О спокойствии духа

Περί ευθυμίας

Автор: 
Переводчик: 
Источник текста: 
Перевод выполнен по изданию: Plutarchs Moralia. London: William Heinemann Ltd; Cambridge, Massachusetts: Harvard University press, 1962. V. 6 . P. 161- 240 (Loeb Classical library).

Введение

Абсолютно естественно, что этот трактат вызвал любопытство и породил предположения относительно его источников, ведь Плутарх в самом первом параграфе сообщает, что он с величайшей поспешностью порылся в своих записях (υπομνηματα) (предположение, высказанное в своё время Поленцем и Зифертом, что несмотря на множественное число здесь, он пользовался лишь одним источником, лишено всяких оснований), чтобы отыскать материал, который мог бы помочь его другу Паццию сохранить спокойствие духа посреди деятельной жизни. М. Гирцель (Hermes, XIV, 354 ff; esp. 373ff) пытался показать, что многое было заимствовано из сочинения Демокрита Περι ευθυμιης , причём через стоика Панетия, который, как он думает, был естественно противником выводов Абдерита. Р. Хейнце (Rheinisches Museum, XIV, 497ff) подчёркивал связь между этим трактатом и De Virtute et Vitio: оба восходят к стоическому первоисточнику (но Хейнце допускает и возможность того, что также был использован некий эпикурейский эксцерпт) и De Tranquilitate - образец, который имеет близкое отношение к методам изложения киника Биона, т. е возможно Аристона Хиосского (одновременно Хейнце попытался усмотреть здесь следы De Curiositate Аристона). С другой стороны, М. Поленц находит, что источником трактата был какой-то эпикуреец (но позже он, в Teubner ed., 1929 частично обратился к мнению Зиферта, в то же время верно продолжая сохранять некоторое эпикурейское влияние. Тот факт, что в конце трактата Плутарх понимает ευχαριστια как дары Фортуны, следуя в этом Эпикуру - fr. 435 et 491 Usener- кажется мне решающим, несмотря на оговорки Зиферта), в то же время соглашаясь, что Плутарх добавил некоторое количество оригинального материала, чтобы приспособить его к личности и обстоятельствам друга, которому он был адресован. Наконец, Г. Зиферт (Siefert G. Plutarchs Schrift Περι ευθυμιας , Progr. Pforta, Naumburg, 1908) возвращается к Демокриту и Панетию, с особым упором на пояснительный материал последнего сочинения Панетия, находимый у Цицерона в De Officiis и у Сенеки: Панетий, который следовал не Стое, но Демокриту - главный источник Плутарха, практически его единственный источник.
Ход рассуждений Зиферта впечатляющ и глубоко научен; но я должен заметить, что все эти учёные могут быть как правы, так и неправы. Некоторые из них признают, что по крайней мере часть трактата была написана или переработана так, чтобы соответствовать тому особому случаю, для которого было составлено это сочинение. Сам Плутарх, здесь или где-либо ещё, вовсе не избегает называть свои источники; то что он следовал только одному или даже двум делается очень маловероятным из-за собственного его ясного утверждения и очень смешанной природы его философской терминологии.
Богословы всех веков черпали из этого кладезя моральных наставлений. Многие подражания этому трактату в трудах Василия Великого и Иоанна Златоуста перечислены в тойбнеровском издании и обсуждаются Поленцем (Zeit f. Wiss. Thejlogie, XLVIII, 72-95). Джереми Тейлор также в Holy Living, II,6 делает некоторые милые заимствования и парафразы.
Рукописная традиция не слишком удовлетворительная. Многие места к несчастью повреждены и их восстановление в тойбнеровском издании и здесь - в лучшем случае паллиативы. Сочинение носит No 95 в списке Ламприя.

О спокойствии духа

От Плутарха к Паццию [1], здравия тебе и процветания.
I Я буквально только что получил твоё письмо, в котором ты просишь меня написать тебе что-нибудь о спокойствии духа, а также о тех вещах в "Тимее", которые требуют более тщательного разбора [2]. Но так случилось, что одновременно наш друг Эрот[3] вынужден отплыть в Рим, так как получил от высокочтимого Фундания [4] письмо, в котором тот в своём обычном стиле побуждает его поторопиться. И поскольку у меня, с одной стороны, нет свободного времени, а с другой, я никак не могу снести, чтоб явившийся ко мне друг возвратился от меня в свой дом с пустыми руками, я собрал из своих записей те заметки о спокойствии духа, которыми я располагал для собственного своего употребления веря, что ты, со своей стороны, предлагаешь эту тему не ради того, чтобы получить сочинение, цель которого - изящество стиля, но такое, чтобы им можно было пользоваться в жизни для повседневного употребления. И я рад поздравить тебя с тем, что хотя ты и имел должности как твои друзья и репутацию которой не имеет ни один из судебных ораторов наших дней, всё ж с тобою не произошло того что с Меропом в пьесе и о тебе нельзя сказать как о нём, что
Рукоплесканьями толпы ты отвращён[5]
от тех добрых чувств, что дала тебе природа. Но ты всё ж не следует забывать того, что часто слышал, а именно, что сенаторские башмаки не избавляют от подагры, драгоценное кольцо - от заусениц [6], а диадема - от головной боли. Ведь какая польза в том, что достигши с помощью денег, славы или же влияния на суд свободы духа или безмятежной жизни, мы не в состоянии пользоваться ими с надлежащей пристойностью к вящему нашему удовольствию, когда мы их имеем, и если мы без конца сетуем на их отсутствие, когда их лишены [7]? И как ещё мы могли бы их достигнуть, если не с помощью разума, тщательно подготовленного к тому, чтобы тотчас сдерживать страстную и неразумную часть души, когда она пытается выйти за пределы ей дозволенного и не позволять ей разливаться, затопляя всё на своём пути потому, что не имеет того, чего желает? Потому-то как Ксенофонт[8] советовал в процветании быть особенно внимательным к богам и не забывать воздавать им почести, так что когда к нам придёт какая-то нужда, мы могли б воззвать к ним с уверенностью, что они уже хорошо расположены к нам и дружественны, так и тот, кто рассчитывает оказать себе помощь в овладении страстями, если он человек мудрый, должен позаботиться о том заранее, до того как душа придёт в волнение, с тем, чтоб будучи к этому готов, мог бы оказать себе более действенную помощь. Ведь как дикие собаки возбуждаются от всякого незнакомого крика, а успокаиваются только от знакомого голоса, так и страсти, когда они бушуют не легко успокоить, если не иметь под рукой привычных и хорошо знакомых доводов, чтобы их волненье обуздать.
II Далее, тот [9] кто утверждает, что стремящийся к спокойствию духа, не должен заниматься ни общественными, ни частными делами, прежде всего делает это состояние спокойствия духа обретённым слишком дорогой ценой, коль оно куплено ценой бездеятельности; это ведь всё равно, что советовать всем больным подряд:
Лежи несчастный, не вставай с постели[10].
Правда ведь, что состояние неподвижности - плохое лекарство для безумия и ничуть не лучше в качестве душевного врача будет тот, кто попытается излечивать от душевных треволнений и мук прописывая праздность, бездействие, пренебрежение друзьями, семьёй и родиной [11]. Далее, так же ложно мнение, что тот, кто не занят сразу многим, пребывает в душевном покое. Если б это было так, женщины должны были б быть спокойнее мужчин, ведь они большую часть времени проводят дома; но хотя северный ветер и
Не продувает девушки с кожею нежной,
как сказал Гесиод [12], всё же больше страданий, треволнений и подавленности чем можно себе вообразить порождает ревность, предубеждения, честолюбие и пустые фантазии, что обитают на женской половине дома. И хотя Лаэрт жил двадцать лет один в деревне
С старушкой служанкой, которая, старца покоя,
Пищей его подкрепляет,[13]
забросив свой родной город [14], дом и царство, всё же горе сопровождало его в качестве неотвязного спутника его бездеятельности и уныния. А у многих и сама бездеятельность вызывает досаду, как в этом примере:
Зевсов питомец, Пелид Ахиллес, быстроногий ристатель
Не был уже ни в советах, мужей украшающих славой,
Не был ни в грозных боях; сокрушающий сердце печалью,
Праздный сидел; но душою алкал он и брани и боя [15].
Из-за этого он тревожился и сильно страдал, говоря:
Праздный сижу пред судами, земли бесполезное бремя [16].
И поэтому даже Эпикур не считал, что тем кто жаждет чести и славы следует вести бездеятельную жизнь, но полагал, что они должны раскрывать свою природу, занимаясь политикой и вообще участвуя в общественных делах, ведь они, по своей природной склонности, с большей вероятностью будут выходить из равновесия и страдать от бездеятельности, если не получат того, чего желают [17]. Но он неправ, побуждая к общественной жизни не тех, кто способен вести её, но тех, кто неспособен вести жизнь бездеятельную, ибо ведь и спокойствие духа и волнение должны обусловливаться не множеством или же напротив малочисленностью дел, но их совершенством или низостью; ведь пренебрежение добрыми делами не менее огорчительно и причиняет беспокойство, чем совершение злых, как уже кем-то было сказано [18].
III Тем же, кто считает что существует некий особый позитивный образ жизни, свободный от треволнений и никогда не омрачаемый заботами, как то например, образ жизни земледельца, холостяка или даже и царя, нам достаточно будет напомнить, что сказал Менандр:
А я то думал, что богатым, Фания,
Долгов чрезмерных делать не приходится
И по ночам стонать потом от ужаса,
"О горе мне"! - твердить, во сне ворочаясь.
Я думал- сладко спят, не то что бедные [19].
Далее же он говорит, что заметил, что даже богатые живут точно так же, как и бедные:
Вижу - хоть считают вас счастливыми,
Вы, как и мы, от тягот не избавлены.
Печаль сестрою жизни не приходится ль?
Со сладкой жизнью рядом, с жизнью славною,
Бок о бок, и дряхлеет вместе с трудною
Но подобно тому как люди на море [20], малодушные и страдающие от морской болезни, думая что для них путешествие станет более удобным если они перейдут с челнока на лёгкое судно - лемб[21], а с него на трирему ничего не выигрывают от этой перемены, так как переносят с собой собственную тошноту и трусость, так и перемена одного образа жизни на другой не избавит душу от того, что порождает в ней горе и страдание [22], именно неопытность в делах, неблагоразумие, отсутствие способности или знания как правильно пользоваться существующими обстоятельствами. Есть проблемы, которые словно шторм на море, мучат подобных людей одинаково как богатых, так и бедных, как женатых, так и неженатых. Так избегая общественных дел, люди эти вдруг находят собственную жизнь невыносимой; ища выгоду в судах и в конце концов её добиваясь, они тотчас же принимаются скучать.
Нетерпелив больной и беспокоен,[23]
здоровье их расстраивается, жёны их волнуются, сами они сетуют на докторов, их постель им становится противна,
Всякий друг, что приходит- досаждает, что уходит- обижает,
как сказал Ион[24]. Но поздней, когда болезнь проходит, они приходят в лучшее расположение духа, здоровье возвращается и всё вокруг делается им милым и приятным [25]; тот, кому вчера противны были яйца, пирожки и сеяный хлеб, ныне поедает жадно и охотно хлеб грубого помола, оливки и настурций - кресс-салат.
IV Разум делает всякого рода жизнь лёгкой, а всякую перемену - приятной. Александр, слушая речь Анаксарха [26] о бесчисленности миров [27], вдруг заплакал и на вопрос друзей о причине слёз сказал: "Разве можно не плакать, если при бесчисленности миров, мы ещё не овладели и одним"? Но Кратет [28], хоть имел лишь одну суму и плащ, прожил жизнь шутя и смеясь, словно бы на празднике. И в самом деле тяжко быть Агамемноном
Которого Зевс-промыслитель
Более всех подвергнул трудам бесконечным, покуда
В персях ещё остаётся дыханье и движутся ноги;[29]
а вот Диоген, когда его продавали с торгов [30], лег на землю и насмехался над глашатаем: когда тот приказал ему встать он отказался и шутя и насмехаясь над ним, заявил: "Представь, что ты продаёшь с аукциона рыбу". И Сократ [31] в тюрьме со своими друзьями рассуждал на философские темы; и напротив, Фаэтон[32], поднявшись на небо, рыдал от того, что никто не избавит его от коней и колесницы отца. И как ноги разворачивают обувь, а не наоборот, так и нрав человека делает его жизнь подобной самому себе. Ведь не верно, как сказал кто-то, что привычка делает достойную жизнь приятной для тех, кто её выбирает [33], ведь это мудрость делает жизнь одновременно и достойной и приятнейшей. Итак, позвольте нам очистить от всего нечистого и сделать прозрачным ток того источника спокойствия духа, что находится в нас самих, чтобы то внешнее и привходящее, что нам поневоле близко, не могло впредь стать горестным для нас, ибо мы будем уже знать как с ним обращаться правильно:
На обстоятельства сердиться смысла нет,
Ведь всё равно события пойдут своим чредом
И не считаясь с нами. Много лучше будет тому,
Кто правильно воспользуется всем происходящим [34].
V Так Платон [35], например, сравнивал жизнь с игрою в кости, в которой мы должны стараться не только бросить кости так, чтоб бросок был для нас наиболее удачным, но и так же когда мы их уже бросили, наилучшим образом воспользоваться всем, что бы нам ни выпало. Что ж до обстоятельств, то хотя не в нашей власти кинуть кости так, как бы мы желали, но однако, обладая мудростью, мы должны достойным образом принять всё, что бы нам ни выпало на долю от Фортуны и стараться поворачивать всё происходящее так, чтобы то, что нам более всего подходит могло бы более всего помочь, а то, что нам нежеланно, причинило б менее всего вреда. Ведь тот, кто не обладает ни умением, ни пониманием того, как он должен жить подобен больному, тело которого не выносит ни жары, ни холода, и без разницы окрылён ли он удачей или же подавлен неудачей, ибо он приходит в замешательство от того и от другого, сколько от хорошего, столько же и от дурного, а верней от самого себя. И как Феодор, прозванный атеистом [36], имел обыкновение говорить, что слова, которые он подавал правой рукой, некоторые из слушателей принимали левой, так и необученные и невежественные люди когда Фортуна является справа, часто бывают так неловки, что пытаются схватить её с левой стороны. Но муж рассудительный и благоразумный, уподобившись пчеле, что в состоянии сделать мёд из тимьяна, самого едкого и жгучего растения [37], в состоянии извлечь из самых неблагоприятных обстоятельств что-то, что для него подходяще и полезно.
VI Это то качество мы должны прежде всего развивать и практиковаться, словно бы мальчишка, который бросив камень в собаку, но попав в собственную мачеху. воскликнул: "И то неплохо!" [38]. Ведь вполне возможно изменить ход вращения Фортуны, когда она даёт нам то, чего мы вовсе не желаем. Диоген [39], будучи вынужден от правиться в изгнание, воскликнул: "И то неплохо!", ведь после своего изгнания он начал вести жизнь философа. У Зенона Китийского [40] оставался лишь один торговый корабль. Узнав, что и тот погиб вместе с грузом, захлёстнутый волнами, он сказал: "Превосходно ты поступаешь, Фортуна, обращая нас к грубому плащу"! Что ж тогда мешает нам таким людям подражать? Ты потерпел неудачу на выборах в магистраты? Так живи в деревне и заботься о своих делах. Тебе отказало в домогательствах дружбы какое-то влиятельное лицо? Твоя жизнь будет свободна от волнений и опасности. Дела отнимают всё твоё время и ты целиком погружён в заботы?
Тёплая вода не так умягчает члены,[41]
как сказал Пиндар, как честь и слава, сочетаясь с властью и влиянием делают
Сладким труд мой,
как сказал Еврипид [42]. Ты, из-за клеветы и зависти, был осмеян и освистан? Так позволь попутному ветру направить тебя к Музам и к Академии [43], как это было с Платоном, когда потерпела крушение его дружба с Дионисием [44]. И кстати, очень помогает обрести спокойствие духа то наблюдение, что знаменитые люди не избежали никаких из тех зол, от каких страдаете и вы. Вас огорчает отсутствие детей? Посмотрите на римских царей [45], из которых ни один не смог передать царства сыну. Вы страдаете от нынешней вашей бедности? Пусть так, но кем из беотийцев скорее, чем Эпаминондом [46], кем из римлян скорее, чем Фабрицием [47] вы бы предпочли стать? - "Но мою жену соблазнили". - Значит не читал ты надписи в Дельфах:
Земли и моря властитель, Агис царь, здесь поставил меня[48]
и выходит не слыхал, что Алкивиад [49] соблазнил жену Агиса [50] Тимею и та, в кругу своих подруг и служанок шёпотом звала младенца Алкивиадом. Но это не помешало Агису быть знаменитейшим и величайшим из греков. Точно так же и беспутство дочери не мешало Стильпону [51] быть самым жизнерадостным из всех философов его времени и когда Метрокл [52] попрекнул его, он спросил: "Это моя вина или её"? И когда Метрокл ответил, что вина её, но несчастие твоё, тот опять спросил его: "Что имеешь ты в виду? Разве вина не есть также и ошибка"? "Разумеется", - сказал Метрокл. "И разве не является ошибка неудачей того, кто ошибся"? Метрокл и с этим согласился. "И разве неудача не является так же и несчастьем тех, кто оказался неудачлив"? Этим кротким и философским доводом он показал, что брань киника - лишь пустая собачья брехня.
VII И, однако ж, большинство людей задевают и раздражают нерасположение к ним не только их друзей и домашних, но и даже и врагов. Но ведь брань и приступы ярости, зависть, злонамеренность и ревность в сочетании с недоброжелательством - язва и проклятие тех самих, кто подвержен этим недостаткам и глупы те, кого беспокоят и раздражают например вспышки гнева у соcедей, раздражительность друзей и бесчестные поступки со стороны официальных лиц, коим вменено управление. Всем этим ты, как кажется мне, раздражён не менее, чем любой другой и подобно тем лекарям, о которых Софокл говорит, что они
Снадобьем самым горчайшим горчайшую желчь удаляют[53]
преисполняешься против всех этих людей гнева и горечи и тебе становятся несносны все их слабости и страсти; но, однако ж это неразумно. Ведь даже в частных своих делах ты не всегда пользуешься людьми умными и тактичными, теми кто наиболее пригоден, но подчас и людьми характера изломанного и неровного. Потому не считай своим делом исправлять их, что весьма трудно было б сделать. Но если ты, имея дело с ними такими, каковы они по природе, так же как врачи пользуются грубыми клещами для зубов и зажимами для ран [54], выкажешь себя столь сдержанным и кротким, сколько сможешь, то получишь в душе удовольствие большее, чем злоязычие и порочность других сумеют нарушить покой твоей души и ты вправе будешь думать, что они, словно собаки, когда те лают, лишь выказывают этим собственную свою природу; таким образом, ты не станешь больше невольно погружаться в эту нынешнюю твою мелкую придирчивость или в немощь многочисленных обид [55], что стекая словно бы отбросы в пустоту твоей души, заражают тебя пороками других. И поскольку некоторые из философов осуждают даже сострадание по отношению к людям неудачливым на том основании, что помогать соседям - это хорошо, но не следует ни разделять их горести, ни поддаваться им и что даже важнее, эти философы не позволяют нам, когда мы понимаем, что ошиблись и пребываем оттого в дурном расположении духа приходить в отчаяние или быть подавленными, но требуют от нас решить эту проблему безболезненно, то обдумай, что это иное, кроме неразумия, позволять себе становиться раздражительным и беспокойным из-за того, что не все с кем имеешь дело люди почтенные и культурные? Так смотри, мой Пацций на вещи в истинном их свете, чтоб в то время как мы находим пороки у других, мы не оказались бы невольно пристрастными к себе самим и чтоб наше осуждение чужих пороков не происходило бы не столько из ненависти к ним, сколько из любви к самим себе [56]. Мы не должны позволять ни своим страстям возбуждаться от всякого толчка, ни своим желаниям выходить за пределы того, что справедливо; ведь эти даже малые отклонения в нашем нраве порождают подозрения и вселяют в нас угрюмость, которая делает нас неприветливыми к тем, кто встаёт на пути у наших амбиций или вовлекает нас в те сулящие бедствия дела, которых мы бы охотно избежали. Но тот, кто уравновешен от природы и умерен в состоянии легко и мягко обращаться с людьми и общаться с ними.
VIII А теперь подведём итог относительно всего вышесказанного нами. Ведь когда мы в лихорадке, всякая пища кажется нам не только что невкусной, но и даже горькой; но когда мы видим, что другие пробуют её без отвращения и даже ею наслаждаются мы не порицаем более еду или питьё, но приходим к выводу, что лишь мы сами и болезнь ввели нас в заблуждение. ; точно так же мы перестаём раздражаться и браниться по поводу чего-либо если видим, что другие принимают это охотно и с готовностью. И не менее способствует спокойствию духа, если посреди происходящего вопреки нашему желанию мы не стараемся высмотреть во что бы то не стало лишь приятное и привлекательное, но смешав хорошее с плохим побуждаем лучшее затмить худшее. Ведь когда мы отвращаем взор слишком ослеплённый светом [57], мы стараемся освежить его видом зелени - цветов и трав. Но, однако же, когда мы перегружаем ум зрелищем вещей для нас болезненных и вынуждаем заниматься рассмотрением неприятных для него вопросов, мы его тянем прочь от того, что лучшее. Потому здесь не будет неуместным замечание, сделанное человеку надоедливому, вмешивающемуся не в свои дела:
Отчего суровым взором, злоязычный человек,
Смотришь на других проступки, игнорируя свои [58].
Почему ты, дорогой мой, слишком пристально всматриваешься в собственные неприятности, оживляя их в своём уме и освежая, и не стремишься мыслями к тому хорошему, что ты имеешь? Ведь как банки [59] стягивают всю нечистую кровь из тела, так и ты собираешь вместе всё то худшее, что в твоём положении имеется. Этим ты демонстрируешь, что ты ничуть не лучше того хиосского торговца, который продавал превосходное старое вино кому угодно, сам же пил кислое за завтраком; и когда один из рабов спросил другого, за каким занятием он оставил господина, тот ответил: "Стремится к худшему, когда имеет лучшее". Аристипп [60] однако был не из таких ибо был достаточно мудр для того, чтобы уравнивать вещи, уравновешивая плохое лучшим, возвышаясь этим над обстоятельствами в которых находился и таким образом облегчая и просветляя собственную душу. Так когда он вынужден был расстаться с превосходным имением, он спросил одного из тех, кто особенно рвался соболезновать ему и разделять его огорчение нечастьем: "Не правда ли, у тебя лишь один маленький клочок земли, у меня ж их целых три"? И когда тот человек согласился, что это в самом деле так, Аристипп опять спросил его: "Так не должен ли скорее я соболезновать тебе"? Ведь достойно безумца скорбеть о том, что пропало и не радоваться тому, что сохранилось, уподобляясь маленьким детям, которые, если кто-нибудь возмёт у них лишь одну из множества игрушек, тотчас же отбросят прочь другие, заревут и заплачут; точно так же ведь и мы, поражённые ударом Фортуны в чём-нибудь одном, скованные ужасом, предаёмся полностью в её руки и с её нападениями более не боремся.
IX "И что", - может кто-нибудь спросить, - "мы в действительности имеем и чего мы не имеем"? Один имеет репутацию, другой - дом, третий- жену, ещё один- хорошего друга. Антипатр из Тарса [61], будучи на смертном одре и подсчитывая всё хорошее, что с ним случилось в жизни, не пропустил даже успешного плавания из Киликии [62] в Афины; так и мы не должны упускать из виду даже вещи простые и обыденные, но и им уделять внимание и быть довольным тем, что мы живы и здоровы и глядим ещё на солнечный свет, что нет ни войны, ни внутренней междоусобицы и что и земля даёт хорошие плоды, и море благоприятно для плавания тех, кто его желает, и что мы можем говорить и поступать, молчать или предаваться досугу когда нам самим угодно. Всё это, когда оно в наличии, побудит нас к большему спокойствию духа, если мы себе представим, что всё это отсутствует и чаще будем напоминать себе сколь желанно здоровье больным, мир- воюющим, а никому не известному чужестранцу в столь великом городе [63] - обретение друзей и репутации, и сколь болезненно всего этого лишиться, когда мы прежде всё это уже имели. Ведь это очень плохо, если мы находим что-либо из этого ценным или важным лишь когда утратим и не ценим, когда этим прочно обладаем. Но мы не должны стремиться что-либо приобрести из-за его высокой ценности и пребывать в страхе и волнении, словно можем это утратить, как если бы оно нам было драгоценно, а затем, приобретя это в своё владение, пренебрегать им как ничего не значащим. Но уж коли мы приобрели это, им надо пользоваться так, чтобы мы могли получать от этого удовлетворение и иметь удовольствие с тем чтоб если бы, коль суждено случиться, мы бы это потеряли, мы перенесли потерю с величайшей сдержанностью. Но большинство людей, как сказал Аркесилай[64], думают, что они должны выступать критиками стихов других людей, с любопытством осматривать их картины и исследовать их статуи со всей возможной тщательностью, но в то же время по своей собственной жизни пробегать как бы мимоходом, хоть бы в ней и были вещи достойные не только задержать на них внимание, но и получить удовольствие. Ведь они не в силах задержать внимание на себе самих, но постоянно смотрят на других, становясь услужливыми обожателями их славы и удачливости, словно бы прелюбодеи, вечно пожирающие глазами жён других и пренебрегающие собственной.
X Самое полезное для спокойствия духа- обращать более всего внимание на самого себя. Но уж коли это невозможно, то не следует постоянно сравнивать себя с людьми более удачливыми и высшими по положению - то на чём помешаны люди грубые и невоспитанные. Так узники почитают более удачливыми тех, кто на свободе [65], рабы- свободнорождённых, эти последние - граждан, граждане - богатых, богатые - сатрапов, сатрапы - царей, цари- богов, еле сдерживаясь от желания изрыгать гром и молнии. Так- то все вечно чувствуют, что им не хватает того, что для них недосягаемо и никогда не довольны тем, что приличествует их теперешнему положению.
О многозлатом Гигесе не думаю
И зависти не знаю. На деяния
Богов не негодую. Царств не нужно мне.
Всё это очень далеко от глаз моих [66].
