О сохранении здоровья

Υγιεινά παραγγέλματα

Автор: 
Переводчик: 
Источник текста: 
Перевод выполнен по изданию: Plutarch’s Moralia. London: William Heinemann Ltd; Cambridge, Massachusetts: Harvard University press, 1962 . V. 2. P. 213- 292 (Loeb Classical library).

Введение

Интерес Плутарха к медицине был отнюдь не случайным, ведь помимо трактата «О сохранении здоровья» у него есть и другие сочинения, касающиеся симптомов болезней и их лечения и медицинской практики его времени. Уже задолго до Плутарха искусство медицины, всегда эмпирическое, было поставлено на прочную основу и проницательные наблюдения Гиппократа и его школы были зафиксированы письменно; этот корпус гиппократовских медицинских сочинений, наряду с другими, был в обращении и несомненно с ним был знаком Плутарх.
Медицина сделала со времён Плутарха, огромные успехи, несомненно самоочевидные; слова «асептический», «антисептический», «стерилизованный» стали теперь обиходными и микробная теория болезней пролила сегодня свет на многое, что прежде было тёмным. Но Плутарх не касается специальной стороны медицины, он лишь даёт некоторые практические советы разумной жизни и многое из того, что он пишет относительно покоя, упражнений и диеты до сих пор в согласии с лучшей медицинской практикой наших дней. Сомневаюсь, чтоб какой–то врач что–нибудь решился возразить против советов Плутарха (советы его предназначены тем, кто работает скорее головой, нежели руками) и можно назвать немало из сегодняшних известных людей, здоровых в их годы, следующих, к собственной своей пользе, многим из его советов, ничего о них не зная.
На первый взгляд, сочинение это составлено в форме диалога, но это такой же диалог как «Джо Фаррелл» Квиллер–Кауча. Форма диалога — только литературный приём, чтоб придать трактату несколько более привлекательную форму и третий персонаж диалога, лишь случайно обозначенный скупой вставкой «он сказал», может предполагать автора, Плутарха. Два собеседника в кратком диалоге в начале сочинения это Мосхион — врач, которого Плутарх выводит также в «Застольных беседах» (658а) и Зевксипп, друг Плутарха, который еще дважды (748е и 1086с) выводится в «Моралиях» в качестве говорящего персонажа и несколько раз упоминается.
Сочинение это было написано некоторое время спустя после 81 г. н. э, как это явствует из упоминания о смерти римского императора Тита (123d).
Название этого сочинения включено в ламприев список сочинений Плутарха и Стобей в своём «Цветнике» несколько раз его цитирует, иногда со слегка изменённым чтением, но ни одно из этих чтений не меняет полностью значения того или иного места в целом и редко предпочитается чтению, обнаруживаемому а рукописях Плутарха.
На деле, текст этого сочинения более пострадал от рук современных издателей, чем от древних переписчиков; беглый взгляд на подстрочные примечания в издании Бернардакиса показывает, что необоснованные и лишённые всякой необходимости изменения, внесённые в текст современными издателями превосходят численно исправления мелких орфографических и иных ошибок, совершённых древними переписчиками.

О сохранении здоровья

I Мосхион. Итак, Зевксипп, вчера ты прогнал Главка, врача, когда он пожелал присоединиться к нашему обсуждению.
Зевксипп. Нет, мой дорогой Мосхион, я его не прогонял, ибо сам он вовсе не желал присоединиться к обсуждению, но по правде я его избегаю и боюсь допускать к обсуждению человека, склонного к раздорам. В медицине муж этот, как сказал Гомер
Драгоценнее многих других человеков,[1]
но он отнюдь не дружественно расположен к философии и всегда склонен в своих замечаниях о ней к некоторой резкости и недоброжелательности. И когда бы он явился к нам настроенный на стычки, что–то возбуждённо уже кричащий, даже не дойдя ещё до нас — это было б делом немалым и неподобающим, означающим нарушение всяческих границ, принятых нами в обсуждении здорового образа жизни. Ведь он утверждает, что предметы философии и медицины так же отдельны друг от друга как области мисийцев и фригийцев [2]; и после того как он водрузил бы на кончик своего языка некоторые наши утверждения, пусть и не особенно тщательно сформулированные, но несомненно всё ж небесполезные, он разорвал бы их в клочья.
Мосхион. В этом и в других вопросах, Зевксипп, я буду очень рад стать твоим внимательным слушателем.
Зевксипп. Это потому, что ты, Мосхион, обладаешь природным дарованием к философии и тебя задевает философ, не испытывающий интереса к медицине и возмущает то, что такой человек почитает для себя в глазах окружающих более достойным выказать больше знаний в геометрии, логике и музыке, чем стараться разузнать
Что у тебя и худого и доброго в доме случилось,[3]
подразумевая здесь собственное своё тело. Множество народу сходится в театры, для чего даже распределяют между ними государственные деньги, как в Афинах [4]; но, однако же, свободное искусство медицины ничуть не ниже по ясности, оригинальности и приносимому им удовлетворению и к тому ж оно даёт изучающим его допуск к чему–то очень важному — сохранению собственной жизни и здоровья. Потому не следует порицать философов, обсуждающих вопросы здоровья, но скорей их следует порицать, если они не считают своим долгом совершенно устранять все границы, создавая единое поле для всех благородных изысканий, чтоб возделывать его сообща, устремляясь в своих обсуждениях, как к приятному, так и к жизненно важному.
Мосхион. Хорошо, Зевксипп, позволь мне ничего не говорить более о Главке, который до того преисполнен самомнения, что желает быть самому себе законом, не нуждаясь в помощи философов; но расскажи мне подробно обо всей дискуссии или если тебе будет так угодно, лишь о тех утверждениях, которые ты счёл не вполне точно сформулированными и за которые, как ты сказал, ухватился б Главк.
II Зевксипп. Наш собеседник [5] утверждает, что он слышал где–то, что держать руки всегда в тепле и никогда не позволять им находиться в холоде — это немаловажная мера, способствующая сохранению здоровья и наоборот, охлаждение конечностей, дабы сконцентрировать тепло внутри корпуса создаёт привычку или предрасположение к лихорадке, ведь человек, направляющий все субстанции своего тела к поверхности, проводящий и распределяющий их вместе с теплом во все части своего тела, полон здоровья [6]. Таким образом, если нам случается что–то делать нашими руками, пользоваться ими, то само по себе движение переносит тепло в эти части тела и удерживает там; но когда мы не заняты работой, мы не должны позволять холоду находить в наших конечностях приют.
III Это, таким образом, было первым из того, что подверглось главковым насмешкам. Второе, думаю, касается пищи, которая даётся больным. Ведь собеседник наш настаивает на том, что мы должны время от времени пробовать её и отведывать, привыкая к ней, чтоб потом не питать к ней отвращения и не ненавидеть подобную диету, словно малые дети, но постепенно делать её для организма близкой, как бы родственной, так чтобы во время болезни мы бы не были нашей пищей недовольны, словно бы она была лекарством и не испытывали неприязни, получая что–либо простое и безвкусное [7]. По этой же причине, не следует опасаться принимать пищу, не приняв прежде ванны и пить только воду, когда под руками есть вино или пить тепловатую воду летом, когда на столе есть снег; и отвергая показное и деланное воздержание от всего этого и хвастовство им, мы должны молча, сами собой, приучать свой организм быть покорным тому, чего требует момент, избавляя, спокойно и задолго до того, нашу душу от привередливости из–за таких пустяков во время болезни и в связи с этим и от жалоб как это прискорбно быть сошедшим с пути великих и столь любимых удовольствий на путь столь низменный и скромный. Превосходно ведь сказано: «выбери жизнь лучшую и привычка сделает её прекрасной» [8]; а особенно это полезно для людей экспериментирующих с каждой из отдельных областей жизни и более всего с теми, которые касаются упражнений, что воздействуют на тело, прививая во время самого крепкого здоровья твёрдые привычки, так что делают их приемлемыми для себя, близкими и родственными своей природе [9], помня как некоторые люди чувствуют себя и ведут во время болезни, будучи раздосадованы и раздражены, когда вынуждены пить тёплую воду, есть жидкую похлёбку и хлеб, проклиная все это как отвратительное и отталкивающее и кляня как отвратительных и жестокосердных также тех, кто вынуждает их всё это употреблять. Ванны послужили причиной смерти многих, хоть поначалу зло и не было велико, кроме разве того только, что они не могли и не хотели выносить вкуса пищи, не приняв сначала ванны; и одним из них был, как утверждают, император Тит, который принимал их и во время своей болезни [10].
IV И к тому, что сказано уже на эту тему следует добавить: что стоит дешевле, то всегда полезнее для тела и мы должны остерегаться излишеств как в еде, так и в питье и особенно остерегаться потакать своим желаниям в праздники, при посещении друзей или на торжественном обеде в честь какого–то царя или же высокого должностного лица, от которого не можем отказаться; и таким–то образом мы должны, при хорошей погоде, подготавливать наше тело к тому, чтоб оно способно было держаться на поверхности против надвигающихся волн и ветра. Это ведь и в самом деле трудно посреди весёлой кампании держаться умеренности и своих привычек избегая одновременно и крайностей тяжёлого характера, делающих наше посещение оскорбительным и утомительным для всей кампании. Таким образом, избегая прибавлять огонь к огню (как гласит пословица) [11], обжорство к обжорству и обильное возлияние к обильному возлиянию, мы должны со всей серьёзностью подражать шутке Филиппа, сколь изысканной, столь и мудрой [12]. Некто пригласил Филиппа на обед в деревню, полагая что он явится с немногими друзьями, но увидев его с большой кампанией, для чего не было сделано никаких приготовлений, он пришёл в великое замешательство. Филипп, осознав ситуацию, приказал каждому из своих друзей, «оставить место для пирога». Они, следуя его совету и ожидая пирога, ели очень умеренно то, что было перед ними и таким образом еды оказалось вполне достаточно для всех. Точно таким же образом мы должны подготавливать себя к этим неизбежным приглашениям, оставляя место в теле для закусок и десерта и дерзну сказать, для обильного питья, делая с помощью всего этого аппетит свежим и охотным.
V Если, однако, неожиданные обстоятельства застают нас, когда мы перегружены уже и не в силах принимать участия — если, например, мы получили приглашение от официального лица или появились гости, так что мы принуждены ложной стыдливостью присоединиться к компании людей, способных и готовых к питию и пить с ними — тогда, для того особенно, чтоб вооружиться против этой ложной стыдливости (иль скорее я б назвал её робостью, застенчивостью), которая «для сынов человеческих столько вредна» [13], мы должны призвать в свою защиту слова, которые Креон сказал в трагедии:
Уж лучше ненавистным стать теперь,
Чем выказать мягкосердечие и каяться потом [14].
Ведь до того опасаться показаться неучтивым, что рискнуть ввергнуть самого себя в плеврит или в менингит — это доказательство того, что вы и в самом деле очень неучтивы и у вас нет ни чувства, ни разума, с помощью которых вы бы знали как общаться с людьми без винных кубков и без смакования еды [15]. Ведь сам отказ, если он будет ловким и искусным, может быть не менее приятен, чем уступка и согласие войти в кампанию; ведь если человек относится к пирушке также как относится к жертве всесожжения, которую пробовать запрещено и особенно воздерживается когда пред ним винные кубки и столы, в то же время весело смеясь и шутя над самим собой, то он создаст о себе впечатление лучшее, чем тот, кто опивается и объедается в кампании. Из людей прежнего времени собеседник наш [16] привёл в пример ложной стыдливости Александра, который после продолжительной попойки не решился сказать «нет» приглашению Медия и отказаться от новой тяжкой попойки, стоившей ему жизни [17]; из людей же нашего времени он упомянул панкратиаста [18] Регула. Ведь когда цезарь Тит позвал его на рассвете в бани, тот явился и мылся вместе с ним, пил и умер тут же от апоплексического удара. Все это Главк с вызовом приводит в посмеяние нам как педантическое. Прочее же ни он не стремился слушать, ни мы ему не стремились рассказать. Но я прошу, чтобы ты высказал мнение по каждому из этих утверждений.
VI Прежде всего следует сказать, что Сократ побуждает нас не принимать пищи, когда мы не голодны и питья, когда мы не испытываем жажды, полностью их нам конечно же не запрещая, но уча прибегать к ним, только если в этом есть необходимость и ставить ей на службу удовольствие в них заложенное [19], точно так же как поступал один наш государственный деятель, употребляя на военные цели зрелищные деньги [20]. Ведь то, что приятно поскольку это питательно, согласно с нашей природой и будучи ещё голодными мы сможем получать удовольствие от необходимой или от приятной пищи; но мы не должны побуждать себя повторно и особо возбуждать свой аппетит после того, как мы его уже однажды удовлетворили. Есть здесь и ещё одно соображение. Как Сократ находил танцы приятным упражнением [21], так и тот для кого выпечка и сладости — их обычная пища, тот страдает справедливо. Ведь когда человек удовлетворяет умеренным требованиям своей природы и ему этого довольно, то он должен проявлять величайшую бдительность и не увлекаться подобными вещами. И остерегаясь любви к удовольствиям и к обжорству, мы не менее должны остерегаться вульгарности и тяги к дурной славе. Ведь эти последние часто побуждают людей есть, когда они не голодны и пить, когда не испытывают жажды [22], внушая им отталкивающее и дешёвое тщеславие, говоря, что это абсурд не воспользоваться наличием таких редких и дорогостоящих вещей как например свиное вымя [23], италийские грибы, самосские пироги или снег в Египте. Ведь тщеславие побуждает людей пользоваться тем, что прославлено и редко, теша душу пустой славой и приманивая её чадом, принуждая собственное тело принимать во всём этом участие, хоть оно и не ощущает в этом никакой потребности, чтоб рассказывать потом другим, дабы те к вящему их удовольствию завидовали бы вещам столь труднодоступным и необычайным. Сходно с этим их отношение к пользующимся дурной репутацией женщинам. Время с собственными жёнами, любящими и любимыми, протекает для них большей частью в покое, но когда они платят деньги Фрине [24] или же Лаисе [25], то хотя их тело в жалком состоянии и они склонны уклоняться от своих обязанностей, они побуждают их тотчас к действию, именуя их в своей распущенности соратницами в удовольствиях и всё из–за их пустой славы. Ведь сама Фрина говорила, будучи уже в преклонных летах, что она получала самую высокую цену от своих поклонников именно за репутацию.
VII И это удивительно, если мы выходим из борьбы со своим телом невредимыми, уступив телу лишь столько удовольствий, скольким Природа находит место по необходимости, но еще более удивительно если мы, энергично боремся, чтобы помешать исполнению его желаний и стараемся держаться от них как можно дальше, если даже и вынуждены под конец вступить в некие переговоры с тем, что мы не в силах отвергать, или как сказал Платон, «уступаем, когда тело жжёт и напрягается» [26]. Но когда случай обратный и желания спускаются в тело из ума ( а не поднимаются из тела в ум), вынуждая его подчиняться своим страстям и присоединяться к его волнениям, то уже нет возможности воспрепятствовать тому, что они нанесут нам серьёзнейший и сильнейший вред в качестве последствия ничтожных и недолговечных удовольствий. Ведь менее всего тело должно быть возбуждаемо наслаждениями с помощью желаний души, так как такой способ их возникновения противоестествен. Как щекотание под мышками производит в мозгу эффект неестественного смеха, не мягкого и счастливого, но судорожного и резкого, так и удовольствия тела, достигнутые душой с помощью подстрекательства и выведения его из равновесия — все ненормальны, дефективны и чужды природе. Потому–то, всякий раз как нам предоставляется возможность испытать какие–либо редкие и прославленные удовольствия, мы должны испытывать больше гордости от воздержания от них, чем от их получения, помня, что как Симонид имел обыкновение говорить, что никогда не порицал себя за то, что хранил молчание, но много — за то, что говорил [27], так и мы никогда не должны, с одной стороны, сожалеть о том, что отставили прочь лакомства или пили воду вместо фалернского вина, а с другой. не только не следует насиловать и принуждать природу, но даже если б что–то из такого рода удовольствий предлагалось ей тогда, когда у неё в том и в самом деле есть нужда, все равно следует отвратить аппетит от этого к простой и близкой пище ради привыкания и тренировки.
Когда Неправда нам вручает власть,
Они прекрасны обе
были слова одного фиванца [28], разумеется неверные, ведь дальше лучше:
Добродетель
Во всём другом готов я соблюдать.
Но мы можем исправить это, заявив, что если уж надо стараться снискать добрую славу в таких вещах как еда и питьё, то лучше делать это воздержанно, ради своего здоровья. И всё же низменность натуры и скупость побуждают некоторых, подавляя желания у себя дома, набивать желудок и получать удовольствие от дорогостоящих вещей в других домах, словно бы они занимаются безжалостной фуражировкой во вражеской стране; от этого они начинают чувствовать сильное недомогание и на следующий день наступает несварение желудка как расплата за неутолимый аппетит. Кратет, полагая что тяга к роскоши и расточительность достойны величайшего порицания как причина роста гражданских раздоров и тиранического правления в государствах, увещевал шутливо граждан:
Не вовлекайте пищею роскошней чечевицы
Нас всех в раздор [29].
И пусть всякий увещает сам себя не есть пищи роскошней чечевицы и во всяком случае не приступать прежде кресс–салата и оливок к яичнице в фиговом листе и к рыбе и обжорством не ввергать «своё тело в раздор», т. е иными словами в расстройство желудка и в понос. Ведь дешёвая пища сдерживает аппетит в естественных его естественных границах умеренности, а искусство поваров и их хорошо обученных помощников, по словам комического поэта
искуснейшими теми ароматами и блюдами столь сложными[30]
постоянно раздвигает и расширяет границы удовольствия и меняет наши представления о том, что такое пища. Я не знаю, как это выходит, что в то время как у нас вызывают отвращение и ненависть жёны, употребляющие приворотные зелья и магию в отношении своих мужей, мы доверяем наш стол и все съестные припасы наёмникам и рабам, словно зачарованные и одурманенные ими. Если слова Аркесилая, обращённые к распутникам и извращенцам и могут показаться слишком резкими, а именно, что «нет различия проникает в тело кинед с переднего входа или с задней двери» [31], то всё же их можно применить к нашему вопросу. Ведь и в самом деле какая разница пользуется ли некто афродисиаком, чтобы возбудить и стимулировать половое влечение ради удовольствия или он возбуждает свои вкусовые ощущения запахами или же приправами, чтоб испытывать всегда нечто вроде постоянного зуда и щекотки?
VIII Может быть, в другом месте я скажу вам что–либо ещё против наслаждений и покажу, что подлинные красота и достоинство связаны с воздержанием; но в этом обсуждении я намерен встать на защиту многих и великих удовольствий. Ведь болезни не отнимают у нас и не разрушают столько замыслов, надежд, путешествий и иных занятий, сколько наслаждений. Следовательно, пренебрежение к здоровью наименее выгодно для тех, кто делает наслаждения целью своей жизни. Ведь физическая немощь позволяет многим людям быть философами или даже полководцами и царями, но телесные радости и удовольствия во время болезни иметь места не могут, а те что всё–таки случаются, проявляются лишь в малой мере от того, что могло бы быть и даже это–то не в чистом виде, но смешанное со многим из того, что им чуждо, словно бы выплывая из валов и бурь. Ведь неверно, что «в переполненных едой телах обитает Венера» [32], но скорей она существует при спокойствии и безмятежности тела, следуя за удовольствием от еды и питья; ведь здоровье предоставляет наслаждениям, как хорошая погода зимородкам безопасное и приятное гнездо — место для выведения птенцов [33]. Остроумно, думается сказано Продиком, что огонь — лучшая приправа [34]; но ещё вернее будет сказать, что самая подходящая, божественная приправа — это здоровье. Ведь варёная, печёная или жареная пища не даёт истинного наслаждения или даже удовлетворения тем, кто страдает от недугов, пьянства или же или же морской болезни, в то время как здоровый и неиспорченный аппетит делает здравому телу всё приятным и «страстно желанным», как сказал Гомер [35].
IX Как Демад [36] имел привычку говорить, что афиняне, ведя войны постоянно, кстати и некстати, никогда не голосуют за мир, кроме как будучи одеты в чёрное, так и мы никогда не задумываемся о простом и умеренном образе жизни, кроме как когда вынуждены прибегать к клизмам и припаркам. Но когда мы оказываемся в таком состоянии, мы пытаемся заглушить мысли о своих дурных поступках, восставая в душе против воспоминания о них и как многие люди, боясь путешествовать, бранят тот или иной климат, ту или иную местность как нездоровые, так и мы тщимся исключить из причин нашей болезни наши невоздержанность и потакание собственным желаниям. В этой связи стоит здесь напомнить как Лисимах, находясь в земле гетов, вынужден был из–за жажды сдаться в плен со всей своей армией и напившись холодной воды воскликнул: «Бог мой, ради какого краткого удовольствия отказался я от столь великого процветания»! [37] И точно так же нам, борясь с болезнью, следовало б вспомнить, что из–за холодного питья, несвоевременных бань или пирушек мы загубили массу удовольствий и разрушили множество достойных начинаний. Ведь боль, порождённая такими размышлениями, грубо держится в памяти, словно шрам, остающийся после того как тело зажило, делая нас более осторожными в выборе жизненного пути. Ведь здоровое тело не может порождать желания слишком бурные, неконтролируемые, необычные, от которых трудно избавиться. Более того, мы тогда сможем с твёрдою душой противостать аппетиту, которые склонен бушевать, выходя за всякие границы, сознавая что все его жалобы и сетования суть одно ребячество и что позже, когда стол уберут, он прекратит роптать и не станет ни сетовать, ни чувствовать себя обиженным, но напротив ощутит себя скорее чистым и бодрым в ожидании завтрашнего дня, чем понурым и чувствующим тошноту от злоупотребления. Здесь уместно будет замечание, сделанное Тимофеем в день когда он обедал в Академии с Платоном простой пищей философа: «Те, кто обедал с Платоном, ощущают удовольствие и на следующий день»! [38] Также будет уместно привести и то, что сказал Александр, отослав поваров царицы Ады, именно что лучшие повара — для завтрака ночной переход, а для обеда — скудный завтрак [39].
X Я не пребываю в неведении относительно того, что люди заболевают лихорадкой из–за утомления и резких перепадов тепла и холода; но также как благоухание цветов само по себе слабо, но когда оно бывает смешано с маслом, то приобретает силу и устойчивость, так и масса съеденной пищи обеспечивает материю и почву для причин и источников болезни, что приходят из–за его пределов. Без них они в нём никакого недомогания вызвать не могли б и легко б угасли и рассеялись, если бы с расстройством встретились чистая кровь и незагрязнённый дух; но к чрезмерной пище словно бы подмешан какой–то нечистый осадок, который всё загрязняет, порождает всяческие неудобства и который трудно удалить. Потому–то мы не должны уподобляться тем кораблестроителям, которые из жадности придают кораблю большую грузоподъёмность и тем самым вынуждают мореходов постоянно отчерпывать морскую воду. Так и нам не следует постоянно переполнять и перегружать наше тело, а впоследствии применять слабительные и промывать желудок, но скорее следует всё время держать его в порядке, так что если даже и случится ему страдать каким–нибудь расстройством, то оно, обладая собственной своей плавучестью всплывёт наверх подобно пробке.
XI Мы обязаны принимать особые предосторожности в случае появления продромов — предвестников болезни и ощущений недомогания. Ведь из того, что Гесиод сказал о болезнях, бродящих туда и сюда, нападая на людей, вовсе неверно то, что они приходят
в полном молчании: не дал им голоса Зевс–промыслитель [40],
ведь большинство из них имеют как бы своих предвестников, предтеч и глашатаев — дурное пищеварение и вялость. Гиппократ говорит: «беспричинная усталость предвещает болезнь» [41], так как несомненно чрезмерная полнота духа сдавливает и перегораживает нервы. Но, однако ж, многие, несмотря на то, что тело их сопротивляется и влёчёт их в постель и на отдых, следуя своему обжорству и потакая собственным желаниям, устремляются в бани и рьяно присоединяются к любым здравицам и словно под угрозой осады запасаются съестными припасами, страшно боясь как бы лихорадка не пленила их до того, как они позавтракают. Другие менее вульгарны, не охвачены таким безрассудством, но однако ж глупы потому, что стыдятся признать, что у них головная боль или несварение желудка и боясь провести целый день в постели, когда толпа по пути в гимнасий зовёт их идти с собой, идут, раздеваются с другими и выполняют те же упражнения, что и те кто в добром здравии. Что ж до большинства, то надежда, поддерживаемая пословицей, хорошо соответствующей их слабости и невоздержанности, уговаривает и побуждает их встать и идти безрассудно в их привычные места, рассчитывая «разогнать вино вином и одну головную боль другой» [42]. Против этой надежды стоит привести предостережение Катона, которое этот великий старец выразил таким образом: «Кто делает большое малым, вовсе потеряет малое» [43]; потому–то думается, что лучше терпеливо покориться лечебному голоданию и отдыху, чем подвергать опасности своё здоровье в банях или на обеде. Ведь если какая–то болезнь в тебе уже таится, то коль ты не остережёшься, не воздержишься, то она причинит тебе большой вред; если ж никакой болезни нет, воздержание, чистейшее из дел, тела твоего явно не погубит. Те же кто ведёт себя по–ребячески, кто боится сообщить своим друзьям и слугам, что у него расстройство от чрезмерной еды и питья, если он сегодня боится признать несварение желудка, завтра вынужден будет признать понос, лихорадку или же желудочные колики.
