О пользе от врагов

Πώς αν τις υπ’ εχθρών ωφελοίτο

Автор: 
Переводчик: 
Источник текста: 
Перевод выполнен по изданию:Plutarch’s Moralia. London: William Heinemann Ltd; Cambridge, Massachusetts: Harvard University press, 1962. V. 2. P. 1-41 (Loeb Classical library). Simposium.Ru

Введение

Трактат «О пользе от врагов» был импровизированным выступлением, которое впоследствии было сокращено при записи. Остались однако некоторые следы его импровизационного характера, в виде случайных асиндетонов или анаколуфов, в немногочисленных повторах или в таких случайных обмолвках, как перестановка местами Домиция и Скавра (91d). Но мелочи такого рода не могут бросить тень на высокое качество трактата в целом, который содержит массу превосходных советов, множество полезных истин и полон здравого смысла. Приведём в качестве примера утверждение (91b), что есть много вещей на войне необходимых, но при иных условиях дурных, получивших санкцию закона и обычая и не могущих быть с лёгкостью отменёнными, даже хотя б народ и страдал от них, могущее получить одобрение всякого, кроме закоренелого милитариста. Трактат был написан некоторое время спустя после трактата «Наставление в государственных делах», который может быть помещён ко временам вскоре после смерти Домициана (96 г. н. э).

Трактат этот, одни из тех «моральных» трактатов Плутарха, которые так впечатлили христиан, был переведён на сирийский в VI илиVII веках. Перевод этот является скорее переделкой, многие детали опущены как несущественные, но даже в этом виде он проливает свет на некоторые места греческого текста. Сирийский перевод опубликован в StudiaSinaitica, No 4 (London, 1894).

О пользе от врагов

I. Замечаю, дорогой Корнелий Пульхр [1], что ты предпочитаешь самые умеренные формы государственного управления и в них ты, сколько то возможно, усерден к интересам общественным, одновременно выказывая себя частным образом весьма благожелательным к тем, кто домогается с тобою встречи. В самом деле, может быть и можно отыскать страну, где бы не было диких животных, как то сообщается о Крите [2], но правительства, которому не пришлось бы вынести зависти, ревнивого соперничества или же раздоров — страстей, более всего порождающих вражду — до сего дня не существует. Ведь и наша собственная дружба, как ничто иное, вовлекает нас в вражду. Это то и имел в виду мудрец Хилон, когда спросил того, кто похвалялся перед ним, что у него вовсе нет врагов, есть ли у него друзья [3].Потому–то мне и кажется, что государственный деятель должен не только тщательно рассмотреть вопрос о вражде в целом, но и так же, читая Ксенофонта, уделить, и не только мимоходом, внимание его замечанию о том, что свойство человека мудрого — получать пользу даже от врагов [4]. Потому–то кой–какие мысли по этому вопросу, которые я недавно имел случай высказать публично, я обобщил в тех же самых выражениях и теперь посылаю их тебе, опустив, сколько–то возможно, то что я уже изложил в моих «Наставлениях в государственных делах» [5], так как я заметил, что ты часто имел эту книгу под руками.

II. Первобытные люди были бы вполне довольны, если бы могли избегать бед, причиняемых чуждыми им и свирепыми животными и именно такова была конечная цель их борьбы с дикими зверями; но потомки их, узнав как зверями можно пользоваться, извлекают из них теперь для себя выгоду, потребляя их мясо в пищу, шерсть — для одежды, желчь и молозиво — для лечения, шкуры — для защиты, так что есть веская причина опасаться, что если люди всех диких животных истребят, то их жизнь станет скотской, беззащитной и нецивилизованной [6]. Потому для большинства людей было бы вполне достаточно, если бы они могли избегать страданий от дурного обращения в руках своих врагов, но поскольку Ксенофонт [7] утверждает, что мудрец в состоянии извлечь выгоду даже из тех, кто во вражде с ним, то и мы не должны отказать его словам в доверии, но скорее постараться отыскать путь и способ, с помощью которого мы могли получать пользу даже и от тех, кто жить не может без вражды.