"Но написавший это был фасосцем" [67] , - может кто-нибудь сказать [68]. Ведь полно других, будь то хиосцы [69], галатяне [70] или же вифинцы [71], что не удовлетворены тем, что им выпали на долю власть или слава среди соплеменников и чуть ли не рыдающих оттого, что не носят обуви римского патриция; если ж носят, то страдают оттого, что всё ещё не преторы; если ж преторы - то оттого, что всё ещё не консулы; ну а если консулы - оттого, что имена их объявляются вторыми, а не первыми [72]. И что всё это значит, как не обвинять в неблагодарности Фортуну и усердно выискивать поводы мучить и наказывать себя? Тот же, кто своим здравым смыслом и мудростью отличается от великого множества тех, на кого взирает солнце,
Рвущих плоды широкой земли[73]
если видит пред собой того, кто его богаче или удостоен больших почестей, то не падает духом и не меняется в лице, не сидит в тоске и унынии, но идет своим путём, будучи уверенным в себе. Он восхваляет своего доброго гения и гордится собственной удачей, тем что он счастливее, чем тысячи других. На Олимпийских играх ты не можешь победить, выбирая для себя соперников. Но в обычной жизни позволительно гордиться превосходством над другими и скорее самому быть предметом зависти, чем завидовать другим, если ты конечно не берёшься состязаться с Бриареем [74] иль с Гераклом. Потому, когда ты застываешь в восхищении перед тем, кого проносят пред тобой в носилках, посмотри лучше на рабов, на которых вся эта его роскошь опирается. А когда ты поражаешься тем, с каким величием Ксеркс пересёк Геллеспонт [75], вспомни также и о тех несчастных, что прорыли канал для флота у горы Атос [76], понуждаемые беспрерывными ударами бичей и кровь их смешивалась с потом; не забудь и то, что иным из них отрезали уши и носы, потому что неистовством волн был разрушен мост; вдумайся, каково было состояние их духа и сколь счастливы б они были, обладай они твоей жизнью и твоей судьбой. Сократ [77], услыхав сетования одного из своих друзей на дороговизну в городе, говорившего: "Хиосское вино стоит мину, пурпурное одеяние - три мины, котила [78] мёда - пять драхм", взял его за руку и подвёл к мучному ряду: "Полсекстария за обод! Как всё дёшево в городе!", затем к оливкам: "Хеник за два халка![79]", наконец к торговцам одеждой: "Эксомида[80] за десять драхм! Как же дёшево всё в городе"! Так же точно мы, слыша как другие говорят, что все наши дела ничего не значат и достойны жалости, потому что мы не консулы и не прокураторы, с убеждённостью можем возразить: "Дела наши блестящи а жизнь завидна, так как мы не попрошайничаем, не таскаем тяжести, не живём лестью".
XI Но поскольку, из-за нашей глупости, мы привыкли жить всматриваясь во что угодно, только не в себя и поскольку наша природа заключает в себе много зависти и злоязычия и не столько расположена радоваться своему собственному счастью, сколько порицать и бранить счастие других, потому не смотри лишь на блеск и славу тех, кому ты завидуешь и восхищаешься, но отдёрни и стащи яркую завесу их известности и внешнего блеска, загляни внутрь и ты увидишь много неприятного и огорчительного. Так, когда прославленный Питтак [81], слава которого за его храбрость, мудрость, справедливость были велики, принимал гостей, его жена вдруг пришла в ярость и в бешенстве опрокинула стол; гости пришли в смятение, но Питтак сказал: "У каждого из нас есть какие-то неприятности. И счастливейший тот, у кого они только лишь свои".
На агоре считают: вот счастливец-то!
А дома, лишь войдёт - и разнесчастнейший!
Жена начальник: ругань, помыкания.
Есть от чего страдать ему. Мне - не с чего![82]
Много разных зол и бедствий сопутствуют богатству, славе, царской власти, зол и бедствий для простых людей неведомых, потому что ложный блеск славы и богатства ослепляет и не позволяет их увидеть.
О Агамемнон, счастливым родившийся, смертный блаженный![83]
Такое восхваление относится только до его внешнего блеска - до его оружия, коней и множества воинов; но против пустоты его славы вопль его страданий вопиёт из самого сердца:
Зевс- громовержец меня уловил в неизбежную гибель![84]
и
Как ты счастлив, старик!
Как завидны мне все, что в безвестности век
Свой исполнить могли! А на славы верхах -
О, не стал бы я этих людей величать![85]
Все такого рода увещания к самому себе могут послужить к тому, чтоб рассеять то вечно недовольное и раздражительное состояние духа, которое заставляет тебя слишком одобрять положение других, умаляя при этом своё собственное.
XII Другая великая препона для спокойствия духа состоит в неумеренности наших желаний и в том, что мы не в состоянии управлять ими в соответствии с нашим положением, словно моряки парусами. ; в своих ожиданиях мы устремлены к слишком для себя высокому и падая браним нашу участь и Фортуну вместо собственной глупости. Но ведь мы не почитаем за неудачника того, кто захотел стрелять из плуга и охотиться на зайца со своим быком или за рождённого под нечастной звездой того, кто пытается поймать оленя или кабана с помощью рыбной верши или бредня; ведь таких людей побуждает стремиться к невозможному собственное скудоумие и глупость. И особенно достойно порицания самолюбие, побуждающее людей быть во всём первыми, победителями, ненасытно жаждущими за всё подряд хвататься. Ведь они не только хотят одновременно быть богатыми и умными, силачами и компанейскими парнями, быть друзьями царей и городских магистратов, но и также иметь собак, коней, перепелов и бойцовых петухов, что могли б одерживать для них победы. Дионисий Старший [86] не довольствовался тем, что был могущественнейшим из тиранов своего времени, но оттого что не мог петь и декламировать стихи лучше поэта Филоксена [87] или превзойти Платона в диалектике, взбешённый и ожесточённый, бросил Филоксена в каменоломни и отправив Платона на Эгину [88], продал его в рабство [89]. Но Александр был не таков и когда Крисон, знаменитейший бегун, состязаясь с ним в беге, нарочно сбавил шаг, он был очень возмущён [90]. И гомеровский Ахилл, сказав сначала:
Я, которому равного между героев ахейских
Нет во брани,
хорошо поступил, что добавил:
...хотя на советах и многие лучше [91].
И напротив, перс Мегаабиз [92], посетив мастерскую Апеллеса [93], попытался высказать что-то по поводу искусства [94]. Но, однако, Апеллес вынудил его умолкнуть, заявив: "Пока ты молчал, из-за твоего золота и пурпура казалось, что ты что-то собою представляешь, но теперь над твоей нелепицей смеются даже эти мальчики, растирающие краски". А некоторые считают, что стоики [95] шутят, когда говорят, что их мудрец не только единственно разумен, справедлив и мужествен, но и должен называться ритором, поэтом, стратегом, богачом и царём; и таким образом, они считают себя достойными всех этих званий и если им не удаётся получить их, то досадуют. Но ведь даже и среди богов дарования у каждого из них различны: этот "воинственный", тот "прорицатель", третий - "приносящий выгоду"; и Зевс отправляет Афродиту заниматься браками и брачными ложами на том основании, что дела войны до неё не касаются [96].
XIII Ведь и в самом деле есть занятия, которые по своей природе сосуществовать не могут и скорее даже их природа их друг другу противопоставляет; например, обучение риторике и занятия математикой требуют тихой жизни и досуга, в то время как отправление общественных обязанностей, политическая жизнь и дружба с царями не могут быть успешны без тяжёлого труда и без того, чтобы отдавать им всё своё время. А [97]"вино и чрезмерное мясоедение " в самом деле "днлают тело сильным и бодрым, но душу слабой"[98]; неусыпная забота требует деньги сохранять, чтоб богатство возрастало, но презрение и пренебрежение ими очень способствует успехам в философии. Таким образом не всякое занятие всякому подходит, но надо, следуя пифийской надписи, "познать самого себя" [99] и затем применить себя к тому единственному делу, для которого создала тебя природа и не совершать над ней насилия, заставляя себя подражать то одному роду жизни, то другому.
В колеснице - конь, перед плугом - вол,
У ладейного бока быстрее всего- дельфин,
А кто рвётся на кабана,
Тому надобен сносливый пёс...[100]
Но тот безумен, кто досадует и сетует, что не может быть одновременно львом,
На горах обитающим, силою гордым[101]
и маленькой мальтийской собачонкой, сидящей на коленях у вдовы. Но немногим здоровее тот, кто хочет одновременно быть Эмпедоклом [102], Платоном или Демокритом, пищущим о вселенной и истинной природе мира и подобно Евфориону [103] быть женатым на богатой старухе или же подобно Медию [104] быть одним из приятелей Александра и пировать с ним; ведь такого человека огорчает и печалит, если им не восхищаются за его богатство, словно бы Исмением [105] или за его доблесть, словно бы Эпаминондом. Но мы ведь знаем, что бегуны не огорчаются оттого, что не удостаиваются венка борцов, но радуются и с гордостью носят собственный.
Ты Спарту получил в удел; её и прославляй![106]
Так же и Солон:
У дурных не возьмём мы их сокровищ в обмен
На добродетель, - она пребывает незыблемой вечно,
Деньги же вечно своих переменяют владык.[107]
И Стратон [108], натурфилософ, услыхав, что у Менедема [109], много больше учеников, чем у него, сказал: "Стоит ли удивляться, что больше тех, кто хочет купаться, чем тех, кто хочет быть умащённым для борьбы"? [110] И Аристотель [111], в письме к Антипатру [112], написал: "Не один лишь Александр имеет право гордиться оттого, что правит столькими людьми, но не меньшее право гордиться имеют те, кто составил себе верные понятия относительно богов". Так что, обладая верным мнением о своих собственных качествах, мы будем менее мучимы завистью относительно других людей. Но хоть мы и не рассчитываем получить фиги с виноградной лозы или виноград с оливковых деревьев, всё же если мы не имеем одновременно преимуществ богатства и учёности, не являемся разом полководцами и философами, льстецами и правдолюбцами, скрягами и мотами, мы злословим на себя, мы себя презираем как живущих неполной и банальной жизнью. Кроме того, мы так же видим, что природа предостерегает нас; ведь как она обеспечивает разную пищу для различных животных и не сделала их всех плотоядными, но иные ищут зёрна или же питаются тем, что выкапывают корни, точно также и людям она предоставляет великое разнообразие способов добывать себе средства к жизни,
Пастырю ли, пахарю ли, птицелову или рыболову,
От гиблого голода всяк бережёт нутро [113].
Мы обязаны, таким образом, выбрать профессию подходящую для нас, тщательно в ней одной совершенствоваться и не считать, что не соответствуют истине слова Гесиода:
Зависть питает гончар к гончару и к плотнику плотник [114].
И соперничество это не ограничивается ремесленниками и просто теми, кто занимается одним и тем же, но богатые завидуют учёным, знаменитые - богатым, адвокаты - софистам и, о небо! свободнорождённые и даже патриции с восхищением и завистью смотрят в театре на успешных комедиантов и танцоров и прислугу при дворах царей; таким образом они, ложно оценивая счастье и удачливость, расстраивают и заводят в тупик самих себя.
XIV А что каждый имеет сам в себе склад душевного спокойствия, так же как и недовольства и неудовлетворённости и что урны со счастливыми и несчастными дарами стоят не "перед прагом Зевеса" [115], но в душе у каждого, делается ясным с помощью различий в человеческих страстях. Ведь глупец игнорирует и пренебрегает всем хорошим, когда оно присутствует, потому что мысли его направлены исключительно на будущее, мудрый же помнит и о том, что было утрачено, будучи предано забвению, силой воспоминания делая его ясным и пользуясь им, как если бы оно существовало. Счастье длится лишь короткое время и человек лишённый разума им пренебрегает и оно ускользает от него и более не принадлежит ему; большинство людей подобны тому нарисованному на картине человеку, что плетёт в Аиде верёвку и позволяет пасущейся рядом с ним ослице съедать всё, что он сплетёт [116], ибо одержимы таким безразличием и забывчивостью, что забывают постепенно обо всех делах, даже самом важных и значительных и более не воскрешают в памяти прекрасные мгновения досуга и отдохновения. Вкус их прежних пирушек забывается и удовольствие от них не производит более острого впечатления на их чувства; таким образом непрерывность их жизни прерывается, разрушается единство настоящего с прошлым; отделяя вчера от сегодня и сегодня от завтра, они совершенно изглаживают из памяти все события, словно б их и не было. Ведь как те, кто в школах отрицают рост и увеличение тел по причине беспрерывного движения всякой субстанции, отрывая нас от самих себя и считая, человек не тот же сегодня, что он был вчера [117], так и те кто хоронят во мраке забвения всё предшествующее, кто утрачивает всякое воспоминание о прошлом, кто беззаботно позволяет ему стереться из памяти, делает всякий свой день пустым и лишённым содержания; и они становятся полностью зависимы от завтрашнего дня, словно бы то, что происходило в прошлом году, вчера и за день до того не имеет к ним отношения и не происходило с ними вовсе.
XV Это, таким образом, немалое препятствие к достижению спокойствия духа; но ещё более ощутимое препятствие к достижению его состоит в том, что как насекомые на зеркале легко скользят по его гладким полированным частям, но натыкаясь на неровные и шероховатые, падают в его трещины, так и люди позволяют тому, что светло и приятно улетать от них и задерживаются только на печальных и меланхолических воспоминаниях. Ведь, как в Олинфе [118], когда жуки-скарабеи попадают в определённое место, называемое Кантаролетр, то они, будучи не в состоянии улететь оттуда прочь, кружатся вокруг, пока не падают замертво [119], так же и когда люди погружаются в раздумия о своих неудачах, то они не хотят от этого состояния оживать и пробуждаться. Но с душой следует обращаться как с цветами в живописи [120]: выдвигать на первый план светлые и вытеснять мрачные стороны жизни. Совершенно вычеркнуть их и избавиться от них невозможно ибо "перевёрнута гармония мира, как лиры и лука" [121]; так и в человеческой жизни нет ничего чистого и несмешанного со злом. В музыке низкие звуки сочетаются с высокими, в грамматике - гласные буквы с согласными. Музыкант и грамматик не тот, кто тяготится одной из противоположностей, но тот, кто умеет пользоваться всеми звуками и буквами, смешивая их должным образом [122]. Такие же соответствия противоположностей имеются и в вещах (как сказал Еврипид
Добро и зло не могут быть отдельно,
Но смешаны ведь так, что всё во всём) [123],
так что мы не должны впадать в уныние или в несчастье падать духом, но подобно тому как музыканты заглушают резкие каденции другими, более приятными для уха, так и мы должны делать смесь нашей жизни гармоничной и удобной для нашей собственной природы. Ведь неправильно сказал Менандр, что
Родился человек - и рядом тотчас же
Благое божество, его ведёт оно,
Как мистагог, по жизни,[124]
но скорее, как полагает Эмпедокл, каждым из нас после рождения завладевают и правят две доли (мойры) и два божества (демона):
Там были Хтония (Земля) и дальнозоркая Гелиопа (Солнцеликая),
Кровавая Распря и степенная Гармония (Лад),
Красавица и Безобразница, Торопливица и Медливица,
Милая Непреложность и черновласая Неясность [125].
XVI Этим несходством характеров выражается лишь разнообразие наших страстей; и эти семена недовольства мы вносим в мир вместе с нами. Так как это вносит беспорядок и расстройство в нашу жизнь и делает её неровной, тот кто над собою властвует, хочет лучшего, но ожидает худшего. Ведь, как сказал Эпикур "тот, кто менее всего ожидает завтрашнего дня, более всего им наслаждается, когда он приходит" [126]; но почести богатство и власть наибольшее удовлетворение дают тем, кто менее всего мучим опасениями, что они могут обратиться в свои противоположности. Ведь неистовое желание обладать всем этим порождает страх всего этого лишиться, равный по своей силе неистовству желания. И это делает удовольствие от них слабым и непрочным, словно бы трепещущее от ветра пламя. Но кому его разум даёт уверенность заявить Фортуне безо всякого страха и трепета:
Добро пожаловать ко мне, коль ты с добром,
Но если подведёшь, страдать не стану я,[127]
тот спокойно может наслаждаться тем, что у него имеется и не думать, вечно пребывая в тревоге, без конца о том, что может всё это утратить. Можно ведь не только восхищаться характером Анаксагора, сказавшего при известии о смерти сына: "Я знаю, что мой сын был смертным" [128], но и подражать ему и прилагать его высказывания ко всему данному Фортуной: "Я знаю, что моё богатство временно и ненадёжно", "Я знаю, что те, кто дали мне мою должность, могут и отнять её", "Я знаю, что моя жена лучшая из женщин, но однако ж женщина; я знаю, что мой друг предан мне, но однако же мужчина, то есть, как сказал Платон, существо непостоянное" [129]. Человек таким образом подготовленный и такого нрава, если только что-то нежеланное не случилось неожиданно, презирает утверждения вроде этих: "Я об этом даже не подумал", "Я рассчитывал на другое", "Я не ожидал этого", быстро подавляет сердечное волнение, успокаивает тревогу и приводить ум в спокойствие. Так Карненад напоминает нам, что в делах большой важности всякое горе и забота возникает по той одной причине, что происходит что-то неожиданное [130]. Например Македонское царство бесконечно меньше того, чем владеет Рим, но когда Персей лишился Македонии, он не только сам оплакивал своё несчастье, но и всеми почитался самым неудачливым в мире и рождённым под несчастнейшей звездой [131]. А его победитель Эмилий Павел [132], передав командование на земле и море своему преемнику, был увенчан, совершил жертвоприношение и сочтён счастливейшим; он ведь знал, что принимает командование, чтоб его потом оставить, а Персей лишился царства неожиданно. И Поэт также показал нам сколь силён эффект неожиданности. Одиссей, например, не сдержал слёз, когда к нему приласкался старый его пёс [133], но когда сидел перед плачущей женой не поддался чувствам [134]; ведь в последнем случае он заранее рассчитывал держать свои чувства под контролем, но сорвался в первом, потому что не рассчитывал этого и не ожидал.
XVII Вообще говоря, когда то что случается против нашей воли, причиняет нам страдание и боль, происходит это либо оттого, что это таково по самой своей природе, либо оттого что обычай и общественное мнение так избаловали нас, что мы не можем это выносить. Но вопреки всяким неожиданностям, мы должны быть готовы повторить то, что сказал Менандр
С тобою страшного не приключилося, -
Всё это лишь твоё воображение [135].
Ведь что тебе будут все проблемы, если они не касаются ни тела, ни души? Из этого разряда низкое происхождение твоего отца, измена жены, лишение венка или места в первых рядах на состязаниях [136]. Ведь при всех этих несчастьях ты можешь обладать спокойствием духа и силой тела. Что же до того, что по своей природе возбуждает наше горе, как то болезни и иные телесные страдания, смерть друзей и детей, то мы должны применить к ним сказанное Еврипидом:
Увы! - Но почему "увы"? Страданья наши
Это то, что мы смертные обязаны сносить [137].
И нет более основательной причины сдерживать наши страсти и не позволять нашему уму впадать в отчаяние, чем та, что ставят перед нами физическая необходимость и общий жребий природы. И только наши тела подвергаются воздействию Фортуны и находятся в её руках, в то время как основное укрепление где сосредоточены наши силы и где сохраняется всё самое ценное для нас, ещё в безопасности. Когда Деметрий [138] взял Мегару [139] он спросил Стильпона не понёс ли тот убытков во время разграбления города. И Стильпон ответил: "Я не видел, чтобы кто-то уносил мою собственность" [140]. Таким-то образом, когда Фортуна грабит и обманывает нас, всё же в нас остаётся то, что
Не могли б у меня иль унесть иль увесть аргивяне [141].
Потому-то [142] мы не должны нашу природу поносить и умалять, оттого, что она якобы не в состоянии возобладать над Фортуной, так как не имеет в себе ничего надёжного и прочного. Ведь скорее нам следует принять во внимание то, что если какая-то часть в нас и подвержена её воздействию, то лишь самая ничтожная, самая нечистая и самая болезненная, в то время как над лучшей и благороднейшей, в которой сохраняются наши главные богатства, такие как истинная дисциплина, верное понимание вещей и разум, приводящий к добродетели, которые столь далеки от порчи, что не могут быть как-либо повреждены, мы имеем полное владычество. И нам следует с неколебимым духом и полной уверенностью в будущем отвечать Фортуне теми же самыми словами, какими Сократ отвечал своим обвинителям: " Вы Анит и Мелет можете отнять мою жизнь, но повредить мне вы не можете ничем" [143]. Ведь она может поразить меня болезнью, отобрать у меня мои богатства, навлечь на меня гнев владыки или возбудить ко мне ненависть народа, но она не может сделать добродетельного порочным, храброго - малодушным и трусливым, человека благородного нрава - завистником, не может уничтожить в нас какую-либо из тех нравственных привычек, которые более помогают нам в ходе нашей жизни, чем моряку всё его искусство в бурю. Ведь моряк не в силах утишить буйство волн или успокоить ветры, не может заплывать в безопасную гавань столь часто, как необходимо или без страха и трепета выносить любую опасность, выпадающую на его долю, но после того как использует уже все средства своего искусства, он, как говорят поэты, предаёт себя бешенству бури,
Все паруса спустив,
В то время как мачта едва не касается бездны [144],
в трепете ожидая приближающейся гибели. Но характер мудреца обеспечивает наивысшую степень спокойствия его телу, истребляя с помощью самоконтроля, воздержания в еде и умеренных трудов все семена будущих болезней; но если зло всё же станет более явно выказывать себя, как мы иногда направляем свой корабль на скалы, что лежат в воде, то мы должны тогда их "парус убрав, обойти", как сказал Асклепиад [145]. А если всё же наступает какая-то великая непредвиденная катастрофа и овладевает мудрецом, то гавань под рукой и он может уплыть из своего тела словно бы из лодки, давшей течь [146].
XVIII Ведь не столько жажда жизни, сколько страх смерти делают глупца зависимым от собственного тела и он за него цепляется так же крепко, как цеплялся Одиссей [147] за смоковницу, страшась Харибды, что была под ним, ибо
Не позволяли ветры ни уплыть и ни оставаться[148]
и с этой стороны была лишь слабая опора, а с той где Сцилла, неизбежная опасность. Но для того, кто принимает во внимание природу души и то, что смерть будет переходом в условия или много лучшие или много худшие, чем те что мы теперь имеем, презрение к смерти - немаловажное условие для поддержания спокойствия духа. Ведь тот кому жить приятно до тех пор пока в жизни преобладают добродетель и лучшая часть человеческой натуры, в силах без страха удалиться тотчас же как только верх берут враждебные и противоестественные принципы, говоря себе словами Еврипида:
Ведь бог отпустит, стоит пожелать мне [149].
Ведь что могло б случиться с подобным человеком, что б его взволновало, привело в беспокойство или же расстроило? Ведь тот, кто говорил [150] "Я предупрежу тебя, Фортуна, и перекрою для тебя всякий подступ ко мне", ободряет и укрепляет сам себя ни запорами с ключами, ни зубчатыми стенами, но жизненными правилами и доводами разума и каждый желающий может разделять их. И мы не должны питать к ним недоверие или же отчаиваться, но должны им подражать и восхищаться и вдохновляясь ими судить о себе и наблюдая за своими мелкими делами с точки зрения величайших дел другого не избегать их и не изгонять из души о них заботу и н не отгораживаться мыслью: "Вероятно нет ничего труднее этого". Кто избалован роскошью, тот стремится избежать суровых размышлений и рассуждать не о таких предметах, но о тех, что просты и усладительны, обессиливая этим разум и приобретая слабость духа; но душа, которая стремится, с помощью изучения и сурового приложения к себе силы разума утвердиться в мысли, что страдания, болезни и изгнание - это в действительности благо, найдёт, как покажет ей в каждом отдельном случае разум, лишь много ложного, пустого и испорченного в том, что казалось трудным и опасным [151].
XIX И однако ж мысль Менандра
Для случая законов нет. Покуда жив,
Не говори: "Я это не изведаю"[152]
многих повергает в трепет, ведь они не ведают до какой степени помогает отвращать горе навык с помощью опыта и знания смотреть в лицо Фортуне с открытыми глазами и не обольщать себя "чародейством надежды" [153], уподобившись тем, кто рос в тени ложных и нелепых надежд и не имеет силы противостать первой же напасти. А на мысль Менандра надо дать такой ответ: это правда, что человек, покуда жив, утверждать "я это не изведаю" не может, но может всё же заявить: "Я не буду делать это или то", "Я буду презирать ложь", "Я не буду вероломным и не буду поступать неблагородно", "Я не буду обманывать или же стараться кого-либо перехитрить". Ведь это всё в нашей власти и в немалой, даже можно сказать в большой степени способствует спокойствию духа. И, напротив,
Совесть, так как я свершил ужасное деянье[154]
словно язва в теле [155] поражает душу жгучей болью словно бы незаживающая рана. Ведь другие боли разум уничтожает, но раскаяние будучи порождено самим разумом, приводит душу в смятение и вызывает муки. Но как те, кто дрожат от озноба или пылают в лихорадке более мучаются и страдают, чем те кто терпят неудобства из-за жара или холода, чей источник вне их тела, так и те страдания, что приносит нам Фортуна, происходя из внешнего источника, легче переносятся; но сетование, что
Никто не виноват, лишь я один [156],
повторяемое относительно тех страданий, чей источник вне нас, делает боль лишь сильнее из-за расстройства наших чувств. Следовательно, ни богатый дом, ни изобилие золота, ни знатное происхождение, ни величие власти, ни красноречие вкупе с обаянием из него проистекающим не в силах нам доставить столько душевного спокойствия, сколько ум свободный от чувства вины, беспорочный не только от недобрых поступков, но даже и намерений. Ведь благодаря ему душа останется не только незагрязнённой, но и абсолютно безмятежной и спокойной и из неё как из источника вытекают только справедливые и достойные деяния [157], восторги удовлетворения, свежая духовная энергия и прекрасная память, сладчайшая, чем надежда, о которой Пиндар сказал некогда, что она "лелеющая сердце, питающая старость, кормчая правительница переменчивых помыслов смертных" [158]. Ведь как курильницы, даже опустев, долгое время ещё сохраняют аромат, как сказал Карнеад, так и в душе мудреца добрые деяния оставляют воспоминания о них вечно свежие и восхитительные, от которых удовольствие от них орошается и расцветает и он с полным правом может презирать тех кто бранит и оплакивает жизнь как область бедствий или место изгнания для душ [159].