Позорней бедность выносить, коль ей тебя стыдят [44],
но много позорней выносить изжогу, переполнение и несварение желудка, которые влекут тело в бани, словно бы прогнившую и дающую течь лодку в море. Ведь подобно тому, как иные путешественники, видя что надвигается буря, стыдятся оставаться на берегу и отправляются в море, а затем позорнейшим образом страдают от морской болезни, так и те, кто почитают для себя постыдным провести, посреди вызывающих подозрение предвестников болезни, один день в постели и один раз воздержаться от еды, самым позорнейшим образом оказываются к той же постели прикованы на много дней для очистки кишечника и припарок, делаются внимательны и угодливы к лекарям, прося вина или холодной воды, позволяют им делать над собой и говорить себе многие нелепые и постыдные вещи из–за боли и страха. Но однако, это всё же хорошо, что те кто из–за удовольствий теряют над собой контроль, уступают своим желаниям, увлекаемы ими, получат своего рода наставление и напоминание, что большая часть удовольствий получаема ими через посредство собственного тела.
XII И как спартанцы дают поварам только уксус и соль, предлагая им самим найти в туше убитого животного всё, что им ещё нужно [45], так в самом теле есть все лучшие приправы для любой надобности, если только они служат телу здоровому и хорошо сложенному. Все это «сладко» или «ценно» и само по себе, безотносительно к пользователю, но природа предписывает, чтобы это стало «приятно» только и в связи с лицом, которое его испытывает и в согласии с природой; но для тех кто чересчур требователен, склонен к пьянству и разврату или тяжко болен и прикован к постели всё это теряет истинную красоту и привлекательность. Таким образом человек должен смотреть не на то свежая ли рыба, белый ли хлеб, тёплая ли ванна, стройная ли девушка, но прежде всего на себя — не мутит ли его, не испытывает ли он тошноты, не обмочился ли он, нет ли у него ещё какого–то расстройства. Ведь как кутилы, вынужденные отправляться утром по домам, не испытывают ни веселья, ни удовольствия, но лишь тоску и грусть, так и в теле, которое в плохом состоянии или же в котором отсутствует гармония с природой, удовольствия от любви, тщательно приготовленной пищи, бань и вина, когда они смешиваются с теми элементами в теле, которые неустойчивы и заражены, порождают мокроту и желчь и вызывают недомогание и кроме чрезмерного возбуждения, не приносят тем, кто на них рассчитывал ни наслаждения, ни вообще какого–либо удовольствия.
XIII Но и чересчур строгий образ жизни, как говорится «с точностью до ногтя» [46] ставит тело в вызывающее опасения и ненадёжное состояние и лишает душу самоуважения, так что она смотрит косо на всякую деятельность и в не меньшей степени на то, чтобы проводить время, принимая участие в каких–либо удовольствиях или же трудах и не предпринимает ничего с готовностью и доверием. Человек должен обращаться со своим телом как с парусом корабля, как парус не спускать и не слишком ослаблять, когда на небе ни облачка, так и тело не распускать и не быть чересчур с ним беззаботным, когда подозреваешь какое–то недомогание, но скорее освободить его и облегчить его груз, как уже было сказано, и не дожидаться ни несварения желудка с поносом, ни повышения температуры, ни приступов вялости и сонливости. Ведь иные дожидаются того, что лихорадка уже у их дверей и возбуждённые так, словно бы явился вестник или аппаритор [47], принимаются во всём ограничивать себя, в то время как им следовало бы, когда состояние дел было ещё далеко до этого быть осторожными «до бури, когда вдоль берега уже задувает Борей» [48].
XIV Нелепо обращать особое внимание на карканье воронов, кудахтанье кур и на «свиней, ликующих при виде грязи» [49], как выразился Демокрит [50], видя во всём этом предзнаменование ветров и дождей и в то же время не считаться с движениями, потрясениями и предчувствиями собственного тела, не следить за ними и не видеть в них предзнаменования бури, назревающей в самом себе. Но не только вопросы пищи и физических упражнений делают для нас необходимым наблюдать за нашим телом, следя за тем, не принимает ли оно, вопреки обыкновению, пищу неохотно и без аппетита или же в иное время не томится ли жаждой и голодом неестественным образом, но так же и вопрос сна. Следует ведь остерегаться отсутствия в нём непрерывности и равномерности, выражаемых в его нерегулярности и резких перерывах, а так же аномалий в снах; ведь если наши сонные видения непристойны или очень необычны — это очевидное свидетельство чрезмерности или сгущения влаги в организме или же нарушения душевного равновесия. Ведь все эти волнения души часто служат знаками опасной близости к болезни. Например, людьми иногда овладевают без видимой причины необъяснимое уныние и страхи, гася и убивая внезапно их надежды; они вдруг становятся раздражительными, резкими, огорчаются из–за пустяков, проливают слезы и пребывают в тревоге всякий раз как дурные пары и горькие испарения сталкиваются и смешиваются с «круговращением души», как сказал Платон [51]. Потому–то тем, с кем случается такое, надо рассмотреть и запомнить, что причина этого не только в душе, но она и в теле и что необходимо смягчить её и ослабить.
XV Будет очень полезно, если друзья, посетив больного и осведомившись о причинах его болезни не станут рассуждать педантично и назойливо о запорах, разлитиях жидкостей и тому подобном, выказывая кое–какие случайные знания медицинской терминологии и литературы, но внимательно выслушают о простых и обыденных подробностях обжорства, об утомляемости, усталости, бессоннице, а особенно о том образе жизни, который вёл этот человек, когда почувствовал приступы лихорадки. А потом, всё это внимательно выслушав, им следует, подобно Платону, задаться вопросом, который тот имел обыкновение задавать себе по поводу поступков других: «неужели и я подобен им?» [52] и исправить в себе недостатки и пороки, которые заметили в больном — быть бдительными и до крайности внимательными, чтоб не оказаться втянутыми в те же самые проблемы и самим принуждёнными оказаться в постели и оттуда сетовать о драгоценном здравии; ведь уж лучше на примере другого, а не на своём собственном убеждаться в том сколь ценно здоровье и стараться сохранить его. Ничего нет зазорного в том, чтоб заботиться о собственном своём образе жизни; ведь если мы оказались вдруг втянуты в пьянство и обжорство или же во что–то иное неприятное и превосходящее разумные пределы, то хотя бы тело и не содержало поначалу ничего, что бы вызывало подозрение, никаких предостерегающих симптомов, всё же мы обязаны быть внимательны к самим себе и предупреждать всякое недомогание и болезнь с помощью покоя и отдыха, освежающих от любовных утех или же от утомления; так же надо пить воду после пирушек и обильных возлияний и особенно после потакания обильному мясному или же иному разнообразному столу, пищу принимать лёгкую и не оставлять в теле множество избыточных её остатков. Ведь всё это само по себе — почва для множества болезней, добавляющая материала и возможности для других причин [53]. Потому–то превосходно было сказано: «Еда не до пресыщения, работа не до упада, соблюдение воздержанности — вот самые здоровые из всех вещей» [54]. Ведь невоздержанность, подрывая особенно те силы организма, с помощью которых усваивается пища, вызывает в дальнейшем избыток и переполнение.
XVI А теперь заново рассмотрим каждую из тем; и в первую очередь, что до упражнений, подходящих для желающих в этом вопросе чему–то научиться, то заметим, что тут можно было бы последовать примеру человека который сказав, что ему нечего писать о кораблях для людей, живущих у моря, ясно показал, что они были там в употреблении; и точно так же он мог бы сказать, что ему нечего написать для желающих на тему упражнений. Ведь это удивительно, что упражнение, состоящее в ежедневной декламации, способствует не только здоровью, но и силе, не той внешней силе борца, что находясь в теле делает его прочным как стена здания, но той внутренней силе, которая порождает всепроникающую мощь и подлинную энергию в самых жизненно важных и господствующих частях тела. Что дыхание придаёт силу это тренеры дают понять, когда велят атлетам во время растирания время от времени задерживать дыхание и при этом напрягать те части тела, которые растирают и массируют. Голос — это движение дыхания и если придать ему силу и энергию не в горле, но так сказать в его источнике — в лёгких, то это увеличивает теплоту, стимулирует кровообращение, очищает каждую вену, открывает каждую артерию и не позволяет какому–либо сгущению или отвердению избыточной жидкости занимать, словно бы осадку, место в органах принимающих и переваривающих пищу. По этой–то причине мы должны сами себя приучать использовать упражнение постоянного говорения, ну в если возникнет подозрение, что наше тело немощно или чем–либо утомлено, то тогда — чтения вслух или декламации. Ведь чтение находится в том же самом отношении к обсуждению как езда в повозке к верховой езде, ибо повозка чужих слов движется мягко и управляется голосом, подходящим к этому пути. Обсуждение ж добавляет спора и горячности, так как ум соединяется здесь в споре с телом. Но мы, однако же, должны быть настороже относительно страстных и конвульсивных выкриков, так как судорожное выталкивание воздуха и напряжение дыхания порождает прерывание его и спазмы. После чтения или обсуждения, перед тем как пойти на прогулку, нужно натереться маслом в тёплой комнате, во–первых, чтоб придать телу гибкость, во–вторых, чтобы растирание достигло, сколько то возможно, внутренних органов и распределив мягко жизненный дух, направило его в конечности. В целом же растирание должно быть приятно чувствам и не вызывать дискомфорта. И тот, кто таким путём пробуждает внутреннее волнение и напряжение своего жизненного духа, обеспечивает достаточное его количество в теле безо всякого дискомфорта и если плохая погода или же какое–нибудь дело помешают ему пойти гулять, то это не имеет значения, ведь природа всё равно получит то, что ей причитается. Потому ни путешествия, ни остановки на постоялых дворах не должны служить оправданием для молчания, даже если все вокруг будут над тобой смеяться. Если нет ничего позорного в том, чтобы есть, то тем более в том — чтобы упражняться; а вот ощущать стеснение и страх перед матросами, погонщиками мулов и трактирщиками, которые не смеются над тем кто играет в мяч, даже если он это делает один, но смеются над тем, кто говорит, хоть в своих упражнениях он обучается, расспрашивает, разузнаёт и тренирует свою память — это действительно позорно. Сократ сказал, что для упражнений в танцах необходима комната подходящая для обеда на семь персон [55]; но для человека, упражняющегося в пении или в говорении всякое место подойдёт и когда он стоит, и когда лежит. Но и тут следует предупредить, чтобы мы не напрягали голос слишком сильно когда мы переели, чувствуем половое возбуждение или чем–нибудь утомлены. Это известно по опыту многих публичных ораторов и софистов, из которых иных — желание славы и амбиции, а иных — страсть к наживе или политическое соперничество побудили состязаться сверх того, что лучшее для них. Нашему Нигеру[56], когда он читал публичные лекции в Галатии [57], случилось проглотить косточки от рыбы. Но поскольку прибыл другой софист из–за границы и так же выступал с лекциями, Нигер, опасаясь создать впечатление, что он сдался на милость своего соперника, продолжал читать лекции несмотря на то, что в горле у него оставалась рыбья кость. Не в силах выносить долее боль от великого и тяжкого воспаления, что всё более возрастало, он велел сделать снаружи глубокий разрез и таким образом кость была вынута: но место разреза воспалилось, нагноилось и вызвало его смерть. Но разбор таких вопросов можно отложить и на потом [58].
XVII Принимать холодную ванну после упражнений — это скорее нарочито и ребячески, чем здорово и целительно. Ведь сила противодействия внешним воздействиям и выносливость, кажется и в самом деле существующие в теле, негативно действуют на внутренние органы тем, что закупоривают поры, вынуждают жидкости скапливаться вместе и конденсируют выделения, которые всегда стремятся высвободиться и рассеяться. Кроме того, те кто настаивает на приёме нами холодных ванн порождают перемены в нашем точно и строго установленном образе жизни, которых мы всячески стремимся избежать и им следует всегда проявлять осторожность, чтоб не нарушать его, так как всякое отклонение от него тотчас же вызывает негативные последствия. C другой стороны, горячие ванны много более извинительны. Ведь они не столько лишают бодрости и силы, сколько способствуют здоровью тем, что делают пищу мягкой и пригодной для пищеварения, помогают безболезненному удалению того, что пищеварению не поддаётся, по крайней мере если оно не осталось совершенно непереваренным и слишком высоко расположенным и наконец, снимают постоянное чувство утомления. Но, однако же, когда природа дарит нам ощущение умеренного и комфортного состояния здоровья в нашем теле, то от ванны лучше отказаться. Мягкое растирание с маслом, в добавление с огнём лучше, если телу требуется согревание, ведь оно таким образом может получить необходимое количество тепла; солнце же позволяет пользоваться своим теплом не более и не менее, чем то допускает температура воздуха. В отношении упражнений этого вполне достаточно.
XVIII А теперь возвратимся к вопросу о питании и в добавление к тому, что уже содержится полезного в прежних моих предложениях относительно того как обмануть и усмирить наш аппетит, мы ещё дадим несколько дополнительных советов относительно дальнейшего; ведь если трудно управлять брюхом, когда оно словно бы освобождается из рабства и спорить с ним, когда у него нет ушей, чтоб слышать, как имел обыкновение говорить Катон [59], то мы должны задуматься над тем, как с помощью состава нашей пищи сделать её менее обременительной для организма. Что до пищи плотной и питательной, такой, например, как мясо и сыр, сушёные фиги и варёные яйца, то можно осмотрительно и их отведать, угостив себя (ведь всё время от неё отказываться — дело трудное), но в основном следует придерживаться пищи водянистой и лёгкой, такой как большинство овощей, птица и такая рыба, в которой мало жира. Ведь благодаря ей вполне возможно и удовлетворить аппетит и не угнетать тело. Расстройства желудка надо особенно опасаться от мяса, ведь оно с самого начала действует угнетающе и оставляет по себе вредный остаток [60]. Лучше всего приучить тело не требовать мяса в дополнение к иной пище. Ведь земля порождает в изобилии множество всего не только для питания, но и для отрады и удовольствия. Кое–что из этого можно потреблять так как оно есть, в натуральном виде, безо всяких хлопот с нашей стороны, в то время как из другого можно делать блюда все сортов с помощью их сочетания и приготовления. Но хотя привычка — вторая натура (хоть подчас и противоестественная), всё же мы не употребляем мясо ради утоления голода, как то делают волки или львы: но хотя б мы и пользовались им в качестве опоры и поддержки нашего рациона, всё же мы должны употреблять иную пищу и иные закуски, из тех, что для тела более в согласии с природой и при этом менее отупляют ум, который воспламеняется от субстанций простых и лёгких.
XIX Из жидкостей молоко следует употреблять не как напиток, но как здоровую и сытную пищу. Что до вина, то о нём следует сказать то, что Еврипид сказал о любви:
Ты можешь быть моим, но будь умерен,
Притом, молю, не оставляй меня [61].
Вино — самый полезный из напитков, самое приятное из всех лекарств и наконец, самое неприедающееся изо всего, что мы употребляем, если только оно будет надлежащим образом смешано с водой. Вода же и не только та, что смешана с вином, но и та, что пьют саму по себе, в перерывах между смесью, делает саму смесь более невинной. Следует, таким образом, приучить себя ежедневно выпивать два или три бокала воды, таким образом, во–первых, смягчая силу и могущество вина, во–вторых, приучая тело к её употреблению, так что когда бы не возникла в ней нужда, она не казалась бы ему чуждой и не отвергалась. Ведь это факт, что иные чувствуют к вину наибольшую склонность именно тогда, когда самое необходимое для них питьё — вода. После пребывания на солнце или же на холоде или после разговора более серьёзного и размышления более напряженного, чем обычно, и вообще после некоторого напряжения и усилия, они ощущают потребность выпить вина, чувствуя, что после трудов природа требует для тела некоторого отдыха и перемены. Но природа вовсе не требует отдыха, если отдых этот — лишь предлог для потакания своим желаниям и для сибаритства, но она требует перемены и притом такой, которая ставит тело в состояние среднее между наслаждением и страданием. И в этом состоянии не только пища должна быть сокращена, но и вино или исключено вовсе или очень сильно разбавлено и практически вытеснено водой. Ибо вино, если оно крепко, увеличивает в теле расстройства, раздражает и воспаляет повреждённые уже части, им же необходим покой и облегчение, который лучше даст вода. Ведь если, несмотря на то, что мы вовсе не томимся жаждой, мы будем пить горячую воду после перенесенного напряжения, переутомления или же жары, мы ощутим расслабление и успокоение оттого, что флюиды воды мягкие и не учащают пульс, в то время как вино обладает великой силой и стремительностью, которая вовсе не дружественно и не человечно расположена к нашим теперешним недомоганиям. Что же до изжоги и горечи которые, как говорят некоторые, вызывает в теле лечебное голодание, то если они кого–либо пугают или если кто–то по–ребячески считает для себя ужасным не принимать пищи до того, как начнётся лихорадка, которую он в себе уже подозревает, то питьё воды очень соответствует данной ситуации. Мы ведь часто даже Дионису совершаем жертвоприношения без вина, приучая себя, таким образом, не требовать всегда неразбавленного. Минос так же, из–за траура, избегал священных флейт и венков для жертвоприношений [62]. Мы ведь знаем, что скорбящую душу не трогают ни венки, ни флейта. И ничьё тело не настолько сильно, чтоб вино, влитое в него, когда оно расстроено и его лихорадит, не причинило бы ему вреда.
XX Лидийцы, как они сами говорят, во время голода попеременно проводили один день угощаясь пищей, а другой в увеселениях и азартных играх [63]. Образованные же и культурно развитые люди, если нужно чтоб обед состоялся позже чем обычно, из–за геометрической задачи, сочинения чего–либо или же игры на музыкальном инструменте, не позволят своему брюху беспокоить и тревожить их; напротив, они спокойно перенесут и отвратят свои мысли от стола к тем другим вещам и прогонят от себя аппетит с помощью Муз, подобно Гарпиям [64]. Скифы же, когда пьют, время от времени касаются лука, заставляя тетиву звенеть, пробуждая таким образом свои чувства, ослабевшие под воздействием вина [65]. И стоит ли тогда нам, грекам, опасаться тех, кто смеётся над нами, когда мы с помощью чтения и письма мирно стараемся успокоить и ослабить свои бесчувственные и неумолимые желания? Менандр описывает как юношей подстерёг за попойкой сводник, введя несколько красивых и дорогостоящих гетер; и тогда все они, как он говорит
головы вниз опустив, десерт свой жевали [66],
будучи настороже, на гетер боясь даже и взглянуть. У людей же опытных есть много честных и приятных способов и путей к отходу, если они уже не в силах удержать за столом под контролем свой бесстыдный, зверский аппетит. Что до слов алипов [67] и педотрибов [68], утверждающих по всякому поводу, что учёные разговоры за пирушкой портят удовольствие от пищи и порождают тяжесть в голове, то они будут только тогда иметь значение, когда мы предложим за столом разрешить «индийскую загадку» или обсудить софизм «Повелительный» [69]. Почки на вершинах финиковой пальмы сладки, но, как говорят, вызывают сильную головную боль [70]; так и упражнения в логике не являются «сладким кусочком» [71] и венчая обед, совершенно очевидно вызывают головную боль и крайнее утомление. Но если они не позволят нам начать расспрашивать о чём–либо ином или завести учёный спор[72], или зачитать за пирушкой что–то из того, что помимо того, что оно прекрасно и полезно, заключает в себе также долю соблазнительной прелести и сладости, то мы предложим им впредь не докучать нам, но проводить время в ксисте [73] и палестре, разорвав книги и проводя дни в шуточках и сквернословии с атлетами, сделавшись, как выразился умный Аристон[74], такими же лоснящимися и тупыми, как колонны в гимнасии. Что ж до нас самих, мы последуем совету врачей, что велят всегда делать перерыв между обедом и сном, чтобы не было беспорядочного смешения еды в теле и подавленного состояния духа, затрудняющего переваривание пищи, не усвоенной еще организмом и чтобы обеспечить для всего этого некоторую передышку и разрядку; и так же как те, кто считает правильным, чтобы их тела после обеда пребывали бы в движении, делают это не с помощью состязаний по ходьбе или хороводной пляски, так и нам следует считать, что не надо направлять свой ум после обеда на дела, заботы или же псевдонаучные споры, имеющие своей целью хвастовство или возбуждение соперничества. Но многие из проблем естественных наук не трудны и увлекательны и есть множество историй, заключающих в себе моральные соображения и как сказал Гомер «радость души» и в них никого не бранят и не порицают. Не без удовольствия проводить время за вопросами истории или за поэзией — это можно сказать вторая трапеза для людей образованных и культурных [75]. Существуют так же разного рода безобидные рассказики и басни и менее утомительно разговаривать об игре на флейте и лире, чем их слушать. Продолжать всё это можно до тех пор, пока это требуется для пищеварения, чтоб оно одержало верх над пищей, постепенно впитывая её и приводя в гармонию с нашим организмом.
XXI Аристотель считал [76], что в тех, кто только пообедал прогулка возбуждает телесную теплоту, в то время как сон сразу после обеда гасит её, но другие полагают, что послеобеденный отдых повышает пищеварительные способности, в то время как движение нарушает процессы усвоения; и эта разница во мнениях побуждает одних после обеда тотчас же отправляться на прогулку, а других — пребывать в покое. В виду этих двух мнений, тот может добиваться и того и другого, кто после обеда держит своё тело в тепле и покое и не позволяет своему уму сразу погрузиться в сон и праздность, но как уже советовалось прежде [77], развлекает и веселит свой дух, разговаривая сам и слушая другого на одну из тех многочисленных тем, что приятны, не язвительны и не повергают нас в уныние.
XXII Рвотные и слабительные средства, столь противные «спокойствию перегруженного желудка» [78], не должны применяться иначе, кроме как под давлением величайшей необходимости, в то время как большинство людей заполняет свои тела для того, чтобы их опорожнить, а затем, опорожнив, наполнить снова, нарушая таким образом законы природы и не менее мучаясь от переполнения, чем от опустошения или лучше сказать, будучи подавлено своим переполнением, как препятствием для получения удовольствия, норовят себя опустошить, чтобы появилось свободное место для новых удовольствий. Пагубность и того и другого очевидна; ведь и та и другая процедура вызывают в теле расстройство и конвульсивные движения. Что особенно плохо в пользовании рвотными это то, что оно усиливает и развивает ненасытное обжорство. Ведь чувство голода становится необузданным и бурным словно бы река, что прорывается в своём течении, вынуждая неистово заглатывать еду, уподобившись уже даже и не страждущим, что нуждаются в пище, но больным, что нуждаются в лекарствах и припарках. Потому–то наслаждения, к которым те несчастные стремятся кратки и неполноценны и сопровождаются сильным трепетом и возбуждением; следствием же их являются вздутие живота, сильные боли в заднем проходе и скопление газов, что не могут выйти естественным путём и застаиваются в верхней части тела, как слишком перегруженные суда, которым, для того чтобы спастись требуется выбросить за борт не только излишек, а и весь их груз. А неистовые волнения в кишечнике, вызванные снадобьями, принятыми для того, чтобы разложить и разжижить его содержимое, скорей усиливают переполнение, чем дают освобождение. Представьте себе, что некто, чувствующий себя неудобно даже и в толпе греков своего родного города, видит город переполненным арабами и скифами. Ещё одна роковая ошибка состоит в том, что иные, ради удаления остатков привычной и хорошо знакомой пищи принимают книдские ягоды [79], скаммоний [80] или же другие неуместные сильнодействующие средства, прочищающие тело скорее, чем оно может очищаться по своей природе. Потому–то самое лучшее, с помощью умеренной и воздержанной жизни сделать своё тело независимым и способным самостоятельно регулировать и приводить в порядок наполнение желудка и его опорожнение. Если ж неизбежность нас заставит, рвоту надо вызвать без каких–либо снадобий и великих хлопот и не причиняя никакого расстройства и чтобы только избежать диспепсии следует позволить излишку мирно извергнуться. Ведь так же как полотняные вещи, которые ради чистоты стирают щёлоком или с содой, портятся быстрее, чем те, которые стирают в простой воде, так и очищения желудка с помощью лекарств портят и разрушают тело. Если кишечник работает вяло, нет иных снадобий, кроме некоторых сортов пищи, которые легко смогут возбудить его и осторожно устранить причину беспокойства. Они хорошо известны и употребление их не вызывает дискомфорта. Если ж и они не помогут, то следует скорей прибегнуть к питью в течение нескольких дней одной воды или же к лечебному голоданию или, наконец, к клизме, чем расстраивать и разрушать тело с помощью тех снадобий, к которым многие люди поспешно прибегают, уподобляясь похотливым женщинам, которые прибегают к снадобьям и инструментам, чтобы сделать аборт, дабы вновь получать удовольствие от похоти.