Земледелец не в состоянии облагородить любое дерево, охотник не может приручить всякое животное; но они знают способы, которыми они могут извлекать пользу и из неплодоносных деревьев, и из диких животных. Воды моря непригодны для питья и вредны в употреблении, но, однако, рыбы в них процветают, а люди по ним могут отправляться в самые разные места и перевозить свои товары. Сатир, впервые увидав огонь, захотел поцеловать и обнять его, но Прометей сказал ему:

Поплачешься, козёл, о бороде своей, [8]

ведь огонь обжигает того, кто касается его, но он даёт свет и тепло и он орудие всякого ремесла для тех, кто умеет пользоваться им. Так же следует смотреть и на всякого врага и примечать нельзя ли, несмотря на то, что он во многих отношениях опасен и неукротим, тем или иным путём завладеть им и использовать его так, как ты не сможешь использовать больше никого и так он смог бы стать тебе полезен. Многие жизненные обстоятельства суровы, отвратительны и отталкивающи для тех, кто с ними сталкивается; но, однако, ты ведь замечал, что телесные недуги многие используют в качестве досуга, а испытания, выпадающие им на долю укрепляют и закаляют их. Некоторые также пользуются изгнанием и утратой собственности для досуга и занятий философией, как Диоген [9] и Кратет [10]. И Зенон [11], узнав что корабль, который вёз его товары, потерпел крушение, воскликнул: «Благодарю тебя Фортуна за то, что ты приобщила меня к числу носящих паллий» [12]! Ведь как те животные, что обладают крепчайшими и здоровейшими желудками, могут поедать и переваривать змей и скорпионов, а некоторые даже извлекать пищу из камней и раковин (ведь они преобразуют их с помощью своей энергии и внутреннего жара), а иные привередливые и болезненные люди испытывают тошноту, если им приходится довольствоваться хлебом и вином, так и люди мудрые извлекают пользу даже из своих врагов, а глупцы разрушают и губят даже и свою дружбу.

III. Итак, во–первых, мне представляется, что самый опасный элемент вражды может стать наиболее полезным для того, кто будет осторожен. Как же это так? Враг твой, будучи всегда начеку, постоянно стремится воспользоваться любым твоим поступком и тщась заполучить над тобою власть, следит за всей твоей жизнью; ведь не только взгляд его, словно взгляд Линкея [13], пронизает сквозь дубы, камни, крыши домов, но и с помощью всякого твоего друга, слуги и любого, кто хоть сколько–нибудь с тобой знаком он старается разузнать обо всех твоих поступках, докопаться до всех твоих планов и вообще обшарить всё вдоль и поперёк. Часто мы не знаем или узнаём слишком поздно о болезни или смерти наших друзей, так беспечны мы и невнимательны; но наше любопытство относительно врагов побуждает нас проникать в их мечты и сны; болезни, долги, ссоры меж супругами с большей вероятностью могут остаться неизвестными тем, кого они непосредственно касаются, чем их врагам. И особенно они стараются ухватиться за проступки и вынюхивают их. И как стервятники чуют по запаху разложившиеся трупы, но не в силах находить те тела, которые чисты и здоровы, так и наши пороки, несовершенства, жизненные неудачи придают энергии врагам и они злорадно нападают, хватают и уносят прочь куски. Что ж тогда для нас полезно? Несомненно, вести жизнь осторожную, заботиться только о себе самом, не говорить и не делать ничего легкомысленно или опрометчиво, но всегда вести жизнь безупречную, подчинённую строгому порядку. Осторожность, подавляя страсти и удерживая разум в подобающих пределах, даёт опыт и цель жить такой жизнью, которая является справедливой и свободной от какого–либо порицания. Ведь как государства, принуждённые вести постоянные пограничные войны и совершать военные походы, постепенно научаются хорошим законам и благоразумному правлению, так и люди, принуждённые из–за вражды вести здравый образ жизни, воздерживаясь от праздности и высокомерия и позволяя добрым намерениям внушать каждый свой поступок, бессознательно, силой привычки приходят к тому, чтоб не допускать ошибок и спокойно остаются при хорошем поведении, даже если разум им мало в этом помогает. Ведь когда человек держит всегда в уме мысль, что