XX И меня восхищает сказанное Диогеном, который будучи в Спарте и видя, что его гостеприимец с большими хлопотами готовится к какому-то празднику, спросил: "Разве для хорошего человека не всякий день - праздник"? И что делает праздник этот ещё более великолепным, так это здравый ум. Ведь мир - обширный и прекрасный храм в который человек вступает тотчас по рождении и в нём он не скучающий зритель бездвижных и безжизненных изображений, сделанных человеческими руками, но созерцатель тех возвышенных вещей, которые (как сказал Платон) [160] божественный ум представляет нашим чувствам, как наиболее подобные вещам мира идей и содержащие в себе врождённые начала жизни и движения - солнца, луны и звёзд, рек, изливающих потоки свежих вод и земли, с материнской снисходительностью вскармливающей растения и питающей свои наделённые чувствами создания. И так как жизнь - самое истинное изо всех посвящений в таинства, то должна быть исполнена радости и спокойствия духа. Но поскольку не следует подражать простонародью, с нетерпеньем ожидающему праздничных дней, посвящённых Кроносу [161] и Зевсу [162], Панафиней [163] и иных такого рода праздников, чтоб его там радовали те, кто нанят для его увеселения - мимы и танцоры, потому на всех этих божьих праздниках мы пребываем пристойно и в почтительном молчании, ведь никто не горюет и не сокрушается, когда его посвящают в таинства, когда присутствует на Пифийских играх или пьёт на Крониях.. Но люди, проводя большую часть жизни в сетованиях, с тяжестью на сердце, отягчёнными заботами, стыдятся тех праздников, которые даёт нам бог и в которые он нас посвящает. И хотя они наслаждаются сладким звучанием музыкальных инструментов и пением птиц и получают удовольствие видя резвящихся и играющих животных и напротив, недовольны когда те воют, ревут и выглядят свирепо, всё же, хотя они видят, что их собственная жизнь уныла, безрадостна, угнетена и подавлена неприятными переживаниями, проблемами и бесконечными заботами, они не только не дают себе хоть какого-то облегчения и успокоения (из какого источника они могли бы это сделать?), но даже и когда другие убеждают их, они не принимают слова предостережения, следуя которому они бы настоящее принимали без неоправданных претензий, прошлое вспоминали с благодарностью, а будущее встречали без страха и без подозрения, с радостными и светлыми надеждами.


[1] Пацций — друг Плутарха; всё, что нам о нём известно извлекается из текста настоящего сочинения.
[2] У Плутарха есть работа, озаглавленная «О рождении души по Тимею», но она адресована писателем его сыновьям Автобулу и Плутарху (Moralia, 1012a ff.).
[3] Эрот — друг Плутарха, упоминаемый также в работе «О подавлении гнева» (453в) и опять же в связи с Фунданием.
[4] Гай Минуций Фунданий (I-II вв н. э). Prosopographia Imperii Romani (II, p. 377) сообщает о нём следующее: римский политический деятель, военный трибун XII Молниеносного легиона в Каппадокии, префект Сатурновой казны (сменил в этой должности Плиния Младшего), квестор, народный трибун, претор, легат XV Аполлониева легиона, консул–суффект 107 года с Гаем Ветением Севером, в 122-123 гг. — проконсул Азии. К этому времени относится сохранённый Евсевием (Hist. Eccl., IV,9) ответ императора Адриана на письмо о христианах предыдущего наместника Азии Серения Гравнниана, полученное Фунданием. Адресат нескольких писем Плиния Младшего (I,9 ; IV,15; VI,6). Плутархом выведен в качестве главного действующего лица в диалоге «О подавлении гнева».
[5] Nauck, TGF, II, p. 606 , Euripides, fr. 778; Мероп — царь Эфиопии, муж Климены и приёмный отец Фаэтона, сына его жены от Гелиоса (Ovid., Metamorph., I, 760 ff).
[6] Отличительными признаками сенаторского сословия являлись: 1) латиклава — туника, украшенная двумя широкими пурпурными полосами, которые шли вдоль тела. Латиклава меньше стягивалась поясом, чем обыкновенная туника; поэтому она более плавно ниспадала вдоль тела и пурпурная полоса шла непрерывной линией от плеча до самого низа; 2) Calceus — обувь довольно высокая и закрытая, вроде наших башмаков или ботинок. Вместе с тогой она составляла национальный костюм гражданина, который он надевал отправляясь в город. Форма, высота и цвет калцеуса изменялись сообразно общественному положению человека. Калцеус сенаторов представлял собой очень высокую обувь, доходившую до половины ноги (изображение смотри в кн: Гиро П. Частная и общественная жизнь римлян СПб: Алетейя, 1995 , С. 182). Она была сделана из чёрной мягкой кожи, которую римляне называли aluta, т. к её приготовляли при помощи квасцов (alumen). Сенаторский башмак имел четыре ремешка. Люди, принадлежавшие к старинной знати, прикрепляли к башмаку на самом подъёме полумесяц (luna) из слоновой кости, который служил для завязывания; 3) золотое сенаторское кольцо.
[7] Ср. Frag. Contra Divitas,2 (Bernardakis, Vol. VII, p. 123); Lucretius, III, 957: semper avet quod abest.
[8] Cyropaedia, I, 6,3.
[9] Демокрит; Diels, Frag. der Vorsokratiker, II, p. 132 , fr. 3 ; Marcus Aurelius, IV, 24; Seneca, De Tranquillitate Animi, XIII, 1 , где утверждается, что эти слова представляют собой начало сочинения Демокрита; De Ira, III, 6,3. Но Плутарх неправильно понял их значение; Демокрит не советует совершенно отказываться от общественной жизни: ср. Moralia, 1100, b-c.
[10] Euripides, Orestes, 258; цит. Также в Moralia, 501c; 788f; 901a; 1126a; слова эти обращены Электрой к Оресту, обезумевшему после убийства матери и должны быть взяты в тесной связи со следующим предложением.
[11] Ср. Moralia, 135b.
[12] Op. et dies, где поэт добавляет «дома сидеть остаётся она подле матери милой»; ср. Moralia, 516f.
[13] Hom., Od., I, 191.
[14] Т. е город Итака; он продолжал жить на острове.
[15] Hom., Il., I, 488ff.
[16] Ibid., XVIII, 104.
[17] Usener, Epicureia, p.. 328 , fr. 555; это место цитируется Стобеем (vol. III, p. 652 ed. Hense).
[18] Возможно, Демокритом (ср. fr. 256).
[19] Kock, Com. Att. Frag., III, p. 79, fr. 281(p. 378 ed. Allinson, L. C. L); из «Кифариста».
[20] Остальная часть этой главы и начало следующей цитируются Стобеем (vol. III, p. 249 ed. Hense). Ему также подражает Василий Великий (Epistle, II, vol I, p. 8 ed. Deferrari, L. C. L).
[21] Лемб — Тип греческого торгового судна. Лембы, келеты и керкуры — разные типы торговых судов. Вообще, торговые суда греков быстрее, чем военные корабли. Длину лембы имели 20—25 м. Грузоподъёмность колебалась от 800 до 1000 т. Это было одномачтовое судно. Позднее лембы были усовершенствованы и на них появляются две мачты. Главная мачта несла четырехугольный парус, укрепленный на рее. К нокам рея от топа мачты шли топенанты. В пространстве между реем и топенантами ставили дополнительный небольшой парус. Передняя мачта, похожая на бушприт, имела наклон в сторону носа, что позволяло судну плыть при боковых ветрах. Для грузов имелся объёмный трюм. В качестве балласта использовался песок. В V в. до н. э. на лембах перевозили лошадей, потом для этих целей греки сконструировали другой, более прочный корабль. Позднее римляне переняли технологию греческого лемба, модифицировав его для своих нужд. На мелководье римляне использовали уменьшенную модификацию лемба — лембукуле, или ленункуле.
[22] Ср. Lucretius, III, 1057ff: commutare locum quasi onus deponere possit; Seneca, De Tranquillitate Animi, II, 13f.
[23] Euripides, Orestes, 232.
[24] Nauck, TGF, II, p. 743, fr. 56.
[25] Ср. Moralia, 101 c-d.
[26] Diels, Frag. der Vorsokratiker, II, p. 238 , A 11; Анаксарх — ( Ἀνάξαρχος; ок. 380 г. до н. э. — ок. 320 г. до н. э.) — философ, последователь и адепт учения Демокрита. Родился в Абдерах во Фракии. Он был компаньоном и другом Александра Македонского в его завоевании Азии. Согласно Диогену Лаэртскому, в ответ на требование Александра почитать его как сына Зевса, Анаксарх указал на его кровоточащие раны и сказал: «Посмотри на свою кровь, разве это ихор, который течёт из вен бессмертных богов» Диоген Лаэртский повествует о Никокреоне, тиране с Кипра, который приказал жестоко казнить Анаксархаи он с величайшей стойкостью переносил пытки. Рассказ об этом также есть у Цицерона и Валерия Максима. О его философских воззрениях неизвестно. Судя по эпитету eudaimonikos («счастливый» ) предполагают, что он был близок к эвдемонизму.
[27] См. статью Cornford F. M. Innumerable Worlds in Presocratic Philosophy //Cl. Quart., XXVIII (1934), 1ff.
[28] Кратет Фиванский (устар. Кратес, др. — греч. Κράτης ὁ Θηβαῖος, IV в. до н. э. — III в. до н. э.) — древнегреческий философ–киник, наиболее известный ученик Диогена Синопского. Происходил из достаточно богатой фиванской семьи; получил хорошее образование. После осады и разрушения Фив Александром Македонским в 335 г. до н. э. переехал в Афины, где стал учеником и приверженцем Диогена Синопского. По сообщениям античных источников, обратил все имущество в деньги, распределил их между гражданами, сам же «бросился в философию с таким рвением, что даже попал в стихи Филемона, комического поэта».По сравнению с Диогеном кинический аскетизм Кратета носит более умеренный характер. Кратет не отвергал собственность и семью; по–видимости, обладал минимальным имуществом сам. Кратет не проводил язвительного презрения к человеку; «вел себя с кротостью и жители его любили; они писали на дверях „Открыто для Кратетова доброго духа“». Непримиримо выступал против своих идейных противников, в частности, против мегариков (называя господствующие философские взгляды противников «дымом»).Кратет, в отличие от остальных киников, имел семью. Его жена Гиппархия, будучи его ученицей, из любви к нему ушла из знатной семьи, несмотря на отговоры самого Кратета. Вокруг этого брака существовали сплетни и анекдоты о распущенности и бесстыдстве, в том числе публичном; однако некоторые современные исследователи в правдивости таких историй сомневаются. (Впоследствии немецкий писатель Виланд вывел Кратета и Гиппархию героями своего эпистолярного романа «Krates und Hipparchia», 1804.) Из произведений Кратета сохранился ряд отрывков. В одном из них приводится ироничное описание идеального города–острова «Сума». Из не сохранившихся произведений известна книга Кратета под заглавием «Письма», полная «отличной философии, а по слогу порою близкая и самому Платону». (Широко известные т. н. «Письма Кратета» написаны римскими киниками I в. н. э. как часть цикла «Письма киников».) Сообщается, что Кратет писал и трагедии, «хранящие печать высокой философии». Его учениками были Метрокл, Гиппархия и, наиболее известный, основатель стоицизма Зенон Китийский.
[29] Hom., Il., X, 88-89.
[30] Cр. Diog. Laert., VI, 29.
[31] Ср. Plut., Moralia, 607f.
[32] Фаэтон ( Φαέθων, «блистающий», также Фаэфонт) — в древнегреческой мифологии — сын Гелиоса и Климены; либо сын Климена (сына Гелиоса) и плеяды Меропы. Выпросил у своего отца Гелиоса позволение править солнечной колесницей, но его упряжка погубила его: кони неумелого возницы отклонились от правильного направления и приблизились к земле, отчего та почти мгновенно загорелась. Гея взмолилась к Зевсу, и тот сразил Фаэтона молнией, и Фаэтон рухнул в Эридан и погиб. По другому сказанию, Зевс, чтобы потушить пожар, пустил потоки, и почти все смертные ( за единственным исключением Девкалиона и Пирры) погибли. Сестры Фаэтона, гелиады, оплакивавшие своего брата на берегах Эридана, были обращены в тополи, а их слезы — в янтарь. Его позолоченная колесница хранилась в Коринфе. Фаэтон стал звездой. По другому рассказу, Фаэтон — сын Кефала и Эос, умер в детстве и стал божественным демоном; либо сын Кефала и Гемеры, которого похитила Афродита и сделала стражем храма (Гесиод). Также Фаэтона называют сыном Тифона. Действующее лицо нескольких трагедий в частности Еврипида «Фаэтон» и Феодорида «Фаэтон».
[33] Пифагорейская заповедь; ср. Moralia, 602b, 47b-c, 123c.
[34] Euripiudes, Bellerophon, fr. 287 (Nauck, TGF, p. 446); цитируется также в De vita et poesi Homeri, 153 (Bernardakis, vol., VII, p. 424).
[35] Reipublic, 604c; цит. в Moralia, 112 e-f.
[36] Ср. Moralia, 378b; 5a; Polybius, XXXVIII,2, 8-9 ; Феодор из Кирены, также Феодор–Атеист (др. — греч. Θεόδωρος; ок. 340 г. до н. э. — ок. 250 г. до н. э.) — древнегреческий философ киренской школы. Жил в Египте и в Греции, перед смертью вернулся в свой родной город. Наибольшую известность ему принесла приверженность атеизму. Писатели древности обычно его обозначали Atheus (др. — греч. ἄθεος) — «Атеист». Феодор был основателем секты, названной по его имени Феодоровцы ( Θεοδώρειοι). По своим воззрениям, как можно установить из несколько запутанного изложения Диогена Лаэртского, Феодор был киренаиком. Суть его учения в том, что цель жизни в получении радости и избежании несчастий, и первое является результатом знаний, а второе происходит от неведения. Он определял добро как благоразумие и справедливость, и зло как их противоположности. Удовольствие и боль нейтральны. Он не придавал значение дружбе и патриотизму, и говорил, что его страной является весь мир. Он учил, что с точки зрения природы нет ничего зазорного в воровстве, измене или кощунстве или если кто–либо сознательно игнорирует общественное мнение, которое сформировалось посредством согласия глупцов. Феодора критиковали за атеизм. «Он всегда был против любого поклонения Богам» — утверждает Диоген Лаэртский, но некоторые критики сомневались: является ли он абсолютным атеистом или только отвергает существование божеств популярного верования. Согласно Цицерону (De nat. deorum, I,1), Диогену Лаэртскому (II, 86), Псевдо–Плутарху (De placit. Philos ., I,7), Сексту Эмпирику (Pyrrhon. Hypotyp., III) и некоторым христианским авторам обвинение в атеизме послужило для закрепления за ним прозвища «Безбожник» (Atheus), в то время, как другие (напр, Климент Александрийский) говорили о его отклонении единственно от популярной теологии. Феодор написал книгу «О богах», которую, по свидетельству Диогена Лаэртского, использовал Эпикур в качестве источника для многих своих положений и аргументов. В словаре Суда сказано, что Феодор написал много книг о доктрине его секты и о других предметах.
[37] Ср. Moralia, 32e; 41f; Porphyry, De Abstinentia, IV, 20 (p. 264 ed. Nauck).
[38] Ср. Moralia, 147 c.
[39] Ср. Diogenes Laertius, VI, 21.
[40] Ibid., VII,5; ср. также Moralia, 87a; 603 d; Seneca, De Tranquillitate Animi, XIV,3 ; Crates, fr. 21a (Edmonds, Elegy and Iambus, vol. II, p. 66); Зенон Китийский — основатель стоической школы, сын Мназея; род. в греко–финикийском городе Китие, на острове Кипре; занимался сначала морской торговлей; около 320 г. (до Р. Х.) переселился в Афины, где стал учеником Кратеса, но, недовольный его "киническим бесстыдством", перешел к Стильпону и к диалектику Диодору. Став сам учителем, З. собрал вокруг себя многочисленных учеников, которые сначала назывались, по его имени, зенонеями, а потом, по месту преподавания (ποικιλη Ζτοα) — стоиками. Превосходные качества его характера заслужили ему особенное уважение афинян и царя Антигона Гоната; награжденный при жизни золотым венцом и статуей, он по смерти удостоился почетного погребения в Кермаике. Живя крайне просто, без семьи и рабов, он избегал, однако, цинической нищеты и грязи. Он прожил в Афинах около 60 лет и достиг глубокой старости; год его смерти (как и рождения) в точности неизвестен (по предположению Целлера он ум. в 270 г., по Дройзену — в 267 г. до Р. X.). Писания З. по этике, диалектике, физике и пиитике, перечень которых находится у Диогена Лаэрция, отличались, по древним свидетельствам, краткостью и отсутствием красноречия, от них сохранились лишь немногие и незначительные отрывки, сомнительной подлинности. В общем учении стоиков, как оно излагается у древних авторов, невозможно определить, что собственно принадлежит З. и что — его преемникам, Клеону и Хризиппу.
[41] Nemean Odes, IV,4.
[42] Bacchae, 66 ; ср. Moralia, 758c; 794b; Commentarii in Hesiodum, 48 (Bernardakis, vol. VII, p. 75).
[43] Академия была посвящена Музам.
[44] См. напр. Diogen Laertius, III, 19-21; когда Дионисий приказал продать Платона в рабство друг выкупил его и приобрёл для него «маленький садик в Академии».
[45] Другие комментаторы предпочитают переводить «императоров» и рассматривают это место как доказательство того, что трактат был написан в правление Веспасиана, который был первым императором, передавшим престол сыну. Мы считаем столь раннюю датировку сочинения крайне маловероятной.
[46] Эпаминонд (Έπαμεινώνδας) — один из величайших греческих полководцев IV в. до Р. Х. Сын фиванца Полимнида, Э. происходил из бедной, но знатной семьи, которая вела свою родословную от Кадмовых Спартов. Получил прекрасное образование; возмужав, долго держался в стороне от политики, изучая философию, которую ему преподавал бежавший из Тарента и до своей смерти живший в семье Э. пифагореец Лизид. Э. не был ни ярым демократом, ни косным олигархом: любовь к родине определяла в каждом отдельном случае его образ действий. Благодаря скромности, мягкости, уму и выработанной воспитанием силе воли, он сумел соединить с гением полководца доброе имя честного и гуманного человека. Высшей должности (беотарха) Э. достиг уже в 371 г., 40 лет от роду, и как раз в критическую пору фиванской истории. К этому времени фиванцы успели восстановить беотийский союз, государственным центром которого были Фивы, и почувствовали себя настолько сильными, что на мирной конференции в Спарте (371 г. до Р. Х.) могли настаивать на признании за Фивами значения не отдельного города, а государства в его настоящем объеме. Когда требование Э. заменить в тексте договора слово Фиванцы словом беотийцы было отклонено и фиванцы были исключены из числа держав, участвовавших в заключении договора, Фивы спокойно приняли вызов и вступили в соглашение с ферским (а фактически, фессалийским) правителем Ясоном, мечтавшим о гегемонии и искавшим случая сокрушить господство Спарты. Чтобы принудить Фивы к принятию мира, Спарта двинула войско в Беотию под командой царя Клеомброта. Взяв крепость Кревсис и захватив 12 триер при Коринфском заливе, Клеомброт пошел на Фивы. При Левктрах (в 10 верстах от Фив) беотийцы встретились со спартанцами. Несмотря на значительное численное превосходство неприятеля, Э. сумел ловким движением и искусно придуманным планом победить сильного противника. Победа при Левктрах доставила фиванцам союзников в лице орхоменийцев, фокейцев, локров, евбейцев, уничтожила пелопонесский союз Спарты и вызвала к жизни во многих местах демократическое движение. В 370 г. образовался на демократических началах новый аркадский союз, центром которого сделался вновь построенный город Мегалополь. Образование аркадского союза не обошлось мирно; происшедшие в Тегее беспорядки дали Спарте повод придти на помощь олигархической партии города. Беотийцы также не замедлили явиться в Пелопоннес, по призыву аргосцев, аркадян и элейцев. Не найдя Агезилая в Аркадии, Э. вторгся в Лаконию и сделал попытку осадить Спарту, но, не достигнув успеха, ограничился тем, что опустошил страну. В том же году Э. помог мессенийцам утвердить свою самостоятельность и построить новую столицу Мессену у горы Ифомы. С отпадением Мессении Спарта теряла треть своей территории. В 369 г. Э. предпринял новый поход в Пелопоннес, но без результата, и был смещен с должности беотарха. В 368 г. Э. был послан с войском в Фессалию против Александра Ферского, с которым ему удалось заключить договор: Фивы получили Фарсал, а Пелопид (друг Э.), бывший в плену у Александра — свободу. Последовавшие в 368 и 367 гг. попытки эллинов заключить общий мир не привели ни к чему, так как ни одно из главных греческих государств не хотело поступиться ничем в своих требованиях, и в 366 г. Э. вновь появился в Пелопоннесе с войском. Прежде всего он присоединил к беотийскому союзу остававшихся нейтральными ахейцев; но так как, несмотря на желание Э. оставить ахейским городам олигархическую конституцию, фиванское правительство силой ввело во вновь присоединенных городах демократию, то фиванцы вскоре потеряли Ахаию. До 363 г. Фивы воздерживались от вмешательства в пелопонесские дела. Желая предоставить гегемонию Фивам, которые бесспорно уже были в это время первой сухопутной державой, Э. намеревался утвердить господство фиванцев и на море и для этого хотел создать флот. По настоянию Э., было построено 100 триер и отправлена экспедиция на восток, вследствие чего Византия перешла на сторону Фив, а Хиос и Родос вступили в сношения с Э. Вскоре пелопонесские дела опять призвали Э., но на этот раз вмешательство беотийцев было встречено недружелюбно: против них образовалась большая коалиция из мантинейцев, элейцев, ахейцев, флиасийцев, афинян и спартанцев. Имея на своей стороне также сильное войско, в котором находились фессалийцы, локры, евбейцы, сикионийпы, аргосцы, мессенийцы и южные аркадяне, Э. после неудачной попытки вторгнуться в Лаконию встретился с неприятелем при Мантинее (в Аркадии) в 362 г. Лакедемоняне, как при Левктрах, и на этот раз не устояли против сильного и умелого натиска фиванцев, но в то самое время, когда победа начала склоняться на сторону беотийцев, был смертельно ранен Э.; войско его смутилось, неприятель приободрился, и одно из величайших в греческой истории сражений осталось. Безрезультатным. Со смертью Э. то великое дело, которое было задачей его жизни, погибло, и призрак беотийской гегемонии рассеялся.
[47] Гай Фабриций Лусцин (Gaius Fabricius Luscinus; около 313 — после 275 гг. до н. э.) — древнеримский политический деятель из плебейского рода Фабрициев, консул 282 и 278 годов до н. э., цензор 275 года до н. э., прославившийся своими переговорами с Пирром во время Пирровой войны. В античной литературе он стал одним из символов староримских добродетелей. Гай Фабриций принадлежал к незнатному роду, вероятно, неримского происхождения, и при этом крайне бедному. В соответствии с Капитолийскими фастами, его отец и дед носили тот же преномен — Гай. Рождение Гая Фабриция в историографии датируют приблизительно 313 годом до н. э. Его семья могла переселиться в Рим из земель герников вскоре после 306 года до н. э., когда большинство герников должно было принять римское гражданство. Первым из Фабрициев достигнув высших должностей (возможно, при поддержке патрицианского рода Эмилиев), он выдвинулся на ведущие позиции в сенате к 280 году до н. э., когда эпирский посол в Риме Киней сообщил своему царю, что слово Фабриция «было для римлян решающим». В 282 году до н. э. Фабриций получил своё первое консульство; его коллегой стал патриций Квинт Эмилий Пап. Фабриций в этом году защищал город Фурии от луканов и бруттиев. В большом сражении он полностью разгромил врага, так что 20 тысяч человек были убиты, а 5 тысяч, включая командующего Стация Статилия, попали в плен (Val. Max., I, 8, 6). Затем консул восстановил порядок в Регии, где взбунтовался и захватил город кампанский легион; главных мятежников он отправил в Рим на казнь. За свои победы Фабриций был удостоен триумфа и статуи (Plin., Hist. Nat., XXXIV, 32). В следующем году Фабриций всё ещё командовал армией на юге, когда тарентинцы напали на зашедшую в их гавань римскую эскадру, а потом заняли Фурии. Позже Гай Фабриций был отправлен в Тарент с жалобой, но всех послов «неприлично оскорбили, допустив бесчестье, о котором стыдно сказать» (Flor, I, 13,5). Когда римская армия потерпела поражение от эпирского царя Пирра при Гераклее, Гай Фабриций обвинил в этом некомпетентное командование («Не эпироты победили римлян, а Пирр — Левина»). Затем он возглавил посольство к Пирру для переговоров о судьбе пленных; другими послами были Квинт Эмилий Пап и Публий Корнелий Долабелла. Царь пытался расположить его к себе, предлагая золото (Dion. Halic., XIX, 13,1) или даже часть своих владений (согласно Евтропию, II, 14,1- четверть), но Гай Фабриций не принял никакие дары и отказался способствовать началу мирных переговоров. Источники сообщают, что Пирр, поражённый бескорыстием и благородством посла, тщетно склонял его оставить Рим и стать первым среди царских приближённых и полководцев. В конце концов царь отпустил пленных без выкупа. Историчность рассказа об этом посольстве подвергается сомнению. Некоторые источники ошибочно утверждают, что второе поражение римлян от эпиротов произошло во время следующего консульства Гая Фабриция; Флор называет при этом вторым консулом Мания Курия Дентата, Плутарх — Квинта Эмилия Папа. В связи с этим сражением рассказывают историю о враче Пирра, предложившем римскому командованию отравить царя за вознаграждение. Гай Фабриций, возмущённый таким вероломством, предупредил Пирра о грозящей ему опасности. Согласно Плутарху, это произошло перед аускульским сражением; согласно Ливию, после него. Флор же в связи с этим сюжетом упоминает только Мания Курия. Известно, что при Аускуле Гай Фабриций командовал в качестве легата одним из легионов и был ранен. Согласно консульским фастам, Гай Фабриций получил второе консульство в 278 году до н. э., и снова совместно с Квинтом Эмилием Папом. Весной этого года Пирр отправился на Сицилию, чтобы начать войну с Карфагеном. Вероятно, предварительно царь смог заключить какое–то соглашение с Римом, так что и история с врачом–отравителем может быть отнесена именно к этому периоду времени. Тем не менее Фабриций использовал уход эпиротов, чтобы разбить луканов и самнитов. За эту победу он был удостоен второго триумфа. В 275 году до н. э. Гай Фабриций стал цензором со своим бессменным коллегой Квинтом Эмилием. На этой должности он активно боролся за соблюдение законов о роскоши. Так, бывший диктатор и дважды консул Публий Корнелий Руфин был изгнан Фабрицием из сената «за то, что у него было десять фунтов серебряных изделий».После смерти Гай Фабриций был похоронен внутри помериума, «за свою доблесть будучи освобождён от действия законов». В античных источниках упоминаются только дочери Гая Фабриция. Сенату пришлось дать им приданое, «потому что отцовское наследие не оставило им ничего, кроме исключительной славы». Некий Гай Фабриций Лусцин был городским претором в 195 году до н. э. Он мог быть потомком (видимо, правнуком) консула, но незначительность этой фигуры вызывает у некоторых исследователей сомнения в столь славном её происхождении. В более позднюю эпоху Гай Фабриций стал считаться одним из главных воплощений старинных римских добродетелей — благородства даже по отношению к врагам, бескорыстия, умеренности. Он фигурирует в ряде нравоучительных исторических анекдотов: отказывается сотрудничать с отравителем против смертельного врага Рима («Нам угодно, чтобы ты был невредим, дабы был тот, кого мы могли бы победить оружием»); отвергает возможность жить до конца дней в роскоши и почёте в качестве царского придворного; будучи «первым по должности в государстве, …равняется последнему бедняку», но тем не менее не берёт подношения своих клиентов самнитов; карает самых уважаемых людей Рима за несущественные нарушения закона; активно поддерживает ненавидимого им человека на консульских выборах, потому что он прекрасный воин, какой нужен Риму; одной фразой утверждает превосходство Рима над более утончённой Грецией. Цицерон называет Фабриция в числе самых выдающихся триумфаторов.