XXIII Говорить о таких людях более нет необходимости. Скажем кое–что о других, слишком педантичных, устанавливающих для себя определённые периоды лечебного голодания согласно точному расписанию и тем самым ошибочно приучающих свою природу чувствовать необходимость самоограничения, когда в нём никакой надобности нет, сокращать свои потребности в то время как телу требуется то, в чём оно имеет обычную нужду. Лучше ведь давать телу определённую свободу и если нет предостерегающих или вызывающих подозрение симптомов то придерживаться, как уже было сказано [81], образа жизни обычного, но способного к переменам, каковы бы они ни были и не позволять порабощать себя или связывать определённой системой правил, которая приучает следовать определённому времени, порядку и течению. Не безопасно, не легко и не достойно человека или гражданина и притом сходно с жизнью устрицы или же древесного ствола это неизменное и принуждённое согласие в вопросах пищи и голодания, движения и покоя; это годится лишь для тех, кто ограничивает себя и суживает, делая свою жизнь одинокой, бесполезной и заброшенной, лишённой истинной дружбы, бесславной и далёкой от обязанностей гражданина. «Нет», — сказал он, — «то с убеждением моим не согласно» [82].
XXIV Ведь бездействием и пассивностью не приобретёшь здоровья, но напротив они — величайшее зло и слуги болезней и тот, кто рассчитывает с помощью бездеятельности и покоя сохранить своё здоровье ничем не отличается от того, кто надеется сохранить свои глаза не используя их для зрения и голос — ничего не говоря. Для человека в добром здравии нет лучшего предмета, чем многочисленные виды человеческой деятельности. Менее всего можно допустить, что лень целебна, коль она разрушает то, к чему стремится здоровье; и не верно, что бездеятельный человек более здоров. Ведь и Ксенократ[83] не был более здоров, чем Фокион [84] и Феофраст [85] не был здоровей Деметрия [86] и избегание всякой деятельности, отдающее честолюбием, не помогло Эпикуру [87] и его последователям достичь пресловутого безупречного телесного здоровья, о котором они столько говорят. Мы ж должны, всячески о том заботясь, сохранять естественную конституцию нашего тела, признавая, что любая жизнь вместилище как для болезней, так и для здоровья. Однако, друг наш говорит, что людям, ведущим публичную жизнь следует давать советы противоположные тем, которые Платон давал молодёжи. Ведь у философа было обыкновение, заканчивая занятия, говорить: «Смотрите, дети мои, используйте свой досуг для какого–нибудь достойного занятия» [88]. Мы же посоветуем тем, кто участвует в управлении государством прилагать свои труды к целям необходимым и прекрасным и не подвергать себя стрессам из–за мелких, пустяковых дел, как это в обыкновении у большинства людей, отравляющих себе жизнь из–за вещей случайных и второстепенных, изнуряющих себя недостатком сна, мечущихся туда и сюда безо всякой видимой пользы, оскорбляя других, завидуя им, рьяно споря, добиваясь пустых и бесплодных почестей. Думаю, что к этим людям лучше всего подходят слова Демокрита, что если б тело привлекло к суду душу за жестокое и оскорбительное обращение, то ей не удалось бы оправдаться [89]. Но есть возможно правда и в метафорическом высказывании Теофраста, что душа платит телу за наём помещения слишком высокую арендную плату [90]. Во всяком случае, тело претерпевает от души больше зла, чем душа от тела, так как душа пользуется телом безрассудно и тело не получает от неё той заботы, которой оно заслуживает. Ведь чем бы душа не занималась со своими собственными страстями, усилиями и заботами, она растрачивает и транжирит собственное тело. Я не знаю, что заставило Ясона сказать «Следует иногда поступать несправедливо, чтоб иметь возможность совершать много справедливых дел» [91]. Но мы с достаточным основанием можем посоветовать человеку, занимающемуся общественной деятельностью быть безразличным к мелочам, наслаждаться досугом и покоем, чтобы приступив к деятельности важной и почётной располагать телом не изношенным от тяжёлого труда, не ослабевшим, не согнувшимся под бременем, но освежённым отдыхом, словно бы корабль в доке, так что когда душа вновь вступит на путь необходимой деятельности, о ней с полным правом можно было бы сказать:
Мал жеребец, а мчится в ногу с матерью [92].
XXV Итак, когда обстоятельства предоставляют нам удобный случай, мы обязаны дать себе шанс восстановиться и поэтому не должны отказывать своему телу ни в сне, ни в пище, ни в покое, чтоб они представляли собой нечто среднее между удовольствием и страданием [93], не доходя до того предела, до которого доходят те кто изнашивают собственное тело, то чрезмерно подавляя и закаляя его трудом словно бы железо, которое погружаясь то в огонь, то в воду обретает твёрдость, то напротив размягчая и расслабляя его удовольствиями, развращая под воздействием секса и вина до того, что не желают более посещать форум или суд или же вести иные дела, требующие ревностного и напряжённого внимания. Гераклит, страдавший водянкой, просил своего врача «обратить водянистое в сухое» [94]; многие же впадают в величайшую ошибку, так как посреди трудов, усилий и лишений склонны предаваться удовольствиям и если так можно выразиться, размягчая и разжижая свои тела, вновь после этих удовольствий обращаться к трудам и предаваться им. Что до тела, то природа не требует никакой такой формы компенсации. Что же до души, то когда распущенный и грубый её элемент тотчас после перенесённых тягот и лишений обращается к распутству, словно бы сошедший на берег матрос, к удовольствиям и наслаждениям, а потом — снова к трудам и разного рода предприятиям, результатом этого является то все это не позволяет достигать спокойствия и невозмутимости, которые душе более всего необходимы, но выводит её из равновесия и расстраивает из–за всей этой беспорядочности. Люди же обладающие разумом менее всего предаются телесным удовольствиям, когда они заняты делами. Ведь они совершенно не нуждаются в них и о них даже и не вспоминают, так как мысли их, направляемые на благое, завершаются добрыми делами; и будучи радостны в душе и искренни, они совершенно не позволяют прорастать в ней иным желаниям. Сохранилась шутка, приписываемая Эпаминонду[95], о человеке, который заболел и умер около времени битвы при Левктрах [96]: «Боги великие! Вот нашёл время умереть, когда здесь столько всего происходит!». Это воистину можно повторить по отношению к тем, кто занимается какой–либо общественной деятельностью или философскими размышлениями: «Вот нашёл время для расстройства желудка, опьянения или плотских похотей!». Завершив же свои труды и пользуясь досугом люди разумные дают отдых своим телам, остерегаясь и избегая напрасно утруждать себя бесполезными занятиями и особенно наслаждениями в которых нет никакой необходимости, а один лишь вред природе.
XXVI Я слыхал, что цезарьТиберий сказал однажды, что человек после шестидесяти, отдавший себя в руки лекарям, смешон [97]. Мне такое утверждение кажется слишком уж преувеличенным, но однако ж верно то, что каждому стоит знать об особенностях своего собственного пульса (здесь ведь много индивидуальных признаков) и не быть неосведомленным об особенностях собственного тела в отношении температуры и сухости и что вообще в жизни для него полезно или вредно. Часто ведь человек совершенно не разбирается в себе и будучи слепым и глухим владельцем собственного тела, вынужден получать знания о таких предметах от других; он принуждён расспрашивать врача будет ли его здоровье лучше летом или же зимой, какую пищу он лучше переносит — жидкую или же сухую и его пульс от природы частый или слабый. Но ведь так полезно и нетрудно самому о себе узнать такого рода вещи, так как мы имеем ежедневный опыт и связь со всем этим. Что касается пищи и питья, то самому легко заметить, что она должна быть скорей полезной, чем приятной, лучше быть хороша для желудка, чем для глотки, лучше уж не вызывать несварения, чем приятно щекотать нёбо. А допытываться у врача, что для вас будет трудно или же легко переварить, что у вас может вызвать запор или же наоборот понос — это не менее постыдно, чем разузнавать, что такое сладкое, горькое или кислое. В наши дни люди поправляют поваров, будучи знатоками в том, что такое–то блюдо содержит в себе больше сладости, солёности или кислоты, чем следует; но они не знают о самих себе, что и когда принимать в пищу, чтобы это было лёгким, безболезненным и полезным. Потому–то, редко ошибаясь в том, какова должна быть приправа к супу, они отвратительной и вредной ежедневной приправой к самим себе, доставляют массу работы лекарям. Ведь такие люди часто, не считая наилучшим даже самый сладкий суп, подмешивают к нему ароматы горькие и жгучие; с другой стороны, они вводят в тело многочисленные и чрезмерные удовольствия, частью по невежеству, частью от того, что не помнят, что здоровая и разумная природа пользуется удовольствиями не вызывающими ни боли, ни раскаяния. Но мы должны помнить обе эти вещи столь подходящие и уместные для тела и обратно, когда со временем происходят перемены и возникают новые и различные обстоятельства, мы должны хорошо понимая в чём их суть, соответственно приспосабливать наш образ жизни к каждому из них.
XXVII Что же до трудностей, связанных с исполнением ряда мелких дел и отсутствием свободы (множество людей ведь втянуты в изнурительное дело скапливания и сохранения своих доходов и дневная суета и бессонные ночи проявляют постепенно их скрытые недуги), то нет никакой основательной причины опасаться, что подобное может иметь место в отношении людей образованных и занятых делами государства — тех для кого мы предприняли это наше обсуждение. Но им стоит опасаться иного, более утончённого вида безалаберности, что присущ людям знающим и образованным, который побуждает их быть небрежными и беззаботными к собственному телу, так что они часто, когда тело их уже готово покориться, всё же не сдаются и они смертные, вступают в спор и состязание с бессмертными, земнородные с жителями неба. Им следует привести слова осла своему сотоварищу мулу, который не желал облегчить его груз: «Скоро тебе придётся тащить и всю ношу и меня самого». И так оно и вышло, когда осёл издох [98]. И это справедливо в отношении души; если она не желает дать телу облегчения и бросает его в нужде, то вскоре лихорадка или головокружение нападают на неё и она вынуждена оставлять свои книги, споры и исследования и разделять с телом его болезненное состояние и страдание. Платон, таким образом, был прав, советуя не возбуждать ни души в ущерб телу, ни тела в ущерб душе, но давать обеим сторонам состязаться меж собой, дабы они пребывали в равновесии и здравии [99]; когда тело всецело вовлечено в труды и томления души, мы должны вознаградить его за это, выказав ему больше заботы и внимания, ибо надо сознавать, что добрые дары тщательно сохраняемого и поддерживаемого здоровья даруют превосходнейшую и беспрепятственную возможность обрести в воспользоваться добродетелью и в словах и в поступках.


[1] Hom., Il., XI, 514.
[2] Пословица; см. Strab., XII, 4, 4 (C 564): «Трудно определить границы вифинцев, фригийцев, мисийцев и еще долионов, что около Кизика, а также мигдонов и троянцев. Что каждый из этих народов должен считаться отдельным, в этом согласны все — мисийцах и фригийцах сложилась даже поговорка: «Области мисийцев и фригийцев отдельны», но трудно определить границы их»; Мизия — в древности провинция Малой Азии; занимала весь северо–западный угол полуострова, между Пропонтидой и Геллеспонтом на севере, Эгейским морем на западе, Лидией на юге, Фригией и Вифинией на востоке. Это была горная страна, бедная городами. Главные горные массы: Ида (ныне Кац–Даг) и мизийский Олимп (Кешиш–Даг) на севере, Темлос (Демирджи–Даг) на юге. Западный берег образует два больших морских залива — Адрамиттийский или Адрамиттион (Эдремид) и Элейский, на котором лежит нынешний Чандарлык. Реки Мизии — Риндак (ныне Адирнас–чай) и Макест (Суфурлу), Эзеп, знаменитый Граник (ныне Коджа–чай), Скамандр, Каик (Бакир–чай), Кетейос (Бергама–чай), на котором лежал самый важный из городов страны — Пергам (Бергама). Мизия доставляла, между прочим, Lapis Assius, которому приписывалась способность быстро уничтожать человеческие трупы. Население Мизии слагалось из фригийцев, троянцев, эолийцев и собственно мизийцев. Эти последние, по предположению Страбона, впервые появились здесь только в Троянскую войну, придя с севера и потеснив прежде живших в этих местах фригийцев. По всей вероятности, они принадлежали к группе фракийских племён. Это был простой пастушеский народ, широко раскинувшийся и живший отчасти даже в Македонии. Язык его, по Страбону, представлял смещение языков фригийского и лидийского. Главные города Мизии: Плакия, Кизик, Приап, Парий, Лампсак, Абидос, Аполлония, Милетополь (ныне Муалич), Зелея, Скепсида, Перкоте, Дардан, Регий, Сигей, Александрия Троадская, Ларисса, Гамаксит, Асс, Гаргар, Адрамиттий, Илион, Арисбе, Фимбра, Пергам, Парфений, Галисарна и др. ; Фригия — название одной из областей Малой Азии, отмечавшее не всегда одну и ту же область, но постоянно центральную часть Малой Азии. Название «Фригия» произошло от заселившего её народа — фригийцев, вышедшего с берегов Стримона в Македонии и сконцентрировавшегося в западной половине Малой Азии в округе, ограниченном с севера рекой Сангарием, с юга Меандром. Со времени присоединения части Фригии к Ликаонии и Галатии, под т. н Великой Фригией разумели область (пределы её несколько изменялись), окружённую Карией, Лидией, Мизией, Вифинией, Галатией, Ликаонией и Писидией; Малой или Геллеспонтской, или Епиктетской Фригией называли прибрежные полосы к югу от Геллеспонта и Пропонтиды. Были еще два названия Фригии: «нагорная Фригия», с главными городами Тириеем и Филомелием и «писидийская Фригия», с городом Антиохией Писидийской. Племя фригийцев, по заселении западной половины Малой Азии, образовало особое государство. До нашего времени сохранились сведения о двух фригийских царях, Мидасе и Горгии. В начале VI в. до н. э лидийским царём Гигесом была завоёвана часть Фригии, а в середине VI в. и вся Фригия оказалась во владении Крёза. От него она перешла в руки персов, от персов к монархии Александра Великого. После смерти Александра Фригия досталась Лисимаху и Селевкидам, а затем Пергамскому царству (в 189 г. до н. э — Евмену пергамскому), некоторое время принадлежала Митридату Понтийскому и, наконец, стала владением римлян. Римляне вначале образовали из Фригии особую провинцию, но затем, ещё во времена Республики, включили её в провинцию Азию. С тех пор история Фригии сливается с историей Малой Азии. Во Фригии, по всей вероятности, находили золото, о чём свидетельствуют местные сказания о Мидасе. Племя фригийцев занималось преимущественно земледелием; древний фригийский закон предписывал казнь за убийство вола или за порчу земледельческого орудия; по преданию, первый царь был простой крестьянин, у которого было только два вола. Рядом с земледелием, благодаря богатым пастбищам, было развито скотоводство: фригийские шерсть и сукно славились и в римское время. Торговля, начав развиваться при персах, достигла значительной степени процветания во времена римской империи; в Гиераполе, во внутренней части Фригии, один фабрикант приказал написать на своей гробнице, что он в течение своей жизни 72 раза ездил в Италию. Несмотря на персидское, македонское, эллинское и римское влияния, и в римские времена во Фригии всё ещё были свои монеты и еще держался фригийский язык. Главного города во Фригии указать почти невозможно, так как главную роль играли многочисленные города средней величины. Наиболее примечательные: Келены, древняя столица фригийского царства и главный город великофригийской сатрапии во времена владычества персов, у истоков Меандра; Колоссы (Хонас), Кидрары (позднее Пераполь), Пелты, Кайструпедион, Дорилей и Котией, во времена Селевкидов Апамея — Кибот, а во времена римлян — стоявшая на караванном пути от малоазиатских берегов к среднему Евфрату Лаодикея, Аполлония, Селевкия, Синнада. Особенно любопытен обычай фригийцев жить в скалах и высекать из них целые города. В древние времена во Фригии славился фригийский культ Астарты, заимствованный от сиро–финикийских племён. Главные боги Фригии — Богайос (одного корня со славянским «бог»), богиня–мать Амма (Кибела), Адгистис и Сабазий (= Вакх).
[3] Hom., Od., IV, 392.
[4] Выдача гражданам в Афинах денег на уплату за вход в театр называлась феория. Первоначально всякий мог даром смотреть на драматические представления, причём дело не обходилось без толкотни, разных беспорядков и даже драк, так как каждый старался занять место получше; в предупреждение этих беспорядков была установлена (не известно с точностью, когда именно) входная плата в 2 обола, по внесении которой каждый зритель получал определённое место. Со времён Перикла из государственной казны производились значительные раздачи денег народу на зрелища. Перикл установил их для того, чтобы и беднейшие граждане не были лишены возможности в праздничные дни быть зрителями драматических представлений в театре, за посещение которого театральные откупщики брали деньги (вышеупомянутые два обола с человека). Поэтому сначала и получали деньги только беднейшие граждане по два обола в день (διωβελια) во время праздников Диониса, в которые происходили театральные представления; но впоследствии, в IV в. , раздача приняла такие широкие размеры, что ею стали пользоваться и богатые граждане наравне с бедными и притом во все большие праздники (в течение трёх дней по три обола ежедневно), хотя бы представления и не были даваемы. Была образована Евбулом особая касса του θεωρικου , в которую стали поступать все остатки государственных доходов и под страхом смертной казни запрещено было употреблять деньги этой кассы на другие надобности. Раздача денег была организована по демам. Так например, в 410 г. в четыре притании роздано было народу около 16 талантов (CIA, I, 188). Впрочем часть этих денег возвращалась в казну в виде арендной платы откупщиков за театр. Раздача зрелищных денег существовала, вероятно, до времён македонского владычества, так как позднее о ней совсем нет сведений.
[5] По–видимому, это сам Плутарх.
[6] Ср. Moralia, 635c
[7] Ср. Moralia, 661b.
[8] Правило Пифагора, согласно Плутарху (Moralia, 466f) и другим авторам, которые его цитируют; ср. также Moralia, 602в.
[9] Cp. Plato, Laws, p.797e.
[10] Тит Флавий Веспасиан (79-81) — римский император, сын Флавия Веспасиана и Флавии Домициллы, род. в 41 г. н. э; воспитывался при дворе Клавдия и Нерона вместе с сыном первого Британником. Усиление Агриппины повело к удалению от двора Веспасиана и его сына и сделало положение их опасным вследствие близости их к Нарциссу; только по смерти Агриппины Веспасиан получил возможность возвратиться в Рим. Военную карьеру Тит начал в Германии и Британии, где выдвинулся, занимая должность военного трибуна. Затем он занимал квестуру, а когда Нерон отправил Веспасиана в возмутившуюся Иудею, Тит последовал за отцом и получил начальство над легионом. В Палестине он еще более укрепил свою военную известность. Когда императором стал Гальба, Тит был отправлен к нему для поздравления, но в Коринфе узнал об убийстве Гальбы, провозглашении Отона и бунте Вителлия и возвратился в лагерь отца, чтобы выждать ход событий. Здесь у него созрел план проложить отцу путь к власти. Человек очень властолюбивый и ловкий дипломат, он действовал очень умело и привлёк на сторону Веспасиана влиятельного правителя Сирии Муциана. План Тита удался. Уезжая в Италию, Веспасиан передал Титу главное командование в Палестине. Вскоре Тит взял и разрушил Иерусалим, проявив при этом большую жестокость. Во время своего пребывания в Палестине, Тит сблизился с красавицей Береникой, дочерью Ирода Агриппы I и сестрой Ирода Агриппы II. По возвращении Тита в Рим пышным триумфом было отпраздновано усмирение Иудеи. О взятии Иерусалима потомству должна была напоминать заложенная тогда же, но оконченная лишь при Домициане арка Тита. Тит стал соправителем отца, вместе с ним отправлял цензуру и несколько раз консульство, пользовался трибунской властью, назывался императором, именем отца совершал правительственные действия всякого рода. В то же время он занял должность префекта гвардии. Он не останавливался перед беспощадным уничтожением лиц, казавшихся ему подозрительными. Среди погибших из–за него находился консуляр Авл Цецина, которого Тит пригласил к себе на обед и велел убить. Образ действий Тита при Веспасиане сделал его ненавистным в Риме. Очень не нравилось римлянам и присутствие в Риме Береники: они боялись как бы эта еврейка не стала Августой. Недовольство народа вынудило Тита по вступлении во власть удалить Беренику из Рима. Когда Веспасиан умер (23 июня 79 года) Тит занял его место, имея общественное мнение безусловно против себя. Он поставил целью примирить с собой подданных: стал сурово наказывать доносчиков, помиловал обвиняемых в оскорблении величества, старался снискать расположение народа роскошными постройками и играми. При нём был открыт воздвигнутый Веспасианом Флавиев амфитеатр (Колизей), построены водопроводы и термы, получившие его имя. По случаю освящения Колизея во время празднеств, продолжавшихся сто дней, было убито 9000 диких зверей и множество гладиаторов. Постройки и игры потребовали громадных издержек, быстро поглощавших средства, накопленные при скупом Веспасиане. Значительные средства ушли также на помощь пострадавшим от общественных бедствий: большой пожар истребил много частных и общественных зданий в Риме, в Кампании большие убытки причинило знаменитое извержение Везувия (24 августа 79 г.); с 77 г. в государстве свирепствовала чума. Всё это расшатало финансы. Умер Тит 13 сентября 81 г. Смерть застала Тита внезапно. Отпраздновав окончание строительства Колизея, он отправился в своё сабинское имение. На первой же стоянке он почувствовал горячку. Дальше его несли в носилках. Скончался он на той же вилле, что и его отец, на сорок втором году жизни, через два года после того как унаследовал власть от отца. Когда об этом стало известно, весь народ плакал о нём как о родном. Он был женат два раза и от второй жены Марции Фурниллы имел дочь. Преемником его стал его младший брат Домициан. Голос народа назвал Тита «любовью и утешением человеческого рода» (amor ac deliciae generis humani), хотя поведение его до смерти отца даёт основание относиться недоверчиво к этой традиции. Возможно, что кратковременность его правления не дала возможности вполне проявиться его характеру, очевидно, не столь уж кроткому, если, как утверждает Светоний, некоторые предсказывали при Веспасиане, что Тит будет «вторым Нероном». Тем не менее годы правления Тита характеризуются согласием между сенатом и императором. Сенаторская традиция считает его одним из лучших императоров.
[11] Эту пословицу можно найти в «Законах» Платона (р. 666а), часто повторяется она и у других автор.
[12] История повторяется Плутархом в Moralia, 178 d и ссылка на неё даётся в Moralia, 707в. О Филиппе II Македонском см. пр. 30 к трактату «Утешение к Аполлонию.
[13] Ссылка может быть на Гомера (Il., XXIV, 45); ср. Hes., Works and Days,318.
[14] Eur., Medea, 290; цитируется, вероятно в Moralia, 530c.
[15] Ср.Moralia, 612f.
[16] Снова вероятно сам Плутарх.
[17] См. Plut., Alex., LXXV (p. 706c); Diod., XVII, 117; Athenaeus, 434c; Arrian, Anabasis, VII, 25,1 ; Quintus Curtius, X,4 ; Justin, XII, 13.