возликует Приам и Приамовы гордые чада [14]

то это ободряет его и отвращает делать то, что даёт его врагам удобный случай для его порицания и осмеяния. Кроме того, мы замечаем, что на Дионисиях актёры — гистрионы [15] и певцы, часто играют свои роли, когда они одни, сами по себе, равнодушно и неверно; но когда они состязаются и соперничают с кем–нибудь другим, то не только к себе самим, но и к инструментам прилагают более внимания, пробуют струны и подтягивают их и играют на своих флейтах, соблюдая гармонию точнее. Так же люди сознающие, что их враг — это их соперник в жизни, более тщательно относятся к самим себе, более внимательны к своим поступкам и стараются привести свою жизнь в более полную гармонию. Ведь это явный признак порочности, что мы более стыдимся наших проступков перед нашими врагами, чем перед нашими друзьями. Это послужило поводом к тому, чтобы Назика [16], когда кто–то счёл, что власть римлян в полной уже мере в безопасности теперь, когда Карфаген уничтожен, а ахейцы покорились, заметил: «Нет, ведь теперь наше положение стало даже более опасным, так как мы не оставили себе никого, кого бы мы могли бояться или же стыдиться».

IV. Кроме того, это можно дополнить с помощью высказывания Диогена, абсолютно философского и достойного государственного деятеля: «Как мне защититься от моих врагов?» — «Выказав себя честным и порядочным» [17]. Люди очень огорчаются, видя как побеждают на скачках кони их врагов или как хвалят их собак, а завидев их хорошо возделанное поле или же цветущий сад тяжело вздыхают. Каково же будет, как ты думаешь, состояние их духа, если ты, их враг, выкажешь себя честным и благоразумным человеком и полезным гражданином, скромным в речах, добродетельным в поступках, последовательным в жизни:

Не показное — подлинное мужество
Впровидце этом, чья душа глубокая
Разумные решенья, как плоды растит
[18].

А Пиндар говорит:

Кто попран безмолвием,
Тому и на ближнего своего страшно поднять глаза
[19]

не всем однако, но лишь только тем, кто осознал, что враги превзошли их в трудолюбии, справедливости, великодушии, человечности, благодеяниях. Это то что, как сказал Демосфен «отнимает дерзость, связывает язык, замыкает губы, душит, заставляет молчать» [20].

Из них вольна ты исключеньем быть [21].

Если ты хочешь огорчить того, кто ненавидит тебя, то не оскорбляй его, именуя распутным, женоподобным, распущенным, грубым, невоспитанным, но будь сам человеком, выкажи самообладание будь правдив, доброжелателен и справедлив с теми, кто с тобой имеет дело. Если ж ты всё ж решился кого–то порицать, то будь сам сколь возможно далёк от того, за что ты порицаешь другого. Загляни в свою собственную душу, осмотрись нет ли в ней чего–нибудь испорченного, не затаился ли где–нибудь внутри какой–нибудь порок и не нашёптывает ли он тебе слова трагедии:

Хочешь исцелять других, весь ты сам сплошная язва? [22]

Если ты назвал своего врага невеждой, постарайся развить в себе любовь к знаниям и трудолюбие, если трусом — возбуди в сколько можешь уверенность в себе и мужество, если ж непристойным и распущенным — вытрави из своей души всякие следы тяги к наслаждениям, что могут там скрываться незамеченными. Нет ведь ничего более позорного или тягостного, чем злословие, ударяющее рикошетом по его автору. Как отражённый свет кажется более мучительным для плохого зрения, так и злословие, отразившись от истины, ударит по тому, кто за него в ответе. Ведь как северо–восточный ветер приносит тучи [23], так дурная жизнь — порицания.