[48] Preger, Inscr. Graec. Metricae, p. 76 , No 87.
[49] Ср. Plut, Alcibiades, XXIII ,7 (203d); Алкивиад — (греч. Άλκιβιαδης) — один из замечательнейших афинских государственных людей и полководцев; сын Клиния и Дейномахи, род. в Афинах 451 г. до Р. Х. Потеряв в битве при Коронее (447) отца, он воспитывался затем в доме своего родственника, знаменитого Перикла. Уже в юношеском возрасте мы видим в нем рядом с замечательными способностями, с благородными чертами характера — себялюбие, легкомыслие, дерзость, высокомерие и страстное стремление быть повсюду первым. Его красота, высокое происхождение и влияние Перикла приобрели ему массу друзей и почитателей; большим влиянием пользовался на него также Сократ, но хорошие стороны его характера не могли уже одержать верх над дурными. По смерти Перикла вначале, по всей вероятности, враг Клеона А. после смерти этого последнего (в 422 г.) становится во главе ультрадемократической партии, партии войны, завидуя, главным образом, влиянию аристократа Никия, который в 421 г. убедил обе воюющие стороны, афинян и спартанцев, заключить мир на 50 л. А. заставил афинян заключить союз с аргивянами, элийцами и мантинейцами и успел даже изолировать спартанцев в самом Пелопоннесе; но неожиданная победа спартанцев в 418 г. в битве при Мантинее, в которой участвовал и Алкивиад, положила конец этому союзу; затем в 415 г. афиняне по наущению А. же предприняли экспедицию в Сицилию, прежде всего с целью помочь городу Эгесте против Селинуса и Сиракуз: полководцами назначены были Никий, Ламах и А. Но во время приготовлений к походу случилось, что в ночь на 11е мая были опрокинуты все гермы в Афинах; враги А. старались бросить на него подозрение в этом преступлении; но так как он был в данном случае совершенно невиновен, то его обвинили в осмеянии элевзинских таинств. Тщетно требовал А. немедленного расследования дела до отплытия флота; экспедиция отправилась, но уже через несколько недель. Донельзя раздраженный врагами А. народ потребовал, чтобы он возвратился и предстал перед судом. В Сицилии, между тем, А. удалось провести свой план, и афиняне одержали уже некоторые успехи; но для дальнейшего выполнения плана необходимо было личное присутствие А., который, между тем, в августе последовал приказанию народа, но бежал с дороги (в Фуриях) и направился в Пелопоннес. Получив известие, что афинский народ осудил его и приговорил к смерти, он в конце 415 г. перешел к спартанцам и успел здесь в очень короткое время сделаться любимцем народа, главным образом благодаря тому, что строго следовал всем народным обычаям. Он убедил спартанцев прийти на помощь к сиракузянам и занятием Декелеи укрепиться в самой Аттике (413). По его же совету спартанцы решились после несчастного исхода Афинской экспедиции в Сицилии соединиться с персидским сатрапом Тиссаферном и помочь прежде всего Хиосу, чтобы оторвать его от Афин. Он сам отправился туда весною 412 г. и побудил ионян к восстанию против Афин. Но счастье скоро ему изменило. Полные недоверия и зависти к пришельцу, спартанские аристократы, во главе их король Агис II, с женой которого А. был в связи, решили умертвить А. Будучи вовремя предупрежден, А. в октябре 412 г. спасся к Тиссаферну, и тут он опять быстро приноравливается к персидским обычаям, к персидскому образу жизни и становится неразлучным поверенным персидского сатрапа. Он убеждает его в том, что полное ослабление Афин противно интересам Персии, что гораздо разумнее предоставить греческим государствам взаимно ослаблять друг друга. Расположив его затем постепенно в пользу Афин, он вступает в сношения с олигархическими предводителями афинского флота, стоявшего при Самосе, и обещает им привлечь на их сторону Тиссаферна, если они свергнут в Афинах демократию и введут олигархический образ правления. Предложение это было встречено согласием, но когда А. в конце концов все же не удалось склонить Тиссаферна к заключению союза с афинянами, то олигархи–заговорщики прекратили с ним сношения; демократия же в Афинах была, тем не менее, в апреле 411 г. свергнута, и на ее место введено олигархическое правление так наз. "400". Во время этого олигархического переворота выступило войско, стоявшее на Самосе; оно избрало новых демократических полководцев и во главе их поставило А. Уже в июне месяце пала афинская олигархия, и заступившая ее место умеренная демократия даровала А. право возвратиться на родину. Но он еще целых три года провел вдали от Афин, которым оказал за это время громадные услуги. В окт. 411 его своевременное прибытие помогло афинянам одержать победу при Абидосе; приняв затем предводительство над афинским войском, А. разбил спартанцев и персов при Кизике (400), завоевал в 409 г. Халкедон, Византию и т. д., возвратил таким образом афинянам господство на море и в июне 408 г. с триумфом возвратился на родину. Он был встречен всеобщим восторгом, который достиг своего апогея, когда А. дал афинянам возможность предпринять под защитой войска торжественную процессию в Элевзис, возможности которой они уже давно были лишены. Но и это блестящее время было коротко; облеченный народом, как военачальник, неограниченной властью, но в то же время одинаково ненавидимый и олигархами, и радикалами, А. уже осенью с флотом в 100 кораблей отправляется опять в Азию. На этот раз ему пришлось иметь дело с новым спартанским полководцем Лизандром, а с ним не удалось легко справиться: это был человек замечательного ума и способностей, которого притом же щедро снабдил всеми средствами к борьбе Кир, явившийся летом 408 г. на театр войны, как персидский вице–король в Лидии, Вел. Фригии и Каппадокии. Во время отсутствия А., который сам отправился к Тразибулу, осаждавшему Фокею, взявший за него командование Антиох принял вопреки прямому запрещению А. битву (у Нотия близ Эфеса), которая стоила ему жизни, а афинянам — нескольких кораблей. Этой неудачей воспользовались враги А. На него были опять взведены всевозможные тяжкие обвинения, и летом 408 г. у него было отнято начальство над войском, после чего он удалился в свои укрепленные владения на берегах Пропонтиды. Тщетно предлагал он афинским полководцам еще до роковой битвы при Эгос–Потамосе (405) свой совет и свою помощь. После падения Афин он весной 404 г. направился в Вифинию, затем к Фарнабазу и намеревался ехать в Сузы, чтобы открыть Артаксерксу II планы его брата Кира и заручиться таким образом его покровительством. Но в это время Лизандр, может быть, по настояниям так наз. тридцати тиранов афинских и будучи, по всей вероятности, уполномочен к этому Киром, потребовал от Фарнабаза, чтобы он умертвил А. По приказанию Фарнабаза гость его был убит стрелами во время пути его в Сузы, в фригийском городке Мелисс. Так кончил А. свою жизнь в 404 г. до Р. Х. Плутарх и Корнелий Непот оставили нам его жизнеописания.
[50] Агис II (древнегреческ. Ἆγις, ионическ. Эгий, Ἦγις) — царь Спарты из рода Еврипонтидов в 427 или 426—402 или 401 годах до н. э. Агис II был сыном царя Архидама II и его первой супруги Лампито. Вступил на спартанский престол в 427 или 426 году до н. э. после смерти отца. Во время Пелопоннесской войны, с 426 года до н. э., Агис II возглавлял спартанские войска, вторгнувшиеся в Аттику. В 418 году одержал победу в битве при Мантинее над союзом пелопоннесских городов (Мантинея, Аргос, Элея), выступившими против Спарты и поддержанными Афинами. В 413 году до н. э. занял Декелею (в Аттике). В 405—404 годах до н. э. участвовал в осаде Афин. Агис II скончался в 402 или 401 году до н. э. После него новым царём Спарты из рода Еврипонтидов стал его младший единокровный брат Агесилай II.
[51] Ср. Moralia, 463f; Стильпон (Στίλπων) из Мегары (ок. 360 — ок. 280 до н. э.) — греческий философ–мегарик, «великий искусник в словопрениях» (δεινὸς ἄγαν ὢν ἐν τοῖς ἐριστικοῖς); ученик Евклида, а также софиста Фрасимаха (Diog. L. II 113); согласно Суде, написал «не менее 20 диалогов», Диоген упоминает о 9 (II 120), но в другом месте сообщает, что Стильпон ничего не писал (I 116). Был известен формулировкой разнообразных софистических рассуждений, опровержением различения между возможным и действительным, отрицанием онтологического значения связки «есть» и общих определений. По Стильпону, сказать «человек» — значит ничего не сказать, потому что здесь не говорится ни о каком конкретном человеке (Diog. L. II 119). Также нельзя сказать «овощ», ибо тот или иной овощ не существует столько же, сколько существует овощ как вид. Как и киник- Антисфен Стильпон утверждал, что нельзя приписать субъекту отличный от него предикат (человек добр), но можно лишь сказать «человек есть человек» (Plut. Adv. Colot. 22–23, 119с–1120b). В этике Стильпон вместе с киниками, а позднее и стоиками, отстаивал идеал «бесстрастия» (ἀπάθεια или ἀοχλησία, Sen. Epist. 9.1–3, Alex. Aphr. De anima 150.34–35).За эвристическое упражнение, доказывающее, что скульптура Афины работы Фидия не может быть названа богом, Стильпон был изгнан из Афин за безбожие. Диоген Лаэртский сообщает также о том, как Стильпон, играя словами, доказал киренаику Феодору, прозванному Безбожником, что он–то и есть бог, ведь «чем называешься, тем и являешься» (Diog. L. II 100). Учениками Стильпона были Филон Диалектик и Менедем из Эритреи, возглавивший эритрейскую школу; его также слушал и основатель Стои Зенон Китийский (Diog. L. VII 24).
[52] Метрокл из Маронеи во Фракии (2-ая пол. IV в. до н. э) — философ–киник, последователь Кратета из Фив, брат Гиппархии, жены Кратета. Основные источники сведений о его жизни – VI книга Диогена Лаэрция (94-95) и диатриба Телета «О бедности и богатстве». Приехав в Афины, Метрокл пробовал изучать философию в наиболее известных философских школах: в Ликее слушал перипатетика Теофраста (очевидно, после 323 г, когда тот принял руководство школой), также учился у академика Ксенократа. Телет приводит воспоминания Метрокла об учёбе и больших издержках, связанных с публичным и роскошным образом жизни (вероятно, Метрокл был из обеспеченной семьи, о чём говорит сам выбор места обучения, а также то, что у него были слуги, а из дома ему присылали большое содержание). Изучение философии в аудиториях Ликея прервалось досадным недоразумением, после которого Метрокл, столь же стеснительный, сколь и гордый, решил уморить себя голодом, но в его судьбе принял участие Кратет, который по–кинически соединив смешное и серьёзное, своей психотерапией спас Метрокла, — и тот примкнул к новому для Афин движению, научившись у Кратета искусству кинической автаркии — ни в чём не нуждаться и быть всем довольным. Диоген Лаэртский, со ссылкой на «Изречения» стоика Гекатона передаёт, что свои записи лекций Теофраста Метрокл сжёг. Плутарх также упоминает о Метрокле; по его сведениям (Plutr, Vit. Infelicit, 3, 499b), Метрокл, став киником, вёл аскетический образ жизни (спал зимой в овчарне, а летом- в пропилеях храма ), по–видимому, отправился в далёкие странствия на Восток (в Персию и Мидию). Пренебрегая заботами о теле, Метрокл вполне усвоил кинический максимализм в учении о добродетели и обычай обличения порока. Так сюда относятся и его слова к мегарику Стильпону из нашего сочинения о том, что беспутная дочь позорит его (ср. тот же сюжет в биографии Стильпона у Диогена Лаэртского – II, 114), на что, правда, получил от Стильпона ответ, достойный отца и философа. Метрокла иногда называют создателем литературного жанра хрии, краткого рассказа об исторической личности с назиданием. Он стоял у истоков кинической литературной традиции, сочинив сборник о Диогене Синопском с записями его изречений (Diog. Laert., VI,41). Диоген Лаэртский выписал всего несколько изречений самого Метрокла («вещи покупаются или ценою денег, как дом, или ценою времени и забот, как воспитание», «богатство пагубно, если им не пользоваться достойным образом»). Подобные сентенции стали тем словом о реальной жизни, к которой Метрокл пришёл, оставив «сонные видения преисподней» (с этими словами он в молодости бросил в огонь лекции Теофраста».
[53] Ср. Moralia, 463 f.
[54] См. Milne J. S Surgical Instruments in Greek and Roman Times, pp. 162-163.
[55] Ср. Moralia, 479b.
[56] Ср., напр, 456f.
[57] Ср. Moralia, 490 c-d; 543 e-f; 854 b-c; Plut., Demosthenes, XXII (856b).
[58] Kock, Com. Att. Frag., III, p. 476 , ades. 359 ; ср. Horace, Sermones, I, 3, 25-27: Это пристрастье к себе самому и постыдно и глупо.
Если свои недостатки ты видишь в тумане, зачем же
Видишь их зорко в других, как орёл или змей эпидаврский?
[59] Ср. Moralia, 518b; 600c.
[60] Ср. Moralia, 330 c; Аристипп — греч. философ; род. около 430 до Р. Х. в африканском городе Кирене, знаменитом роскошью и богатством, что, вероятно, и не осталось без влияния на учение А. Громкая молва о мудрости Сократа привлекла его в Афины, где он сделался учеником философа. Умозрительная философия и математика мало его интересовала, и главным предметом его исследований сделались назначение человека и достижение высшего блага. Односторонне и неверно понимая учение Сократа, А. ставит целью нравственного совершенства облагороженное образованием наслаждение. Удовольствие — вот единственное положительное добро и единственное мерило добра. Главные положения его учения следующие: все ощущения человека могут быть сведены к чувству удовольствия и страдания; они единственные критериумы истинного и ложного, добра и зла; удовольствие и неудовольствие (страдание) — два прямо противоположные состояния души, одно светлое, тихое, другое — тревожное, бурное; все живые существа ищут первого и избегают второго. Счастие есть не что иное, как постоянное удовольствие, слагающееся из отдельных мгновенных удовольствий; но в то же время оно не исключает ни деятельной жизни, ни чувства меры. И так как счастие есть цель всех человеческих стремлений, то человек не должен пренебрегать никаким родом удовольствия. Дело мудреца вносить в свои удовольствия интеллектуальный элемент и устроить их так, чтобы они наполняли его душу только мирными радостями, чуждыми страстных увлечений. Сократовское понятие высшего блага как сочетания добродетели со счастьем распалось у его последователей так, что одни ученики признавали за высшее благо добродетель, а другие — киренаики (названные так по месторождению А.), видели добродетель единственно в разумном наслаждении. Но и те и другие одинаково сузили задачу философии, сводя ее к исследованию личного блага отдельного человека и тем самым являлись проповедниками равнодушия к государственной жизни, характеризующего упадок греческой культуры. А. совершил несколько путешествий в Сицилию и встретил там радушный прием у Дионисия. Рассказ Диогена Лаэрция, будто по своем возвращении в Афины А. открыл там свою собственную школу, лишен вероятия. Единственными проповедниками его учения были дочь его Арете и внук А. младший (метродидактос). Последний признавал за высшее благо приятное возбуждение чувств. Он и последующие киренаики привели в систему учение об удовольствии, за что и получили название эвдоников. Сочинения А. погибли. Виланд сделал А. главным героем своего историко–философского романа «A. und einige seiner Zeitgenossen».
[61] Von Arnim, SVF, III, p. 246 , fr. 15; ср. Plut., Marius, XLVI ,2 (433a); Stobaeus, vol. V, p. 1086; Антипатр из Тарса (̕Αντίπατρος ὁ Ταρσεύς) (2 в. до н. э.), философстоик, ученик и преемник Диогена Вавилонского на посту главы Стои, учитель Панетия. Современник и соотечественник Архедема (Strab. XIV 5, 14). Возглавил школу ок. 150 до н. э. (ISHerc. col. 53); покончил с собой незадолго до смерти Карнеада — предположительно, ок. 129 до н. э. (D. L. IV 64). Из многочисленных сочинений А. (сохранились незначительные фрагменты) известны: 1) логические — «О речевом выражении и выражаемом [смысле»] (Περὶ λέξεως καὶ τῶν λεγομένων), «Об определениях» (Περὶ ὅρων), «О возможном» (Περὶ δυνατῶν) и «О повелевающем рассуждении» (Περὶ τοῦ κυριεύοντος); 2) физические — «О богах», «О мантике» в 2х кн.; 3) этические — «О том, что согласно Платону только нравственно–прекрасное — благо» (῞Οτι κατὰ Πλάτωνα μόνον τὸ καλὸν ἀγαθόν) в 3х кн., «О совместной жизни с женщиной» (Περὶ γυναικὸς συμβιώσεως), «О браке» (Περὶγάμου), «О суеверии» (Περὶ δεισιδαιμονίας); 4) прочие — «О различии между Клеанфом и Хрисиппом» (Περὶ τῆς Κλεάνθους καὶ Χρυσίππου διαφορᾶς), «О школах» (Κατὰ τῶν αἱρέσεων). Трактат «О мире» (D. L. VII 148) может с равной вероятностью принадлежать А. и Антипатру из Тира, а трактаты «О гневе» (Athen. XIV 643f), «О сущности» (D. L. VII 150) и «О душе» (Ibid., 157), как принято считать, с большей вероятностью принадлежали последнему. Особую задачу А. видел в том, чтобы защищать школьное учение от критики Карнеада, развернувшего в то время кампанию против стоической догматики (Plut. De garrul. 23, 514d; Eus. Pr. Ev. XIV 8, 10).Учение. В школе и за ее пределами А. пользовался репутацией «умнейшего человека» (homo acutissimus – Cic. De off. III 51), «мастера диалектики» (princeps dialecticorum – Cic. Acad. II 143) и был одним из крупнейших логиков последнего периода Ранней Стои. В рамках логической области А. занимался грамматикой и к пяти частям речи добавлял наречие (μεσότης – D. L. VII 57), дал четкую формулировку определения (VII 60) и критерия истины — «постигающего представления» (VII 54). В сфере собственно логики он был, видимо, единственным после Хрисиппа, кто вводил новшества, — в частности, понятие «неканоничных» силлогизмов с одной посылкой (μονολημμάτοι – Alex. In Top. 8, 16; Sext. Adv. math. VIII 443). Занимался модальными высказываниями («О возможном») и анализом Диодорова текста, где примыкал к Клеанфу, как и Архедем («О повелевающем рассуждении» — Epict. Diss. II 19, 2; 9).Физика А. вполне канонична. Он традиционно определял космос как единый, конечный и шарообразный (D. L. VII 140), бога называл «блаженным, бессмертным и благодетельным к людям живым существом» (Plut. St. rep. 38, 1051f) и судьбой (Aёt. I 27, 6). Интересовался природой гадания (и собирал о нем материалы), всеобщей связью причин и полагал, что в их основе лежит мыслящая божественнуая сила, разлитая по всеу миру (Cic. Divin. II 35 ср. I 39; II 144 и др.). Предпочитал аллегорезу физического типа (Macr. Sat. I 17, 36; 57). В основных положениях этики А. придерживался ортодоксальных школьных позиций. Таковы, например, его суждения о природе блага, зла и безразличного, самодостаточности добродетели и т. д. (Sen. Ep. 87, 38; Clem. Strom. V 14). Вместе с тем, как Диоген Вавилонский и Архедем, А. стремился преодолеть двусмысленность понятия «природа» и в связи с этим уточнил понятие «ценность», а также модифицировал формулировку конечной цели. А., вероятно, полагал, что «предпочитаемые» вещи обретают «ценность» тогда, когда благодаря разумному выбору извлекаются из сферы «безразличного» и получают статус «соответствующего природе (разумной)»; это, в терминологии А., «ценность, приданная в акте выбора» (ἀξία ἐκλεκτική – Stob. II 7, 7f. 5). Момент разумного выбора подчеркнут в двух определениях конечной цели: «Жить, избирая то, что отвечает природе, и отбрасывая то, что ей не отвечает» и «совершать все от нас зависящее, неуклонно и постоянно, для обретения того, что выделяется как соответствующее природе» (Stob. II 7, 6a. 14–16). Внимание к практической этике отражено в соч. «О браке» и «О совместной жизни с женщиной», где речь и идет о нормах отношения между супругами, близкими и родственниками: уважении, заботливости, правильной организации совместной жизни и т. д. О внимании А. к практическим ситуациям (как применять этические принципы на деле, соизмеряя личную выгоду и нравственную позицию, — жертвуя при необходимости первой ради второй) свидетельствует обширный текст (Cic. De off. III 50 сл.): А. требует меньше считаться с личной пользой, чем Диоген Вавилонский. О набиравших в то время тенденциях школы красноречиво свидетельствуют соч. А «О различии между Клеанфом и Хрисиппом» и «О том, что согласно Платону только нравственно–прекрасное — благо»: первое говорит о начале внутришкольной рефлексии над традиционными догмами, второе — о готовности обращаться к внешкольным авторитетам, и прежде всего к Платону. Ученики и влияние. Вокруг А. (как и вокруг Диогена Вавилонского и Архедема) сложился кружок учеников, — «антипатровцы» (Athen. V 186 a). В разное время в него, помимо Панетия Родосского, входили: Гераклит из Тарса, утверждавший, что прегрешения не равны между собой (D. L. VII 121), Гай Блоссий из Кум, Сосиген, испытавший, возможно, влияние перипатетической физики (Alex. De mixt. 216 Bruns), вероятно, Хрисерм Александрийский и Дионисий Киренский. Наряду с Диогеном Вавилонским и Архедемом А. — наиболее универсальный представитель последнего периода Ранней Стои, хранивший традиции учения, но вместе с тем намечавший его модификацию в этической области. Пользовался большим авторитетом, упоминался и цитировался наряду с основателями учения вплоть до 2 в. н. э. (Cic. De fi n. I 6; Tusc. V 107; Sen. Ep. 92, 5; Epict. Diss. II 17, 40; III 2, 13; 21, 7).
[62] Киликия — в древности юго–восточная область Малой Азии, получившая, вероятно, свое название от семитического племени киликов и своим плодородием рано привлекавшая греческих поселенцев. К. простиралась от Памфилийского залива к востоку до гор Аманских (ныне Джебель Берекет), отделяющих от нее северную Сирию (Коммагену); к северу — до хребта Тавра, отделявшего ее от Ликаонии и Каппадокии и наполнявшего своими южными отрогами всю западную часть К. В восточной части К. Тавр перерезывали "Киликийские ворота" (ныне Гёлек Богаз), Ларандский и Средний перевалы. Западная часть К. называлась "суровой" (Κιλικία τραχεΐα) или Кетидой, восточная — низменной (Κ. πεδιάς). "Суровая" К., с мощным Имбарским хребтом, вдается на юге в Средиземное море. Ее прорезает с запада на восток река Каликадн (ныне Гуёк–Су), впадающая в море у Сарпедонского мыса (ныне Лисан). Здесь много бухт, служивших гаванями прибрежным городам. Близ Каликадна царь Селевк Никатор построил город Селевкию (Трахиотиду), процветавшую до римского времени. В 5 стадиях от впадения в море холодного горного потока Кидна, образующего ущелье — дорогу из Каппадокии в К., — находился сравнивавшийся с Вавилоном большой город Тарс, построенный ассирийцами. Здесь была столица страны и резиденция царей, носивших титул Syen n esis. Соперник Тарса — город Адана — лежал на правом берегу Сара. У Исского залива находился знаменитый одержанной в 333 г. Александром Великим победой город Исс, от которого два перевала вели в Сирию (Аманские и Киликийско–сирийские ворота). На диких вершинах Амана еще до времен Цицерона жили остатки древнейшего населения К. — елевферокилики. Древние писатели хвалят плодородие К. равнины, в изобилии дающей виноград, сезам, просо, пшеницу и ячмень. Славились козы К., вероятно, одной породы с ангорскими. Страна производила много шафрана, хорошее изюмное вино, лучший иссоп, гранатовые яблоки. Жители К. были очень свободолюбивы и лишь номинально подчинялись персам, Селевкидам и с 63 г. до Р. Х. римлянам, которые, собственно, держали в покорности одну лишь равнинную К. Они всегда отличались смелостью и привычкой к морю; настоящим притоном морских разбойников сделалась К. во время междоусобиц между Селевкидами. К этому времени относится возникновение греческой поговорки: "три худших слова на букву К. — каппадокийцы, критяне и киликийцы". В I в. до Р. Х. разбои до того усилились, что даже берега Италии были небезопасны от киликийцев; они заняли гавань Рима — Остию, сожгли находившиеся там корабли и преградили путь подвозу хлеба из Сицилии и Египта в Рим. Положить конец их разбоям удалось только Помпею. Одно время К. управлял Цицерон. Письма его показывают, как беспокойны и неукротимы все еще были эти горцы. При Феодосии Великом К. разделена была на 1-ую и 2-ую К., с главными городами Тарсом и Аназарбом. В эпоху упадка Византии К. отошла к Армении, которая, при помощи тамплиеров, некоторое время с успехом защищала ее от сарацин.