[18] Панкратион — древний олимпийский вид единоборства. Вошел в программу Олимпийских игр с 648 г. до н. э. Легенды называют создателями панкратиона древнегреческих героев — Тесея и Геракла. Тесей с помощью боевого искусства, совмещающего удары и борьбу, победил Минотавра, а затем, став царём (XIII в. до н. э) создал Истмийские игры, в программу которых входили и единоборства. Геракл продемонстрировал технику панкратиона в схватке с Немейским львом. По утверждению Олимпиодора чемпионом по панкратиону был знаменитый древнегреческий философ Платон. Панкратион начинал свои состязания на четвёртый день Олимпийских игр. Сущность этого вида спорта заключалась в проведении поединка двух невооружённых атлетов. Соревнования проходили на специально подготовленной площадке — «мальфо», покрытой толстым слоем мелкого песка. В этих поединках действительно определялись самые сильные, ловкие и мужественные атлеты. Являясь самым оригинальным и самым трудным состязанием древних игр, панкратион сочетал в себе приёмы борьбы в стойке и партере, подсечки и болевые приёмы, удушения. Разрешалось наносить удары руками, локтями, коленями, ногами и головой. Удары выполнялись в голову и корпус, по ногам и рукам. Можно было добивать лежащего противника, и в то же время повергнутый на площадку противник имел право, защищаясь, выполнять удары даже лёжа. Именно в панкратионе атлеты впервые начали выполнять удары в прыжках и сочетать серии ударов с захватами для бросков. Некоторые исследователи считают, что причиной появления панкратиона стали частые нарушения правил в борьбе и кулачном бою, что и вызвало к жизни единоборство практически без всяких правил. Действительно, особенностью панкратиона было то, что в нём почти не было ограничений. Запрещено было только кусаться, царапаться и наносить удары по глазам. Не было ни весовых категорий (только разделение на возрастные группы), ни ограничения времени поединка. Судья, тем не менее, на поединках присутствовал. Задача его заключалась в том, чтоб не допустить смертельного исхода поединка или тяжёлого увечья. Для пущей убедительности он был вооружён палкой. На одной из античных ваз представлены бойцы, один из которых давит пальцами рук в глаза противника, другой раздирает сопернику рот, а так же судья, который приготовился ударами палки разнять противников. Если один из бойцов сдавался, то он поднимал большой палец руки вверх или похлопывал по телу соперника. Судья обязан был вовремя это заметить. Конечно, своевременно успеть остановить схватку удавалось не всегда, особенно если один из бойцов был явно сильнее другого. Бойцы не использовали какое–либо защитное снаряжение. Исход борьбы решался неспособностью одного из участников продолжать схватку или добровольным признанием собственного поражения. Древний панкратион — это единоборство с минимальными ограничениями. Ещё меньше ограничений было на соревнованиях, проводившихся в Спарте. Кроме того, в Спарте существовал не только мужской, но и женский панкратион. Победители в панкратионе становились народными героями. Лучшие девушки Греции удостаивались чести увенчать победителя Олимпийских игр лавровым венком. Такие победители заносились в особые списки. На развитие панкратиона значительное влияние оказали стилевые различия предшественников этого вида единоборств — египетской борьбы, вавилонского кулачного боя и критского бокса. Также своё влияние на панкратион оказали греческий кулачный бой и борьба. В свою очередь некоторые из этих видовых направлений получили своё дальнейшее развитие и эволюционировали в современные виды единоборств. Так например греческая борьба — праматерь сегодняшней греко–римской, а критский бокс является одним из праотцев современного бокса. Разумеется, в панкратионе был элемент жестокости, опасности, но это не делало состязания грубыми.
[19] Xen., Memorabilia, I, 3,6; ср. Plut., Moralia, 513 c, 521e, 661f.
[20] Возможно намёк на Demosth., LIX, 4-5 («Против Неэры» ): «Когда всенародное ополчение собралось в поход на Эвбею и Олинф, Аполлодор, как член совета, внёс проект постановления, и этот проект был вынесен на народное собрание. Он предложил открытым голосованием решить вопрос, использовать ли оставшиеся в казне после расходов на внутренние нужды деньги для военных целей или же оставить их в качестве зрелищных денег, так как, согласно законам, если начиналась война, все оставшиеся после расходов на внутренние нужды деньги должны употребляться для военных целей. Аполлодор исходил из того, что народ должен обладать суверенным правом решать финансовые вопросы в соответствии с собственными интересами (ведь он поклялся, как член Совета, действовать только в интересах афинского народа). Вы все были свидетелями этих событий при создавшемся тогда критическом положении. Когда голосование началось, никто не поднял руки против этого предложения, не выступил против того, чтобы эти деньги были употреблены на военные нужды».
[21] Xen., Symposium, II, 17-20 ; см. также Plut., Moralia, 130 e, 711e.
[22] См. Plut., Moralia, 124d.
[23] О жестокостях, практиковавшихся при приготовлении этого высоко ценимого деликатеса см. Moralia, 997a.
[24] Фрина (ок. 390-330 гг.) — знаменитая афинская гетера. Родилась в небольшом городке Феспии. Настоящее имя — Мнесарета («Помнящая о добродетелях»). Прозвание Фрина («Жаба») получила из–за желтоватого оттенка кожи; это имя использовалось и другими гетерами до неё — возможно, что это прозвище имело и охранительный характер — чтобы ввести в заблуждение завистливых тёмных духов. Обосновалась в Афинах и стала гетерой. Прославилась как обладательница идеальной фигуры. В молодости была любовницей и натурщицей скульптора Праксителя, в зрелости — живописца Апеллеса (видимо, она очень долго сохраняла красоту и лица, и тела). Единственный мужчина, оказавшийся стойким перед её чарами, был философ Ксенократ, в течение долгих лет руководивший Платоновой академией. Назначала цену своим клиентам не по таксе, а в зависимости от того, как она к ним относилась: как–то ей весьма не понравился царь Лидии и она назвала ему совершенно абсурдную и невообразимую сумму. Он уплатил её, но потом ему пришлось поднять в своей стране налоги, чтобы восстановить бюджет. К Диогену же она снизошла безо всякой платы, поскольку восхищалась его умом. Благодаря признательности своих возлюбленных приобрела такое значительное состояние, что когда Александр Македонский разрушил стены Фив (336 г.), предложила горожанам отстроить их заново за свои средства, при условии, что будет установлена памятная доска «Фивы были разрушены Александром, но восстановлены Фриной», но фиванцы отклонили это предложение.
[25] Лаида Сицилийская — знаменитая гетера, современница и соперница Фрины. Дочь Тимандры, подруги Алкивиада; родилась в Гиккаре на Сицилии. Еще ребёнком была захвачена в плен и перевезена в Афины. Натурщица и любовница Апеллеса; сообщают, что он купил её и дал её первые уроки любви. Позже последовала за каким–то Гипполохом, или Гиппостратом, в Фессалию, где, как говорят, была убита в храме Афродиты женщинами, завидовавшими её красоте. По другой версии её убила ревнивая соперница.
[26] Данного выражения в текстах Платона нет, но Плутарх возможно цитирует по памяти какое–то место, где говорилось о борьбе страстями, как напр. в «Федре» (рр. 254 ff).
[27] Повторяется в более или менее сходном виде в Moralia, 10f et 514 f; о Симониде Кеосском см. пр. 5 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[28] Этеокл в «Финикиянках» Еврипида (I, 524); цитируется так же в Moralia, 18 d.
[29] Cм. Bergk, Poet. Lyr. Gr., II, p. 670 или Diels, Poet. Phil. Frag., p. 219 , Crates, No 6; о Кратете Фиванском см. пр. 146 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[30] Цитата из неизвестного автора; см. Kock, Com. Att. Frag., III, p. 435.
[31] Повторяется Плутархом в Moralia, 705 e в слегка изменённом виде; ср. Aulus Gellius, III, 5; об Аркесилае см. пр. 56 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[32] Мысль возможно взята из Еврипида; ср. Nauck, TGF, Eurip., No 895 et Plut., Moralia, 917b.
[33] Ср. Aristotle, Hist. anim., V,8 ; Plut., Moralia, 982 f.
[34] В Moralia 50 a, 697d et 1010c приписывается Эвену; Продик (ок. 465-ок. 395)из Юлиды на о. Кеос, — один из старших софистов времени Сократа, младший современник и ученик Протагора. Он прибыл в Афины еще молодым человеком в составе посольства от острова Кеос и стал известен как оратор и учитель, преподававший ораторское искусство за деньги. Плутарх описывает его как стройного и физически слабого человека. Близко сошёлся с Сократом (что нашло отражение в ряде диалогов Платона — «Протагор», «Хармид», «Лахет», «Менон», «Евтидем»), Ксенофонтом, Критием, Фукидидом, Фераменом, Еврипидом, Исократом и некоторые из них не без основания считаются его учениками. Платон относился к нему с большим уважением, чем к другим софистам. Продик в своей учебной программе придавал большое значение лингвистике и этике. Из его речей сохранился в передаче Ксенофонта (Memorabilia, II, 1,21) только небольшой отрывок, содержащий аллегорический рассказ о Геркулесе на распутье (т. н Hercules Prodicius). Здесь изображается раздумье и душевная борьба героя–полубога при выборе между добродетелью и пороком, олицетворёнными в виде двух женщин, из которых каждая указывает свой особый путь. Эту притчу пародирует Аристофан в «Облаках» (889-1104). Талант Продика признавался всеми и ставился современниками высоко. Что касается его учения, то космология его не была оригинальной: основой мироздания он считал уже ставшие традиционными четыре элемента, добавляя к ним Солнце и Луну. Продик пытался нарисовать картину первых шагов только что возникшего человечества на пути цивилизации: жизнь сообразно природе сменяется господством закона. Продик сыграл важную роль в становлении древнегреческой науки о языке, добиваясь точного разграничения значений синонимов и делал попытки этимологических изысканий. Он даже давал рекомендации врачам по конкретным вопросам формировавшейся тогда медицинской терминологии. Продик оказал влияние на Антисфена из Афин и на стоическую грамматику. Влияние его риторической манеры заметно в речах, которые вложил в уста исторических персонажей Фукидид. Продик предложил рационалистическое объяснение происхождения религии, согласно которому люди сначала почитали благотворные для них Солнце и Луну, реки и источники, огонь и воду, хлеб и вино, а затем олицетворяли их в виде соответствующих божеств.
[35] Hom., Od., VIII, 164; ср. также Moralia, 101c.
[36] Демад (др. — греч. Δηµάδης, Demades, ок. 380—319 или 318 гг. до н. э.) — афинский оратор и политик Сын рыбака, малообразованный, но красноречивый. Приобрёл известность в 338 до н. э. благодаря своей промакедонской ориентации. Часто выступал на народных собраниях против Демосфена, не придерживаясь при этом никакой определённой политики. Попав после битвы при Херонее в плен к Филиппу Македонскому, приобрёл его расположение, выхлопотал себе и своим пленным соотечественникам свободу и действовал затем в интересах Македонии против Демосфена. К Александру Великому он тоже вошёл в милость, и ему удалось вместе с Фокионом отклонить от Афин месть разгневанн[ ого царя. За расточительность и роскошь Демад часто подвергался денежным взысканиям, даже атимии; но последнюю с него афиняне сняли, когда его надо было послать к Антипатру с поручением исходатайствовать удаление македонского гарнизона из Мунихии. Был замешан в деле Гарпала, казначея Александра Великого, вынужден был удалиться в изгнание. Возвратился в 322 г. после поражения в войне с Македонией, и добился смертного приговора Гипериду и Демосфену. В 319 (или 318) г., будучи обвинён в предательстве интересов Македонии, был убит по приказу Кассандра. Демад обладал врождённым ораторским талантом и большими способностями к импровизации. Он стал также знаменит благодаря шутливым рассказам, образцы которых сохранились у позднейших авторов. Речи Демада были утрачены ещё в I. до н. э. Из произведений Демада, полных меткими остротами, сохранились лишь небольшие фрагменты.
[37] Ср. также Moralia, 183 e et 555 d; Лисима́х (др. — греч. Λυσίμαχος; ок. 361, Пелла — 281 до н. э.) — сподвижник Александра Великого, диадох, правитель Фракии с 323 года до н. э., царь Македонии с 285 года до н. э. Лисимах, сын Агафокла из Пеллы, происходил из знатной македонской семьи, но был более прославлен своими подвигами, чем знатностью. Впрочем, знатность Лисимаха не была древней. Его отец происходил из пенестов, бывших чем–то вроде крепостных крестьян в Фессалии, но, несмотря на своё происхождение, Агафокл сумел завоевать расположение македонского царя Филиппа II, так что сыновья Агафокла Лисимах и Филипп уже входят в ближайшую свиту Александра Македонского. Арриан упоминает Лисимаха среди телохранителей Александра Великого, то есть круга наиболее доверенных лиц, из которых комплектовалась личная охрана и полководцы. Курций сообщает, что однажды, охотясь в Сирии на львов, он в одиночку убил зверя исключительной величины, который, однако, успел разорвать ему левое плечо до кости. Рассказывали также, что однажды Александр в гневе за помощь осуждённому Каллисфену велел натравить на Лисимаха свирепого льва, но тот, всунув руку в пасть и захватив язык, убил зверя, после чего Александр стал оказывать ему уважение и почёт наравне с лучшими из македонцев. Лисимах позже и сам гордился этой историей. Плутарх рассказывает, что в бытность царём Фракии он показывал послам глубокие шрамы у себя на бёдрах и на руках, и говорил, что это следы львиных когтей, и что остались они после схватки со зверем, наедине с которым запер его когда–то царь Александр. Однажды Александр, спрыгивая с коня, случайно ранил своего оруженосца Лисимаха своим копьём, и только царская диадема поверх повязки остановила обильно текущую кровь. Тогда прорицатель Александра произнес: «Этот человек станет царём, но править будет тяжко». Лисимах возвысился в последние годы жизни Александра, в сражениях держался рядом с царём. Его имя не упоминают среди полководцев. После смерти Александра Великого в 323 до н. э. Лисимах как один из командиров конницы получил в управление большую часть Фракии с землями, прилегающими к Чёрному морю. Это был незавидный кусок империи Александра. Уже в 322 до н. э. Лисимах воевал с царём фракийцев Севтом, собравшим 20 тысяч пехоты и 8 тысяч конных. В столкновении погибло большое количество воинов с обеих сторон, хотя «победа любой из сторон была сомнительной». Также Лисимах сражался с гетским царем Дромихетом, утвердив границу по реке Дунай. Чтобы обеспечить себе поддержку, Лисимах примкнул к Антипатру, правившему в соседней Македонии, и упрочил союз женитьбой на его дочери Никее, а потом держал сторону наследника Антипатра Кассандра. Долгое время Лисимах не участвовал в войнах диадохов. Только в 315 году до н. э. он вошёл в союз против царя Антигона, захватившего к этому времени всю Азию. Впрочем, очередное восстание фракийцев, начавшееся в 313 до н. э. в его землях и поддержанное скифами, не позволило Лисимаху проявить себя в той войне. Лисимах подступил к Одису и вскоре взял его. Потом он покорил истрян и двинулся против Каллантия. Фракийцев он привёл в страх и уговорил перейти на свою сторону, а скифов разгромил и прогнал прочь. После того, как македонцы осадили Каллантий, Антигон отправил на помощь городу своего полководца Павсания. Лисимах пошёл ему навстречу. При переправе через Гем он нанёс поражение фракийскому царю Севту, союзнику Антигона, а вслед за тем напал на Павсания. Павсаний был убит в бою, а войско его разбежалось, частью перешло на сторону Лисимаха. В 306 году до н. э., услыхав, что Антигон присвоил себе царский титул, Лисимах тоже стал именовать себя царём. В 302 году до н. э., имея под началом свою и армию Кассандра, Лисимах решил попытать счастье в Азии. Он смог взять с ходу Сигей и отправил часть войск на завоеван Ионии и Элиды. Сам он в Геллеспонтской Фригии захватил Синаду, а его полководцы взяли Эфес и Колофон. Явившись затем в Лидию, Лисимах занял древний город Сарды. Антигон выступил было против него, но был отвлечён наступлением другого диадоха — Селевка. Вскоре произошла битва при Ипсе, в которой Антигон погиб. Державу его поделили победители. Лисимах присоединил к своим владениям Малую Азию, перенёс столицу в Эфес и с этого времени стал играть более заметную роль в политических событиях того времени. В 299 до н. э. Лисимах взял в жёны Арсиною, дочь своего боевого товарища Птолемея, основавшего царскую династию Птолемеев в Египте. В 291 до н. э. Лисимах начал войну с ближайшими из своих соседей, одрисами, а затем пошёл войной на гетов. Война пошла неудачно, сын Агафокл оказался в плену, хотя говорили, что сам Лисимах попал в плен. Полиэн передаёт эту историю так: Дромихет подослал к Лисимаху перебежчика, который вошёл в доверие и вызвался быть проводником. В результате он завёл огромное македонское войско в такие края, где оно оказалось без пищи и воды. Дромихет напал, перебил много македонцев, захватил самого Лисимаха в плен. Плутарх в жизнеописании Деметрия говорит, что Лисимах побывал в кратковременном плену у Дромихета. Дромихет, царь гетов, принял Лисимаха с исключительным радушием. Указав ему на бедность гетов, он посоветовал впредь не воевать с такими племенами, но вступать с ними в дружеские отношения. Лисимах, чтобы заключить мир и обрести свободу, отказался от земель за Дунаем и выдал за Дромихета свою дочь. Занятый войной во Фракии, Лисимах уступил свои владения в Македонии без боя Деметрию Полиоркету. Деметрий хотел было отобрать и Фракию, но его отвлёк мятеж в Греции. Когда Деметрий Полиоркет, теперь располагая силами всей Македонии, решил отобрать у Лисимаха Азию, то Птолемей, Селевк и Лисимах снова заключили между собой военный союз, объединили военные силы и перенесли войну в Европу. К ним присоединился царь Эпира, Пирр. Опасаясь мятежа в пользу Деметрия среди подвластных ему фракийцев–автариатов, Лисимах заманил их под предлогом раздачи продовольствия и всех мужчин, числом около 600, приказал изрубить в куски. В сражении под Амфиполем Деметрий разбил Лисимаха, и тот мог бы потерять своё царство, если бы Пирр не пришёл на помощь. Пирр занял македонские города, вызвал смуту в армии Деметрия, заставил его бежать, а сам завладел Македонским царством (в 288 году до н. э.). Лисимах потребовал поделиться властью за свои заслуги и получил от Пирра часть Македонии. Пока всё это происходило, Лисимах убил своего зятя Антипатра, сына Кассандра, который обвинял тестя в том, что вследствие его коварства он потерял македонский престол. Свою дочь Эвридику, которая поддерживала эти обвинения, Лисимах заключил в тюрьму. Также Лисимах был жесток со своими офицерами. На одном пиршестве некий Телесфор позволил себе пошутить на счёт Арсинои, жены Лисимаха, за что был брошен в клетку и содержался там, пока не умер. В 285 году до н. э. после поражения Деметрия Полиоркета в Сирии, Лисимах, избавленный от постоянной заботы, двинулся наконец на эпирского царя Пирра, который стоял лагерем под Эдессой, городе в Средней Македонии. Сперва он напал на обозы Пирра, подвозившие продовольствие, захватил их и этим вызвал голод в войске. Затем Лисимах побудил знатнейших македонцев к измене, пристыдив их за то, что они поставили над собой чужеземца (то есть эпирота Пирра), а друзей и ближайших соратников Александра изгнали из Македонии. Когда многие склонились к уговорам Лисимаха, Пирр, испугавшись, ушёл с войсками эпириотов и союзников, потеряв Македонию так же легко, как прежде приобрёл. Лисимах стал македонским царем, сохранив за собой Фракию и Малую Азию. Как написал Павсаний, «любовь часто причиняет бедствие мужчинам». По его словам, жена Лисимаха Арсиноя влюбилась в его сына Агафокла от Никеи. Когда тот, будучи уже женат на её сестре Лисандре, отверг Арсиною, она отравила его в страхе за своих детей, которые бы пали жертвой в случае прихода к власти Агафокла как наследника. По словам Мемнона из Гераклеи, Лисимах сам сначала пытался отравить сына, подозревая его в измене, но когда попытка провалилась, то приказал бросить его в тюрьму, а затем зарезать. Лисимах также казнил людей, выразивших сожаление по поводу смерти Агафокла. Лисандра с детьми, сын Лисимаха Александр и евнух Филитер (казначей Лисимаха) бежали к Селевку, побуждая его выступить против Лисимаха. Лисимах сам пошёл в Азию, где в феврале или марте 281 году до н. э. погиб в битве с Селевком при Курупедионе (в современной Сирии). Было ему 80 лет согласно Иерониму Кардийскому, по Юстину он погиб в возрасте 74 лет, а Аппиан определяет его смерть на 70‑м году жизни. Это было последнее сражение между диадохами Александра. Останки Лисимаха захоронил его сын Александр во фракийском Херсонесе. Селевк двинулся в Македонию, чтобы завладеть наследством Лисимаха, но сразу после пересечения Геллеспонта был убит соратником Птолемеем Керавном, который и стал следующим македонским царём.
[38] То, что эта история заимствована почти дословно из источника, из которого её взял Плутарх видно из сравнения этого места и Plut., Moralia, 686 a et Aelian, Var. Hist ., II, 18 et Athenaeus, p. 419 d et Cic. Tuscul., V, 35 (100); Тимофей (др. — греч. Τιμόθεος), сын Конона (411—354 гг. до н. э.) — афинский военачальник IV в. до н. э. Вместе с отцом, знаменитым афинским флотоводцем Кононом, в 393 г. до н. э. вернулся в Афины, где получил образование. Унаследовал от Конона значительное состояниеВпервые выступил в роли военачальника в 378 г. до н. э. в разгар войны Фив и Спарты, когда командовал афинской эскадрой вместе с Хабрием и Каллистратом. В 375 г. до н. э. получил в командование эскадру в 60 триер во время западного похода афинян вокруг Пелопоннеса. Обогнув Пелопоннес и опустошив некоторые его территории, Тимофей подчинил Керкиру. В отличие от спартанцев Тимофей, захватив остров, никого не порабощал, не удалял в изгнание и не вмешивался в государственное устройство Керкиры, чем расположил её к Афинам. Он также одержал победу над спартанской эскадрой в 55 триер под командованием Николоха в битве при Ализии, заключил союз с акарнанами, эпиротами, афаманами, хаонами и другими народами запада Балканской Греции. Спартанцы и афиняне заключили перемирие, и Тимофей получил приказ возвращаться на родину, однако вмешался в противоборство между аристократической и народной партиями Закинфа и высадил на острове закинфских изгнанников. Спартанцы, сочтя такой поступок противоречащим мирным договорённостям, снарядили флот к Закинфу и Керкире, афиняне были вынуждены ответить тем же, возобновив войну со Спартой. Снова отправленный на Керкиру, Тимофей ввиду недостатка средств и личного состава, был вынужден добывать их самостоятельно. Афиняне, решив, что Тимофей теряет время, по иску Ификрата и Каллистрата привлекли его к суду. После заступничества прибывших в Афины на процесс царя Эпира Алкета и тирана Ясона Ферского Тимофей был оправдан, хотя и отстранён от должности стратега, которую передали Ификрату. В 371 г. Тимофей воевал во Фракии против царя одрисов Котиса I. В 366 г. до н. э. во главе войска в 30 кораблей и 8 тыс. воинов был отправлен на помощь восставшему сатрапу Фригии Ариобарзану. Однако в соответствии с полученными инструкциями воздержался от прямых действий против персидского царя. Вместо этого после десятимесячной осады 366—365 гг. весной 365 г. до н. э. Тимофей изгнал персидский гарнизон с Самоса, позже он захватил Сест на Херсонесе Фракийском. В 364 г. до н. э. Тимофей вернулся в Афины и был направлен на север к Фракии и Македонии защищать афинские интересы. Он привлек Мефону и Пидну к союзу с Афинами, затем отнял у халкидян Торону и Потидею. В 362 г. и 360 г. до н. э. Тимофей командовал афинскими войсками у Амфиполя, который ему захватить не удалось. В 357 г. осуществлял командование на Эвбее, вытеснив оттуда фиванские войска. Командовал афинскими войсками в Союзнической войне. В 356 г. до н. э. вместе с Ификратом отказался выполнить приказ афинского главнокомандующего Хареса перед надвигающейся бурей атаковать флот противника при Эмбате. Харес, выступив против врага только со своими кораблями и потерпев поражение, в Афинах привлёк к суду обоих военачальников по обвинению в подкупе и измене. Тимофей был вынужден заплатить 100 талантов штрафа и удалиться в Халкиду на Эвбее. Вскоре по окончании войны он умер. Тимофей не уступал своему отцу Конону в военной славе, превосходя его в образованности и силе духа. Он был в близких отношениях со знаменитыми афинянами Платоном и Исократом. Тимофей обладал прекрасным красноречием, был заботлив к своим воинам, милосерден к противникам и справедлив к союзникам. Враждовал с Ификратом, но позже помирился и выдал свою дочь за его сына Менестея. Наряду с Хабрием и Ификратом считается лучшим афинским военачальником в IV в. до н. э.
[39] Ср. Plut., Moralia, 180 a, 1099 c et Alex., XXII (p. 677b); Ада (умерла в 326 до н. э.) — дочь Гекатомна. Правила Карией в течение двух периодов. Ада состояла в браке со своим братом Идреем. После смерти мужа по карийскому обычаю власть перешла к Аде. Так в 344 году до н. э. она впервые получила власть над Карией в качестве сатрапа персидской империи Ахеменидов. В 340 году до н. э. от власти в Галикарнасе её отстранил младший брат Пиксодар (Strab., II, 17). Ада удаляется в сохранивший ей верность город Алинда. После смерти Пиксодара в 334 году до н. э. власть перешла к его зятю — Оронтобату. В это время в Карию вторгся Александр Македонский, и Ада, по свидетельству Арриана, приветствовала его: «Когда Александр вторгся в Карию, она вышла ему навстречу, сдала ему Алинды и сказала, что он для неё как сын» (Arr., Anab., I, 23). После взятия Галикарнаса Александр возвратил Аде управление всей Карией. Второй период правления продлился, по всей вероятности, уже до её смерти в 326 году до н. э. В 1989 году в окрестностях Бодрума, ныне расположенного на месте древнего Галикарнаса, был найден саркофаг с останками знатной женщины. Есть предположения, что останки принадлежат Аде. В настоящее время эти находки экспонируются в музее, расположенном в Бодруме в Замке Святого Петра.
[40] Works and Days, 104 ; цитируется более полно в Moralia, 105 e.
[41] Aphorisms, II, 5 (ed. Chartier, 38,43 ; Kuhn, III, p. 712; о Гиппократе см. пр. 52 к трактату «Как осознать свои успехи в добродетели».