V. Платон, оказавшись в кампании людей, поведение которых было недостойным, всякий раз спрашивал себя: «Правда ли, что я подобен им» [24]? Но если человек порицающий чужую жизнь, в то же время тщательно следит за своей собственной и перенастраивает её по мере надобности, направляя и поворачивая ее в противоположном направлении, то он конечно извлечёт пользу из такого порицания, ведь в противном случае оно не только кажется бесполезным и бессмысленным, но и в самом деле таково. Люди ведь смеются если лысый или же горбатый порицает других за то же самое; очень ведь смешно порицать в другом и насмехаться над тем, относительно чего он может ответить тебе, в свою очередь, порицанием и насмешкой. Так например, Лев Византийский [25], будучи порицаем горбуном за слабость зрения, отвечал: «Ты бранишь меня за то, что могло б случиться с каждым, между тем как сам носишь знак божьего гнева на спине»! Потому не стоит порицать других за прелюбодеяние, если сам пылаешь противоестественной страстью к детям, или же за расточительность, если сам ты скряга. Алкмеон [26] злорадно поносил Адраста [27]:

Тебе сестрою та, что мужа погубила.

Что ж на это возразил Адраст? Он попрекнул говорящего бесчестным деянием, которое совершил не кто–либо иной, но сам Алкмеон:

Но ты ведь сам убийца той, кто дал тебе рожденье [28].

Домиций [29] заметил Крассу [30]: «Говорят, ты оплакал смерть мурены, что держал в садке» [31]? На что тот ответил: «А ты схоронил трёх жён и не пролил ни слезинки». Тому кто хочет позволять себе порицать других следует быть не громкоголосым, не насмешливым, не дерзким, но безукоризненным и безупречным. Ведь никому иному, кажется, бог так не предписывает пользоваться правилом «Познай самого себя» [32], как тому, кто вознамерился порицать другого, с тем, чтобы ему не пришлось бы выслушать то, чего он не хотел бы про себя услышать. Ведь именно такого типа людях и сказал Софокл:

Обильно льётся слов поток безумных,
И неохотно речи он услышит,
Что так охотно разводил тогда
[33].

VI. Итак, может быть немало выгодного и полезного, в том, чтоб порицать своих врагов; но не меньше пользы может заключаться в противоположном: быть самому порицаемым и выслушивать дурные отзывы врагов. Так Антисфен [34] был совершенно прав, сказав, что для самосохранения надо иметь или истинных друзей или страстных врагов; первые увещанием, а вторые порицанием, отвращают нас от заблуждений. Но поскольку голос дружбы, если надо говорить откровенно, ныне стал слаб и тонок, а увещание вообще умолкло, в то время как похвала многословна, то мы можем, чтоб услышать правду, опереться только на врагов. Ведь как Телеф [35], будучи не в состоянии найти подходящего врача вверил свою рану копью своего врага, так и те кто лишены доброжелательного увещания, должны терпеливо покориться замечаниям злоязычного врага, если он разоблачает и порицает их пороки и должны принимать во внимание только факты, а не то, что у хулителя на уме. Однажды некто, вознамерившись убить фессалийца Ясона (которого прозвали Прометеем) [36], ударил последнего мечом по опухоли, которая у того была и она вскрылась так, что жизнь его была спасена; так же иногда порицание, порождённое гневом или же враждой исцеляет в душе зло, которое прежде или не было распознано или же его просто оставляли без внимания. Но однако ж большинство людей, претерпев от другого порицание, не задумывается над тем по заслугам ли они его претерпели, но стараются придумать как бы приложить самого порицателя в ответ и как борцы не стирают со своих тел пыль, так и эти не стараются стереть с себя порицания, но марают и чернят друг друга и встают перепачканными и покрытыми грязью, словно бы они и впрямь боролись. Потому–то много более настоятельно необходимо, чтобы человек, о котором дурно отозвался враг, стремился очиститься от того, что ему приписано скорее, чем от пятна на одежде, к которому привлечено всё его внимание. И если даже что–либо из упомянутого вам в действительности вовсе и не свойственно, всё равно вы должны постараться разузнать причину, по которой возникли эти клеветнические измышления и проявить бдительность из опасения, что мы нечаянно можем впасть в ошибку по близости или по случайному сходству с упомянутым. Так против аргосского царя Лакида [37] выдвинуто было обвинение (разумеется необоснованное) в женоподобии и изнеженности из–за его причёски и жеманной поступи и Помпей точно так же пострадал из–за привычки почёсывать одним пальцем голову, хоть он и был весьма далёк от изнеженности и распущенности [38]. Красс навлёк на себя обвинение в слишком тесной близости с одной из весталок, когда он только лишь хотел купить её имение и по этой причине многократно беседовал с ней и вообще уделял ей много внимания [39]. Так же и весталка Постумия, оттого что имела привычку громко смеяться и вести слишком смелые разговоры в мужском обществе угодила под несправедливое подозрение в распутстве, так что даже была обвинена в суде. И хотя её и признали невиновной, но по оправдании её, великий понтифик Спурий Минуций ей заметил, что слова, которые она употребляет обязаны заключать в себе не менее достоинства, чем её образ жизни [40]. Так же и Павсаний невольно навлёк на Фемистокла, который не сделал ничего дурного, подозрение в измене, так как был ему другом, постоянно писал ему и посылал к нему вестников [41].