[63] Вероятно в Риме.
[64] Аркесилай — (Ἀρκεσίλαος) (315 до н. э., Питана в Эолии — 241 до н. э., Афины) — греческий философ, основатель и схоларх (с 270) Новой, или Средней (скептической), Академии. Ученик Теофраста затем Крантора и Полемона (Diog. L. IV 29). Продолжая традицию древнеакадемнческой диалектики, довел до совершенства практику составления «равносильных» (ἰσοσθενεῖς) речей «за» и «против» на любую заданную тему; логическим выводом из этого был принцип воздержания от суждения (эпохе). Полемика со стоиками — вторая отличительная черта Аркесилая и созданной им Академии. Согласно Сексту Эмпирику ( Adv. Math.,IV, 150-157), возражения Аркесилая направлены гл.о. против стоического учения о «постижении» (κατάληψις), определяемом как «согласие на постигающее представление» (φαντασίας). Указывая на противоречивость этой концепции и невозможность рассматривать «постижение» как критерий истины, Аркесилай отрицает существование «постижения» как такового. Однако теоретическая необходимость воздержания от суждения не избавляет от принятия решений на практике: здесь критерием является (как и у стоиков) вероятное (εὔλογον) (ibid. 158). Всякое действие опирается на представление о приятном и на стремление к нему, что не расходится с принципом эпохе, который освобождает только от мнений (Plut., Moralia, 1122 c-f). Таким образом, положительная разработка практической этики у Аркесилая фактически построена на стоических понятиях.
[65] Ср. Teles, p. 43 ed. Hense.
[66] Archilochus, fr. 25 ed Bergk et ed. Edmonds, fr. 22 ed. Diehl; Гигес — основатель лидийской династии Мермнадов, к которой принадлежал знаменитый Крёз. Согласно Геродоту, сын Даскила. Он пришёл к власти ок. 680 года до н. э., умертвив царя Кандавла и взяв его вдову в жёны. Есть три версии этого события: 1) Геродот (ссылаясь на Архилоха Паросского) пишет, что Кандавл был настолько горд красотой своей жены, что заставил доверенного царедворца Гига увидеть её обнажённой. Из–за господствовавшей у лидийцев стыдливости царица убедила Гига заколоть спящего Кандавла и сочетаться с ней браком (Hdt., I, 8-12); 2)Платон во 2 кн. «Государства» повествует, что Гиг был не царедворцем, а обычным пастухом, который с помощью кольца, дарующего ему невидимость (снятого с трупа огромного человека, лежащего в бронзовом коне, которого пастух, в свою очередь, нашёл в появившейся после землетрясения расщелине), соблазнил царицу и умертвил её супруга (II, 359d – 360b); 3)Наиболее реалистическая, но слегка романизированная версия принадлежит лидийскому историку Ксанфу. В изложении Николая Дамасского она звучит так: Гиг — высокопоставленный военный, которого лидийский царь Адиатт подозревал в измене. Когда царица Тудо прилюдно обвинила Гига в домогательствах, он убил Адиатта и женился на его вдове (Nic. Damasc., fr. 47 ed. Jacoby). Главной заботой Гига была борьба с кочевыми племенами киммерийцев, наводнившими Фригию, и для этого он вступил в союз с ассирийским царём Ашшурбанипалом. Он также вторгся в Ионию, где взял Колофон и осадил Милет, после чего совершил с богатыми дарами искупительное паломничество в Дельфы. Его недальновидная поддержка египетских сепаратистов во главе с Псамметихом I испортила отношения с ассирийцами. Осмелевшие киммерийцы вторглись в Лидию, разбили его войско, а сам он погиб. Смерть Гигеса в настоящее время чётко датируется по ассирийским источникам 644 годом до н. э. Датировка этого события 654 годом до н. э. считается устаревшей. Правил он, согласно «Истории» Геродота, 38 лет, или 36 лет по данным «Хроники Евсевия».
[67] Фасос- остров в Эгейском море, площадью около 6 кв. миль, лежащий против устья Неста и отстоящий от фракийского берега лишь на 2 мили, ныне Тасо. В древности он изобиловал хлебом и вином и в особенности славился золотыми рудниками, которые были открыты еще древними потомками Фаса и подняли доходы государства до 300 талантов. Теперь от этих рудников не осталось и следа. Большинство гор острова состоит из белого мрамора и покрыто лесами, которые в древности давали отличный корабельный материал. Ещё в XIII в. до н. э на острове поселились финикияне, начавшие здесь разработку золотых рудников. В VIII в. до н. э здесь была основана колония ионийцев с острова Пароса; им удалось завладеть значительной частью фракийского берега, и остров в скором времени достиг значительной степени богатства и могущества. Фасийцы имели многочисленные колонии на фракийском берегу: Галепс, Эсиму, Скату Гилу, Аполлонию, Датон, Стриму и Кренил. Однако они не отваживались оказывать сопротивление персам и в 492 г. до н. э. по приказанию Мардония разрушили стены своего города и выдали свой флот. Впоследствии они присоединились к Афинскому союзу и хотя потом отделились, но после победы Кимона должны были покориться афинянам. В конце Пелопоннесской войны островом завладели спартанцы, потом там господствовали македоняне до тех пор, пока римляне после победы при Киноскефалах не провозгласили остров свободным. Пользуясь правами свободного города, остров входил в состав Македонской провинции. Главный город острова был расположен на северном берегу, развалины его сохранились недалеко от гавани Лимены.
[68] Аристотель (Rhetoric, III, 17; 1418b31) пишет, что Архилох (который долго жил на Фасосе) говорит это не от своего имени, но влагает в уста плотника Харона. Харон этот, таким образом, был фасосцем, если согласиться, что Плутарх взял эту цитату прямо из Архилоха, а не из какой–либо антологии. Плутарх возможно имеет здесь в виду, что одна нация ничуть не более свободна от этого порока, чем другая, но довод представляет очень странный.
[69] Хиос (греч. Χίος) — остров на северо–западе от Самоса, против Ионийского полуострова, в 60 стадиях от материка. Простираясь на 18,5 квадратной мили, этот чрезвычайно плодородный остров доставлял лучшее греческое вино, очень хороший мрамор и лучшую мастику, а также винные ягоды и тонкую глину. Высочайшей вершиной гористого острова была гора Пелинаон (Πελιναῖον ὄρος) на севере. Юго–восточный мыс назывался Посейдонием, южная оконечность — Фанами (ныне Фана). Древнейшими обитателями острова были тирренские пеласги или лелеги, к которым впоследствии присоединились критяне, карийцы и эвбейцы. Затем им завладели ионийцы. В V в. до н. э остров был членом первого афинского морского союза; с 477 г. пользовался некоторой автономией; в 413 г. отпал от афинян и присоединился к Спарте. Афиняне и спартанцы неоднократно воевали из за обладание островом. В 387 г. союз X. с Афинами был возобновлен. Анталкидов мир положил ему конец, но в 377 г. он был опять возобновлен. В 357 г. X. вновь отпал от афинян; в 355 г. заключил мир с афинянами, но последние должны были признать отделение X. от союза. Главный город, Хиос (входивший в Ионийский союз), с хорошей гаванью, находился на середине восточного берега и был родиной Гомера, трагика Иона и историка Феопомпа; несколько севернее лежал город Дельфиний (ныне Кардамила) с удобной гаванью; на западном берегу находился Болисс.
[70] Галаты — название, употреблявшееся в древности, особенно у греков, для означения северных народов, к которым вообще чаще применялось название кельтов; это порождало немало недоразумений и ложных толкований. В качестве специального народного имени, название Г. принадлежало федерации многих кельтических племен, которые в 277-276 г. до Р. X. переправились через Геллеспонт и в течение долгого времени наводили на всех малоазиатцев ужас, как дикие грабители, пока, наконец, пергамский царь Аттала I (с 235 г. до Р. X.) не принудил их ограничиться постоянными местами жительства во внутренней части Малой Азии, в стране, получившей с тех пор название Галатии. Благодаря долголетним сношениям с окружавшим их греческим и принявшим греческую культуру населением, Г. также отчасти заимствовали греческую цивилизацию, и им давали название "галлогреков"; тем не менее, их кельтическое наречие, сходное с тревирским на Мозеле, сохранилось до конца IV века по Р. Х. Каждое из трех племен галатов разделялось на отделы (тетрархии); во главе каждого такого отдела стоял тетрарх — судья, и вместе военачальник. Общую власть над всеми племенами имел аристократический сенат из 300 всадников, заседавший в священной дубовой роще и отправлявший обязанности верховного суда. Прежнее могущество галатов было сильно потрясено римлянами, под предводительством консула Гнея Манлия Волсона. За помощь, оказанную в 64 до Р. X. против понтийского царя Митридата, Помпей возвел тетрарха Дейотара в сан галатского царя. В римскую провинцию Галатия была переименована лишь по смерти последнего ее государя, Аминты, 25 г. до Р. X., императором Августом.
[71] Вифиния (Βιθυνία) — область в Малой Азии, входящая ныне в состав Турции. Населенная в глубокой древности бебринами, она называлась по имени их Бебринией, а потом получила название В. от фракийцев–вифинов (Ξρακες Βιθυνοί), которые, перейдя Босфор Фракийский, поселились в Малой Азии. Первоначально границы их распространения были не широки, и, вероятно, много времени прошло, пока В. приняла те границы, какие указывает Страбон. По словам этого писателя, Вифиния на востоке граничила с Пафлагонией, Мариандинами и частью Епиктетов; на севере — с Понтом; на западе — с Пропонтидою; на юге — с Мизией. Ксенофонт и Птоломей присоединяют к этой области еще и Мариандинов, отделенных от Пафлагонов р. Парфением, и в этом–то последнем объеме, с присоединением еще Пафлагонии, В. была объявлена римской провинцией. — До половины VI в. вифины были свободны, самостоятельны и известны как искусные моряки. При Крезе они должны были подчиниться Лидии, но ненадолго. В 546 году они подпали под власть Кира, который, оставив им прежнее устройство, обязал их лишь к уплате незначительной дани. Подчинение Персии продолжалось до времени появления в Малой Азии Александра Великого. Царь (или епарх) Зипит, или Зибой (327-279 г.), не только успел сохранить независимость своего царства в бурные времена эпигонов Александра В., но даже увеличил свои владения на Востоке и основал первый и впоследствии богатый город — Зипитию. Сын Зипита Никомед I († около 260 г.) основал г. Никомедию. Зиаил († 228 г.) участвовал в войне братьев Селевка и Антиоха Гиеракса, поддерживая последнего, как своего зятя. При сыне Зиаила, Прузии Хромом, В. составляла довольно обширное государство, границы которого точно определены Страбоном, самостоятельное во внутреннем управлении, имевшее свою монету, города, флот, значительное войско и нечто вроде торжественных игр. В 220 г. открылась война между родосцами и византийцами из–за введенной последними морской пошлины со всех "выезжающих из Понта". Прузий примкнул к родосцам, но вмешательство галатов помешало ему извлечь из этой войны материальные выгоды. Гораздо успешнее была его вторая война с галлами–тектосагами в 216 г. Через восемь лет Прузий является союзником Филиппа III Македонского, в то время воевавшего с Этолийским союзом, и разоряет Пергамское царство, но терпит в 205 г. поражение со стороны царя пергамского Аттала. В 203 г. Прузий вместе с Филиппом III, переправившимся в Азию, овладевает греческими городами Киосом и Мирлеей и расширяет на Западе свои владения до таких пределов, за которые В. под управлением своих царей никогда уже не заходила. Во время борьбы римлян с Антиохом Великим Прузий стоит на стороне первых, но прямого участия в войне не принимает. Не получив от римлян по окончании войны (190 г.) никакого вознаграждения, Прузий дает у себя убежище Аннибалу и начинает войну против римского союзника Евмена II Пергамского. Война эта благодаря участию Аннибала окончилась полным поражением Евмена, но результатов никаких не имела вследствие вмешательства римлян и была вместе с тем последним подвигом Прузия I, который умер приблизительно между 185-181 гг. Ему наследовал сын его, Прузий II, по прозванию "охотник". Положительные сведения древних авторов о нем начинаются с 180 г., когда он вступил в союз и дружбу с пергамским царем Евменом, воевавшим с Фарнаком, царем понтийским. Во время последней борьбы Македонии с Римом Прузий держался нейтралитета и даже ездил в Рим поздравлять сенат с победой (167 г.). Сохраняя в сношениях с Евменом личину дружбы, он в то же время несколько раз отправлял послов в Рим с обвинениями против него, а по смерти Евмена (158 г.) начал военные действия против Пергама. По просьбе преемника Евмена, Аттала, в это дело вмешались римляне и заставили Прузия принять тяжелые мирные условия. К концу правления Прузия В. подпала значительному влиянию Рима; народ явно за это выражал свое негодование и помог гонимому сыну Прузия Никомеду свергнуть его с престола, при чем Прузий был умерщвлен (149). При преемниках Прузия — Никомеде II Епифане († 91) и Никомеде III Филопатере В. страдала от внутреннего неустройства и была игрушкою в руках римлян. Они восстановили Никомеда III на престоле, с которого он был свергнут своими подданными (84), налагали новые дани и т. д. В 75 г. Никомед, умирая, завещал свою землю римлянам, которые и присоединили ее в следующем году к провинции Азии, а потом к Понту (provincia Bithynia et Pontus). При Августе В. получила значение самостоятельной провинции с особым проконсулом, а города вифинские составляли союз, которым управляло народное собрание так называемой вифиниархии. Впоследствии самостоятельность В. была ограничена римлянами, чему содействовали также и раздоры городов. Много терпела В. в это время и от вторжений азиатских варваров, и от землетрясений, а при Валериане (в 3м в. по Р. X.) подверглась опустошению со стороны вторгшихся в Азию сев. скифов. От всех этих погромов она сравнительно скоро оправлялась, потому что римские императоры — напр. Веспасиан, Траян (при котором правителем В. был Плиний Младший), Адриан, Антонин — проводя некоторое время в В., заботились о ее благосостоянии и украшали ее города, о чем свидетельствуют сохранившиеся памятники, надписи и монеты. При Диоклетиане В., и в то время сохранившая всецело греческую культуру, стала ареною страшных гонений на христиан, которые продолжались и при его преемниках. Христианство утвердилось в В. только при Константине Великом. Последний, именно в В. восторжествовавший над последним соперником своим, Лицинием, много сделал для вифинских городов, особенно для Никомедии, где он жил до перенесения резиденции в Константинополь.
[72] Речь идёт о renuntiatio — объявлении магистратом в Риме результатов голосования по выборам магистратов, в частности консулов на народном собрании. См. напр. Cic. pro Murena, VIII, 18 : «Ведь всякий из вас понимает, что, когда избираются многие люди, равные между собой по своему достоинству, причём занять первое место может только один из них, то при установлении порядка, в каком объявляется об их избрании, не руководствуются оценкой их достоинства, так как объявление происходит по очереди, достоинство же очень часто у всех одинаково».
[73] Simonides, fr. 5 Bergk, fr.4 Diehl, fr. 19 Edmonds; цит. также в Moralia, 485c; 743f.
[74] Бриарей — Бриарей (briareos), в греческой мифологии сын бога неба Урана и богини земли Геи. Чудовищное существо с 50 головами и сотней рук, один из трёх братьев сторуких (Hes. Theog. 147-153, 713-717) — участников титаномахии. Когда бога восстали против Зевса, его спас призванный на помощь богиней Фетидой Бриарей, одним своим видом устрашивший врагов Зевса (Ноm. Il. I 399-406). Бриарей — супруг дочери Посейдона (Hes. Theog. 817-819). Хтоническое, страшное порождение земли, Бриарей служит своей силой новому поколению богов, устанавливающих принцип упорядоченности в устройстве мира.
[75] Ср. Hdt., VII, 56 : «Когда Ксеркс уже находился на другой стороне Геллеспонта, какой–то геллеспонтиец сказал ему: «Зевс! Почему ты в облике перса, приняв имя Ксеркса желаешь опустошить Элладу и ведёшь с собой полчища всего мира? Ведь это ты мог бы совершить и без них!».
[76] Ср. Moralia, 455d; Атос — античное название горы Афон. Климат А. хороший; морской ветерок дает прохладу даже и в летние знойные дни. Снег появляется редко, притом на весьма короткое время. Птиц на Афоне мало; зверей почти нет, кроме небольших шакалов и лисиц, которых привлекает сочный афонский виноград. Постоянно светлое голубое небо, роскошная зелень и море, на горизонте вершины исполинских гор с знаменитым Олимпом во главе, — вот на чем неизбежно должны останавливаться взоры обитателей А. — Пути сообщения на А. не везде удобны; широких дорог для экипажей нет; но почти повсюду среди лесов, садов и скал проложены многочисленные тропинки, по которым и совершаются передвижения на мулах. Положение на берегу моря, богатство природы и удобные порты давно привлекли сюда население, и уже гораздо ранее Р. X. здесь были города, греческие колонии: Дион, Олофиксос, Фиссос, Клеоны и Акрофон. Греческие историки оставили нам рассказ о том, что в 480 г. до Р. X. персидский царь Ксеркс велел прорыть канал через перешеек в северной части Афонского полуострова. Иные сомневались в правдивости этого рассказа, но теперь произведены исследования на месте, устранившие всякие сомнения.
[77] Cр. Teles, pp. 12-13 ed. Hense; Diog. Laert., VI, 35.
[78] Котила — мера объёма у греков и римлян б составлявшая половину секстария, т. е 0, 275 л. Котилами назывались также древнегреческие вазы, похожие по форме на скифосы.
[79] Хеник — греческая единица измерения ёмкости, равная 1,08 литра; Халк — античная медная монета. В Афинах его стоимость была 1\8 обола, в других городах один обол был равен 12-16 халкам. Название происходит либо от слова «халкос» (медь), либо от названия города Халкис, торговавшего медью. Монета широко использовалась преемниками Александра Македонского. 1 талант = 60 мин = 6000 драхм = 36 000 оболов = 228 000 халков = 256 000 лепт.
[80] Эксомида — греческая туника, оставлявшая открытыми правое плечо и правую руку; одежда рабов, ремесленников и прочего трудового люда. В Риме — туника без рукавов.
[81] Ср. Moralia, 461 d, о Сократе; Питтак — (Πιττακός, Pittacus) — из Митилены; родился, по Свиде, в 651 г. до Р. Хр. Вместе с Алкеем и его братьями освободил родной город от тирана Меланхра. Вскоре явились другие претенденты на престол, и Алкей был изгнан. Между тем в городе смуты продолжались, вследствие чего жители назначили П. эсимнетом (αίσυμνήτης — выборный правитель). Получив в свои руки власть, П. подавил беспорядки и для предупреждения их на будущее время пересмотрел законы, особенно уголовные. По свидетельству Диогена Лаэртского, правление его продолжалось с 579 по 569 г. до Р. Хр. Как мудрец и законодатель, П. почитался у греков наравне с Солоном и Ликургом. Ему приписывались, между прочим, следующие изречения: Μέτρω χρώ (пользуйся мерой), Πάσιν άρέσκειν (желай всем нравиться), Μηδένα λοιδορει (никого не брани).
[82] Kock, Com. Att. Frag., III, P. 86 ; Menander, fr. 302 , vers. 4-7; (p. 397 ed. Allinson, L. C. L); ср. Moralia, 100e.
[83] Hom. Il., III, 182.
[84] Hom. Il., II, 111; IX ,18.
[85] Агамемнон к своему старому слуге: Euripides, Iphig. at Aulis, 16-18.
[86] Ср. Moralia 334c.
[87] Филоксен — (435 до н. э. — 380 до н. э.) — древнегреческий поэт, автор дифирамбов. Родился на острове Китира (Кифера). О его родителях информации не сохранилось. После того как в 424 году до н. э. остров был захвачен Афинами, Филоксен был продан в рабство поэту Меланиппиду. У него Филоксен получил классическое образование и увлёкся поэзией. Впоследствии Меланиппид дал Филоксену свободу. В 380х годах до н. э. был приглашён ко двору Дионисия I, тирана Сиракуз. Согласно легенде, тиран, сам иногда сочинявший стихи, попросил Филоксена послушать некоторые из них и оценить, однако поэт раскритиковал его творчество, за что был отправлен им в каменоломни. Через некоторое время тиран вернул Филоксена к своему двору и снова прочитал собственную поэму. Филоксен постоял молча и развернулся, чтобы уйти. На вопрос Дионисия о том, куда он идёт, Филоксен ответил, что возвращается в каменоломни. После этого Дионисий помиловал поэта. Впоследствии Филоксен оставил Сиракузы, путешествовал по греческим колониями в южной Италии, затем перебрался в Элладу. В 381 году до н. э. победил в поэтических состязаниях в Афинах. В конце жизни поселился в Эфесе, где и умер в 380 году до н. э. Как поэт был известен прежде всего своими дифирамбами. Ему принадлежат 24 дифирамба и лирическая поэма о потомках Эака. Самым известным является дифирамб «Киклоп», написанный в 388 году до н. э. под влиянием пребывания в каменоломнях в Сиракузах. Афиней также упоминает его поэму «Пир».
[88] Эгина (ή Αϊγινα) — остров в Сароническом заливе, между Арголидой и Аттикой. Площадь около 88 кв. км. Каменистая и сухая почва при тщательной обработке давала хорошие урожаи ячменя, смокв, миндаля, богатые сборы винограда и оливок. Наиболее плодородным местом была равнина на зап. берегу острова, окружавшая главный город Э., который носил то же имя. На зап. же берегу была устроена удобная торговая и военная гавань. Первыми жителями острова, согласно местному мифу, были мирмидоняне, превращенные волей Зевса из муравьев (μύρμηκες) в людей и бывшие первыми подданными Зевсова сына Эака. С древнейших времен эгинеты занимались мореплаванием: мы находим их в числе членов древнейшей ионийско–ахейской амфиктионии морских государств. Вскоре после вторжения дорян в Пелопоннес эпидаврийцы (доряне) завладели Э. и быстро доризировали ее, так что она стала к Эпидавру в отношения колонии к метрополии. Население Э. возрастало очень быстро; если верить Аристотелю, в V—IV вв. оно достигало 1/2 млн., включая в это число около 470 тыс. рабов. Такое количество людей Э. не могла прокормить собственным хлебом и была принуждена ввозить его извне. Вследствие этого были основаны хлебная фактория (Э.) на Понте и несколько колоний на о-ве Крите (Кидония), в Италии и др. Внутри острова промышленность и торговля были главными занятиям эгинетов. Они выделывали благовония, изготовляли керамиковые изделия; особенно славилась эгинетская медь, из которой отливались статуи. Эгинеты впервые ввели искусство чеканки монет (открытие, приписываемое аргосскому царю Фейдону) и нормировали меры веса. Эгинская денежная система была принята в большинстве городов Греции. До и после персидских войн Э. вела непрерывную войну с Афинами, но во время нашествия персов, забыв прежние споры, приняла видное участие сражениях при Саламине, Платеях и Микале. Причиной войн Э. с Афинами служило политическое соперничество обоих государств, а также то обстоятельство, что строго аристократический правящий класс острова с ненавистью относился к усиливающейся афинской демократии. Благодаря заботам Фемистокла об увеличении афинского флота война приняла благоприятный для Афин оборот, и в 455 г. Э. принуждена была сдаться вследствие недостатка в провианте; афиняне потребовали срытия укреплений, роспуска флота и ежегодной уплаты дани. В 431 г. афиняне изгнали всех жителей Э. и населили ее афинскими клерухами. В 404 г., после роковой для Афин битвы при Эгоспотамосе, Лизандр вернул на Э. остаток старого населения острова, и с этих пор эгинеты возобновляют вражду с афинянами. В царствование Александра Великого Э. была в руках македонян, которые пользовались ею как укрепленным фортом против Афин. В 270х годах, по освобождении Афин от македонского владычества, Э. примкнула к Ахейскому союзу, но вскоре подверглась новому нападению афинян, которые овладели островом и уступили его Атталу Пергамскому. Составляя часть его наследства, Э. перешла в 133 г. до Р. Х. к Риму, Антоний подарил ее Афинам, но Август взял ее обратно. При византийских императорах Э. составляла часть Эллады
[89] Из Великой Греции Платон посетил Сицилию, чтобы познакомиться с вулканическими извержениями, а также и с законами и учреждениями этого острова. Рассказы о том, будто бы его привлекала туда денежная выгода и знаменитая сицилианская кухня, представляет недостойную клевету позднейших врагов платоновской школы. В Сиракузах царствовал в то время Дионисий Старший, знаменитый тиран. Зять его Дион, юноша с высокими стремлениями и превосходными задатками умственного развития, сделался восторженным поклонником философа и ревностным слушателем его уроков. Плутарх (Dion, IV) говорит, что едва только он вкусил от науки философии, ведущей к добродетели, душа его быстро возгорелась благородными стремлениями, и он стал надеяться, что учение Платона будет иметь такое же действие и на Дионисия. Усиленными убеждениями он достиг того, что Дионисий решился увидеться с Платоном и послушать его. При этом свидании Платон разъяснял вопрос о добродетели и справедливости и доказал, что всякий человек скорее может достигнуть добродетели, чем тиран, и что жизнь человека справедливого счастлива, а несправедливого несчастна. Тиран подумал, что эти слова направлены лично против него, и рассердился, особенно когда заметил, что другие слушают Платона с удивлением. Разгневавшись на философа, он спросил, с каким намерением приехал он в Сицилию. Платон ответил: «Чтобы поискать хорошего человека». — «Клянусь богами, воскликнул тиран, очевидно, что ты еще не нашел его!» Так рассказывает Плутарх. По словам Диогена, тиран сказал Платону: «Твои речи отзываются старческой слабостью!», а философ отвечал: «А твои — тиранством».Свободомыслие философа до такой степени раздражило тирана, что Дион и его друзья стали опасаться за его жизнь и поспешили укрыть его от мщения тирана. Дионисий допустил отправить Платона на триере к спартанскому послу Поллису, который именно в это время уезжал в Грецию; но втайне подействовал на Поллиса таким образом, что тот принял Платона — афинского гражданина, следовательно, члена союза, враждебного в то время Спарте и Дионисию, — как военнопленного и продал его в рабство. «Это ему нисколько не повредит, заметил он насмешливо: ведь он — человек справедливый и даже находясь в рабстве, будет счастлив». Поллис увез Платона на остров Эгину, граждане которого в то время враждовали с афинянами, и там его продал. Рассказывают, что эгинеты, из ненависти к афинянам, незадолго до прибытия Платона издали закон, по которому первый афинянин, вступивший на их землю, должен был подвергнуться смертной казни. Таким образом, они хотели казнить Платона; но в это время один из них в шутку сказал: «Да ведь это вовсе не афинянин — это философ». Эта шутка спасла философу жизнь. По другому анекдоту, Платон был приведен в народное собрание и здесь, не говоря ни слова, спокойно ожидал решения своей участи; потому эгинеты и решили не убивать его, а продать, как военнопленного, в рабство. Его купил киренеец Анникерид за 20 или 30 мин и отослал его к друзьям его в Афины. Друзья Платона тотчас же отослали Анникериду эти деньги, но он не взял их, сказав, что не одни друзья Платона могут оказать ему услугу. Другие рассказывают, что Диофaн послал эти деньги Анникериду, а тот купил на них для Платона сад в Академии; все это басни, сочиненные, вероятно, теми, которые хотели представить Платона бедным. Впоследствии с Поллисом случилось несчастие, которое почитатели Платона признавали небесною карою за несправедливый поступок с философом — любимцем богов. В 376 г. он был разбит наголову афинским полководцем Хабрием в морском сражении при Наксосе, а три года спустя, когда он с 10 кораблями стоял у берегов Ахайи, близ города Гелики, страшное землетрясение, уничтожившее этот город, потопило и Поллиса со всеми кораблями. — Говорят, что тиран Дионисий мучился угрызениями совести за свой недостойный поступок с Платоном, и написал ему письмо с просьбою не говорить о нем ничего худого; Платон отвечал, что у него нет и времени помнить о Дионисии.