[42] «Similia similibus curantur» («подобное излечивается подобным» т. е клин клином вышибается). Приведенная Плутархом пословица не дошла до нас в такой форме от других авторов, но Плутарх мог держать в уме пословицу, которую мы находим у Поллукса ,IX,120 (см. Kock, Com. Att. Frag, III, p. 500): Nail with nail and peg with peg. Слегка отличающуюся версию можно найти у Leutsch and Schneidewin Paroemiographi Graeci, II, pp. 116 et 171.
[43] Ср. Moralia. 825 d; Марк По́рций Като́н (лат. Marcus Porcius Cato, для различия с правнуком называемый также «Ста́рший», «Це́нзор», или «Цензо́рий»; 234—149 до н. э.) — древнеримский политик и писатель, известный как новатор римской литературы и консервативный борец против пороков и роскоши. Марк Порций Катон родился в 234 году до н. э. в Тускуле (в настоящее время возле древнего города находится коммуна Монте–Порцио–Катоне, или Гора Порция Катона). Из свидетельств Плутарха и Тита Ливия выводится другая дата — 239 год до н. э., однако некоторые свидетельства Плутарха противоречат сами себе, и современные исследователи рассматривают первую датировку в качестве почти безальтернативной.. Катон происходил из плебейского рода Порциев, родоначальник которого, по античной этимологии, занимался разведением свиней (лат. porcus — свинья). Относительно полного имени Катона у древних авторов есть разногласия. Когномен (третья часть имени) Cato, по сведениям Плутарха и Плиния Старшего, был дан ему при жизни за острый ум (эта этимология согласуется с римской традицией наделения людей когноменами по наиболее явным особенностям их характера и внешности). При этом наверняка вымышленной является версия, будто при рождении когноменом Катона было «Приск» (Priscus — «Древний»). Предки Катона неизвестны по имени, и потому точное время принятия когномена неизвестно. Цицерон упоминает ещё и прозвище (агномен — четвёртая часть имени) Sapiens («Мудрый»), якобы данное ему в старости. Известно и несколько других вариантов агноменов — «Цензор» (более правильная, но менее распространённая в литературе форма — «Цензорий», Censorius), «Старший» и «Оратор». М. Е. Грабарь–Пассек указывает, что четвёртая часть имени появилась позднее, когда в середине I века до н. э. его правнук и полный тёзка оказался одним из самых известных политиков своего времени, вследствие чего возникла потребность в различении двух Катонов. По другой версии, и номен Porcius, и когномен Cato — слова не из латинского, а из этрусского языка. По этническому происхождению род Порциев, по разным версиям, был либо коренным латинским, либо этрусским, либо сабинским. Среди исследователей нет единства по вопросу о положении семейства Порциев к моменту рождения Марка, хотя все источники и современные авторы сходятся в том, что его семья не относилась к нобилитету — правящей элите Римской республики. Главный биограф Катона Плутарх ограничивается указаниями на древность рода и отсутствие прославленных предков. Он также упоминает о прадеде Марка, который служил в кавалерии, и в одной из войн под ним погибло пять лошадей (служба в кавалерии не была доступна беднякам.. Детство Катон провёл в Сабинской области, занимаясь сельским хозяйством в отцовском поместье (М. Е. Грабарь–Пассек полагает, что поместье находилось в Самнии). В 218 году до н. э. с нескольких побед Ганнибала началась Вторая Пуническая война, и Марк попал в действующую армию. Временем начала службы Катона считается 217 или 216 год до н. э. В битве при Каннах он почти наверняка не участвовал. Необычно рано, в 214 году до н. э., Катон достиг должности военного трибуна, хотя традиционно для занятия этой магистратуры требовался 5-летний или даже 10-летний военный опыт. Примерно до 210 года до н. э. Катон служил в Сицилии под руководством Марка Клавдия Марцелла. Около 209 года до н. э. Катон служил под началом Квинта Фабия Максима Кунктатора. Плутарх относит к этому периоду его знакомство с учением пифагорейцев в Южной Италии. В. А. Квашнин относит к 207 году до н. э. второй военный трибунат Катона, хотя ранее автор классического сборника «Магистраты римской республики» Т. Броутон не обнаружил свидетельств о его повторном пребывании в должности в этом году. В этом году Катон служил в армии Гая Клавдия Нерона и участвовал в битве при Метавре. В условиях военного времени талантливый Катон получил возможность быстро возвыситься. Традиционно Марка воспринимают как нового человека (homo novus), пробившегося исключительно благодаря собственным талантам, а не семейным знакомствам. Впрочем, Валерий Максим свидетельствует, что его отец имел связи в Риме. Возможно, родители Катона находились в хороших отношениях с другими ветвями рода Порциев, представители которых несколько раз были магистратами и которые могли помочь талантливому родственнику. Плутарх и Корнелий Непот сообщают, что молодому Катону покровительствовал сосед, Луций Валерий Флакк из влиятельной патрицианской семьи. При этом истоки их союза в источниках отражены недостаточно ясно. Плутарх начинает изложение биографии Катона не с участия в Пунической войне, а с защиты интересов сабинских крестьян в суде; Корнелий Непот говорит о посещениях римского форума (по совету Флакка) перед рассказом о Пунической войне. Однако более вероятно сближение Марка и Луция (по–видимому, они были ровесниками) в годы Второй Пунической войны. После битвы при Каннах, в которой погиб весь цвет римского нобилитета, выжившие аристократы покровительствовали талантливой незнатной молодёжи. Последние должны были восполнить потери римской элиты, занимая прежде недоступные высокие должности. Некоторые исследователи полагают, что около 210 года до н. э. Катон на некоторое время вернулся в свою усадьбу, где, в том числе, был принят у Флакков. Эта гипотеза отчасти объясняет непоследовательность хронологии у Корнелия Непота и Плутарха. В 204 году до н. э. (по другой версии, в 205 году до н. э.) Марк стал квестором у полководца Публия Корнелия Сципиона, который готовился к вторжению в Африку. В Сицилии во время подготовки к переправе Катон поссорился со своим командующим. По версии Плутарха, Марк обвинил Сципиона в недостаточно серьёзном отношении к подготовке десанта и в чрезмерных тратах: по его словам, полководец много времени проводил в театрах, а солдат баловал щедрыми денежными раздачами. С этими обвинениями Катон якобы даже прибыл в Рим, хотя последнее утверждение явно вымышленное. По другому мнению, Плутарх не совсем точно передал содержание ссоры, причины которой, к тому же, лежали в разногласиях на внешнюю политику Рима между одним из покровителей Катона Фабием Максимом (другом Валериев Флакков) и Сципионом. Достоверно неизвестно, переправился ли Катон в Африку и участвовал ли он в битве при Заме: в историографии встречается весь спектр мнений по этому вопросу. В последние годы Второй Пунической войны Катон находился в Сардинии и вернулся в Рим не позднее 202 года до н. э., привезя с собой поэта Энния. В этом же году Катон выступил с речью по вопросу о нарушениях в процедуре избрания плебейских эдилов, что стало одним из его первых засвидетельствованных публичных выступлений. В 199 году до н. э. Катон стал плебейским эдилом, а в следующем году — претором. Всю претуру Марк провёл в провинции Сардиния, занимаясь преимущественно административными вопросами. По сообщению Плутарха, он «ни разу не потребовал от сардинцев никаких затрат и обходил города пешком, не пользуясь даже повозкой, в сопровождении одного–единственного служителя, который нёс его платье и чашу для возлияния богам. Помимо освобождения провинции от содержания свиты наместника, Катон также изгнал с острова всех ростовщиков. Некоторые исследователи полагают, что именно после претуры, а не после квестуры, Катон привёз Энния в Рим. Набиравшего известность публичными выступлениями и действиями в Сардинии Марка избрали консулом на 195 год до н. э., причём его коллегой стал покровитель и союзник Луций Валерий Флакк. Примерно в это же время в Риме разгорелась дискуссия вокруг закона Оппия (lex Oppia), проведённого в годы Второй Пунической войны в рамках политики строгой экономии. Этот указ ограничивал траты на роскошь для женщин: им запрещалось носить разноцветные одежды, владеть более чем половиной унции золота (14 грамм) и использовать повозки в столице не иначе, как в религиозных целях. Ливий сохранил речь Катона в поддержку сохранения закона Оппия (её аутентичность подвергается сомнению), но под нажимом знатных матрон и их мужей закон отменили. Вскоре после вступления в должность Катон отправился в провинцию Ближняя Испания, где началось восстание иберов против римского владычества. Главный источник сведений об этой кампании — Тит Ливий — наверняка пользовался автобиографическими работами самого Катона и, в частности, речью De consulatu suo («О своём консульстве»). Помогали Катону в испанском походе его политические союзники: помощником стал Публий Манлий, а наместником Дальней Испании — претор Аппий Клавдий Нерон. В распоряжение Катона сенат передал 2 легиона, 800 всадников, 15 тысяч вспомогательных войск и 25 кораблей, и с учётом отрядов своих помощников он располагал крупными силами. После вторжения Катона в северо–восточную часть Пиренейского полуострова и битвы при Эмпории римляне предприняли несколько экспедиций для подчинения мятежных общин. Хотя сохранившиеся источники свидетельствуют скорее о победе Катона, некоторые исследователи (в частности, Т. А. Бобровникова) трактуют свидетельства Ливия как усугубление восстания иберов из–за жестокости Катона. Крайнее недовольство действиями Марка высказывал и Сципион. Именитый полководец стал консулом в 194 году до н. э. и требовал немедленного отзыва Катона из провинции, но сенаторы не поддержали его. Несмотря на возражения Сципиона, сенат всё же предоставил Катону право провести триумфальное шествие в Риме. По сообщению Плутарха, Катон якобы хвастался тем, что взял в Испании больше городов (около 400), чем провёл там дней. Значительную часть военной добычи Марк распределил между своими легионерами, хотя ранее он обвинял Сципиона в том, что его щедрые денежные раздачи солдатам развращают солдат. Его подарки — 270 ассов каждому легионеру — в то время считались очень крупными, и превосходили их только раздачи Сципиона своим солдатам при окончании Второй Пунической войны. Сам Катон, по собственному уверению, не взял ничего из добычи, хотя часть денег он наверняка отложил для строительства святилища Девы Виктории (Victoria Virgo) в Риме. Незадолго до возвращения в Италию Катон восстановил работу железных и серебряных шахт или организовал новые, благодаря чему доходы казны с провинции выросли. После возвращения в столицу в 194 году до н. э. Катон, возможно, был легатом у Тита Семпрония Лонга в Цизальпийской Галлии, где сражался против бойев и лигуров. Другое свидетельство о деятельности Марка в 194—193 годах до н. э. — о войне во Фракии — не очень правдоподобно. В 191 году до н. э. Катон участвовал в Сирийской войне против Антиоха III в качестве военного трибуна (по другой версии, основанной на сведениях Ливия, он был легатом) в армии консула Мания Ацилия Глабриона. Исполняя поручения полководца, Катон посетил несколько греческих городов. В битве при Фермопилах Катон исполнил манёвр, предопределивший победу римлян над сирийскими войсками и их союзниками этолийцами. Ночью он повёл отборные войска на стратегически важные высоты, занятые этолийцами, и выбил их с холмов. После битвы Катон отправился в Рим, чтобы сообщить о победе. После возвращения в Рим Катон часто выступал с речами в сенате, на форуме и в судах, осуждая по разным поводам политиков–нобилей. В римской истории было немало «новых людей», которые первыми в роду возвысились до консульства, но традиционно они старались слиться с нобилями, пользуясь покровительством одного из знатных семейств. Катон, сотрудничавший с Валериями Флакками, пошёл в наступление на аристократию, причём его мишенями становились преимущественно противники его покровителей (прежде всего Корнелии Сципионы и их союзники). Цицерон считает выбор могущественных врагов намеренным: по его мнению, Катон целенаправленно начал враждовать с влиятельными нобилями ради завоевания славы для своего рода. Другой мишенью Катона стали новые пороки, проникавшие в среду римской аристократии. Через год после возвращения из Греции Катон принял участие в выборах цензоров на 189 год до н. э. Из шести кандидатов наибольшей популярностью пользовался Глабрион, недавно отпраздновавший триумф и раздавший римлянам множество подарков. Катон обвинил своего прежнего командующего в растрате добычи, нажитой на войне с Антиохом. Двое трибунов привлекли Глабриона к суду, а Катон стал свидетелем и указал на то, что некоторые золотые и серебряные сосуды, которые он видел в Греции, к моменту триумфального шествия исчезли. В ответ Глабрион привлёк к суду Марка за лжесвидетельство. Когда недавний триумфатор снял свою кандидатуру под нажимом Катона, обвинения против него были сняты. Впрочем, своими действиями против своего недавнего командира Марк мог оттолкнуть от себя избирателей, и цензорами были избраны другие люди. Благодаря решительной борьбе Катона с самыми влиятельными нобилями ряды его сторонников в сенате расширились. Среди них почти не было бывших консулов и представителей самых влиятельных семейств, а большинство составляли сенаторы, достигшие лишь должности претора или младших магистратур. Кроме того, Марка по–прежнему поддерживали Валерии Флакки и их союзники. В 189 году до н. э. Катон вернулся в Грецию, куда его отправили в должности легата для участия в переговорах с этолийцами. В 186 году до н. э. Катон участвовал в преследовании приверженцев оргиастического культа Вакха, которых обвиняли в тайных ночных сборищах, поощрении разврата и массового пьянства, вследствие чего наблюдался всплеск преступности. Известны фрагменты из речи Катона «О заговоре» (De coniuratione), осуждавшей вакханалии. Вскоре состоялись выборы цензоров на 184 год до н. э. — в отличие от других магистратур, цензоров выбирали не ежегодно, а обычно один раз в пять лет. Другие кандидаты по–своему готовились к голосованию: Луций Корнелий Сципион, брат Сципиона Африканского, именно сейчас исполнил давний обет об организации игр для народа; похожее мероприятие организовал Марк Фульвий Нобилиор. Всего на два цензорских места претендовали девять человек — пять патрициев и четыре плебея, включая Катона. К этому времени Марк считался весьма радикальным политиком, и его оппоненты в предвыборных речах обещали умеренную цензуру. Катон не стал отрицать свой радикализм, а напротив, убеждал народ в необходимости немедленного очищения нравов. Плутарх так описывает его выступление:«Катон, не обнаруживая ни малейшей уступчивости, но открыто, с ораторской трибуны обличая погрязших в пороке, кричал, что городу потребно великое очищение, и настоятельно убеждал римлян, если они в здравом уме, выбрать врача не самого осторожного, но самого решительного, то есть его самого, а из патрициев — Валерия Флакка. Лишь при его помощи он надеялся не на шутку расправиться с изнеженностью и роскошью, отсекая этим гидрам головы и прижигая раны огнём». . Перед выборами Катон через подставное лицо — трибуна Квинта Невия — обвинил крупнейшего полководца Сципиона Африканского в государственной измене. По версии обвинения, Сципион закончил войну с Антиохом на крайне мягких условиях из–за взятки, переданной полководцу царём, и вследствие освобождения его сына из плена без выкупа. Через атаку на полководца Катон надеялся отвлечь симпатии избирателей от его брата Луция, участвовавшего в выборах. В конце концов, Катон добился избрания вместе с Луцием Валерием Флакком и немедленно приступил к осуществлению своей программы реформ, направленных на «оздоровление государства». Впрочем, свою цензуру Марк начал сведением старых счётов. Так, Катон исключил семерых сенаторов из списка членов этого органа, в их числе — Луций Квинкций Фламинин, брат известного полководца, и Манилий (или Манлий; по–видимому, сторонник Сципиона Африканского). Поводом для изгнания первого сенатора, по двум незначительно различающимся версиям, стала казнь галла в угоду своей любовнице или любовнику. Основанием для исключения Манилия и вовсе стало нарушение древнего обычая: он якобы поцеловал свою жену в присутствии своей дочери. Кроме того, принцепсом (сенатором, которому первому предоставлялось право высказывать своё мнение по рассматриваемым вопросам) вместо Тита Квинкция Фламинина Катон сделал своего коллегу и союзника Валерия Флакка. Затем цензоры провели смотр сословия всадников и исключили многих из них, включая Луция, брата Сципиона Африканского. Впрочем, существует предположение, что чистка всадников не носила политического характера, а преследовала исключительно военные цели. По мнению Д. Кинаста, Катон во время испанского похода 195 года до н. э. столкнулся с относительной слабостью римской кавалерии. Эта кампания, по мнению немецкого исследователя, выявила потребность в зачистке сословия всадников от римлян, которые по разным причинам не могли составить эффективную кавалерию. Многие из потерпевших от Катона принадлежали к нобилитету по рождению, и бесцеремонность цензуры стала, как замечает Н. Н. Трухина, «вопиющим нарушением неписаных привилегий знати». Вскоре цензоры проводили и перепись населения и имущества (ценз), которая также отличилась суровостью. В частности, Катон понижал в имущественном классе многих римлян, чьи имения не обрабатывались должным образом. Наконец, цензор инициировал принятие новых законов, призванных ограничить траты на предметы роскоши и на домашних рабов с помощью резкого увеличения налогов, взимаемых во время каждого ценза. В результате, с одежды, повозок, женских украшений и домашней утвари, которые оценивались в 1500 денариев (в начале II века до н. э. эта сумма равнялась 15 000 ассов) и более, взимался такой же налог, как если бы они стоили в десять раз больше. Аналогичный метод взимания налогов применялся для всех рабов, купленных более чем за 1200 денариев, что ударяло прежде всего по владельцам домашней прислуги, но не по владельцам рабов в сельском хозяйстве и промышленности. Из свидетельств античных источников, редко освещавших экономические вопросы, принцип взимания налога неясен: либо налогом в десятикратном размере облагались те хозяйства, где всё имущество оценивалось более чем в 15 тысяч ассов (в этом случае под действие строгого налогообложения попадали не только богатые римляне, но и значительная часть «среднего класса»), либо налогами облагался каждый предмет в отдельности, и его платили только богачи за свои самые дорогие вещи. Кроме того, цензор, по свидетельству Плутарха, повысил обычный налог на имущество, однако Тит Ливий смешивает этот вид сборов и упомянутый налог на роскошь. В любом случае, принцип взимания налога на имущество также неясен. Цензор приложил много усилий к уменьшению государственных расходов и повышению доходов. Во время цензуры он пересмотрел контракты для откупщиков налогов (публиканов) в сторону увеличения их взносов. Публиканы пожаловались на сокращавшего их прибыль Катона в сенате, но он всё равно заключил контракты на новых условиях, причём всех пожаловавшихся он не допустил к откупам. Государственные подряды на ремонт зданий Порций пересмотрел в сторону уменьшения выплачиваемых сумм, а все незаконно построенные здания на общественных землях (ager publicus) и нелегальные врезки в государственные водопроводы и акведуки приказал разрушить. Цензор вёл и активную строительную деятельность. В частности, на деньги, вырученные от перезаключения откупных контрактов, он заложил базилику на римском форуме (известна как базилика Порция), отремонтировал городскую канализацию и облицовал фонтаны камнем. В 181 году до н. э. Катон поддержал принятие закона Бебия–Корнелия против нарушений во время выборов (lex Baebia–Cornelia de ambitu), который строго регламентировал раздачу подарков и организацию праздничных игр кандидатами в предвыборный период. Хотя цензура закрепила известность Катона, из–за борьбы с нобилями он нажил немало врагов. По свидетельству Плиния Старшего, его 44 раза привлекали к суду, но ни разу не смогли осудить. В зрелом возрасте Катон занялся расширением земельных владений, унаследованных от отца, путём покупки новых участков и организации там сельскохозяйственного производства. По мнению В. И. Кузищина, советы по выбору имения в начале трактата «О земледелии» основаны на личном опыте приобретения Катоном новых участков. По–видимому, владения Катона были не единой компактной латифундией, а рядом отдельных поместий и несколькими участками арендованной государственной земли (ager publicus). Площадь последних едва ли превышала традиционное ограничение в 500 югеров (125 гектаров). Кроме того, Плутарх сообщает о том, что к старости Катон стал заниматься ростовщичеством вопреки запрету на этот вид деятельности для сенаторов (см. раздел «Личность. Взгляды»).В 171 году до н. э. Катон вошёл в состав специальной комиссии по расследованию нарушений наместников в Испании — Марка Тициния, Публия Фурия Фила, Гая Матиена. Последние двое по итогам расследования и суда были осуждены за должностные преступления, а Марк Тициний — оправдан, причём Катон выступал в суде с речами как обвинитель. Хотя его суровые законы против роскоши были фактически отменены ещё при жизни Катона, он продолжал клеймить пороки современников. По–прежнему настороженно Катон относился к распространению в Риме греческой культуры (см. разделы «Теория упадка нравов» и «Катон и греческая культура»). Когда в 155 году до н. э. в Рим из Афин прибыло посольство во главе с философом Карнеадом, Катон требовал скорейшей отправки их на родину: якобы послы развращали римскую молодёжь греческой философией. В конце 150‑х годов (по разным версиям, в 153 либо в 152 году до н. э) Катон отправился в Карфаген в составе посольства для арбитражного разрешения спора между Карфагеном и Нумидией о спорной территории. Включение в состав посольства столь заслуженного сенатора свидетельствовало о важности миссии. Приграничный спор не был улажен (карфагеняне отказались принять посредничество римлян), но послы воочию убедились, что новая, независимая внешняя политика Карфагена, имела серьёзный фундамент в виде восстановленной экономической мощи вражеской столицы. После возвращения в Рим Катон принялся активно лоббировать скорейшее начало войны с Карфагеном до полного разрушения этого города. Самым известным эпизодом этой кампании стала знаменитая фраза «Ceterum censeo Carthaginem esse delendam» («Кроме того, я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен»), которую он повторял, высказываясь в сенате по любому вопросу. Главным оппонентом Марка по этому вопросу в сенате стал Сципион Назика Коркул, родственник и зять Сципиона Африканского. В 150 году до н. э. Катон упоминается как авгур, но он наверняка вступил в эту жреческую коллегию раньше. Умер Катон в 149 году до н. э., вскоре после начала Третьей Пунической войны. Вернувшись с фронтов Второй Пунической войны и занявшись политической деятельностью, Катон начал сочинять речи для публичных выступлений и одним из первых в Риме стал их публиковать. Цицерон знал о 150 речах Катона, но до наших дней сохранились небольшие фрагменты примерно 80 из них. В античную эпоху знали также и письма Марка. После рождения первого сына Марк лично обучал его грамоте и для педагогических нужд составил историческое сочинение, написав его «крупными буквами». Впоследствии Катон познакомился со многими греческими сочинениями на разные темы и под их влиянием создал несколько серьёзных произведений. Всего их известно около восьми:
«Земледелие» (в оригинале — «О сельском хозяйстве», или De agri cultura; реже De re rustica) — сборник советов по управлению сельскохозяйственным имением. Труд сохранился до наших дней, и это самое раннее из известных в настоящее время прозаических произведений на латинском языке;
«Нача́ла» (Origines) — история Рима и Италии, первое прозаическое сочинение этого жанра на латинском языке. Сохранились фрагменты;
Сочинение энциклопедического характера для сына. Точное название неизвестно, условно обозначается как «К сыну» (Ad filium) или «К сыну Марку» (Ad Marcum filium);
«Поэма о нравах» (Carmen de moribus) — по–видимому, прозаический труд;
Лечебник;
«О военном деле» (De re militari);
Сочинение по праву (его существование подвергается сомнению);