VII. Следовательно, если о тебе скажут что–либо подобное, ты не должен этим ни пренебрегать, ни игнорировать оттого, что это ложно, но скорее рассмотреть какие же твои слова или же поступки, какие из твоих занятий или связей дали повод для подобной клеветы и тогда ты будешь тщательно готов к тому, чтобы избежать её. Ведь если другие, будучи вовлечены в нежелательные ситуации, извлекают для себя полезный урок, как Меропа сказала о себе, что

…….отняла судьба,
что мне всего дороже, а взамен того
прибавила мне хитрости ….
[42]

что ж тогда мешает нам смотреть на своих врагов как на учителей и притом бесплатных и таким образом извлекать пользу, узнавая то, о чём мы и не подозревали. Есть ведь много такого, что враг чувствует острей чем друг (любящий ведь слеп по отношению к любимому, как сказал Платон) [43], ибо ненависть, вместе с любопытством, прибавляет и словоохотливости. Так один из врагов порицал Гиерона [44] за запах изо рта; и когда тот пришёл домой, то спросил свою жену: «Что всё это значит? Почему ты никогда не говорила мне об этом?». Но она была добродетельна и невинно заявила: «Я думала, что все мужчины так дурно пахнут». Таким то образом, всё что ощутимо, материально и для всех в мире очевидно, можно узнать скорее от врагов, чем от наших друзей и близких родственников.

VIII. Но и независимо от этого, контролировать свою речь добродетель немалая, так как невозможно ведь всегда держать свой разум в подчинении и покорности, если, благодаря воспитанию, навыку и рвению, не уметь обуздать наихудшие из своих страстей, такие, например, как гнев. Ведь выражения:

речи какие из уст у тебя излетают

и

слово какое, властитель, из уст у тебя излетело

и

странное, дочь моя, слово из уст у тебя излетело[45]

все являются свидетельством натур совершенно невоспитанных, неустойчивых и вечно колеблющихся, так что речи эти — признак слабости воли, упрямства и безрассудного образа жизни. Ведь слова, будучи легчайшей в мире вещью, все ж заслуживают, как считал божественный Платон, тяжелейшей кары от богов и от людей [46]. Но молчание ни при каких обстоятельствах не может быть призвано к ответу, ведь от него не только жажда не появится, как сказал Гиппократ [47], но оно, посреди порицания и брани, обладает достоинством сократовским или же скорей геракловским, если верно, что Геракл

На слова вражды вниманья обращал не больше, чем на мух[48].