[90] См. Plut., Moralia, 58f.
[91] Hom., Il., XVIII, 105-106.
[92] Мегабиз (др. — перс. Багабухша, др. — греч. Μεγάβυζος; 516 до н. э. — 440 до н. э.), сын Зопира — персидский военачальник во времена державы Ахеменидов. Согласно Ктесию, в 484 до н. э. Мегабиз взял восставший против персов Вавилон, который после вступления на престол Ксеркса I попытался выйти из состава ахеменидского царства. Описание этого эпизода и той хитрости, с помощью которой был захвачен город, Ктесий заимствовал из «Истории» Геродота, в которой эта хитрость приписывалась, впрочем, отцу Мегабиза Зопиру и другому времени (III, 160).Мегабиз был женат на царевне Амитис, дочери Ксеркса I, и сопровождал своего тестя в качестве командира отдельного подразделения на войну с греками (Hdt., VII, 82). Во время похода в 479 до н. э. он отказался выполнить царский приказ разрушить святилище Аполлона в Дельфах. По завершении похода Мегабиз был назначен сатрапом Сирии. Мегабиз был вынужден просить у тестя помощи в решении семейного кризиса, связанного со слухами о внебрачных связях Амитис. После увещеваний царя она была вынуждена поклясться в верности супругу. После убийства Ксеркса в 465 до н. э. Артабан, его убийца попытался составить заговор и против нового царя Артаксеркса I, для чего привлёк Мегабиза. Однако последний в решающий момент отказался от заговора, вследствие чего Артабан потерпел поражение. После вступления на престол Артаксеркса I на периферии персидской империи вспыхнули мятежи. Египтяне восстали под предводительством Инароса, поддержанного греческими наёмниками из Афин, и убили сатрапа Египта Ахеменеса, брата нового царя. В 456 до н. э. Мегабиз был отправлен в Египет, чтобы подавить мятеж. С большим войском он снял осаду с Мемфиса, который все эти годы успешно противостоял Инаросу. По данным Фукидида (I, 109), восставшие после этого бежали на Прозопитис, остров в дельте Нила, где Мегабиз осаждал их следующие полтора года, после чего весной 454 до н. э. он приказал отвести мешавший ему рукав Нила в новое русло, после чего напал на остров и победил последних инсургентов. Напротив, согласно Ктесию, мятежники бежали в город Библ, где, наконец, они были окончательно покорены. Мегабиз взял Инароса в плен, обещав ему пощадить его жизнь. Однако по прошествии пяти лет вдовствующая царица Аместрис отомстила Инаресу за своего убитого сына, вероломно повелев распять его. Это привело к отчуждению между Мегабизом и царским двором. В 449—448 до н. э. он, вместе с Артабазом, продолжал войну против Афин, поставив при этом Кипр под контроль персов. После этого его дипломатическими усилиями с Афинами был заключен так называемый Каллиев мир (Diod. Sic., XIII,3). В следующие годы Мегабиз вёл частную войну против царя Артаксеркса I, победил при этом два царских войска, после чего был прощён царём и вновь принят при дворе. При этом Мегабиз был первым персидским полководцем, который в ходе мятежа прибег к услугам греческих наёмников — практика, получившая широкое распространение в ходе дальнейшей древнеперсидской истории. Несмотря на примирение, вскоре вновь начались раздоры с царём, после того, как Мегабиз спас ему жизнь на охоте, бросив копьё в напавшего на царя льва. Храбрый поступок Мегабиза навлёк на него немилость, поскольку право первого броска на охоте принадлежало царю. Лишь благодаря мольбам его жены и тёщи ему удалось избежать обезглавливания, однако он был изгнан в городок на берегу Персидского залива. Лишь спустя пять лет ему разрешили вернуться ко двору. Вскоре он умер в возрасте 76 лет. У Мегабиза были два сына, Зопир и Артифиос.
[93] Апеллес — один из славнейших живописцев древности, сын Пифия; род. в Колофоне; жил в Эфесе, но где умер, в этом ли городе или же на острове Косе, достоверно определить нельзя. Наиболее блестящий период его деятельности относится ко второй половине IV века до Р. Х. Свое первоначальное художественное образование А. получил в Эфесе, в ионической школе, которая отличалась мягкостью рисунка и нежностью колорита; впоследствии он отправился в Сикион, где поступил в школу Памфила, и вполне усвоил себе особенности сикионской живописи, стремившейся к законченности и точности рисунка. Соединив в своем лице все, что было лучшего в обеих выдающихся школах древней живописи, он возвысил ее до крайней степени совершенства, придав ей особенно свойственный ему отпечаток — грацию. Во времена Филиппа он поселился в Пелле в Македонии, и здесь–то, вероятно, зародилась та тесная дружба его с Александром Великим, которая послужила поводом к многочисленным анекдотам, далеко, впрочем, не достоверным. Его своеобразный гений особенно блестяще проявился в изображениях Афродиты, Харит и других богинь юности и красоты. Наиболее славится его картина Афродиты Анадиомены, на которой богиня выходит из волн морских и выжимает свои влажные волосы, а также изображение Артемиды с ее охотничьей свитой. Но и в изображениях героев А. достиг такого же совершенства. Особенно часто изображал он Александра Великого и его славных полководцев. Знаменитейшая из картин этого рода хранилась в храме Дианы в Эфесе и изображала Александра В. с молнией в руках. К этой именно картине относятся слова Александра, сказавшего, что существуют только два Александра: один — сын Филиппа, другой — А.; первый непобедим, второй неподражаем.
[94] Ср. Moralia, 58d; согласно Элиану (Var. Hist., II,2) он пришёл к Зевксису.
[95] Von Arnim, SVF, III, p. 164 , fr. 655 ; ср. Plut., Moralia, 58e; Horace, Sermones, I,3 , 124 ff.
[96] См. Hom., Il., V, 428 ff.
[97] Это место цитируется Стобеем (Vol. III, p. 559 Hense).
[98] Cлова Андрокида; см. Сlement Alex., Stromateis, VII,6 ed Stahlin; Андрокид. По данным Паули–Виссова (s.v) существовали два лица с таким именем. Первое — врач Александра Великого, убеждавший его соблюдать умеренность в употреблении вина (Plin., N. H, XIV, 58) и рекомендовавший капусту как средство против опьянения (Theophr., Hist. Pl., IV, 16,6); Plin., N. H., XVII, 240); второе — врач того же имени, которому приписывается Апокрифическое письмо Александру Великому, фрагмент из которого приводит Плиний (N. H., XIV,58). Cходный по содержанию фрагмент у Климента Александрийского (Strom., VII,6). Вероятно, того же самого Андрокла упоминают тот же Климент Александрийский (Strom., V,8), Ямвлих (v. Pyth., 145; Theol. Arithm., P.40 Ast ), Никомах (Arithm, p. 70 Ast) как пифагорейца, писавшего о пифагорейских символах. Краткие выдержки из этого его сочинения дают Трифон π. Τροπων , V,4 (Spengel, Rh. Gr, III, 193), Климент (loc. Cit), Никомах (loc. Cit). Является ли имя и сочинение Андрокида, как и многих других якобы пифагорейских авторов, подложным или в самом деле существовал пифагореец Андрокид, написавший упомянутое сочинение, остаётся неизвестным. То, что Ямвлих (Theol. Arithm., p. 40 ) ставит его в один ряд с именами Аристоксена, Гиппобота и Неанфа делает такое предположение вполне правдоподобным.
[99] Ср. Moralia, 164b.
[100] Pindar, fr. 234 ; ср. Moralia, 451 d.
[101] Hom., Od., VI, 130.
[102] Эмпедокл - — яркий представитель сицилийской культуры V в., необычайно живой, пестрой, отзывчивой ко всем духовным движениям, ко всем литературным и философским течениям греческого мира. Величайшие поэты Греции — Симонид, Бакхилид, Эсхил, Пиндар — были дорогими, почетными гостями при дворе сицилийских тиранов. Лучшие художники Греции работали на них; ни в одной греческой стране не воздвигалось такого множества великолепных храмов, как, наприм., в Агригенте или Селинунте. Нигде не знали большей роскоши, как в этих богатых, быстро расцветших городах, где, по выражению Э., граждане торопились насладиться, как будто им предстояло завтра умереть, и строили себе такие дома, как будто им предстояло жить вечно. С роскошью и утонченностью соединялась значительная литературная образованность и деятельная умственная жизнь, захватывавшая все более и более обширные круги и отражавшая различные влияния, шедшие с противоположных концов греческого мира. Литературное образование делается потребностью в высших кругах; к воспитанию предъявляются новые требования. С систематическим изучением словесности соединяется изучение искусства слова — риторики, которая зарождается впервые именно в Сицилии, и притом в двоякой форме — прикладного искусства судебного красноречия (впервые разработанного Тисием и Кораксом) и самостоятельного искусства изящного слова. Самые различные философские учения — ионийцев, пифагорейцев, элейцев — считались общеизвестными, как это показывает комедия Эпихарма, другого выдающегося представителя сицилийской культуры того времени. Рационалистическое просвещение делает быстрые успехи; спутницей риторики является софистика, с её эклектизмом и скептицизмом. Горгий, ученик Э., был сицилиец; Протогор и Гиппий, две другие знаменитости софистики, гастролировали в Сицилии и пользовались там величайшим успехом, делая громадные сборы не только в больших греческих городах, но даже в маленьких сикелиотских местечках. Наряду с рационализмом и вольнодумством сильно сказывалось и мистическое течение, питавшееся таинствами Деметры, учением орфиков и пифагорейцев, умозрениями о загробной жизни и высшей природе человеческого духа. Политическая жизнь представлялась тревожной, изменчивой и подвижной. Общественный порядок был подточен политической и социальной борьбой, враждой между греками и сикелиотами, междоусобиями, постоянными заговорами. Тиранния в Сицилии носила военный и консервативно–аристократический характер; войско состояло не из граждан, а из наемников; власть поддерживалась постоянным насилием, опираясь на наемное войско и богатую казну. Отсюда легкость государственных переворотов и отсутствие каких–либо политических традиций. В Агригенте и Сиракузах после низложения тиранов водворяется республиканский строй, но рознь между господствующими городами и подчиненными общинами, между греками и сикелиотами, между гражданами и наемниками и переселенцами не прекращается. Культура, несмотря на пышный расцвет, не имеет глубоких корней в отечественной почве. Э. соединяет все различные стороны этой колониальной культуры и в самом совмещении непримиримых противоположностей служит характерным продуктом своей страны. Он является зараз политическим деятелем–демагогом, ритором, поэтом, врачом–философом, теософом и чудотворцем, притязающим на сверхчеловеческие знания и сверхчеловеческие почести. В его философии соединяются мистицизм и рационализм, умозрение элеатов, физиология италийских врачей с их попытками эмпиризма, гилозоизм ионийских философов и откровения пифагорейцев. Э. происходил из знатной семьи. По–видимому, уже отец его Метон был противником тирании; таким является и сам Э., который, если верить позднейшим преданиям, не отступал перед крайними мерами против лиц, подозреваемых им в политическом заговоре. Когда после изгнания Фрасибула (466 г.) в Агригенте установился аристократический строй, Э. выступил вождем демократической партии, которой удалось восторжествовать после трехлетней борьбы. Однако и ему пришлось поплатиться изгнанием за свою политическую роль; по–видимому, он и умер изгнанником в Пелопоннесе, хотя о смерти его существуют различные баснословные рассказы. Э. был поэтом и ритором; Аристотель признает его изобретателем риторики. В поэмах Э. можно видеть систематическое употребление многих риторических фигур и ухищрений, составляющих особенность Горгия (Diels, "Gorgius u. E.", в "Sitzungsb. d. Akd. d. Wiss. in Berlin", 1884). Далее, Э. был знаменитым врачом, которого признавали в древности одним из основателей италийской школы врачей. В медицине Э. находился отчасти под влиянием Алкмеона Кротонского, как по отдельным вопросам эмбриологии и физиологии, так и в общем взгляде на природу организма: по Алкмеону, здоровье зависит от "равноправия", т. е. равновесия и согласия изначального множества элементов, входящих в состав организма, тогда как болезнь вызывается "монархией" какого–либо одного из них. Однако и в медицине Э. шел своим путем, имел последователей и оказал влияние на позднейшие медицинские теории. Судя по росcказням, где он обращается в целителя–чудотворца, его врачебная слава была велика; по–видимому, и сам он об этом свидетельствует (fr. 112, ст. 10) и во всяком случае высоко ценит свои медицинские познания, соединяя их со своим общим учением о природе (111). Как философ, стремившийся примирить различные философские и научные тенденции своего времени, он оставил по себе памятник в поэме "О природе"; как практический мистик и теософ, он выступает в другой поэме, "Очищения", по всей вероятности написанной после первой (Diels, "Die Gedichte d. E.", "Ber. d. Berl. Akd.", 1898). Обе уцелели лишь в отрывках — всего 450 стихов, которые были неоднократно изданы (последнее издание Дильса, "Fragmente d. Vorsokratiker", 1903). В "Очищениях" Э. описывает свое появление, как явление какого–то бессмертного божества; увенчанный повязками и венками из цветов, он шествует, окруженный последователями, и принимает поклонение, которое ему всюду воздается. Тысячи идут за ним, ища получить от него пользу: одни ждут оракула, другие — целительного слова от разнообразных недугов (112). "Однако, что мне об этом распространяться, будто я делаю нечто великое, — замечает он, — ведь я же выше этих людей, обреченных на множество гибелей" (113). В общем, путь спасения, которому учить Э., есть пифагорейский. Он проповедует душепереселение; предписывает воздержание от мясной пищи и кровавых жертв, в которых видит убийство ближних; допускает только растительную пищу, за исключением бобов (141), запрещенных пифагорейскими правилами, хотя такое вегетарианство трудно обосновать его учением о душепереселении, так как он признает, что наша душа переселяется не только в тела животных, но и в тела растений (127): он помнит, что он сам был уже однажды "юношей, девой, кустом, птицей и рыбой безгласной" (117). Он говорит о былом блаженстве золотого века (128 и 130), о превосходстве человеческой природы до грехопадения (115) и о сверхчувственности божества, которое он, подобно Ксенофану, определяет как не имеющее человеческих органов и человеческого образа, как "священный и неизреченный дух" (134). Ритуально–очистительные таинства или средства Э. нам неизвестны. Что он принадлежал к пифагорейской секте — это явствует из вышесказанного, а также и из того преимущественного значения, какое имел в его проповеди Аполлон — главное божество пифагорейского очистительного культа. В Пифагоре он видел человека, обладавшего сверхъестественным знанием (129). От Алкидама, ученика Горгия, мы знаем, что Э. был учеником Парменида, также принадлежавшего к пифагорейскому союзу. Философское учение Э. не вполне согласуется с пифагорейской мистикой. Это заставило некоторых предполагать, что его две поэмы относятся к различным периодам его жизни: сначала он был религиозным учителем и гностиком, а затем сделался натуралистическим философом — или, наоборот, под конец жизни от натурфилософии обратился к мистике. Но строго логическая связь вообще отсутствует в эклектической системе Э., мистицизм, притом окружающий себя риторикой и несвободный от своего рода шарлатанства, сказывается в обеих поэмах. Во второй и, по всей вероятности, позднейшей поэме Э., по–видимому, более останавливался на своем сверхъестественном могуществе и достоинстве; но уже в первой ("О природе") он обещает верному ученику научить его снадобьям против старости и болезней, средствам для укрощения ветров, дождя или засухи и даже для воскресения мертвых. Соединение медицины с философским умозрением сказывается прежде всего в том, что Э. не отвергает, подобно Пармениду, свидетельства чувств. Наоборот, он требует от ученика наблюдения каждого предмета посредством тех органов чувств, которым он доступен и насколько он им доступен (4); он признает, однако, человеческое знание немощным, потому что чувственный способности наши ограничены, мысль притупляется нуждой и заботами, а жизнь быстротечна. Люди верят лишь в то, на что они случайно натыкаются в своих блужданиях; каждый хвалится тем, что, он нашел целое, между тем как оно недоступно зрению и слуху и даже непостижимо уму (2). Такое скромное начало, однако, вовсе не служит признаком скептицизма, являясь введением к смелому мистико–умозрительному построению, которое выдается или принимается за откровение свыше. В этом откровении, впрочем, впечатлительный Э. многим обязан своим предшественникам, в особенности Пармениду. Подобно ему, он признает началом всего полноту бытия, которую и он представляет себе в виде всеобъемлющего шарообразного тела; описывая ее подобно элейцам, он вместе с ними приписывает ей и физические, и духовные свойства, признавая ее божеством. Далее Э. отрицает всякое происхождение или уничтожение истинно сущего, и притом в тех же выражениях, как и Парменид. Сущее тождественно себе и не может произойти из ничего или обратиться в ничто. Вне полноты нет ничего; пустое пространство безусловно не существует (13 и 14), а потому к полноте ничто не может прибавиться и ничто не может из неё исчезнуть. Эта полнота и есть божественный "Сферос". До сих пор согласие с Парменидом очевидно; но, в отличие от него, Э. признает реальное множество, движение и качественные различия вещей, о которых свидетельствуют наши чувства. У Парменида нет перехода от Единого Сущего к миру явлений; есть только это Единое Сущее, все прочее — ложь. Но откуда в истине могла возникнуть иллюзия или ложь? Сказать, что она есть заблуждение человека — значит признать существование человека, а с ним вместе и всего мира ограниченных существ, возникших ранее человека и независимо от него. Чтобы объяснить этот мир, во множестве и движении его частей, из первоначального единства, надо признать его продуктом реальной силы, которая рождает его посредством деления, раздробления, расчленения первоначального единства. Э. называет эту силу Враждой. Но не все в мире объясняется ей одной: Гераклит и пифагорейцы разглядели в борьбе противоположностей внутреннее согласие, гармонию; это согласие, это внутреннее единство во множестве определяется у Э., как мировая сила Любви или Дружбы, соединяющей разрозненные стихии. У Парменида путь, ведущий к единству, и путь, ведущий к множеству, путь истины и путь лжи, суть два метода познания, два способа отношения человеческого ума к познаваемому. У Э. путь, ведущий к единству, и путь, ведущий к множеству, суть два мировых процесса. В отличие от физиков, признававших происхождение различных вещей из одной какой–либо стихии (путем сгущения, или разрежения, или качественного изменения), Э. признает четыре основных стихии, 4 "корня" существующего — огонь, воздух, воду и землю. Это — вечные и постоянные элементы всего существующего, качественно и количественно неизменные. Из них состоят все существа без исключения; самые "боги долговечные" состоят из них точно так же, как растения и животные (fr. 21). Все создается с помощью сложения, соединения, частиц этих стихии и разрушается посредством их разъединения или разложения. Происхождения и уничтожения нет и быть не может: есть лишь сложение и разложение от века существующих элементов. Подобно тому, как художник, смешивая в различных пропорциях очень небольшое количество основных красок, достигает бесконечного разнообразия цветов, посредством которых он изображает вселенную, так и вселенная состоит из четырех основных элементарных тел, которые вступают между собой в бесконечное множество разнообразных соединений — воззрение, в котором хотели видеть предчувствие современного химического учения об элементах, хотя Э. смешивает простые тела с состояниями тел (жидкое, твердое, газообразное). При этом Э. остается на почве гилозоизма, признавая свои стихии живыми или чувствующими. Он видит в них не только primum sensibile — первичные предметы чувственного восприятия, но и первичные чувствующие начала (primum sentiens), живые части, органы или члены божества, божественного тела (30 и 31). Э. называет их также (fr. 6) богами — Зевс (эфир, αιθήρ δίος), Гера (земля), Аидоней (огонь) и Нэстис (вода). Стихии служат живым материалом всего существующего: "из них все, что есть, слагается в стройный порядок; ими же думает все и чувствует радость и скорби" (107); "землю землей мы зрим, а воду мы видим водой; воздухом воздух небес, огнем беспощадный огонь; видим любовью любовь, вражду же — враждой ненавистной" (109). Человек воспринимает чувственные вещи лишь постольку, поскольку он состоит из стихий; на этом основывается вся Эмпедоклова анатомия и физиология органов чувств, которая, с её причудливыми подробностями, излагается Феофрастом в трактате "Об ощущениях" (7—24), Человек познает или воспринимает "подобное подобным": например, глаз заключает в себе воду, огонь, воздух и землю, причем огонь заключен, как в фонаре, в тонкой капсуле, ограждающей его от окружающей воды (84). Все вещи находятся в непрерывном движений под влиянием противоположных сил Любви и Вражды; все испускают из себя волны тонких истечений, которые проникают в "поры" наших чувств и производят в нас различные восприятия, смотря по тому, в какие органы они могут проникнуть по степени тонкости своих частиц и их соответствию тем или другим порам наших чувств. Это учение об истечениях и порах живых тел и вещества вообще, плохо вязавшееся с безусловным отрицанием пустоты, было, очевидно, заимствовано Э. извне, от физиков, в системе которых оно являлось более естественным — от Левкиппа, отца атомистики, быть может от пифагорейцев или от Алкмеона (для органов чувств). Как бы то ни было, стихии наделяются жизнью и чувственностью, мало того — мыслью и разумностью (fr. 110, 10), которая и в человеке объясняется совершенно так же, как чувственное восприятие — из действия четырех стихий, "ими же думаем мы" (107): в нашей крови находится самое полное и совершенное соединение или смешение элементов, и эта кровь, окружающая наше сердце и питающая его, есть человеческое мышлением (105), причем все различие человеческих способностей обусловливается качественным различием в нашем составе (106; ср. Theophr., "De Sensu", 11). С этой точки зрения представляется вполне естественным, что Любовь и Вражда превращаются в весомые и протяженные начала (fr. 17, ст. 18—20): раз четыре стихии наделяются психическими свойствами, было последовательно наделить Любовь и Вражду телесностью, которую и Парменид считал признаком, необходимым атрибутом "Сущего". Впрочем, говоря о Любви и Вражде, Э. не останавливается на этой особенности, видя в них прежде всего две противоположные силы, обусловливающие образование и разрушением вещей: Вражда, разрушая единство, служит созиданию множества, а Любовь, уничтожая множество, служит образованию единства. Происхождение мира объясняется совместным действием обеих этих сил, каждая из которых роковым образом, по очереди, в силу "вечной клятвы", получает преобладание, вытесняя другую в ритме мирового процесса. При неограниченном господстве Любви мира не существует, потому что все находится в слитном состоянии, в неподвижном покое Сфероса; не может быть мира и при господстве Вражды, которая "по исполнении времен" вырастает между членами Сфероса (30) и по очереди потрясает (31) и разделяет их, не допуская никакого конкретного образования. Мир возникает лишь при совместном действии Любви и Вражды, при ем, как свидетельствует Аристотель, Э. описывает лишь одну космогонию, т. е. происхождение мира из Сфероса, хотя, по его мнению, можно было бы и для всего мира, как и для каждой отдельной вещи, допустить двойное происхождение — из царства Любви и из царства Вражды. В своей космогонии Э. показывает, каким образом при действии Вражды отдельные стихии обособляются, выделяются из Сфероса и затем вновь соединяются действием Любви. Прежде всего в Сферосе отделяется легкое от тяжелого: первое устремляется вверх, вследствие чего равновесие Сфероса нарушается и масса его приходит во вращательное движение, которое прогрессивно ускоряется. Первым выделяется эфир, затем огонь, потом земля, из которой давлением вихря была выжата вода (Aet. II, 6, 3). Но в мировом процессе Вражда постоянно уравновешивается Любовью. Выделившись из первоначальной смеси, эфир окружает ее и в верхней части своей отвердевает в хрустальную твердь; огонь, явившийся затем, тоже устремляется вверх, но, будучи остановлен твердью, собирается и движется под ней: это и есть причина вращения неба, которое вызвано преобладанием огня в одном из полушарий: это светлое полушарие составляет день, тогда как другое, в котором преобладает воздух и темные испарения, образует ночное небо, освещенное лишь частицами огня, окруженными воздухом и прикрепленными к тверди. Эмпедоклу было известно, что луна есть темное тело, получающее свет от солнца и вращающееся вокруг земли (43, 45); но с этой астрономической истиной он соединял своеобразное представление о солнце, которое трудно с точностью понять из наших источников: он видел в солнце не источник дневного света, а наоборот, световое отражение земли, освещенной лучами "дня", на определенной части небесного свода (A ë t., II, 20). Постепенно Вражда "потрясает все члены божества", проникая все глубже и глубже в низшие слои вихря, "а Любовь достигает середины круговорота" (35). Она находится среди стихий и вращается в их вихре, чего не ведал доселе ни один смертный (17, v. 25). Но если действие её сказывается уже в стихийном круговорот, в сочетании стихий на небесах, быть может, — в рождении высших небесных существ, то постепенно оно проникает и в глубь, и в подлунный мир, где оно проявляется в создании организмов. Эти последние возникают следующим образом. Еще до образования солнца, т. е. до накопления лучей света и тепла в дневном полушарии, земля находилась в тинообразном состоянии и согревалась внутренним огнем. Этот огонь стремился вверх и поднимал пузыри из тинистой массы, придавая ей всевозможные формы: так произошли растения — разветвления этой земной тины, части земли, связанные с ней, как зародыш с матерью. Подобным же образом явились и животные формы: сперва то были отдельные органы — головы без шей, глаза без голов, руки без туловищ (57, 58); затем, под влиянием усиливающегося любовного смешения стихий, эти члены стали соединяться и срастаться вместе, что с чем попало, откуда вышли самые фантастические чудовищные сочетания, в которых смешивались человеческие и животные формы. Вражда, все время борющаяся с Любовью, легко разрушала эти случайные чудовищные образования, не приспособленные к борьбе за существование. Но Любовь продолжала свое творчество в составлении органических форм, и отсюда с течением времени постепенно, путем естественного отбора, получились жизнеспособные формы, приспособленные к среде, выживавшие в борьбе и способные к размножению. Теперь животные возникают уже не из тины, а путем полового размножения; любовное влечение, проникающее в наши члены, есть лишь частное проявление великой космической силы Любви. Вражда, с которой не могут бороться первоначальные, несовершенные создания, бессильна против этого процесса и не может его остановить. Таков мифологический дарвинизм нашего философа. Как примирить его физику с его мистикой, с учением о бессмертии и душепереселении, о сверхчувственности божества? Различные предположения по этому предмету отмечены выше. Как примирить, далее, противоречия самой физики Э.? Они для него не существовали, поскольку ум его мыслил образами и мифами более, нежели понятиями. Характерен его своеобразный мистический сенсуализм, сближающий мышление с чувственным восприятием. Физик, признающий стихии чувствующими силами, а всемирные силы Любви и Вражды — протяженными и весомыми телами, легко мог найти в своей системе место и для демонологии, и для эсхатологии пифагорейцев. К тому же и физика, и катартика представляются у Э. результатом личного откровения. Верховный закон, управляющий судьбой душ в "Очищениях" Э., есть роковое слово ("оракул необходимости") и вечное, древнее постановление богов, утвержденное мощными клятвами; верховный закон "физики" Э., управляющий судьбой мира, есть тоже роковая могущественная клятва (fr. 30 и 115). Значение магического заклятья, по–видимому, признается и здесь, и там в полной мере, и Э. не приходилось отрекаться от физики, чтобы исповедовать веру в силу заклятья или, наоборот, отрекаться от этого суеверия; чтобы развивать свою теософскую физику; ведь и эта последняя имела целью сообщение знаний, дающих магические и, главное, целебные силы (111).