Сборник изречений. «О сельском хозяйстве» (De agri cultura; в переводах на русский язык обычно «Земледелие») — список из 162 советов и рекомендаций по управлению хозяйственной жизнью сельского имения. Сочинение, сохранившееся целиком, крайне неоднородно по структуре. После тщательно отделанного введения и 60 первых советов следуют 102 почти не связанные друг с другом рекомендации на совершенно разные темы — от рецептов пирогов до народных рекомендаций по вправлению вывихов. Существует три основных версии, объясняющие хаотичный порядок второй половины работы: либо до наших дней дошёл испорченный поздними вставками и редакциями текст, либо дошедшее сочинение — не оригинальный трактат, а отдельный сборник замечаний Катона, либо сочинение — «записная книжка» Марка, которая первоначально вообще не предназначалась для публикации. По мнению М. Альбрехта, первая часть сочинения явно заимствует форму греческого учебника. Хотя Катон во введении говорит прежде всего о моральных преимуществах труда фермера, многие практические рекомендации нацелены на увеличение доходов и минимизацию расходов. Катон нередко повторяет советы разными словами дважды, а одну из рекомендаций — четырежды. При этом большинство из повторяемых советов относятся к разряду важных. Целевой аудиторией римского автора являются не городские жители, изредка посещающие свои имения, а сельские хозяева. Именно поэтому, по мнению М. Е. Сергеенко, в сочинении не излагаются базовые принципы сельского хозяйства: фермеры, в отличие от горожан, не нуждаются в пояснениях о технике пахоты или методе сушки фиг (инжира). Именно фермеров интересовали отдельные советы Марка по повышению доходности своих имений по сравнению с традиционными методами хозяйствования. Цензор составил и известную «шкалу доходности» разных видов сельского хозяйства, из которой часто делались далеко идущие выводы о низкой рентабельности производства зерна. Впрочем, некоторые исследователи считают эту шкалу понятой не совсем верно и выдвигают на первое место в списке самых прибыльных занятий маслиноводство. Порядок перечисления же Катона М. Е. Сергеенко считает обусловленным случайностью. По мнению же В. М. Смирина, в списке Катона перечислены вовсе не прибыльные отрасли хозяйства в порядке их доходности, а лишь те, которые позволяют перевести хозяйство на самоокупаемость. В сочинении «Нача́ла» (Origines) в семи книгах Катон изложил историю Рима от основания города до середины II века до н. э. Этот труд был написан Марком уже в зрелом возрасте. По одной из версий, сочинение заканчивалось описанием событий 156 года до н. э[., а по другой версии, изложение было доведено до 149 года до н. э. Соответственно, нет единого мнения о времени его составления и публикации. Цензор стал новатором в римской историографии. Во–первых, он стал первым из известных авторов, решившим излагать события на латинском языке и прозой: его предшественники (как, впрочем, и современники) писали либо по–гречески, либо в стихотворной форме. В прозе на латинском языке римские понтифики составляли «Великие анналы» (официальную летопись Римской республики), но Катон порвал с традициями сухого и формального жреческого летописания. Значительная часть сочинения представляла не летопись, а систематическое исследование. Во–вторых, «Начала» находятся под сильным жанровым влиянием высокоразвитой греческой историографии. В частности, Катон позаимствовал описание истории городов и регионов, достопримечательностей ландшафта, этимологии этнонимов и топонимов. В «Началах» Катон перенёс свои политические взгляды на историю. В результате, в работе порицались изнеженные нравы современников, а от неизбежного засилья имён аристократов (среди них — немало противников Марка и их предков) на страницах своей истории Катон избавился радикально: он не называл имён должностных лиц и полководцев. В то же время, большое внимание уделялось союзникам Рима в Италии. Эти особенности позволяют современным исследователям говорить о понимании Катоном народа в качестве творца истории.«Начала» дошли до наших дней лишь в небольших отрывках, но и они обычно сохранились в виде пересказа. Все свои сочинения Катон писал по–латински, хотя языком культуры и науки в Средиземноморье (и даже в южной Италии) был греческий. Впрочем, после Второй Пунической войны Римская республика больше не нуждалась в сочинениях, убеждавших иностранцев в древности латинского племени и в богатой истории Рима на их языке. Вместо этого появился спрос на сочинения для внутреннего использования, которые, в частности, должны были выразить новое самосознание региональной империи. Стиль сочинений Катона заметно отличается от латыни золотого века и более поздних сочинений. Марк пользовался разной лексикой и стилем в зависимости от жанра (публичное выступление, история, советы по сельскому хозяйству). Речи Катона характеризовались лёгкостью, изяществом, использованием различных выразительных средств, пестрили меткими высказываниями. В то же время, у молодой римской риторики ещё не было большого выбора ораторских приёмов, и способы украшения речи Катона весьма однообразны. Тем не менее, в античную эпоху, когда тексты его выступлений были известны целиком, Цензора считали предшественником Марка Туллия Цицерона в ораторском искусстве. Стиль «Origines», судя по сохранившимся фрагментам, весьма отрывистый, и его сравнивают с греческими логографами — предшественниками «отца истории» Геродота. Впрочем, в исторической прозе Цензора встречаются отдельные поэтические элементы. Сочинение характеризуется обилием устаревших слов (архаизмов), которые чаще используются с торжественными целями. Катон порой использует архаическую практику удвоения гласных, применяет несколько синонимов подряд, вводит в повествование формулы из религиозного и юридического обихода. Отдельные высказывания носят «простонародный» характер, не единичными были игры слов и афористические высказывания. Язык «De agri cultura» наименее однороден. Введение к сочинению тщательно отделано, а отдельные советы написаны сухим и ясным языком. Предложения обычно краткие, а глаголы, как правило, используются в повелительном наклонении будущего времени, как в римских законах: «положи себе за правило следующее…» (sic in animo habeto), «жертву, чтобы волы были здоровы, приноси так…» (votum pro bubus, uti valeant, sic facito). Катон нередко применяет греческую специальную терминологию в садоводстве или кулинарии. Предложения обычно краткие. «Вот обязанности вилика. Завести хороший порядок. Соблюдать праздники. Чужого в руки не брать, своё охранять тщательно» (Haec erunt vilici officia. Disciplina bona utatur. Feriae serventur. Alieno manum abstineat, sua servet diligenter). Впрочем, есть и последовательности из нескольких непривычно длинных для слуха фраз (в античную эпоху книги предназначались прежде всего для прочтения вслух), за которыми следует одно или несколько кратких предложений. С помощью этого чередования Цензор старается впечатлить читателей и слушателей и в других своих произведенияхКатон был женат дважды. Первой его женой в 194—193 годах до н. э. стала Лициния из знатного рода, которая родила сына Марка Порция Катона, прозванного впоследствии «Лицинианом». Плутарх упоминает, что Марк сам воспитывал первого сына, отказавшись от услуг раба–учителя. Старший сын, зарекомендовавший себя как талантливый юрист, умер около 152 года до н. э., избравшись на должность претора, но не успев вступить в должность. Около 155 года до н. э. Лициния умерла, и вскоре пожилой Катон женился на 15-летней Салонии, дочери своего клиента, работавшего у него писцом. Вскоре, несмотря на разницу в возрасте, у них родился ребёнок. Плиний Старший упоминает 80-летнего Катона в качестве одного из примеров самых пожилых мужчин, у которых родились дети. Второго сына, как и первого, также назвали Марком, но для различения со сводным братом и отцом о получил прозвище «Салониан». Внуком Салониана был Марк Порций Катон («Младший» или «Утический»), один из самых известных римских политиков середины I века до н. э. Плутарх записал греческий перевод латинской эпиграммы, из которой следует, что у Катона были рыжие или рыжеватые волосы, а глаза — серые либо голубые (греческое слово γλαυκόμματοςописывает все светлые оттенки цвета радужной оболочки).Катон не только отстаивал традиции древних (mos maiorum) в сенате и в публичных выступлениях на форуме, но и старался придерживаться их в личной жизни. Впрочем, его моральный облик не был безупречен. Так, он весьма вольно трактовал патриархальные нравы относительно брака: по словам Катона, изменившую жену можно убить без суда, но муж имеет полное право изменять жене, поскольку это не запрещено. Современники также порицали его из–за второго брака (см. раздел «Семья»), когда 80-летний Катон женился на 15-летней Салонии, дочери своего клиента. Наконец, Катон был известен своей скупостью: хотя со временем Марк разбогател, он тем не менее сам торговался на рынке, его дом не был оштукатурен, а среди утвари не было ни единой вазы. В старости Катон нередко пускался на запретное для сенаторов ростовщичество, искусно обходя формальные запреты и ограничения. Кроме того, Катон не гнушался давать сомнительные показания в суде против своих политических противников. Достаточно двойственным было отношение Цензора к римской религии. В «Земледелии» он давал советы по произнесению молитв богам и в целом следовал традиционным земледельческим культам. Однако он также требовал от управляющего имением не советоваться с различными гадателями (при этом сам Цензор был членом жреческой коллегии авгуров — гадателей по поведению животных и по небесным явлениям).Продажа Марком пожилых и больных рабов как ненужных и бесполезных не находила понимания у античных авторов. «Нельзя обращаться с живыми существами так же, как с сандалиями или горшками, которые выбрасывают, когда они от долгой службы прохудятся и придут в негодность», заметил по этому случаю Плутарх. В «De agri cultura» Катон даёт множество советов по эксплуатации рабов, которые характеризуются как жестокие и искусные. Марк старался раздувать и поддерживать распри между своими рабами, чтобы они не объединялись против своего хозяина. Он также удерживал всех слуг в своём доме, не разрешая им выходить без дела, а также требовал от них либо работать, либо спать. В то же время, известно, что Лициния кормила грудью не только сына Цензора, но и детей рабов. Существует множество мнений, зачастую противоположных, об отношении Катона к грекам и их культуре. В историографии оценки варьируются от ненависти и презрения Катона к эллинам до интерпретации катоновой критики как неизбежного продукта близкого знакомства двух цивилизаций: по мнению А. Эстина, Катон избирательно рассматривал греческое культурное наследие, адаптируя одни достижения эллинской культуры к римским нуждам и отрицая ценность других. Несмотря на неприятие ряда достижений греческой культуры, Катон не испытывал вражды к самим грекам. Кроме того, он иногда отстаивал интересы эллинских городов, если это было выгодно Риму: например, в 167 году до н. э. он произнёс в сенате речь в поддержку Родоса. Уже в зрелом возрасте он выучил греческий язык (по–видимому, его учителем был Энний), хотя при общении с посольствами эллинских городов предпочитал говорить через переводчика. Цензор читал греческую литературу, и она оказала серьёзное влияние на его поздние произведения: в «Началах» помимо заимствования жанров эллинистической историографии (см. раздел «Начала») выводил этимологию римских и италийских этнонимов и топонимов через греческий язык. С неприязнью Катон относился к достижениям греческой медицины: по его мнению, врачи–греки давали клятву вредить всем не–грекам и даже убивать их вместо лечения. В трактате «О земледелии» Катон записал несколько рецептов из римской народной медицины. Это были лекарства для людей и животных, магические заговоры и рекомендации по исполнению жертвоприношений для скорейшего выздоровления. Известно и об организации Катоном своеобразной домашней «больницы» для людей и скота, где его рекомендации претворялись в жизнь. При этом грек Плутарх язвительно замечает, что первая жена и старший сын Катона, на которых он применял свои рецепты, умерли раньше него. «Воры, укравшие у частных людей, проводят жизнь в цепях и кандалах, а воры, обворовавшие государство — в золоте и пурпуре» (Катон). С самого начала своей политической карьеры Катон в своих выступлениях затрагивал тему распространения «гнусных новшеств» (nova flagitia), из–за которых в опасности оказались обычаи предков (mos maiorum — обычай предков; иногда mores maiorum, во множественном числе). В иерархии этих недостатков Катон на первом месте ставил страсть к роскоши, за ней следовали корыстолюбие, тщеславие, бесстыдство, распутство, грубость, высокомерие и жестокость. В основе всех пороков, по Катону, находились индивидуализм и стремление отстаивать личные интересы, а в основе же обычаев предков лежало «благо государства». Катон связывал распространение этих пороков с чужеземным влиянием, и его главной целью во время цензуры 184 года до н. э. стало подавление. Хотя теория упадка нравов возникла задолго до Катона, именно он считается первым, кто последовательно использовал её в политике. Целью нападок Катона чаще всего становились нобили, особенно сторонники и родственники Сципиона Африканского, среди которых было много эллинофилов. Марк усматривал в их стиле командования войсками злоупотребление полномочиями и недостаточное внимание к дисциплине солдат. Суровые законы Катона против роскоши были фактически отменены ещё при его жизни, но в I веке до н. э. теория «упадка нравов» вновь стала актуальной (среди главных адептов этой идеи — историк Гай Саллюстий Крисп). К принятию законов против роскоши, невзирая на их неэффективность, впоследствии возвращались многие политики, в том числе Луций Корнелий Сулла, Гней Помпей Великий, Гай Юлий Цезарь, Октавиан Август. Для потомков Катон был известен прежде всего как яркая личность, борец против роскоши и пороков, воплощение староримских добродетелей, а его сочинениям была уготована более сложная судьба (об их влиянии см. ниже раздел «Влияние на римскую литературу»). Кроме того, Катона часто связывали с окончательным разрушением Карфагена. В эпоху гражданских войн в I веке до н. э. римляне начали воспринимать время после Второй Пунической войны как «золотой век» Римской республики, а Катона — как образцового политика. Для Цицерона имя Катона было синонимом старых, почти забытых нравов предков (mos maiorum): он упоминал его в своих речах едва ли не каждый раз при упоминании о светлом прошлом. Он посвятил ему диалог «Катон, или о старости» (De senectute), но его образ в этом сочинении не совсем историчный: как полагает М. Е. Грабарь–Пассек, в изображении Цицерона Катон — «умудрённый жизнью старец, <…> восхваляющий жизнь на лоне природы и прелести старости», что не соответствует другим сведениям других источников, рисующих чрезвычайно деятельного человека, считавшего старость «безобразной». Высоко ценил личность Катона историк Тит Ливий. В начале II века н. э. в моду вошла архаизированная латынь, благодаря чему внимание к личности Цензора и к его сочинениям резко возросло. Творчество и личность древнего автора почитали, в числе прочих, императоры Адриан и Марк Аврелий, а также наставник последнего, известный ритор Фронтон. Последний однажды предложил установить в каждом городе памятник Цензору. В античную эпоху были созданы две биографии Катона — авторства Корнелия Непота и Плутарха. Сочинение Непота не сохранилось, вместо него дошла краткая биографическая справка в составе его же сборника. Сочинение Плутарха дошло до наших дней целиком. Другие важные источники о жизни Катона — сочинения самого Марка (прежде всего, фрагменты речей, сохранённые другими авторами), а также работы Полибия, Тита Ливия и Марка Туллия Цицерона. Речи Катона, записанные и опубликованные им самим, сохранялись в течение античной эпохи, но поклонник Цензора Цицерон жаловался, что их знают недостаточно. Влияние «Origines» в первые годы после публикации было невелико: римские авторы ориентировались не на весьма специфическую работу Цензора, а на «Анналы» Фабия Пиктора. Впрочем, быстро распространилось использование латинского языка для написания сочинений. В середине I века до н. э. «Начала» ценились невысоко, хотя это сочинение оказало заметное влияние на крупного историка Гая Саллюстия Криспа. Впрочем, это влияние обычно низводят лишь до интереса Саллюстия к архаичному стилю. В дальнейшем интерес к Цензору возрос, и его «Начала» знали Дионисий Галикарнасский, Овидий, Веррий Флакк, Веллей Патеркул, Плиний Старший, комментатор Вергилия Сервий, Макробий и Авл Геллий (благодаря последнему автору сохранилось немало фрагментов сочинения). Некоторые из них читали и речи Марка. Трактат «De agri cultura», предлагавший лишь отдельные советы по повышению доходности и ориентировавшийся на хозяйство средних размеров, очень скоро перестал удовлетворять запросы римских фермеров, расширявших хозяйства и повышавших их прибыльность. Уже в 140‑е годы до н. э. на латинский язык перевели фундаментальное сочинение карфагенянина Магона в 28 книгах, которое в дальнейшем стало настольной книгой римских агрономов. Тем не менее, знали и цитировали сочинение Катона учёные–энциклопедисты Марк Теренций Варрон и Плиний Старший, писавшие в том числе и о сельском хозяйстве. Поскольку в I веке н. э. многие слова из сочинений Катона были уже не совсем ясны, Веррий Флакк собрал и разъяснил их значения в отдельной работе «О тёмных выражениях Катона» (De obscuris Catonis). Это сочинение не сохранилось, но его привлекал Фест для составления своего словаря. Кроме того, многие грамматики использовали его сочинения как источник архаичных слов и выражений. Во II веке н. э. известный антиквар Авл Геллий уже не замечал разницы между значениями слов properare (поспешать, с негативным оттенком) и festinare (торопиться, с позитивным оттенком), о которой говорил Катон.
[44] Из неизвестной пьесы Менандра; см. Kock, Com. Att. Frag., III, 220.
[45] Юмористическая интерпретация этого обычая даётся Плутархом в анекдоте, приводимом в Moralia, 995 b.
[46] Об этом выражении см. пр. 82 к трактату «Как осознать свои успехи в добродетели».
[47] Аппариторы — в Риме низшие технические служащие, состоявшие при высших магистратах, напр. ликторы (lictores). номенклаторы (nomenclatores), глашатаи, вестники (praecones), писцы (scribae), курьеры (viatores). Так как аппариторы обычно служили в течение длительного времени, они были immunes (освобождёнными от общественных повинностей, напр. воинской службы) и могли приобретать большое влияние, особенно при Империи. У них были свои организации – collegia apparitorum, decuriae apparitorum.
[48] Стих неизвестного автора; см. Bergk, Poet. Lyr. Graec., III, p. 721 ; см. также Plut., Moralia, 455a et 503a.
[49] Теофраст (De signis, 49) перечисляет эти явления в числе признаков надвигающейся бури.
[50] См. Diels, Fragmente der Vorsocraticer, II, p. 88.
[51] Timaeus, p. 47d.
[52] Ср. Moralia, 40 d, 88e et 463 e.
[53] Ср. Moralia, 732 e.
[54] Возможно это утверждение основано на Hippocrates, Epidemics, VI, 4,20 (ed. Chartier, 9, 500; Kühn, iii, p. 605).
[55] Xen., Symposium, II, 18.
[56] Нигер — какие–либо сведения об этом лице, кроме сообщаемых в данном месте отсутствуют; неизвестно даже его полное имя. Даже энциклопедия Паули–Виссова ничего о нём не сообщает..Из сведений же сообщаемых в данном месте ясно, что он был софистом и разъезжал по разным провинциям Римской империи с публичными лекциями и возможно также давал уроки красноречия.
[57] О Галатии см. пр. 89 к «Утешению к Аполлонию».
[58] Возможно infra, 135 d.
[59] Plut, Cato Major, VIII (p. 340 a): «Однажды, когда римский народ несвоевременно домогался раздачи хлеба, Катон, желая отвратить сограждан от их намерения, начал свою речь так: «Тяжёлая задача, квириты, говорить с желудком, у которого нет ушей». См. также Moralia, 1988d et 996 d.
[60] Cр. Это место с соответствующим местом в трактате «О мясоедении» (Moralia, 993a- 999b).
[61] Из неизвестной пьесы; см. Nauck, TGF, Eurip., No 967 ; мысль излюбленная Еврипидом. См. «Ифигения в Авлиде», 543-557 , «Медея», 627-634 ; «Елена», 1105.
[62] О Миносе см. пр. 140 к «Утешению к Аполлонию»; Apollod., III, 15,7 : «Эгей, вернувшись в Афины, устроил Панафинейские состязания, в которых сын Миноса Андрогей одержал победу над всеми. Эгей тогда отправил его на охоту за Марафонским быком и бык его убил. Некоторые, однако, сообщают, что Андрогей отправился в Фивы, чтобы принять участие в состязаниях, устроенных в честь Лаия и там был убит завидовавшими ему участниками состязаний, устроившими засаду. Когда известие о смерти сына принесли Миносу, он совершал в это время жертву богиням Харитам на острове Паросе. Сорвав с головы венок, Минос бросил его на землю и дал знак флейтистам прекратить игру. Жертвоприношение он, однако, совершил согласно всем требованиям обряда. По этой причине до настоящего времени на острове Паросе приносят жертвы богиням Харитам без музыки и венков».
[63] О лилийцах см. пр. 90 к «Утешению к Аполлонию»; Hdt., I, 94: «При царе Атисе, сыне Манеса, во всей Лилии наступил сильный голод (от недорода хлеба). Сначала лидийцы терпеливо переносили нужду, а затем, когда голод начал всё более и более усиливаться, они стали искать избавления, придумывая разные средства. Чтобы заглушить голод, они поступали так: один день всё время занимались играми, чтобы не думать о пище, а на следующий день ели, прекращая игры. Так лидийцы жили 18 лет».
[64] Гарпии — в греческой мифологии дочери морского божества Тавманта и океаниды Электры (Hes., Theog., 267). Гарпии — архаические доолимпийские божества. Число их колеблется приблизительно от двух до пяти; изображаются в виде крылатых диких миксантропических существ — полуженщин–полуптиц отвратительного вида. Их имена (Аэлла, Аэллопа, Подарга, Окипета, Келайно) указывают на связь со стихиями и мраком («Вихрь», «Вихревидная», «Быстроногая», «Быстрая», «Мрачная»). В мифах они представлены злобными похитительницами детей и человеческих душ, внезапно налетающими и так же внезапно исчезающими, как ветер. Близость гарпий к ветрам сказывается и в том, что от гарпии Подарги и Зефира родились божественные кони Ахилла (Hom., Il., XVI, 148-151). Известна история о том, как гарпии мучили царя Финея, проклятого за невольное преступление, и, похищая его пищу, обрекли его на голодную смерть. Однако гарпии были изгнаны родичами Финея, сыновьями Борея — аргонавтами Зетом и Калаидом; убить гарпий помешала героям вестница Зевса Ирида (Apoll. Rhod., II, 176-300). Гарпий помещали обычно на Строфадских островах в Эгейском море, позднее — вместе с другими чудовищами в аиде (Verg. Aen., VI, 289).
[65] Plut., Demetrius, XIX (p. 897c): «Скифы, если напиваются допьяна, чуть пощипывают тетивы луков, словно пробуждая свой дух, расслабленный и усыплённый наслаждением».
[66] Из неизвестной пьесы; см. Kock, Com. Att. Frag., III, p. 183, No 607 ; ср. также Plut., Moralia, 706b.
[67] У древних греков и римлян среди людей самых разных классов, от патрициев, богачей и учёных до бедняков и старых дряхлых рабов, был распространён массаж и притом с самыми различными целями: некоторыми как средство ускорения долгого, утомительного выздоровления, другими — как удовольствие в сочетании с ваннами и наконец, третьими — атлетами, чтобы сделать тело гибким и эластичным и подготовить его к серьёзным испытаниям на прочность, так чтоб деформации и разрывы были менее вероятны. Так же он был употребляем и после упражнений и борьбы, особенно гладиаторами, для того чтобы удалить синяки и смягчить боль от ушибов. Те, кто применял растирания и смазывания так же различались по своей специализации и квалификации, как и те, кто пользовался их услугами. Иногда этим занимались практикующие лекаря, иногда жрецы, а иногда рабы, но возможно чаще те, кого называли алипами («быстроногие», «ловкие»), занятием которых было натирать борцов до и после упражнений и которые заботились о том, чтобы сохранять их здоровыми и хорошем состоянии.
[68] Педотрибы — учителя гимнастики до и после состязаний растирали и смазывали тела юношей (эфебов — будущих воинов) мазями и посыпали мельчайшим песком, привезённым с берегов Нила. Под их руководством в палестрах или гимнасиях дети и юноши соревновались в беге, прыжках, метании копья и диска. Физическое воспитание было неотъемлемой частью образования, наряду с обучением письму и чтению (этим занимался грамматист) и музыке — навыкам игры на лире или кифаре (этому обучал кифарист).
[69] Надо полагать, это были логические софизмы типа «Ахиллес и черепаха» или «лжец». См. также Moralia, 1070 c.
[70] Xen., Anab., II, 3, 15 : «Финики, величиной примерно равные тем, которые можно видеть и у эллинов, откладывались для населения, а для господ откладывались финики отборные, удивительные по красоте и величине, и по цвету нисколько не отличавшиеся от янтаря. Часть из них сушили и предназначали на лакомства. Приготовленный из них напиток приятен на вкус, но вызывает головную боль».
[71] Из Пиндара, fr. 124 (ed. Christ).
[72] Cp. Moralia, 612f, где эта тема разрабатывается более полно.
[73] Ксист — закрытый портик в палестре, в котором зимой упражнялись атлеты. Витрувий (V, 11) сообщает о нём следующее: «А снаружи палестры размещают три портика — один для выходящих из перистиля, а два, справа и слева, — для бега на стадий, из которых один, обращённый на север, делается двойным, очень большой ширины, а другие — простыми, с таким расчетом, чтобы около стен и вдоль колонн иметь закраины, вроде дорожек, не меньше десяти футов, а по середине — углубление, так чтобы от закраин на полтора фута вниз спускались ступени к площадке, которая должна быть не менее двенадцати футов в ширину. Тогда тем, которые прогуливаются по закраинам одетые, не будут мешать те, кто упражняются, натеревшись маслом. Такого рода портик называется у греков ксист, потому что атлеты зимней порой упражняются в крытых стадионах. Рядом же с ксистом и двойным портиком проводят открытые аллеи, которые греки называют παραδρομιδες , а мы — ксистами, и в которых, выходя из ксиста, атлеты упражняются зимой при хорошей погоде. Эти ксисты следует делать так, чтобы между портиками были рощи или платанники, а между деревьями по ним шли аллеи и там же находились площадки их сигнина».
[74] Речь здесь идёт об Аристоне Хиосском (первая пол. III в. до н. э) — древнегреческом философе–стоике, ученике Зенона Китийского. Философские воззрения Аристона близки к философии ранних киников. Он отвергнул физические и логические аспекты философии Зенона и акцентировал внимание на этике. Для Аристона этика — единственно истинная ветвь философии, из которой он удалил её практическую часть. Согласно Аристону высшей праведностью является жизнь в согласии с природой (Diog. Laert., VII, 160 ), он учил стремиться к добродетели, избегать пороков и быть абсолютно безразличным ко всему иному. Конечная цель- в том, чтобы жить в безразличии ко всему, что лежит между добродетелью и пороком и не допускать в отношении к этим вещам ни малейшей разницы: всё должно быть одинаково. Аристона рассматривают как обособленного философа в истории стоицизма. Эратосфен называл Аристона и Аркесилая величайшими философами его времени (Strab., I, 2,2), Хрисипп сильно критиковал (Cic., De Finibus, IV, 25). Вместе с тем, наследие Аристона до сих пор даёт плодотворную почву для размышления как сторонникам, так и оппонентам стоицизма. Фрагменты из его сочинений и данные о его жизни находятся в первом томе «фрагментов ранних стоиков» фон Арнима, фр. 333-403 (есть русский перевод).