И в самом деле, нет ведь ничего более достойного и благородного, чем сохранять спокойствие, когда враг тебя бранит

Мимо проходя насмешек
Как пловцы мимо отвесных скал[49]

и в практической, обыденной жизни навык этот очень важен. Если ты приобрёл привычку выносить в молчании брань врага, ты легко вынесешь и нападение жены, когда она тебя бранит и безо всякого волнения терпеливо выслушаешь самые горькие слова друга или брата; а когда тебя постигнут удары от рук отца или матери, ты не выкажешь признаков страсти или гнева. Так Сократ терпел Ксантиппу, хоть она и была раздражительной и желчной; он ведь полагал, что ему легко будет иметь дело с другими, и если он приучит сам себя терпеливо выносить её, то много лучше защищённый этой подготовкой от грубых, яростных, глумливых и оскорбительных нападений врагов и чужаков, сможет таким образом приучить себя быть невозмутимым и неподвластным раздражению посреди брани и упрёков [50].

IX. Таким–то способом нам возможно будет выказать кротость, снисходительность, а так же прямоту, великодушие и доброту по отношению к врагам даже лучше, чем к друзьям. Ведь не столь достойно сделать другу добро, чем бесчестно не сделать, когда он в том нуждается; но отказаться от мести врагу, когда он сам даёт к тому возможность — это много благороднее. А когда кто–либо выказывает сострадание к сокрушённому врагу и протягивает ему руку помощи, когда приходит к нему в нужде, проявляя какую–либо заботу и усердие в отношении его детей и его домашних дел, то скажу, что тот, кто не ощутит расположения к такому человеку за его добросердечие или не одобрит его великодушия, то

сердце у того
чёрное,
из железа или стали
[51]

Когда Цезарь [52] приказал, чтобы статуи Помпея, сброшенные с пьедесталов, были восстановлены, Цицерон [53] сказал ему: «Ты, восстановив статуи Помпея, утвердил свои собственные». Потому не следует скупиться на одобрение врагу или же на то, чтоб воздать ему честь, если он справедливо обладает хорошей репутацией. Ведь такой образ действий снискивает наибольшее доверие к тому, кто его выказывает и порождает доверие, когда позже человек этот сетует, что сделал то–то не потому, что ненавидел своего врага, но потому, что не одобрял и осуждал его поступки. Но лучшее изо всего этого и превосходнейшее то, что когда человек обретает привычку хвалить собственных врагов и не чувствовать ни мук, ни терзаний, ни какой–либо зависти, когда они процветают, это значит, что он более всего далёк от зависти к удаче собственных друзей или же успеху родственников. Ведь какое другое упражнение более полезно для души или лучшим образом на нас воздействует, чем то, что изгоняет из нас всю нашу ревность и всю нашу склонность к зависти? Ведь как многое из того, что необходимо на войне, но дурно при других условиях, будучи однажды одобрено законом и обычаем, не может с лёгкостью быть отменено народом, даже хотя б народ от этого страдал, так и враждебность, порождённая завистью и ненавистью и вскормленная ревностью, радуется несчастиям других, мстительно храня в памяти обиды. Более того, плутовство, обман и козни, не выглядя дурными или же несправедливыми по отношению к врагу, коль уже однажды найдут себе в душе пристанище, то потребуют себе постоянного владения и изгнать их будет трудно и если не воздерживаться от того, чтобы применять их против врагов, то впоследствии, в силу привычки, ты станешь пользоваться ими против собственных друзей. И если Пифагор был прав, когда пытаясь приучить людей воздерживаться от жестокости и жадности в отношении немых и безответных животных, то умолял птицеловов, то выкупал пойманную рыбу, приказывая им, чтоб они её отпустили, то запрещал убивать домашних животных [54], то еще более успешен в добродетели тот, кто в противоречии с человеческой натурой и в раздоре с ней, проявляет себя великодушным, справедливым и искренним к врагу, подавляет свои дурные, низменные, подлые наклонности, так чтоб и в своих отношениях с друзьями он бы мог всегда быть постоянным и удерживать себя от дурных поступков. Скавр [55] был врагом Домиция [56] и обвинителем его на суде. И вот незадолго до суда к Скавру явился вдруг слуга Домиция и заявил, что знает кое–что из того, что от Скавра ускользнуло, но Скавр не позволил ему говорить и приказал схватить этого человека и вернуть его назад господину. Когда Катон [57] обвинил Мурену [58] в том, что тот с помощью подкупа достиг должности и стал собирать доказательства для обвинительной речи, тогда в согласии с обычаем того времени, за ним стал следовать человек Мурены, наблюдая за тем, что он будет делать. Но очень часто он спрашивал Катона, будет ли он сегодня собирать данные для обвинения или заниматься чем–либо ещё, связанным с делом, и если тот отвечал «нет», он ему верил и уходил прочь. Эти факты — величайшее доказательство доброй славы Катона; но еще более прекрасно то, что если мы приобретём привычку быть порядочными даже с нашими врагами, то уже никогда не будем подлыми и непорядочными с нашими родичами и друзьями.