[103] Эвфорион Халкидский (др. — греч. Εὐφορίων) — древнегреческий поэт и прозаик III века до н. э. Родился в Халкиде (на Эвбее). Получил образование и провёл большую часть жизни в Афинах, где (около 241 г.) изучал философию в Новой платоновской академии у Лакида. По Суде (Ε 3801) разбогател благодаря любовнице Никее (Никея была замужем за сыном эвбейского царя Александром. По Плутарху, Евфорион разбогател благодаря женитьбе на пожилой женщине -Moralia 472d). Около 221 г. был приглашён Антиохом в Сирию для создания царской библиотеки, которую возглавлял до конца жизни. Эвфорион был разносторонним литератором — писал в эпической («Фракиец»), сатирической («Проклятия»), элегической манерах, сочинял также эпиграммы (Палатинская антология 4,1,23). В поэтическом стиле Эвфориона явно подражание Каллимаху. Творчество Эвфориона было популярно в Риме. Его упоминают Цицерон, Квинтилиан и Светоний; элегии Эвфориона переводили и имитировали Корнелий Галл и император Тиберий. Сочинения Эвфориона сохранились во фрагментах (в том числе, в некотором количестве на оксиринхских папирусах) и пересказах позднейших авторов (напр. в пересказах Афинея прозаическое сочинение «Об истмийских играх».
[104] Медий из Лариссы — сын Окситемия, родом из Лариссы в Фессалии, военный и друг Александра Великого, один из старших командиров при Антигоне I Одноглазом. Принадлежал к знатной фессалийской семье, возможно родственной с родом Алеадов. Согласно Диодору Сицилийскому (XIV, 82) его тёзка дед был династом в Лариссе в 395 г. до н. э. Медий впервые упоминается как командир триремы во время спуска по Инду (Arrian, Indica, 18)в 326 г. до н. э, но возможно, он был участником похода Александра Великого в Азию с самого его начала, возможно в рядах фессалийской конницы. Благодаря расположению Александра достиг высокого положения, став одним из его гетайров и наиболее известных придворных в последние годы правления Александра. Он организовал последнюю пирушку Александра перед его смертельной болезнью. Плутарх обвиняет его в том, что он был одним из самых бессовестных льстецов, побуждавыших Александра к самым его бессовесным деяниям. В позднейшей литературе, напр. в «Романе об Александре» он считался участником заговора Антипатра, целью которого было отравить Александра на пирушке, устроенной в его доме. После смерти Александра он служил под командованием Пердикки, который в 320 г. послал его в качестве командира наёмников во время экспедиции на Кипр Аристона из Пеллы. Затем он появляется на службе у Антигона Одноглазого, возможно попав в плен, когда Кипр вскоре был захвачен Антигоном. В конце 313 г. командовал флотом, вызванным Антигоном из Финикии в Карию. По дороге он победил и захватил 36 кораблей жителей Пидны, которые держали сторону Кассандра (Diod., XIX, 69). Медий, вероятно, был назначен Антигоном главным адмиралом его флота, должность которую он сохранял по крайней мере до 304 г. до н. э. В 312 г. до н. э он взял Милет, а впоследствии освободил город Орей на Эвбее, осаждённый Кассандром (Diod., XIX, 75). В этом же году он был отправлен Антигоном в Грецию, чтоб освободить её от Кассандра, высадил в Беотии большое войско под командованием Птолемея, после чего вернулся в Азию и немедленно двинулся вместе с сухопутным войском Антигона к Геллеспонту (Diod., XIX, 77). Судя по надписи из Афин в 307-306 гг. он оказал помощь посольству Афинян, представших на суд Антигона. В 306 г. участвовал в походе Деметрия Полиоректа на Кипр. Участвовал в морском сражении при Саламине против Птолемея. Адмиралом был сам Деметрий, а Медий командовал левым крылом. Сражение завершилось крупной победой Деметрия (Diod., XX, 50). Он также сопровождал Антигона в его неудачной экспедиции против птолемеевского Кгипта в том же году. В 304 г. он действовал в Греции вместе с Деметрием. После этого он упоминается в надписи из Гонн в Фессалии, вероятно датируемой временем, когда Деметрий был царём Македонии, так что Медий вероятно продолжал служить Деметрию после поражения и смерти Антигона в битве при Ипсе в 301 г. до н. э. На его авторитет ссылается Страбон в 11 книге своего труда, что приводит к заключению, что он оставил какое–то историческое сочинение, но мы не находим дальнейших упоминаний о нём как о писателе.
[105] Исмений Фиванский — богатый фиванец, долгое время стоявший во главе демократической партии своего родного города. И. принял деятельное участие в восстановлении демократии в Афинах в 403 г. до н. э. Когда Агесилай теснил персов, И. вместе с другими демагогами, подкупленными Тифравстом, способствовал разжиганию Коринфской войны. Однако против этого подкупа говорит то уважение, которым он пользовался постоянно. В войне И. прославился как отличный полководец: он завоевал Гераклею и победил фокейцев при Нарике (Локрида). В 383 г. он одновременно с главой аристократической партии Леонтиадом был полемархом, так что обе партии имели одинаковую силу. Однако после того как Фойбид со своими спартанцами занял Кадмею, И. был схвачен, а полемархом назначен другой гражданин. Он был обвинен в связях с персами и в возбуждении Коринфской войны. Несмотря на его оправдания, И. был осужден и казнен, как человек коварный и беспокойный.
[106] Nauck, TGF, p. 588 , Euripides, fr. 723 (из «Телефа»); ср. Moralia, 602b; Paroemiographi Graeci, II, p. 772 .
[107] Fr. 4 , vers. 10-12 ed. Diehl; fr. 15 , vers. 2-4 ed. Edmonds; ср. Plut., Moralia, 78c; 92 e; Solon, III (79f).
[108] Стратон из Лампсака по прозвищу «Физик» (340 до н. э—268 до н. э.) — древнегреческий философ–перипатетик и физик. Его учителем является второй глава Ликея, Теофраст (поскольку в год смерти Аристотеля Стратону было 17-18 лет, вряд ли ему довелось учиться у самого основателя Ликея). Когда Птолемей I Сотер, царь Эллинистического Египта, предложил Теофрасту стать учителем его детей (в частности, будущего царя Птолемея II Филадельфа), тот отказался, объяснив это тем, что не может оставить Ликей, и прислал вместо себя Стратона. В столице Египта Александрии Стратон принял деятельное участие в организации Библиотеки и Мусейона, ставших впоследствии центром научных знаний эллинистического мира. В 287 г. до н. э. возглавил Ликей, которым и руководил до самой своей смерти. Взгляды Стратона во многом не совпадали со взглядами Аристотеля. Так, Стратон считал, что природа (фюзис) — сила, неотделимая от материи, отрицая Бога и Душу как самостоятельно действующих агентов. По словам Цицерона, Стратон «полагает, что вся божественная сила заключается в природе, которая заключает в себе причины рождения, увеличения, но лишена всякого чувства и вида». Природа у Стратона — самопроизвольная и самодостаточная сила, лишенная сознания и личности, не подчинённая никаким внешним формам и целям. Как видно, по своим взглядам он был близок к атеизму. Большинство работ Стратона относится к физике, о чём говорит и его прозвище. Главной силой в природе Стратон считал тяжесть, которая, по его мнению, упорядочивает космос и является источником движения. В трактовке тяжести Стратон отрицал аристотелевскую концепцию естественных мест, считая, что все четыре первичных элемента (аристотелевский пятый элемент — эфир Стратон также отрицал) обладают различными степенями тяжести. Стратон не соглашался с мнением Аристотеля, что тела падают на Землю с постоянной скоростью; по его мнению, скорость падающих тел растет с расстоянием. Для доказательства этого утверждения он ставил специальные опыты: бросал тела с разной высоты и судил о скорости по силе удара о преграду. Таким образом, Стратона можно считать предвестником экспериментальной физики. Помимо тяжести и удара, Стратон полагал существование и других сил, к которым он относил, в частности, теплоту и холод. Подобно Демокриту, Стратон признавал существование пустоты, считая, что она разделяет между собой частицы, из которых состоит вещество: так он объяснял сжимаемость тел. В отличие от демокритовских атомов, эти частицы считались им в принципе делимыми. Взгляды Стратона на пустоту оказали сильное влияние на античную пневматику (в частности, на работы Герона и Филона Византийского), а также на исследования врача и анатома Эрасистрата. Псевдо–Плутарх приводит мнение Стратона о том, что метеор — это «свет звезды, окутанной плотным облаком, как бывает с факелами». Много внимания он уделял также психологии. По его мнению душа локализована в передней части головы, между бровями и считалась источником мышления, восприятия и ощущений, в то время как органы чувств лишь посредниками в передаче ощущений. По мнению Стратона, восприятия могут сохраняться в душе в течение некоторого времени; мышление есть движение восприятий. При этом мы не можем мыслить ничего, что ранее не было нами воспринято. Многие взгляды Стратона близки к современным научным представлениям, но он не оставил после себя учеников, которые смогли бы продолжить его работу. Впрочем, к его ученикам причисляют великого астронома Аристарха Самосского, основателя гелиоцентрической системы, а иногда и великого александрийского врача и анатома Герофила.
[109] Менедем из Эретрии (ок. 340-265 до н. э.) — греческий философ–сократик, друг Асклепиада из Флиунта, глава эретрийской философской школы. Был известен как острослов, завзятый спорщик и видный городской политик. Сочинений не оставил, прославился в основном своими острыми замечаниями и близким к киническому мировосприятием. Из собственных идей Менедема можно отметить обращение сократовской формулы «добродетель есть знание» в «только знание есть благо, хотя и называется многими именами». Основной источник сведений о Менедеме — Диоген Лаэртий, который, в частности, сообщает, что «о школе своей он заботился мало» и «порядка при нем не было заметно» (Diog. L. VII131 ). Среди анекдотов, которыми заполнена глава о Менедеме у Диогена, сохранились образцы его обсуждений с Алексином софизмов вроде: «Польза и благо — разные вещи?» — «да» — «значит, польза не есть благо» и т. п., а также критические выпады против стоика Персея. Особенное восхищение из всех философов у Менедема вызывал мегарик Стильпон, след влияния которого можно усмотреть в пристрастии Менедема к обсуждению проблем предикации, отрицания и условных высказываний.
[110] Ср. анекдот о Зеноне, Moralia, 78 d-e; 545 f.
[111] Fr. 664 ed. V. Rose; ср. Moralia, 78d; 545a; Julian, Epist. ad Femistius, 265a (II, p. 231 ed. Wright, L. C. L).
[112] Антипатр — (род. около 400 г. до Р. Х.) — полководец и близкий друг Филиппа Македонского. Александр, отправляясь в 334 г. в Азию, оставил его наместником Македонии. Последней он управлял с усердием и искусством и победой при Мегаполисе (330 г.) подавил весьма опасное восстание спартанцев, направленное к свержению македонского ига. По смерти Александра (323 г.) Антипатр удержал в своих руках наместничество над европейскими странами Македонского царства и приобрел еще большую самостоятельность, чем раньше. Вскоре он должен был выдержать борьбу с восставшей Грецией (так наз. Ламийская война). Сначала победа была не на его стороне, и Антипатр был заперт в Ламии, но тогда явилось к нему на помощь войско под начальством Леоната. Хотя в начале 322 г. Леонат был убит в кавалерийской стычке, но Антипатр, к которому пришел еще на помощь Кратер, летом 322 г. победил восставших греков при Кранноне и затем жестоко отомстил афинянам. После того, как правитель государства Пердикка был убит в июле 321 г., войско Александра Великого провозгласило в Трипарадизе, в Сирии, правителем империи престарелого Антипатра. Он умер в 319 г. в глубокой старости, назначив своим преемником не сына своего, Кассандра, а Полисперхона.
[113] Pindar, Istmian Odes, I, 48 ; ср. Moralia, 406 c.
[114] Op. et dies, 25 ; всё это место, до конца главы цитируется в мюнхенской схолии на эти стихи Гесиода (Usener, Rheinisches Museum, XXII, 592).
[115] Hom., IL., XXIV, 527 ; cp. Moralia, 24b; 105 c; 600 c; Plato, Republic, 379d.
[116] «Окн или Беспечность» — картина Полигнота, находившаяся в лесхе в Дельфах (Paus., X, 29,1); см. также Propertius, IV,3 , 21-22 :
Пусть он томится, как Окн, что плетёт, согнувшись, канаты
И утолять обречён вечно твой голод, осёл;
Diod., I,97 ; Plin., N. H, XXXV, 137.
[117] Ср. Moralia, 392 d; 559b.
[118] Олинф (Όλινθος) — значительная греческая колония во Фракии, на Халкидском полуострове, в углу Торонского залива, к северо–востоку от Потидеи, основанная, по–видимому, евбейскими эллинами с большой примесью туземцев, на месте нынешнего Айо–Мамаса. Олинф особенно усилился во время Пелопонесской войны, когда принял в свои стены граждан многих соседних городов. Он сделался главой союза халкидских городов, больших и малых, и в борьбе с афинянами, спартанцами, македонянами отстаивал с успехом свою независимость. В отличие от симмахий спартанской, афинской и фивской, олинфский союз совмещал в своей организации начала гегемонии и федерации: политическая обособленность многих союзных городов, особенно мелких, утрачивалась в этом союзе, и они соединялись с О. на условии общности законов и учреждений, так что граждане первоначально самостоятельных общин становились олинфскими гражданами, и многие из них поселялись в О.; благодаря этому население главного города быстро возрастало, и ко времени наступательных действий Филиппа II (351 до Р. Х.) в нем насчитывалось более 10000 жителей; это была скорее единая союзная республика, чем союз самостоятельных республик. Но начало федерации не было проведено в О. последовательно; к союзу привлечены были силой и некоторые значительные города, как Аканф и Аполлония, которые, в заботе о восстановлении своей политической верховности, искали помощи на стороне для борьбы с главным городом союза. Такая помощь оказана была им Спартой: после так называемой олинфской войны (383-379 до Р. Х.) олинфский союз, усилиями спартанцев, был расторгнут, а О. вынужден был примкнуть к спартанскому союзу. Последовавшее вскоре ослабление Спарты привело к возрождению олинфского союза (370). Филипп македонский встретил в О. сильного и упорного противника, когда задумал овладеть фракийским побережьем. В 340 г. он открыл военные действия против О.; город обратился за помощью к афинянам, которым Демосфен усердно советовал поддержать О. и не дать Филиппу захватить его. К этому и ближайшему времени относятся три олинфских речи знаменитого оратора. Достаточная помощь не была, однако, оказана: О., в 347 г., был взят Филиппом, разрушен и больше не восстановлялся.
[119] Ср. Aristotle, De Mirabilibus Ausculationibus, 120 (842 a 5f); Pliny, N. H., XI, 28 ; 99.
[120] Ср. Moralia, 599f -600a; 863e.
[121] Diels, Fr. Der Vorsokratiker, I, p. 162 , Heracleitus, fr. 51 ; ср. Moralia, 369b; 1026b.
[122] Ср. Plato, Philebus, 17b ff.
[123] Nauck, TGF, p. 369 , fr. 21 из «Эола»; цит. так же в Moralia, 25c-d et 369b.
[124] Kock, Com. Att. Fr., III, p. 167 , fr. 550 (p. 491 ed. Allinson).
[125] Diels, Fr. der Vorsokratiker, I, pp. 360-361 , fr. 122.
[126] Usener, Epicurea, p. 307 , fr. 490 (p. 139 Bailey); ср. Horace, Epist., I, 4, 13-14.
[127] Возможно фрагмент из Каллимаха (ср. Frag. Anon, 371 ed. Schneider); см. так же Seneca, De Tranquillitate Animi, XI,3.
[128] Ср. Moralia, 463d; Анаксагор — один из самых выдающихся ионийских философов, сын богатых и знатных родителей, род. в Клазомене около 500 до Р. Х. С ранних лет он отказался от удовольствий, на которые мог бы рассчитывать по своему богатству, и пристрастился к философии. Привлеченный кипучей умственной жизнью Афин, начавшейся после блестящих побед над персами, 45-летний А. переселился туда, вступил в близкие сношения с Периклом и первый стал излагать философию в общедоступной форме. Кроме самого Перикла, его учениками были Фукидид, физик Архелай и Еврипид. Стараясь объяснять естественными причинами такие явления, как солнечное и лунное затмение, землетрясения и т. п., он навлек на себя обвинение в оскорблении богов. Его судили и приговорили к смерти, от которой спасло его только красноречие Перикла. Смертный приговор заменен был изгнанием. А. поселился в Лампсаке, где и умер 428. "Не я потерял Афины, а афиняне потеряли меня", — гордо говорил он. В противоположность элеатам, он для объяснения бесконечного разнообразия видимых явлений принимал не одну первичную стихию, вроде воды, воздуха или огня, а бесчисленное множество бесконечно малых первичных материальных частичек, гомеомерий (однородных частичек), которые не созданы и не могут ни разрушаться, ни переходить друг в друга. Но за такие первичные стихии, из которых состоят все вещи, он признавал не эмпедокловы элементы, а основные, первобытные тельца, отличающиеся друг от друга по своим качествам и однородные телам, которые из них образуются. Впрочем, гомеомерии А не похожи и на атомы в нашем смысле, т. е. на простые химические тела, потому что в числе их у него приведены, между прочим, мясо, дерево и т. п. Гомеомерии, сами по себе лишенные движения, были первоначально выведены из покойного, хаотического состояния другим, тоже вечным, материально мыслимым началом — разумом (νοΰς), и этим движением, отделением разнородного и соединением однородного, был создан мир. А. учил, что в каждой отдельной вещи содержится часть всего и что одна вещь отличается от другой только преобладанием какого–нибудь одного первоначального вещества. Разум же остается чистым и несмешанным с остальной материей, определяя и проникая собою все вещи, как начало жизни. Благодаря этому признанию духовного начала многие считали А. за первого деиста между философами, но напрасно, потому что в его духовном начале нет и помину о личности и бестелесности.
[129] Epistle XIII, 360d; ср. Moralia, 463d.
[130] Ср. Moralia, 449e; Карнеад Киренский — (215-130) — ученик и преемник по академии Гегезиппа; изучал стоическую философию, особенно Хризиппа; в 156 г. до Р. Х. был вместе со стоиком Диогеном и перипатетиком Критолаем в Риме, где произвел большое впечатление красноречием и умением доказывать противоречивые тезисы с одинаковой силой. Считается родоначальником третьей, или новой, Академии; развил скептическое учение со стороны положительной, т. е. добавил учение о вероятности и ее степенях, пополнив таким путем скепсис Аркезилая. Сочинения К. до нас не дошли. Он полемизирует против возможности знания вообще и против науки в той ее форме, которую он застал в Греции, т. е. против стоицизма, отчасти и эпикуреизма. Знание невозможно, потому что нельзя найти критерия истины, т. е. такого признака, по которому можно отличить истинное представление от ложного; это одинаково применимо как к ощущениям, так и к понятиям. Φαντασία καταληπτική, т. е. представление, которое само по себе имеет характер истинности, как учили стоики — заключает в себе противоречие. Но и доказательство невозможно, ибо оно ведет в бесконечность: каждое доказываемое положение основывается на другом, это — на третьем и т. д. Если же остановиться на каком–либо положении, то окажется, что само доказательство не доказано. Невозможно доказательство и со стороны содержания, которое, по мнению Карнеада, заимствуется рассудком из восприятий — а в них нет возможности различить истинное от ложного. Особенно подробно опровергал К. стоическую физику и теологию, указывая на догматичность стоической теологии. В понятии божества К. указывал противоречие признаков — личности и бесконечности. Личность непременно вносит ограничение в понятие бесконечности; такое же противоречие и в признаках жизни, и вечности: живой Бог не может быть вечным. Жизнь предполагает ощущения, ощущения — изменчивость, что противоречит неизменности божества. По таким же основаниям К. не находит возможным приписать божеству добродетели — мудрость и проч. Далее, Бог не может быть ни телесным, ни бестелесным; он не может быть ни ограниченным, ни безграничным. Но отсюда нельзя еще заключать, что К. был атеистом; он отрицал только возможность познания божества. Он ратовал также против предсказаний и мантики вообще, возражая против стоического фатализма; целью его при этом, очевидно, была критика учения о причинности, а не защита свободы как таковой. Подобно софистам, К. отрицал естественное право, ссылаясь на изменчивость нравственных воззрений и положительных законодательств у различных народов. Невозможность истинного познания не исключает некоторых предположений, более или менее вероятных, в которых человек нуждается для практической деятельности. Отсюда учение К. о вероятности и трех ее степенях: первая степень (πιθανή φαντασία) — представление, вероятное само по себе, но не имеющее подтверждения в других представлениях; вторая степень вероятности — та, которая не опровергается другими представлениями; третья, высшая — представление, не опровергаемое, а подтверждаемое другими представлениями. Это учение К. несколько напоминает теорию Милля о возникновении необходимых истин. Школа К. скоро выродилась в эклектизм. Наиболее известный ученик К. — Клитомах. О К. мы знаем главным образом из сочинений Секста Эмпирика, Диогена Лаэртского и Цицерона.
[131] Ср. напр. Plut., Aem. Paulus, XXXIV, 1-2 (273 c-e); Персей (Περσεύς, Πέρσης) — старший из трех сыновей Филиппа III Македонского, род. в 212 г. Значительно уступая отцу в энергии и военных способностях, он унаследовал от него ненависть к римлянам, в борьбе с которыми прошло все его царствование. Честолюбивый, малодушный, скупой и жестокий, он еще до вступления на престол погубил своего брата Димитрия, который, как любимец македонян, легко мог отбить у него престол. Воспользовавшись тем, что римляне дружественно относились к Димитрию, Персей. наговорил Филиппу, что Димитрий — изменник, и заставил отца согласиться на убиение сына (181 г.). Вступив на престол после смерти Филиппа (179 г.), Персей. отправил посольство в Рим для возобновления союза, а сам между тем стал набирать союзников для войны с Римом; женился на дочери Селевка IV Филопатора и выдал свою сестру замуж за вифинского царя Прузия. Родосцы, греки, одризы, иллирийцы, карфагеняне — все, кого одушевляла общая вражда к Риму, обещали ему свою помощь. Римляне поняли замысел Персея, особенно когда Евмен II Пергамский, союза с которым добивался Персей, открыл сенату планы македонского царя. Рим объявил войну Македонии. Персей. не сумел воспользоваться настроением союзников и потерял лучший момент для начала военных действий. Пока он медлил и собирался начать переговоры с римлянами, последние переправили в Иллирию свои легионы (171). Персей ожидал их в Фессалии. В первом сражении (при Сикурии) македоняне удержали за собой позицию и расстроили ряды римского войска; но Персей не воспользовался победой. В 170 г. преемник Лукреция по консульству, Гортензий, потерпел поражение при Орее, у северного берега Евбеи, но в 169 г. консул Кв. Марций Филипп вторгнулся в Македонию и осадил города Гераклейон и Дион, в то время как римский флот блокировал берега Фермейского залива. Испуганный Персей бежал из Пеллы в Пидну, но вскоре опять начал военные действия против римлян, которые тянулись вяло и без результата до 168 г., когда во главе римских войск стал Павел Эмилий. Он восстановил дисциплину и тотчас двинулся к Пидне, где произошло решительное сражение. Побежденный Персей после напрасных попыток заключить мир с римлянами бежал с частью сокровищ, женой и детьми в храм Диоскуров на Самофраке, но, потеряв надежду переправиться оттуда во Фракию и покинутый всеми, сдался начальнику римского флота Октавию. В следующем году Персей шел в цепях за колесницей триумфатора, после чего был заключен в подземную темницу. Получив свободу, он состоял под строгим надзором и умер в 146 г. добровольной смертью. Переживший его младший сын, Александр, состоял в Альбе на службе в должности писца. Персей был последним царем Македонии, которая была обращена в Римскую провинцию.