[75] Ср. Moralia, 672 e.
[76] Frag. 224 (233 в издании Розе).
[77] Supra 130 а-е.
[78] Plato, Critias, 115 b.
[79] Книдские ягоды( Daphne gnidium) — один из видов растений рода Волчеягодник (Дафна) семейства Волчниковые, из которых наиболее известен волчеягодник обыкновенный (смертельный, волчье лыко). Это вечнозелёный кустарник с обратно–копьеобразными, тёмно–зёлёными, плотными сверху, ланцетными листьями, размером 10-50 х 2,5-7 мм. Достигает в высоту от 40 до 150 см. Цветёт с августа по октябрь. Цветы белые, ароматные, 5-6,5 мм. в длину. Плоды круглые, красные, ок. 8 мм. в диаметре, зреют в течение осени. Семена 4-5 х 2-3 мм, яйцевидные. Все части растения ядовиты. Соприкосновение с кожей может вызвать дерматит. Вид распространён в Африке (Алжир, Марокко, Тунис), Азии (Турция), Европе (Албания, Греция, Италия, Франция, Португалия, Гибралтар, Испания). Произрастает в засушливых и песчаных районах Средиземноморья на высоте до 1000 метров над уровнем моря. В древности его ягоды широко применялись как слабительное средство. Их рекомендует такой авторитет как Гиппократ. Напр. в сочинении «О фистулах» (гл. 7) он так рекомендует лечить воспаление прямой кишки: «Эту болезнь лечат так: сажают больного в поясную горячую ванну, растирают шестьдесят книдских ягод, разводят в одной котилии (0, 25 л) вина и в половине котилии оливкового масла; эту смесь нагревают, делают клизму. Она заставляет выйти слизь и кал».
[80] Скаммоний — корень и камеде–смола, gummiresina получается от растения Convolvulus scammonia L. , вьюнка, растущего и возделываемого в Греции, Сирии и Малой Азии; длина вьющегося стебля доходит до 1-2 м. , корни до 1 м. длиной и 5 см. толщиной. Для получения камеде–смолы корни обнажают и делают на них надрезы, из которых вытекает млечный сок, застывающий затем в твёрдую массу. Для получения смолы (resina scammonii) измельчённые корни извлекают 90% спиртом; полученная сухая смола имеет вид серо–бурой твёрдой массы, желтоватой в изломе, характерного острого вкуса. Легко превращается в порошок, при растирании с водой образует эмульсию. Состоит главным образом из гликозидов ялапиновой кислоты и её метилового эфира, кроме того заключает гликозид, скополетин, диоксикоричную кислоту и малые количества эфирного масла. В старых лекарствах (ещё со времён Диоскорида) применялся как слабительное (laxativum) в дозах 0,05- 0, 15. Действие скаммония однако не всегда одинаково, так как для него имеет значение количество щелочей в кишечнике и особенно, может быть, желчи.
[81] Supra, 128 e.
[82] Парафраза стиха Гомера Il., IX, 108.
[83] О Ксенократе см. пр. 170 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[84] О Фокионе см. пр. 116 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[85] О Теофрасте см. пр. 27 к трактату «Как осознать свои успехи в добродетели».
[86] О Деметрии Фалерском см. пр. 145 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[87] Эпику́р (греч. Επίκουρος; 342/341 до н. э., Самос — 271/270 до н. э., Афины) — древнегреческий философ, основатель эпикуреизма в Афинах («Сад Эпикура»). Согласно Диогену Лаэртскому, афинянин Эпикур, сын Неокла и Херестраты, вырос на острове Самос и с 14 (по другим сведениям, с 12) лет начал интересоваться философией. В 18 лет он приехал в Афины. Когда Пердикка (регент Македонии в 323—321 годах до н. э.) после смерти Александра Македонского изгнал афинян с Самоса, Эпикур направился к своему отцу в Колофон (город в Ионии, Малая Азия), где прожил некоторое время и собрал вокруг себя учеников. В возрасте 32 лет он основал свою философскую школу, которая первоначально находилась в Митилене (на острове Лесбос) и Лампсаке (на азиатском берегу пролива Дарданеллы), а с 306 года до н. э. — в Афинах. В этом городе Эпикур со своими учениками поселился в купленном им саду (отсюда наименование эпикурейцев: «философы Сада»). Над входом туда висело изречение: «Гость, тебе здесь будет хорошо. Здесь удовольствие — высшее благо». Философ скончался («от камня в почках», как пишет Диоген Лаэртский) в 271 или 270 году до н. э. Сохранившееся творчество Эпикура, хотя число его работ доходит почти до трехсот, сводится к трем важным письмам к друзьям, к восьмидесяти афоризмам, называемым «Главные мысли», и к нескольким дюжинам отрывков, извлеченных из его работ. Эпикур полемизировал с Платоном. Свою философскую систему Эпикур создавал как противостоящую академической. Некоторые древние авторы упрекали Эпикура в плагиате. Например, Аристон в «Жизнеописании Эпикура» утверждает, что Эпикур списал свой «Канон» с «Треножника» Навсифана, а стоики заявляли, что Эпикур присвоил себе учение Демокрита об атомах и учение Аристиппа–киренаика о наслаждении как высшем благе. Сам же Эпикур, по некоторым свидетельствам, отзывался о названных и других философах довольно пренебрежительно, а то и презрительно. Свою философию Эпикур делил на три части: каноника (греч. κανονικὸν), физика (греч. φυσικὸ , этика (греч. ἠθικόν). Свою теорию познания Эпикур именовал «каноникой», так как в её основе лежало учение о критериях или канонах истины. Не соглашаясь с Платоном и Аристотелем, первичным и главным критерием истины он полагал ощущения ( αἰσθήσεις), в которых даётся нам жизнь. Разум же Эпикур считал полностью зависимым от ощущений. Поскольку чувственное познание, согласно Эпикуру, непогрешимо, постольку ошибки в познании или заблуждения происходят из ошибочных суждений о том, что дано в ощущениях. В канонике Эпикура выделяют также вторичные критерии истины, такие как «предвосхищение» ( προλήψεις, пролепсис — мнение, понятие), «претерпевание» (патхэ) и «образный бросок мысли».«Предвосхищение» — это «памятование того, что часто являлось нам извне», «оттиск, предварением которого были ощущения» и чувственные восприятия. Предвосхищения — это понятия или общие представления, возникающие на основе чувственных восприятий из единичных представлений.«Претерпевание» — патхэ — это скорее критерий отношения к вещам, чем критерий истины. Претерпевание — основа для моральных оценок в соответствии с этическими принципами. Содержание же понятия «образный бросок мысли» определяется как интуиция или интеллектуальная интуиция. Согласно Эпикуру, «истинно только то, что доступно наблюдению или уловляется броском мысли», а «главным признаком совершенного и полного знания является умение быстро пользоваться бросками мысли» (епиболами). В своём учении Эпикур стремился дать практическое руководство для жизни (этику); этому служила физика (натурфилософия), а последней — логика. Учение Эпикура о природе, по сути дела, демокритическое учение: Вселенная πᾶν) представляет собой результат столкновения и разъединения атомов ( ἄτομα), помимо которых не существует ничего, кроме пустого пространства (греч.κενόν). Эпикур считал Вселенную беспредельной ( ἄπειρόν).В пространстве между этими мирами («междумириях», метакосмиях, ( μετακοσμία), бессмертные и счастливые, живут боги, не заботясь о мире и людях. Таким же образом возникают и исчезают живые существа, а также душа, которая состоит из тончайших, легчайших, наиболее круглых и подвижных атомов. Объяснение природных явлений ( φαινόμενα) у Эпикура чрезвычайно близко к точке зрения физиков Нового времени. Он останавливается на происхождении таких явлений как гром, молнии, ветер, снег, радуга, землетрясение и кометы. Эпикура считают открывателем эмпирического естествознания. Идеалом человека для Эпикура является мудрец ( σοφός). Познание природы не есть самоцель, оно освобождает человека от страха суеверий (мнений толпы), а также от боязни смерти (греч. θάνατον). Смерть в понимании Эпикура — это отсутствие ощущений. «Смерть не имеет к нам никакого отношения; когда мы есть, то смерти ещё нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет», — утверждал философ. Эпикур производил различие желаний (греч. ἐπιθυμιῶν), среди которых он обнаруживал естественные и «пустые» (греч. κεναί). Среди естественных он отдельно выделяет необходимые желания. Целью всех деяний является безмятежное и блаженное состояние души. Удовольствия ( ἡδονὴν) Эпикур считал началом и концом блаженной жизни. Однако не все желания достойны удовлетворения, поскольку за некоторыми из них могут последовать страдания. Поэтому мудрец должен быть осмотрителен. В отличие от стоиков, Эпикур не интересовался участием в ежедневной политике, ибо это приводит к неприятностям. К общественности (особенно государству и культу) мудрец должен относиться дружественно, но сдержанно. Эпикур проповедовал принцип «живи неприметно» (греч. λάθε βιώσας), считал, что нужно идти по жизни, не привлекая к себе внимания; не стремиться к славе, власти или богатству, а наслаждаться маленькими радостями жизни — вкусной едой, компанией друзей и т. д. Плутарх подробно остановился на этой теме в своём эссе «Хорошо ли изречение: Живи неприметно?» (греч. Εἰ καλῶς εἴρηται τὸ λάθε βιώσας).Однако Эпикур высказал новую идею — справедливость как общественный договор, договор о том, чтобы не причинять и не терпеть вреда; и такой договор необходим, чтобы пользоваться всеми выгодами совместного проживания в упорядоченном обществе. Законы и наказания необходимы для удержания в узде глупцов, из–за которых договор может пострадать. Однако мудрецу польза договора очевидна и ввиду того, что его желания невелики, ему нет никакой нужды в нарушении законов. Законы полезные для человеческого общения и счастья справедливы, бесполезные — несправедливы. Общество, по Эпикуру, как раз возникло из договора между живущими уединённо и руководствующимися естественным правом людьми. Заключён он с целью непричинения друг другу вреда. При этом люди склонны забывать, что все законы и обычаи могут быть изменяемы, поскольку они должны служить взаимной пользе. Что касается человеческой речи, Эпикур указывал на связь развития речи с условиями среды проживания человека. В частности, полагал, что в различных географических местностях люди под воздействием одних и тех же вещей издавали различные звуки (за счёт различного влияния среды на человеческие легкие). Таким образом первые слова, произносимые людьми, были различными, а потому стали различными и языки.
Своим появлением на свет человек обязан самому себе и своим родителям.
Человек есть результат естественного развития природы.
Боги, возможно, есть, но они никаким образом не могут вмешиваться в жизнь людей и земные дела.
Судьба человека зависит от него самого, а не от богов.
Душа человека умирает вместе с телом.
Умение хорошо жить и хорошо умереть — это одна и та же наука. Согласно Эпикуру, бог (греч. θεός) является существом (греч. ζῷον) бессмертным и блаженным. Как пишет Марианна Шахнович, парадоксальность наследия Эпикура заключается в том, что «он, признанный как безбожник, не только утверждал существование богов, но и отвёл учению о богах (теологии) важное место в своей философской системе».Эпикур отрицал провиденциализм. Он заявлял, что в том виде, в котором боги существуют, им нет дела до людей, они не имеют представления о нашем существовании, и следовательно, они не будут наказывать нас ни в этой, ни в какой–нибудь любой другой жизни. Основные положения учения Эпикура о богах таковы: 1) боги существуют; 2) истинное знание о богах образуется за счёт предвосхищения (пролепсиса); 3)обывательское представление о богах ложно; 4) боги бессмертны и блаженны и пребывают в междумириях (интермундиях).Шахнович пишет о «знаменитом заключении Эпикура», известном в изложении Лактанция (De ira dei 13, 19), о несовместимости представления о промысле всеблагого бога с наличием зла в мире, в связи с чем утверждает, что Эпикур отвергал теодицею.
[88] Данного высказывания не обнаружено в сохранившихся сочинениях Платона, но слабый намёк на эту идею можно обнаружить в «Законах» (р. 643 в).
[89] Mullach, Frag. Philos. Graec., I, p. 342 et Diels Fragmente der Vorsokratiker, II, p. 91 ; о Демокрите см. пр. 45 к трактату «Как осознать свои успехи в добродетели».
[90] Эта и предшествующая цитаты даны в очень расширенной форме в Frag., I,2 De anima (vol. VII, p. 2 издания «Моралий» Бернардакиса).
[91] См. Moralia, 89 c; 817 f; Aristotle Rhetoric, I, 12; The Epistle to the Romans, III, 8 et VI,1 ; о Ясоне Ферском см. пр. 36 к трактату «О пользе от врагов».
[92] Bergk, Poet. Lyr. Gr., II, p. 738 , Simonides of Amorgus, No 5 ; повторяется в Moralia, 84d, 446e, 790f и фрагмент цитируется Стобеем (Florilegium, CXV, 18); о Симониде Аморгском см. пр. 69 к трактату «Как осознать свои успехи в добродетели».
[93] Эскиз доктрины Аристотеля о том, что добродетель — это среднее.
[94] См. Diels, Fragmente der Vorsokratiker, I, pp. 67-68 ; Геракли́т Эфе́сский (др. — греч. Ἡράκλειτος ὁ Ἐφέσιος, 544—483 гг. до н. э.) — древнегреческий философ. Достоверных сведений о жизни Гераклита сохранилось немного. Он родился и жил в малоазийском городе Эфесе, его акме приходится на 69 олимпиаду (504—501 гг. до н. э.), из этого можно приблизительно вывести дату его рождения (около 540 г.) По некоторым данным, принадлежал к роду басилевсов (царей–жрецов с чисто номинальной властью во времена Гераклита), потомков Андрокла, однако добровольно отказался от привилегий, связанных с происхождением, в пользу своего брата. Диоген Лаэртский сообщает, что Гераклит, «возненавидев людей, удалился и стал жить в горах, кормясь быльём и травами». Он же пишет, что к философу в его добровольном изгнании явился ученик Парменида Мелисс и «представил Гераклита эфесцам, которые не хотели его знать». Начиная с античности, в первую очередь, благодаря свидетельствам Аристотеля, Гераклит известен пятью доктринами, наиболее важными для общей интерпретации его учения:
1) Огонь есть начало (др. — греч. ἀρχή) или первоначальная материальная причина мира.
2) Существуют периодические эпизоды мирового пожара (др. — греч. ἐκπύρωσις), во время которых космос уничтожается, чтобы возродиться снова.
3) Всё есть поток (т. н. Доктрина или Теория потока).
4) Тождество противоположностей.
5) Нарушение закона противоречия. Данная доктрина является скорее следствием из (3) и (4), чем самостоятельным положением учения Гераклита.
Современные интерпретации зачастую строятся на признании несостоятельными частично или полностью всех этих положений у Гераклита, и характеризуются опровержением каждой из этих доктрин. В частности, Ф. Шлейермахер отвергал (1) и (2), Гегель — (2), J. Burnet — (2), (4), (5), K. Reinhardt, J. Kirk и M. Marcovich отвергают состоятельность всех пяти. В целом же учение Гераклита можно свести к следующим ключевым позициям, с которыми согласно большинство исследователей:
Люди стараются постичь подлежащую связь вещей: это выражено в Логосе как формуле или элементе упорядочивания, установления общего для всех вещей (фр. 1, 2, 50 DK).
Гераклит говорит о себе как о том, кто имеет доступ к важнейшей истине об устройстве мира, частью которого является человек, знает, как эту истину установить. Главная способность человека — распознать истину, которая есть «общее». Логос — критерий истины, конечный пункт метода упорядочения вещей. Технический смысл слова — «речь», «отношение», «расчёт», «пропорция». Логос вероятно полагался Гераклитом как актуальный компонент вещей, и во многих отношениях соотнесённый с первичным космическим компонентом, огнём.
Различные виды доказательств сущностного единства противоположностей (фр. 61, 111, 88; 57; 103, 48, 126, 99);
Гераклит устанавливает 4 различных вида связи между очевидными противоположностями:
а) те же самые вещи производят противоположный эффект
«Море — вода чистейшая и грязнейшая: рыбам — питьевая и спасительная, людям — негодная для питья и губительная» (61 DK)
«Свиньи грязью наслаждаются больше, чем чистой водой» (13 DK)
«Прекраснейшая из обезьян безобразна в сравнении с другим родом» (79 DK)
б) различные аспекты тех же самых вещей могут находить противоположные описания (письмо — линейно и округло).
в) хорошие и желательные вещи, такие как здоровье или отдых, выглядят возможными только если мы распознаем их противоположность:
«Болезнь делает приятным и благим здоровье, голод — сытость, усталость — отдых» (111 DK)
г) некоторые противоположности сущностно связаны (буквально «быть тем же самым»), поскольку они следуют друг за другом, преследуются друг другом и ничем кроме самих себя. Так горячее–холодное — это горяче–холодный континуум, у этих противоположностей одна сущность, одно общее для всей пары — температура. Также пара день–ночь — общим для включенных в неё противоположностей будет темпоральное значение «сутки».
Все эти типы противоположностей можно свести к двум большим группам: (i — а-в) противоположности, которые присущи или одновременно производятся одним субъектом; (ii — г) противоположности, которые соединены через существование в разных состояниях в один стабильный процесс.
Каждая пара противоположностей т. о. формирует как единство, так и множественность. Различные пары противоположностей формируют внутреннюю взаимосвязь
«Сопряжения (др. — греч. συνάψιες): целое и нецелое, сходящееся расходящееся, созвучное несозвучное, из всего — одно, из одного — всё» (10 DK)
Συνάψιες — это букв. «вещи взятые вместе», взаимосвязи. Такие «вещи взятые вместе» должны быть в первую очередь противоположностями: то, что дано вместе с ночью есть день (Гераклит выражает здесь то, что мы могли бы назвать «простыми качествами» и которые он смог потом классифицировать как противоположности; то есть, это все те изменения, которые могут быть соотнесены как происходящие между противоположностями). Так «вещи взятые вместе» действительно описываются в одном смысле как «целые», то есть формирующие один континуум, в другом смысле — как «не целое», как единичные компоненты. Применяя эти альтернативные анализы к конгломерации «вещей взятых вместе» можно видеть, что «из всех вещей единство сформировано», а также, что из этого единства (ἐξ ἑνὸς) может выделиться внешний, дискретный, множественный аспект вещей («все», πάντα).
Существует некоторое соотношение между богом и числом пар противоположностей
«Бог: день–ночь, зима–лето, война–мир, избыток–нужда (то есть все противоположности — таков смысл); изменяется же словно, когда смешается с благовониями, именуется по запаху каждого [из них]» (67 DK)
В отличие от учения Ксенофана, у Гераклита бог выглядит как имманентный вещам или как сумма пар противоположностей. Гераклит не ассоциировал бога с необходимостью культа или служения. Бог сущностно не отличен от логоса и логос среди других вещей собирает вещи и делает их противоположностями, отношения между ними пропорциональны и сбалансированы. Бог — общий соединяющий элемент для всех противоположных концов любых оппозиций. Тотальная множественность вещей таким образом формирует единый, связанный, определенный комплекс — единство.
Единство вещей очевидно, оно лежит прямо на поверхности и зависит от сбалансированных взаимодействий между противоположностями (фр. 54, 123, 51 DK).
При этом неявный тип связи между противоположностями более силен чем очевидный тип связи
«Скрытая гармония лучше явной» (ἁρμονίη ἀφανὴς φανερῆς κρείττων) (54 DK)
Общее равновесие в космосе может быть поддержано только если изменения в одном направлении в итоге ведут к изменению в другом, то есть если существует нескончаемая «вражда» между противоположностями (фр. 80, 53).
Образ реки («Теория потока») иллюстрирует тот вид единства, который зависит от сохранения меры и равновесия в изменениях (фр. 12).
Мир есть вечно–живой огонь, части которого всегда затухают к формам двух других основных миро–составляющих, воде и земле. Изменения между огнём, морем и землей устанавливают равновесие между собой; чистый, или эфирный огонь играет определяющую роль.
*Астрономия. Небесные тела есть чаши с огнём, питаемые испарениями из моря; астрономические события также имеют свою меру.
Мудрость состоит в подлинном понимании того, как устроен мир. Мудрым может быть только Бог, человек наделен рассудком (φρόνησις) и интуицией (νοῦς), но не мудростью.
«Мудрость в том, чтобы знать все как одно» (50 DK)
«Мудрым можно считать только одно: Ум, могущий править всей Вселенной [всем через всё] — εἶναι γὰρ ἓν τὸ σοφόν, ἐπίστασθαι γνώμην, ὁτέη ἐκυβέρνησε πάντα διὰ πάντων» (41 DK)
Души состоят из огня; они из него возникают и в него возвращаются, влага, полностью абсорбируемая душой, ведет её к смерти. Огонь души соотносим с огнём мира.
Бодрствующие, спящие и мертвые соотносимы по степени огненности в душе. Во сне души частично отделены от мирового огня и т. о. снижена их активность.
Добродетельные души не становятся водой после смерти тела, напротив живут, соединяясь с космическим огнём.
Поклонение традиционной религии — глупость, хотя случайно может указывать на истину (фр. 5, 14, 15, 93 DK).
Этические и политические рекомендации, предполагающие, что самопостижение и умеренность следует признать в качестве главных идеалов.