[132] Луций Эмилий Павел, после завоевания Македонии получивший прозвание Македонского, претор 191 г., наместник Испании в 190 и 189 гг.; за его бескорыстие народы дальней Испании сделали его своим патроном. На 182 г. он получил консульство, в 181 г. победоносно боролся с лигурийцами и за победу над ними получил триумф. Выбранный вторично в консулы на 168-ой год, Э., почти шестидесятилетний старик, отправился в Македонию и, проведя успешно войско через Камбунские ущелья, через которые напрасно старались пробиться прежние полководцы, дал сражение Персею при Пидне (в авг. 168 г.). Победа досталась римлянам, и в следующем году Э. с триумфом вступил в Рим, предшествуемый пленным Персеем и царем иллирийских пиратов Генцием. В 164 г. Э. был цензором; умер в 160 г. Павел Э. отличался бескорыстием и справедливостью, был строг настолько же к себе, как и к другим, представляя собой тип истого благородного римлянина лучших времен республики. Вместе с тем он был хорошим оратором и образованным человеком и принадлежал к тому просвещенному направлению, старшими представителями которого были, между прочими, Корнелий Сципион Африканский Старший и Тит Квинкций Фламинин, младшими — Сципион африканский Младший, Квинт Фабий Максим и др. С Эмилием Павлом окончилась фамилия Павлов, так как оба сына Эмилия — Сципион и Фабий — по усыновлению перешли в другие роды и фамилии.
[133] Hom., Od., XVII, 302-304.
[134] Ibid., XIX, 208 ff; цит. так же в Moralia, 442d.
[135] Kock, Com. Att. Frag, III, p. 52 , fr. 179 ; Allinson, p. 127.
[136] Здесь речь идёт о проэдрии (греч. προεδρία), в Афинах почетное право занимать на играх первое и лучшее место на первых (самых нижних) скамейках, около самого оркестра. Такой чести удостаивались полководцы, жрецы, иностранные послы, граждане дружественных городов и все те достойные мужи, которых государство хотело особенно отличить за их заслуги. Дети павших в сражении граждан также имели право проэдрии.
[137] Nauck, TGF, p. 449 , fr. 300 из «Беллерофонта».
[138] Деметрий I Полиоркет (336—283 до н. э.) — сын Антигона Одноглазого, правивший Македонией в 294—288 до н. э. Вся его жизнь — цепь непрерывных столкновений со старшими диадохами (прежде всего, с Птолемеем и Кассандром) с целью расширения, а затем возрождения расчленённой ими анатолийской империи его отца. 22-летний Деметрий был направлен отцом на борьбу с египетским царем Птолемеем, но был наголову разбит под Газой (312 до н. э.), потеряв убитыми 5 тыс. солдат. Затем он наносит поражение египтянам в Сирии и вторгается в область набатеев. Воспользовавшись отсутствием Селевка, Деметрий подступает к Вавилону и грабит его окрестности. В 307 году до н. э. Деметрий с триумфом вступил в Афины, освобождённые им от владычества Кассандра, за что был обожествлён афинянами под именем «Сотер» («Спаситель»). В 306 году до н. э. у Саламина на Кипре он разбил сначала египетскую армию под командованием брата Птолемея на суше, а потом и египетский флот под командованием самого Птолемея на море; для алтаря в честь этой победы была создана скульптура Ники Самофракийской. В 305 году до н. э. Антигонид со множеством построенных им гигантских осадных орудий и машин долго и неудачно осаждал Родос, за что получил прозвище Полиоркет (то есть «Осаждающий»). Современники поражались его тарану длиной 60 метров, который приводили в действие тысяча воинов, и осадной башне высотой в 30 метров. В память об избавлении от осады Полиоркета родосцы воздвигли знаменитую статую Колосса (причём деньги на её строительство были выручены от продажи на лом брошенной Деметрием осадной техники). После гибели отца в битве при Ипсе в 301 году до н. э. Деметрий c 9 тыс. армией отступил в Эфес, а оттуда отплыл в Грецию. Однако Афины отказались принять разбитого полководца. Оставив Пирра в Греции, Деметрий принялся разорять балканские владения Лисимаха. В 294 г. он отвоевал Афины, умертвил Кассандрова сына Александра и на протяжении семи лет царствовал в Македонии. Конец его власти положили совместные усилия Лисимаха и Пирра. Деметрий решился выступить против Пирра, однако его армия отказалась сражаться и он был вынужден бежать. После неудачной осады Афин Деметрий со своими сторонниками перебирается в Милет. Оттуда, преследуемый отрядом Лисимаха, он отходит через Фригию и Тавр в Тарс. В 285 г. сдался в Киликии на милость Селевка — своего зятя, умер в плену в возрасте 54 лет, но похоронен был пышно и с почестями в Коринфе. Его потомки Антигониды продолжали править Македонией вплоть до её захвата римлянами при Персее.
[139] Мегара (правильнее Мегары, τά Μέγαρα) — древнегреческий город, в юго–западной части Мегариды, в 1 1/2 в. от берега Саронического залива. Город имел два акрополя, от стен которых видны еще небольшие остатки; один из них носил название Καρία и был основан, по преданию, царем Каром, сыном Форонея, царя аргосских пеласгов. Потом городом овладели лелеги, явившиеся из Египта, а внук царя Лелега, Пилас, передал царство афинскому царю Пандиону, при котором страна перешла в руки ионян и составляла одно царство с Аттикой. При разделе царства между четырьмя сыновьями Пандиона, М. досталась Нису, который основал близ нее гавань Нисею. При нем страна подверглась нападению критян; на помощь Нису пришел Мегарей (Μεγαρεύς), из беотийского города Онхеста; женившись на дочери Ниса, он наследовал своему тестю. Мегарею наследовал пришедший из Элиды и женившийся на его дочери Алкафой, который, взамен разрушенного критянами старого акрополя, основал новый. Тезей вновь соединил все царство Пандиона и в самом узком месте перешейка поставил столб со стихотворной надписью, обозначавшей, что здесь граница между Ионией и Пелопоннесом. Последним царем М. называют Гипериона, после убиения которого решено было выбирать правителей, называвшихся эсимнетами. При нашествии дорян из Пелопоннеса, во время которого погиб афинский царь Кодр, Мегара была завоевана ими и вся область ее сделалась дорийской; коренное население было, вероятно, лишено поземельной собственности, разделенной между новыми дорийскими поселенцами, и вся страна подпала под власть Коринфа. В VIII в. доряне М. отделяются от Коринфа, но с потерей зап. части Мегариды, и составляют самостоятельное государство, с олигархическим управлением. VIII и VII в. — время процветания Мегары. Соперничая с Коринфом в торговле, она основала целый ряд колоний, впоследствии достигших значительного процветания, как Халкедон и Бизантий (Византия) на Босфоре, Гераклея Понтийская на сев. берегу Малой Азии, М. Гиблейская в Сицилии. В конце V II в. Феоген, опираясь на народную партию, низверг олигархию и сделался тираном; он украсил город постройками и устроил водопровод с роскошным водовместилищем, от которого сохранились еще следы. В это время М. успешно вела борьбу с Афинами за обладание Саламином. После изгнания Феогена, около 600 г., начались распри между олигархической партией и демократической, опиравшейся на коренное, недорическое население. В 598 г. афиняне, под предводительством Солона, окончательно отвоевали Саламин и нанесли чувствительный удар могуществу и процветанию Мегары. Тем не менее среди греческих флотов, сражавшихся против персов при Саламине, флот мегарян, в 20 кораблей, занимал по величине третье место. В битве при Платеях мегаряне выставили 3000 гоплитов. В 460 г. мегаряне, под давлением народной партии, отделились от пелопоннесского союза и приняли афинский гарнизон. Афиняне соединили длинными стенами Мегару с гаванью Нисеей и с успехом выдержали отчаянную войну, поднятую из–за Мегары коринфянами, эгинетами и их пелопоннесскими союзниками, во время которой Мегарида несколько раз подвергалась опустошению врагов. В 446 г. мегаряне, сговорившись с коринфянами и их союзниками, изменили афинянам, перебили их гарнизон и присоединились опять к пелопоннесскому союзу. По заключенному в следующем году с пелопоннесцами 30-летнему перемирию, афиняне должны были очистить всю Мегариду, не исключая и Нисеи, в которой они еще держались. Афиняне не могли забыть этой измены мегарян, и так как последние укрывали у себя беглых рабов и вспахали пограничную полосу земли, посвященную Елевсинской богине, то им было запрещено, под страхом смерти, торговать и проживать в гаванях и местечках Аттики и стран, подвластных афинянам. Это запрещение, совершенно убившее торговлю М., послужило одной из причин Пелопоннесской войны. В первый же год войны (431) и затем неоднократно афиняне вторгались в Мегариду, подвергли всю страну жестокому опустошению, отрезали подвоз съестных припасов к Нисее с моря и поставили тем Мегару в отчаянное положение, особенно когда овладели островком Миноей, лежавшим у самого берега перед гаванью. В 424 г. некоторые вожди народа вошли в соглашение с афинянами, с целью передать город в их власть. Ночью афинский отряд был впущен в длинные стены и принудил пелопоннесский гарнизон сдать гавань; но пока мегаряне колебались открыть ворота города, пришел с войском Бразид; приверженцы афинской партии бежали к афинянам; народ решил вернуть изгнанных олигархов, которые ниспровергли демократическое устройство, казнив около ста опасных для них приверженцев народной партии. Вскоре мегаряне вновь овладели длинными стенами и срыли их, Нисея же осталась в руках афинян и была удержана ими и по Никиеву миру (421 г.), который мегаряне, как и элейцы, беотийцы и коринфяне, отказались признать. При возобновлении войны, равно как впоследствии, во время войн Коринфской и Фиванской, мегаряне были верными союзниками спартанцев. В 340 г. мегарские мятежники вошли в соглашение с Филиппом Македонским, находившимся в Фокиде; но мегарское правительство, заблаговременно узнав о заговоре, обратилось за помощью к афинянам, которые быстро прислали отряд под начальством Фокиона, предупредившего македонян и восстановившего длинные стены между М. и Нисеей. В борьбе с македонянами, в битве при Херонее и затем в Дамийской войне мегаряне не принимали участия. В 307 г., в борьбе с Кассандром, Димитрий Полиоркет взял М. приступом, объявил ее свободной и разрушил городские стены. В 243 г. мегаряне присоединились к ахейскому союзу, с 223 по 192 г. принадлежали к беотийскому союзу, а в 192 г. опять перешли к ахейцам. Во время последней войны с римлянами, ахейский союз отправил в М. десятитысячное войско, чтобы задержать наступление римлян, под начальством Кв. Метелла; но при приближении римлян ахейцы отступили, а мегаряне без битвы передали свой город Метеллу. В это время Мегара потеряла всякое значение как город; впоследствии она обращается в римскую колонию и во II в. по Р. Х., особенно при императоре Адриане, опять несколько расцветает. В IV в. М. подверглась разгрому со стороны Алариха. Венецианцы и турки докончили разрушение когда–то многочисленных и роскошных построек города, описанных Павсанием. Теперь на самом месте древнего города находится одноименное с ним селение с 6000 жит., которые гордятся своим чисто греческим происхождением среди окружающего албанского населения. Остатки древности незначительны. Мегара была родиной комедии, перенесенной оттуда Сусарионом в VI в. до Р. Х. в Аттику; из ее граждан известны еще элегический поэт Феогнид, живший во 2й половине VI в., и философ Эвклид, ученик Сократа.
[140] «Добродетель» согласно Moralia, 5f; «знание» в биографии Деметрия, IX (893 a).
[141] Hom., Il., V, 484.
[142] Это место цитируется Стобеем (vol. II, p. 161 ed. Wachsmuth) как взятое из Πλουταρχου Περι φιλιας , но Патциг (Quaest. Plutarch., P.34) несомненно прав, полагая что φιλιας это ошибка переписчика вместо ευθυμιας.
[143] Ср. Plato, Apology, 30 c-d; в той же самой форме, почти с теми же отличиями от слов Платона, это утверждение содержится у Эпиктета (I, 29 ,18 ) и в «Энхиридионе» (LIII,4).
[144] Bergk, Poet. Lyr. Graec., iii, p. 730 ; Edmonds, Lyra Graeca, iii, p. 474 ; Nauck, TGF, p. 910 , ades. 377. Текст твёрдо не установлен, хотя интерпретация Поленца лучше более ранних. См. так же Moralia, 169 b, где фрагмент цитируется в другой форме.
[145] Ср. Knox, Choliambica, p. 270 , который переделывает строку; Асклепиад Самосский (др. — греч. Ἀσκληπιάδης ὁ Σάμιος), конец IV — начало III вв. до н. э.) — древнегреческий поэт. Происходил с о. Самос. Сохранилось около 40 его эпиграмм в составе Палатинской антологии. Творчество Асклепиада (как и многих других поэтов эпохи эллинизма) характеризуется оторванностью от общественной жизни и интересом к отдельному человеку. В эпиграммах Асклепиада преобладают темы любви и наслаждения жизнью; эпиграммы отличаются искренностью и высоким художественным мастерством. Асклепиад оказал большое влияние на последующее развитие эпиграммы и античную поэзию вообще; его именем названы Большой и Малый Асклепиадовы стихи, Первая, Вторая, Третья, Четвёртая и Пятая Асклепиадовы строфы, которые использовал в своих одах Гораций.
[146] Вероятно путём самоубийства; см. замечательное выражение Плутарха по поводу самоубийства Демосфена (Comp. Cic. and Dem., V, 888c); но он высказывает совершенно противоположное мнение в полемике против Эпикура, Moralia, 1103 e.
[147] Hom. Od., XII, 432; cp. De Anima, VI,4 (Bernardakis, vol. VII, p. 26).
[148] Nauck, TGF, p. 81 , Aeschylus, fr. 250 из «Филоктета»; fr. 137 ed. Smyth (L. C. L).
[149] Euripides, Bacchae, 498 ; ср. Horace, Epistulae, I, 16, 78-79:
«Лишь захочу — меня сам бог избавит от уз»!… Полагаю
Думает он: «Я умру». Ибо смерть есть предел всех страданий.
[150] Метродор из Лампсака (Младший), fr. 49 ed. Körte; Метродор из Лампсака ( Младший) (Μητρόδωρος ὁ Λαμψακηνός) (330-277 до н. э) — древнегреческий философ, любимый ученик, последователь и ближайший друг Эпикура, назвал в честь Эпикура своего сына. Умер на семь лет раньшесвоего учителя, и Эпикур посвятил ему сочинение «Метродор» в пяти кн., а двадцать восьмую книгу другого своего сочинения — «О природе вещей» составил в форме обращения к Метродору.. В первой книге первого из этих сочинений«Метродора» Эпикур писал о том, что М. был несгибаем перед всякими тревогами и самойсмертью (Diog. Laert. X, 23). В своем завещании он так же указал, что его наследники и новый схоларх эпикурейской школы Гермарх обязаны позаботиться о сыне и дочери Метродора и кроме того напоминал, чтобы 20 числа каждого месяца эпикурейцы отмечали память Метродора. В гномологиях часто одни и те же изречения приписывались и Эпикуру, и Метродору, а сам Эпикурсчитал, что Метродор, как он выразился «из тех, кто охотно идет по пятам» (Sen. Ер. 52, 3). Сам Метродор был весьма плодовитым автором. Согласно списку его сочинений, дошедшему до нас, как и списки сочинений многих других древнегреческих философов от Диогена Лаэртия (Diog. Laert ., X, 25 ; вероятно, этот список не полон ), он был автором: «Против лекарей», «О чувствах», «Против Тимократа» (брат М., предавший Эпикура и написавший клеветническое сочинение о нем), «Об Эпикуровой помощи», «Против диалектиков», «О дороге к мудрости», «Против софистов» в 9 кн., «О перемене», «О богатстве», «Против Демокрита». Кроме того, известно также о множестве его полемических сочинений — «Против Платонова"Горгия"» в 2 кн., «О богах», «О поэтах», «О поэзии», «Против тех, кто одобряет риторов, исходя из натурфилософии», «Против Платонова "Евтифрона"» и др. В одном из трактатов — «О поэтах» он критиковал Гомера и утверждал, что совершенно не важно знать, на чьей стороне был Гектор, на греческой или троянской, и не важно знать, как именно расположены стихи в поэме (Plut. Non possesuav. 2; 12). Отрицал всю традиционную образованность, поэзию и риторику; считал, что научное познание самостоятельной ценности не имеет; полемизировал с Демокритом по поводу природы человека; критиковал Навсифана; был против участия философов в политической жизни. Кроме того, в трактате «Об изменении» (Philod. De piet., fr. 123 Gomperz; Körte, fr. 12); ср.: D. L. X 139) имелись также суждения, проливающие свет на содержание современных ему эпикурейских представлений о богах, существующих «в виде чисел» (κατ' ἀριθμῶν).
[151] Ср. Cic., Disp. Tuscul., III, 81f.
[152] Kock, Com. Att. Frag., III, p. 103 , fr. 355 , vers. 4.
[153] Возможно цитата из Od., XXI, 151.
[154] Euripides, Orestes, 396 ; ср. Diels, Fr. Der Vorsokratiker, II, p. 199 , Democritus, fr. 264.
[155] Следующее место цитируется Стобеем (Vol. III, p. 604 ed. Hense).
[156] Приписывается Шнейдером Каллимаху (Fr. anon, 372); ср. так же Teles, ed. Hense, p. 8 ; Sternbach, Gnomologicum Parisinum, 331 (Acad. Litt. Cracov, XX, 1893). Стих возможно является реминисценцией из Гомера (Il., I, 335).
[157] См. von Arnim, SVF, I, p. 50 , Zeno, fr. 203 ; ср. так же Moralia, 56b, 100 c.
[158] Fr. 214 Bergk, 233 Boeckh; p. 608 ed. Sandys; см. так же Plato, Reipublic, 331a.
[159] Ср. Horace, Epistulae, I, 2, 69:
Запах, который впитал ещё новый сосуд, сохранится
Долгое время.
[160] См. Timaeus, 92c; Epinomis, 984a.
[161] Кронии. В Афинах с незапамятных времен праздновались «Кронии» — праздник в честь Кроноса. Праздник этот был связан с окончанием осенних полевых работ (frugibus et fructibus jam coactis — по Филохору у Макробия, Saturn. I, 10, 22), он происходил в месяце гекатомбеоне, и в нем принимало участие, главным образом, беднейшее трудовое население, в том числе и в особенности, рабы. Вот что говорит об этих празднествах римский поэт Акций (цит. у Макробия, ib., I, 7,57). «Большая часть греков и в особенности Афины празднуют в честь Сатурна (Кроноса), и праздник этот называется Кронии. Празднуется он следующим образом: по селам и городам устраиваются веселые пиршества, господа прислуживают своим рабам, отсюда же и наш (т. е. римский) обычай, что господа пируют вместе с рабами».Следует полагать, что в классическую эпоху Кронии в Афинах носили на себе черты известной патриархальности, и господа в действительности угощали и ублажали своих домашних рабов. В более же позднее время праздник все больше приобретал демократический характер. В римское время Кронии почитались празднеством исключительно рабским. Греческие источники очень скупы. О культе Кроноса и об аттических Крониях существуют лишь весьма отрывочные и скудные данные. Известно, что обо всем, что касается рабов и вообще бедняков, греки не любили особенно распространяться в литературе. Во всяком случае из этого умолчания никак не следует заключать о незначительности интересующих нас явлений в быту и политической жизни Афин. Кронии праздновались, сколько мы знаем, кроме Аттики, также и в Фивах. Культ Кроноса засвидетельствован, кроме того, для Родоса Крита, Кирены, Олимпии, где находился древнейший по преданию алтарь этого бога, а также и в некоторых других местах. В Великой Греции вершины некоторых гор назывались Крониями. В некоторых местах засвидетельствован месяц Крониос, что также косвенным образом служит указанием на наличие соответствующего культа. Наиболее интересной для нас чертой этих празднеств являются необычные отношения рабов и господ — необычайные свободы, предоставлявшиеся рабам на срок продолжительности праздника. Любопытнее всего, что подобные обряды были свойственны не только Крониям. Такого же рода явления отмечаются и в отношении некоторых других общественных празднеств для разных мест Греции. Так, например, в г. Кидонии на о. Крите клароты (крепостные рабы) во время празднования Гермий (празднества в честь бога Гермеса) вели себя, как господа, а последние должны были даже позволять подвергать себя бичеванию.
[162] В честь Зевса совершались празднества и игры в разных местах Греции, таковы были игры в Олимпии, священный брак, представлявшийся на Самосе, в Платее и в других местах. В Афинах хотя и было несколько праздников Зевса, они отчасти уступали праздникам других главных богов. Зимою совершались очистительные и искупительные обряды, сопровождаемые ношением Диоскодиона в честь Зевса Мемакта («бурного»). В месяце анфестерионе бескровными жертвами праздновали Диазии в честь Зевса Мейлихия («милостивого»). В скорофорионе был праздник в честь Зевса Полиевса — покровителя городов; празднество это совершалось у его алтаря в акрополе и называлось Диополии или Буфонии, последнее по приносимому в жертву быку, при этом тот, кто закалывал животное, убегал, а топор подвергался суду.
[163] Панафинеи (Παναθήναια) — древнейший аттический праздник в честь Афины Полиады и Эрехтея, восходит к доисторическому времени, как ликейский и олимпийский праздники; учреждение его, по преданию, относится к 729 г. до 1й олимпиады. Праздник назывался сперва Άθήναια и лишь позднее, при Тезее, установителе синойкизма и устроителе гор. Афин, получил значение всеафинского праздника. Помимо религиозных обрядов в честь Афины, в состав древнейших П. входили конные состязания. При Писистрате (или незадолго до него) П. были реорганизованы, праздник получил великолепное и торжественное устройство, но с этого времени главный обряд его — принесение богине нового пеплоса — совершался лишь раз в 4 года, а именно в 3й год каждой олимпиады. Этот праздник, получил название великих П., в отличие от ежегодно справлявшихся (кроме 3го года каждой олимпиады) малых П. К эпохе Писистрата относится введение гимнастических и рапсодических агонов. Получивший широкую и торжественную организацию, праздник с этого времени приобрел великое национальное значение; на П. стекались огромные массы народа как из Аттики, так и из других областей Греции. Праздник происходил в последние дни месяца гекатомбеона (от 21 или 24 до 28 числа). Первый день (иногда первые 2 и даже 3 дня) был посвящен состязаниям рапсодов, которые пели Гомеровские поэмы; позднее на этих состязаниях допускались другие произведения, которые читались самими авторами. При Перикле к литературным состязаниям были присоединены музыкальные, для чего было построено особое здание — Одеон. На музыкальные состязания допускались кифареды, кифаристы, авледы и авлеты. Победители получали оливковый венок, украшенный золотом, стоимостью от 1000 до 100 драхм. Следующие дни до 27 гекатомбеона были посвящены конным и гимнастическим состязаниям. Наградой служили ветви священной оливы и амфора с маслом. В ночь накануне последнего дня старшие жрицы пели религиозные гимны в честь Афины; тогда же молодые жрицы устраивали хоры и пляски. Последний день праздника (28 число) был кульминационным пунктом торжества. Приносилась гекатомба, совершалась торжественная процессия к храму Афины и надевался новый пеплос на статую богини. Процессия носила весьма торжественный характер. В ней участвовали победители в играх предыдущих дней, руководители жертвоприношений от афинян и иностранцев, всадники, полководцы (таксиархи и стратеги), красивейшие старцы с оливковыми ветвями (фаллофоры), девушки с корзинами на головах (канефоры), жены и дочери метеков (скиандефоры и дифрофоры, т. е. несущие зонтики и стулья для канефор), затем афинский народ по демам. Вся эта процессия сопровождала пеплос — покрывало, изготовленное для богини особыми работницами, под руководством двух аррефор и жриц. Вновь изготовленное покрывало богини, в виде паруса, прикреплялось к мачтам священного панафинейского корабля, который, с помощью особых машин, подвигался по улицам к акрополю. На пеплосе были вытканы картины подвигов богини (άριστεΐα), особенно победы ее над Энкеладом и гигантами. Процессия начинала двигаться из Керамика, проходила площадь, по направленно к Элевзинию (в вост. части Акрополя), огибала акрополь мимо Пелазгика (в сев. части акрополя) и достигала Пропилеи. После этого устраивались жертвоприношения в честь Афины Гигиейи и Афины Нике и приносилась гекатомба Афине Полиас, на большом алтаре в вост. части Акрополя. В заключение торжества устраивался религиозный пир, для которого раздавали мясо жертвенных животных по демам; число участников было ограничено. Музыкальные, гимнастические и конные состязания устраивались под руководством атлотетов. Атлотеты, числом 10, избирались на 4 года, т. е. на каждый праздник, по одному из каждой филы. Гимназиархи руководили факельным бегом, демархи стояли во главе лиц, выборных от демов для участия в процессии и пире, мастигофоры смотрели за порядком.