Биографы подчёркивают, что Гераклит «не был ничьим слушателем». Ему, по–видимому, были известны воззрения философов Милетской школы, Пифагора, Ксенофана. Непосредственных учеников у него также, скорее всего, не было, однако его интеллектуальное влияние на последующие поколения античных мыслителей значительно. С сочинением Гераклита были знакомы Сократ, Платон и Аристотель, его последователь Кратил становится героем одноимённого платоновского диалога. Мрачные и противоречивые легенды об обстоятельствах смерти Гераклита («велел обмазать себя навозом и, лёжа так, умер», «сделался добычей собак») некоторые исследователи интерпретируют как свидетельства о том, что философ был погребён по зороастрийским обычаям. Следы зороастрийского влияния обнаруживаются и в некоторых фрагментах Гераклита. Император Марк Аврелий в своих мемуарах пишет, что Гераклит умер от водянки, а навозом обмазался в качестве лекарства. Гераклит является одним из основоположников диалектики. Учение об огне Гераклита можно понимать как ответ ранним ионийским (милетским) философам. Философы Милета — Фалес, Анаксимандр, Анаксимен полагали, что существует некоторое исходное первовещество или первоэлемент, которое становится любыми другими вещами. Мир, каким мы его знаем, является упорядоченным соединением различных элементов или веществ, производимых первоэлементом, первоматерией. Для милетцев объяснить мир и его феномены означало просто показать, как все происходит, возникает или трансформируется из исходного вещества, как это происходит в случае с водой Фалеса или воздухом Анаксимена. Гераклит, как кажется, следует этому образцу объяснения мира, когда рассматривает мир как «вечно живой огонь» (B 30 DK) и утверждает, что «Молния управляет всеми вещами», намекая на управляющую силу огня (B 64 DK). Но выбор огня в качестве исходного первовещества крайне странен: первовещество должно быть стабильным и устойчивым, сохраняя свои сущностные качества, тогда как огонь непостоянен и предельно изменчив, являясь символом изменений и процесса. Гераклит отмечает:
«Под залог огня все вещи, и огонь [под залог] всех вещей, словно как [под залог] золота — имущество и [под залог] имущества — золото» (B 90 DK) Мы можем измерить все вещи по отношению к огню как стандарту; имеется эквивалентность между золотом и всеми вещами, но вещи не тождественны золоту. Точно также огонь обеспечивает стандарт ценности для других элементов, но не тождественен им. Огонь играет существенную роль в учении Гераклита, но он не исключительный и уникальный источник для других вещей, поскольку все вещи или элементы эквивалентны. Огонь важен скорее как символ, чем как первоэлемент. Огонь постоянно изменяется, впрочем как и остальные элементы. Одно вещество трансформируется в другое в некотором цикле изменений. То, что несет в себе постоянство — не какой–либо первоэлемент, но сам всеобщий процесс изменений. Существует некий постоянный закон трансформаций, который можно соотнести с Логосом. Гераклит мог бы сказать, что милетцы корректно считали, что один элемент обращается в другой через серию трансформаций, но они некорректно выводили из этого существование некоторого первоэлемента как единственного источника для всего существующего. Если А есть источник В, а В источник С, а С обращается в В, а затем в А, тогда В аналогичен источнику А и С, а С является источником для А и В. Не существует никаких особых причин для продвижения одного элемента или вещества в качестве возмещения расхода другого вещества. Важно отметить, что любое вещество может обращаться в любое другое. Единственное постоянное в этом процессе — это закон изменения, посредством которого устанавливается порядок и последовательность изменений. Если это действительно то, что Гераклит держал в уме, разрабатывая свою философскую систему, то он далеко выходит за рамки обычной физической теории своих предшественников, и скорее строит систему с более тонким пониманием метафизики. Согласно его учению, все произошло из огня и пребывает в состоянии постоянного изменения. Огонь — наиболее динамичная, изменчивая из всех стихий. Поэтому для Гераклита огонь стал первоначалом мира, в то время как вода — лишь одно из его состояний. Огонь сгущается в воздух, воздух превращается в воду, вода — в землю («путь вниз», который сменяется «путём вверх»). Сама Земля, на которой мы живём, была некогда раскалённой частью всеобщего огня, но затем — остыла. Философы — сотрапезники богов. Логос — и ум, и Слово — имеет функцию управления (вещами, процессами, космосом). Через Сократа и стоиков эта мысль Гераклита перешла, видимо, в таргумы, а оттуда — в христианское учение о Логосе — втором лице Пресвятой Троицы.Sextus. adv. math. VII 132; Hippolyt. Refiitatio IX 9.1 του δε λόγου .. οκωςεχει «Но хотя этот логос существует вечно, люди оказываются непонимающими его и прежде, чем вслушаться в него, и вслушавшись однажды. Ибо хотя все /люди/ сталкиваются лицу к лицу с этим логосом, они выглядят незнакомыми с ним даже когда пытаются понять такие слова и дела, о каких толкую я, расчленяя их согласно природе и ясно выражая, каковы они. Что же касается остальных людей, то они не осознают того, что делают наяву, подобно тому, как они пребывают в забытьи о том, что делают во сне.» Гераклит считал, что всё непрерывно меняется. Положение о всеобщей изменчивости связывалось Гераклитом с идеей внутренней раздвоенности вещей и процессов на противоположные стороны, с их взаимодействием. Гераклит считал, что все в жизни возникает из противоположностей и познается через них: «Болезнь делает приятным и благим здоровье, голод — сытость, усталость — отдых». Логос в целом есть единство противоположностей, системообразующая связь. «Внемля не мне, но логосу, мудро признать, что все едино»У более поздних авторов (от Аристотеля и Плутарха до Климента Александрийского и Ипполита Римского) встречаются многочисленные (всего около 100) цитаты и перифразы из его труда. Опыты сбора и систематизации этих осколков предпринимались с начала XIX в., значимой вехой на пути изучения наследия Гераклита стали работы Ф. Шлейермахера. Но вершиной этих исследований стал классический труд Германа Дильса (Die Fragmente der Vorsokratiker, первое издание — в 1903 г.). В течение XX в. собрание гераклитовских фрагментов неоднократно дополнялось, делались также попытки реконструировать их оригинальный порядок, воссоздать структуру и содержание исходного текста (Маркович, Муравьёв).Диоген Лаэртский приводит несколько заглавий сочинения Гераклита: «Музы», «О природе», «Правило негрешимое уставу жить» и ещё ряд вариантов; скорее всего, все они не принадлежат автору. Он же пишет о том, что «поэма» Гераклита «разделяется на три рассуждения: обо всём, о государстве и о божестве». По его словам, Гераклит поместил свою книгу «в святилище Артемиды, позаботившись (как говорят) написать её как можно темнее, чтобы доступ к ней имели лишь способные». Диоген Лаэртский сохранил эпиграмму, характеризующую сочинение Гераклита:
Не торопись дочитать до конца Гераклита–эфесца —
Книга его — это путь, трудный для пешей стопы,
Мрак беспросветный и тьма. Но если тебя посвященный
Вводит на эту тропу — солнца светлее она. (D. L. IX, 16)
Тот же Диоген Лаэртский передаёт, что сочинение Гераклита якобы читал Сократ, а по прочтении заявил: «Что я понял — прекрасно; чего не понял, наверное, тоже. Только, право, для такой книги нужно быть делосским ныряльщиком».
[95] Об Эпаминонде см. пр. 31 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[96] Би́тва при Ле́вктрах — сражение между фиванцами и их беотийскими союзниками во главе с беотархом Эпаминондом, с одной стороны, и спартанцами и их союзниками во главе с царём Клеомбротом, с другой. Произошло 6 июля 371 до н. э. в ходе Беотийской войны. Сражение произошло у города Левктры в Беотии (Центральная Греция), в 11 километрах от Фив и закончилось победой фиванцев. финяне с союзниками (в том числе фиванцы) вели войну с лакедемонянами. На беотийском театре военных действий Лакедемоняне в течение 2 лет подряд не смогли вторгнуться в Беотию. В результате фиванцы покорили беотийские города и начали ходить походами на фокейцев. Так как фиванцы шли походами и покоряли дружественные Афинам города, то отношения между Афинами и Фивами становились всё более неприязненными. Афины послали послов в Лакедемон для заключения мира. В результате «…лакедемоняне приняли постановление согласиться на мир, по которому стороны обязались вывести из союзных городов гармостов, распустить сухопутные и морские силы и предоставить автономию всем городам». Так как Фивы отказались подписывать мир на этих условиях (что подразумевало автономию Беотийских городов), то «…все прочие заключили между собой мир, и только с фиванцами оставались враждебные отношения. Среди афинян господствовало убеждение, что теперь можно надеяться, что с имущества фиванцев, согласно старинному постановлению, будет отчислена десятая часть в пользу богов» (то есть Фивы будут разрушены и преданы разграблению, а Фиванские граждане проданы в рабство.).Гарнизоны и гармосты были выведены. Народное собрание Спарты «…отправило к Клеомброту гонцов с предписанием не распускать войска (по просьбам фокейцев стоящие в Фокиде для защиты от фиванцев), а вести его немедленно против фиванцев, если они не согласятся на автономию беотийских городов…». В результате Клеомброт проник в Беотию (обойдя основное фиванское войско), завладел крепостью Кревсия и расположился лагерем близ Левктр (со стороны города). Позже подошли фиванцы/беотийцы и расположились лагерем напротив. Клеомброта обвиняли в том, что он доброжелатель фиванцев. Услышав об этом, Клеомброт пришёл в ярость и решил вступить в бой. По Диодору Сицилийскому союзники лакедемонян, отправляясь в этот поход, не ожидали, что произойдёт битва. Командующие фиванцев принимали в соображение то, что, если они не дадут бой, то окрестные города отпадут от Фив, и Фивы будут взяты в осаду. Если же фиванский народ будет вынужден голодать, то он может выступить против правительства. Кроме того, многие из них уже прежде были в изгнании и считали, что лучше пасть в бою, чем снова стать изгнанниками. По Диодору, Плутарху и Павсанию среди фиванских беотархов возникли разногласия: трое из них хотели приготовиться к осаде, другие 3 — немедленно выступить и дать битву, и подошедший позже 7‑й беотарх (Бранхиллид) решил исход дела в пользу битвы. Кроме того, фиванцами были получены хорошие предзнаменования и предсказание (ряд современников, античных а также современных нам историков считают, что предзнаменования были сфабрикованы Эпаминондом). сего до нас дошло 4 античных источника с описанием битвы при Левктрах. Основной источник: 1) Ксенофонт, Греческая история, Книга 6. Ксенофонт, гл.4. — современник битвы, афинянин, профессиональный военный, стратег. Писал продолжение Греческой истории после Фукидида. Единственный близкий к первоисточникам (свидетельства и т. п.) труд по рассматриваемому вопросу. Имел опыт боя с углублённым строем фиванцев. Другие античные источники: 2) Диодор, (XV, 45-56). Римский историк (сицилиец, писал примерно через 300 лет после битвы) Источники не указаны, часть текста совпадает с Ксенофонтом, часть — из неизвестных источников. В этой части трудов Диодора присутствуют существенные противоречия и ошибки (со временем появления Ясона, перемирием перед битвой, а не после, объединение лакедемонских армий до, а не после битвы, дальнейшие действия Ясона и т. п.); 3) Плутарх — беотиец, знаменитый литератор, философ. Жил примерно 45-127 гг. н. э. (то есть писал примерно через 450 лет после битвы). Битва описана в «Пелопиде» XX-XXIII). Источников по отношению к битве не названо. Ряд источников полагает, что в некоторых частях Пелопида его источником мог быть Каллисфен. Подтвердить чем–либо использование Плутархом в описании битвы материалов, близких к первоисточникам и отличным от Ксенофонта не удаётся. Ссылок на какие бы то ни было источники по битве у Левктр у Плутарха нет; 4) существует также описание битвы (и частично предшествующих событий у Павсания (IX, 13), в части, посвящённой Эпаминонду и являющаяся фиванской версией для путешественника, существовавшей через 540 лет после битвы (отличается от описания Плутарха).События при Левктрах принято восстанавливать, компонуя данные из этих источников. Обычно сводятся вместе отрывок из Ксенофонта и Плутарха, учитывая определённые несоответствия у Диодора (за которые он подвергается резкой критике), из него иногда берут только численность фиванских войск. Павсания же используют крайне редко. При этом сводятся вместе данные из Ксенофонта и художественной литературы (Плутарх). Подобный подход объясняется предполагаемым отсутствием у Ксенофонта непосредственно фиванских источников и обвинением части исследователей Ксенофонта в пристрастии к лакедемонянам. Другая часть исследователей отмечает, что Ксенофонт «писал, фактически, как критик Спарты, а не как её пропагандист». Силы сторон. Данные в античных источниках. Ксенофонт — нет полных данных. Лакедемоняне — 4 моры граждан (около 2300-2400, из них около 700 спартиатов) с «соответственным числом союзников»; Фиванцы/беотийцы — неизвестно. Диодор — Лакедемоняне — точное число не известно. Диодор смешивает две армии лакедемонян (Клеомброта и Архидама, которого по Ксенофонту послали после сражения для эвакуации потерпевших поражение лакедемонян). После этого соединения лакедемоняне получили существенное численное преимущество над фиванцами. Если отбросить хронологические ошибки Диодора, то численность лакедемонян по сравнению с фиванцами неизвестна. По Диодору, армией командовал Архидам, а не Клеомброт. .
Фиванцы — окончательной цифры нет, складываются из разных частей. Всего по Диодору у фиванцев было примерно 8500 гоплитов (6000(Фивы) + 1000 (7‑й беотарх) +1500 (Ясон Ферский)). Плутарх — Лакедемоняне — 10000 гоплитов и 500 всадников. Источники Плутарха неизвестны. Фиванцы/беотийцы — неизвестно. В целом численность и соотношение армий не может быть установлена с достаточной точностью. Ни в одном источнике (не считая современных историков) нет данных по численности сразу двух сторон. Современные авторы также расходятся во мнениях по этому вопросу. Часть принимает, что лакедемоняне вместе с союзниками (которые не участвовали в битве) имели численный перевес (2-3 (тысячи)), часть же считает, что для этого «нет никаких оснований».Данные по Плутарху относятся только к лакедемонянам с союзниками, источники неизвестны. Данные по Диодору относятся к фиванцам и слагаются из разных компонент. К примеру, Делбрюк, который считал численность фиванцев/беотийцев (и их потери) Диодором явно заниженной, высказался относительно данных Диодора весьма резко — «…мы не можем придавать цену его цифровым данным.». Ясные данные Ксенофонта (в пределах 2300—2400) относятся только к лакедемонянам. Силы сторон, непосредственно участвующие в битве: Лакедемоняне — гоплиты — 2300—2400; конница — неизвестно (количественно и качественно слабее фиванцев/беотийцев, предположительно около 200).Фиванцы/беотийцы — гоплиты — точно неизвестно, принимая глубокое построение (о характере которого до сих пор спорят исследователи), возможно чуть более чем 4-кратное превосходство над лакедемонянами (по фронту столкновения — более 50 рядов против 12 рядов). Конница — неизвестно. До сих пор историкам не удаётся достаточно полно восстановить ход битвы. Обычно исследователи рассматривают лишь часть события, оставляя без внимания другие моменты и их взаимное влияние. «Комбинированная» версия, основанная на Ксенофонте и современном понимании Плутарха выглядит следующим образом: Бой происходил только между лакедемонянами (до 2400 гоплитов и до 200 всадников) и фиванцами/беотийцами (число гоплитов неизвестно, кавалерия сильнее и больше лакедемонской). Лакедемоняне были выстроены в 12 рядов в глубину, в 4 морах, ширина фронта чуть менее 200 рядов. Фиванцы/беотийцы, принимавшие участие в битве, были выстроены напротив лакедемонян глубиной в 50 рядов (ширина фронта неизвестна). В это соединение (эмбалон) фиванский командующий Эпаминонд отобрал самых лучших воинов. Перед гоплитами с обеих сторон была выставлена конница. Перед началом атаки пехоты произошёл короткий бой конницы, в котором фиванская конница разбила лакедемонскую. Собствено это и предрешило исход бытвы, — при отступлении лакедемонская конница врезалась в ряды своих гоплитов, после чего на смятые ряды лакедемонской фаланги напал отряд Пелопида, а за ним — остальные силы эмбалона. В начале боя был ранен спартанский царь Клеомброт. Лакедемонянам удалось оттеснить фиванцев и живым унести Клеомброта с поля боя. Однако спартанский царь умер от ран, вернулись «на щитах» т. е. были убиты и другие спартанские военачальники. В результате упорного боя фиванцы опрокинули лакедемонян и оттеснили к их лагерю, перед которым, в свою очередь, были остановлены. Потери лакедемонян составили около 1000 человек, из них около 400 — спартанцев. Ход битвы (описание в античных источниках. По Ксенофонту (современник, только сама битва, без деталей и т. п.): После завтрака Клеомброт созвал последний военный совет; в полдень все подвыпили, полагая, что вино возбуждает отвагу. Затем воины — и спартанские, и беотийские — облачились в боевое снаряжение, и стало ясно, что сейчас начнется битва. Заметив это, маркитанты, кое–кто из обозных и те, которые не желали сражаться, стали удаляться из беотийского войска; но наёмники, предводимые Иероном, фокейские пельтасты и из числа всадников гераклейские и флиунтские напали на уходящих, заставили их повернуть тыл и бежать обратно к беотийскому войску; таким образом, благодаря им беотийское войско стало гораздо более многочисленным и сплоченным, чем прежде. Так как оба войска были отделены друг от друга равниной, лакедемоняне выставили перед строем конницу; то же сделали и фиванцы. Пехота же у лакедемонян, как передавали, была выстроена так, что от каждой эномотии находилось по три человека в ряду, следовательно, в глубину лакедемонское войско имело не больше двенадцати рядов. Строй фиванцев был тесно сомкнут и имел в глубину не менее пятидесяти щитов, так как они полагали, что, если они победят часть войска, собравшуюся вокруг царя, одолеть остальную часть войска уже будет нетрудно. Как только Клеомброт повел войско в атаку, прежде даже чем его войско узнало о переходе в наступление, произошёл конный бой, и через самое короткое время лакедемонская конница была разбита. При отступлении она врезалась в ряды своих же гоплитов, а вслед за ними налетела и фиванская пехота. Первоначально верх взяло все же войско Клеомброта. Несомненным доказательством этого может служить то, что лакедемоняне оказались в состоянии подобрать Клеомброта и живым унести с поля битвы; это было бы невозможно, если бы сражавшиеся впереди него в этот момент не одерживали верх. Однако, после того как были сражены сам полемарх Динон, царский сотрапезник Сфодрий с сыном Клеонимом и так называемые конюшие и спутники полемарха, — войско, не выдержав натиска массы врагов, стало отступать; дрогнули и те, которые были на левом фланге лакедемонян, заметив, что враг теснит правый фланг. Но, несмотря на огромный урон и поражение, лакедемоняне, перейдя назад через ров, оказавшийся пред их лагерем, удержали отступление и остановились на тех самых пунктах, откуда начали наступать (лагерь их был сооружён на не совсем ровном месте, у склона горы). Тогда некоторые из лакедемонян, считая, что нельзя примириться с поражением, говорили, что необходимо помешать врагу поставить трофеи и что не следует просить перемирия для уборки трупов, а надо пытаться завладеть ими с боя. Однако же полемархи видели, что весь урон лакедемонян достигает тысячи человек, что из спартиатов, которых всего было в бою около семисот, пало приблизительно четыреста; они замечали также, что союзники крайне не расположены к сражению, а кое–кто из них даже злорадствует. Поэтому они собрали наиболее влиятельных людей и стали совещаться, как быть. Единогласно было постановлено просить перемирия для уборки трупов, и затем был послан вестник с предложением перемирия. После этого фиванцы поставили трофеи и согласились на перемирие для уборки трупов. По Диодору: со стороны лакедемонян командирами крыла были выставлены потомки Геракла, король Клеомброт и Архидам, сын короля Агиселая, в то время как со стороны беотийцев Эпаминонд, заняв необычную позицию, получил возможность благодаря собственной стратегии достигнуть выдающейся победы. Он выбрал из всей армии отважнейших мужей и поставил их на одном крыле, намереваясь лично закончить с ними дело. Слабейших он расположил на другом крыле, и велел им уклониться от битвы и понемногу ретироваться во время атаки неприятеля. Итак, расставив свою фалангу в косое построение, он планировал достичь исхода битвы при помощи элитного крыла. Когда с обеих сторон прозвучали трубы и армии одновременно с первой атакой издали боевой клич, лакедемоняне своими фалангами атаковали оба крыла в построении полумесяца, в то время как беотийцы отступили на одном крыле, но на втором напали на противника ускоренным маршем. Когда они встретились в рукопашном бою, сначала оба пылко сражались, и был достигнуто равновесие, вскоре, однако, люди Эпаминонда начали получать преимущество от своей смелости и от плотности своих линий, и многие пелопоннесцы начали пасть. Их нельзя упрекнуть в недостатке мужества, сражаясь с элитным корпусом, все павшие, сопротивляясь, и раненые получили раны спереди. Пока король лакедемонян Клеомброт был жив, с ним были многие товарищи по оружию, которые были готовы умереть в его защиту, было не ясно, на чью сторону склонятся весы победы, но потом, несмотря на то, что он ускользнул от опасности, он не смог сломить своего оппонента, и погиб при героическом отпоре от множества ран, тогда, когда массы людей толпились вокруг его тела, где навалилась большая гора трупов. Там было некому командовать крылом и массивная колонна, возглавляемая Эпаминондом сломила (преодолела) лакедемонян, и сначала благодаря силе прогнула линии противника, в конце концов слегка отступила в это время, тем не менее, лакедемоняне, храбро сражаясь за своего короля, завладели его телом, но были недостаточно сильны для того, чтобы достигнуть победы. Элитный корпус превзошёл их в подвиге храбрости и героизм и убеждение Эпаминонда чрезвычайно (значительно) способствовали их отваге, лакедемоняне с огромной (большой) сложностью были оттеснены, сначала, пока отдавали землю, они не сломили свой строй, но в конце концов, так как многие пали и командир, который их объединял, умер, армия повернула и обратилась в беспорядочное бегство. Корпус Эпаминонда преследовал бегущих, убил многих, кто им сопротивлялся, и выиграл для себя самую славную победу. Так как они встретились с храбрейшими из греков и с малыми силами и чудесным образом превзошли во много раз их числом, они завоевали репутацию великих храбрецов. Самые высокие похвалы были предоставлены Эпаминонду, который главным образом собственной храбростью и собственной прозорливостью командира поверг в бою непобедимых лидеров Греции. Более 4000 лакедемонян пало в битве, но только около 300 беотийцев. По окончании битвы они заключили перемирие и позволили забрать тела и депортировали лакедемонян в Пелопоннес. По Плутарху (прим. 450 лет спустя, перевод С. П. Маркиша, обработан С. С. Аверинцевым, John Buckler и Hans Beck переводят иначе): «Когда битва началась, Эпаминонд вытянул своё левое крыло по косой линии, чтобы как можно больше оторвать от остальных греков правое крыло спартанцев и погнать Клеомброта, разом нанеся ему сокрушительный удар с фланга. Противник, разгадав его замысел, начал перестраивать свой боевой порядок, развертывая и загибая правое крыло в намерении превосходящими силами окружить и запереть Эпаминонда, но в этот миг триста воинов Пелопида рванулись вперед, на бегу сплачивая ряды, и прежде чем Клеомброт успел растянуть крыло или, вернувшись в первоначальное положение, сомкнуть строй, напали на спартанцев, ещё находившихся в движении и приведённых в замешательство собственными перемещениями (перевод Баклера — «рванулся вперёд со своей позиции и вместе со своим отрядом 300 подбежал до того, как Спартанцы смогли закончить свои манёвры»). Известно, что лакедемоняне, непревзойденные мастера и знатоки военного искусства, прежде всего старались приучить себя не теряться и не страшиться, если строй оказывается расторгнутым, но, где бы ни застигла каждого опасность, одновременно и восстанавливать порядок и отражать врага, используя поддержку всех товарищей позади и с обеих сторон. Однако в тот раз главные силы фиванцев, которые, под командованием Эпаминонда, минуя прочих, устремились прямо на них, и Пелопид, с непостижимою уму стремительностью и дерзостью завязавший бой, настолько поколебали их умение и уверенность в себе, что началось бегство и резня, каких спартанцы ещё никогда не видывали. Вот почему, не будучи беотархом и командуя лишь малою частью войска, Пелопид стяжал этой победой такую же славу, как Эпаминонд — беотарх и главнокомандующий».
Существуют большие сложности с переводом Плутарха в том, что именно он имел в виду, используя различные слова и их построения. Часть текста Баклером переводится и трактуется не так, как приведено выше. Также предполагается, что отряд Пеллопида был той пехотой, которая налетела на смятые ряды лакедемонян после боя конницы (по Ксенофонту).Отношение к Пелопиду Плутарха варьируется от «большого признания Андерсеном и Кавквелом», признанием (в своей трактовке/переводе, отличной от приведённой выше) как хорошее дополнение к Ксенофонту до категорического «совершенно невозможно» (например, Wolter, 1926, стр.306, Хансон в 1998 и 1999) и «знаменитым военным историком Дельбрюком»:
«Сообщение Плутарха (Пелопид, гл.23), что Эпаминонд со своей стороны пытался сперва обойти спартанцев и ударить им во фланг, следует отбросить как ни с чем несообразную нелепость. Подобным маневром Эпаминонд совершенно разорвал бы свой и без того укороченный фронт. Глубокая колонна, как он её построил, могла иметь своим предназначением только прорыв фронта, а никак не охват неприятельского фланга. Этот пример лучше всего показывает нам, как мало заслуживает внимания все плутарховское описание данного сражения.» Различные историки по–разному интерпретируют доступные источники и причины поражения лакедемонян. Анализируя свидетельства Ксенофонта, Диодора и Павсания можно предположить, что прямой причиной поражения стала полная потеря командного состава. Причины же этой потери трактуются различно (рассматривая Ксенофонта, обычно выделяется действия конницы, чего нет у Диодора).По Плутарху, причиной является атака Пелопида во фланг лакедемонской армии (Плутарх — единственный из древних источников, кто упоминает Пелопида при описании битвы при Левктрах, однако о том, что Пелопид был при Левктрах писал до Плутарха Корнелий Непот « возглавлял тот отборный отряд, который первым опрокинул лаконскую фалангу»). Историки не сошлись во мнении, где именно находился Пелопид (в хвосте колонны по Рюстову и Кёхли, в начале по Делбрюку и Вольтеру, или сбоку — на фланге, как у некоторых других авторов). Тот же Делбрюк, как и ряд некоторых других исследователей считает, — что Пелопид находился в начале колонны, а его манёвр ничего не достигал. По мнению некоторых других исследователей, Пелопид мог помешать лакедемонянам сомкнуть ряды после отступления лакедемонской конницы. Лакедемоняне — около 1000 человек, из них около 400 спартиатов. Союзники лакедемонян — есть упоминание у Павсания о том, что среди них не было потерь. Фиванцы/беотийцы — неизвестно. По Диодору — около 300, хотя цифры признаются нереальными]. Лакедемоняне потеряли свою репутацию непобедимых в битве гоплитов, но непосредственный эффект был невелик. После битвы удача могла отвернуться от фиванцев. Основная потеря была психологической, — 90% армии лакедемян и их союзников сохранились и вернулось в Пелопоннес. Однако через некоторое время от лакедемонян стали откалываться союзники и переходить на сторону фиванцев, что сделало в следующем году возможным нападение объединённых армий противников Спарты во главе с Эпаминондом на Лаконию. Эта битва фактически привела к утрате Спартой своих позиций, которые никогда уже не были восстановлены и временному (около 9 лет) относительному господству фиванцев на суше. Одновременно деятельность и усиление Фив после этой битвы привело к их разрыву с Афинами и сближению Афин со Спартой.
[97] Ср. Moralia, 794 b et Tacitus, Ann., VI, 46 ; о Тиберии см. пр. 94 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[98] Сюжет басни Эзопа «Осёл и мул». В русском переводе (Басни Эзопа. М., Наука, 1968 (ЛП) это басня 181 (С. 116-117).
[99] Timaeus, p. 88b.