X. Но поскольку

всякий жаворонок должен быть хохлат[59],

как сказал Симонид и со всякой человеческой природы можно собрать свой урожай раздоров, ревности и зависти, а

Зависть,
Подруга пустых душ
[60]

как сказал Пиндар, то людям было бы полезно изливать, в меру, эти свои чувства на врагов и если можно так выразиться, направлять истечение таких клоак, как можно дальше от друзей и родственников [61]. Это, кажется, понимал государственный деятель по имени Ономадем [62]. Оказавшись победителем гражданской смуты на Хиосе, он посоветовал своим сторонникам не изгонять всех противников, но иных из них оставить, «дабы», как он выразился, «за недостатком врагов не начать ссориться с друзьями». Так и в нашем случае, если такого рода чувства изливать на врагов, то они будут вызывать меньше раздражения у друзей. Ведь гончар не должен «зависть питать к гончару», а «певец к певцу», как сказал Гесиод и не должно быть соперничества меж соседями, родичами или братьями, если кто–то из них «к богатству сердцем стремится» [63] и достигает процветания. Но если уж нет иного способа избавиться от их попрёков, зависти и ссор, то приучи себя испытывать уколы возмущения, когда твои враги наслаждаются счастьем и здоровьем и направь свою тягу к резко брошенным остротам на последних. Ведь как искусные садовники полагают, что они улучшают розы и фиалки, высаживая вместе с ними чеснок и лук (так как каковы бы ни были резкость и зловоние в том, чем растения питаются, всё в себя втягивают овощи), точно так же и твои враги, отвлекая на себя всю твою злобу и ревность, сделают тебя добрее и приятнее для твоих друзей в их процветании. Потому–то именно с нашими врагами мы должны соперничать за уважение, должности или честно заработанные деньги, не только чувствуя уколы возмущения, если они нас превосходят, но и тщательно следя за всеми средствами, которыми они получают преимущество и стараясь превзойти их в кропотливости, усердии, самоконтроле и самокритике, уподобившись Фемистоклу, который сказал, что победа Мильтиада при Марафоне лишила его сна [64]. Ведь тот, кто думает, что это просто везение, если враг превосходит его в общественных делах, в судебных прениях, в управлении государством или в отношениях с друзьями и людьми выдающимися и из деятельности и соперничества погружается в состояние крайней ревности и уныния, поселяет в себе зависть, которая бездеятельна и бесплодна. Если, однако, человек не слеп в том, что касается предмета его ненависти, но становится добросовестным наблюдателем жизни, нрава, слов и поступков другого, то он замечает, что большинство удач, которые возбуждают зависть у других, приходят к тем, кто добился их в результате усердия, предусмотрительности и благовидных поступков и таким то образом, направляя всю свою энергию в этом направлении, он осуществит свои собственные замыслы и высокие стремления и искоренит собственные равнодушие и лень.

XI. Но даже если ваши враги, пустив в ход лесть, плутовство, взятки и услуги наймитов, всё таки добьются своего с помощью бесчестного и грязного влияния на суд или же на власти, это не должно нас огорчать, но скорее доставлять удовольствие, когда мы сравним с их нравами собственную нашу свободу, простоту нашей жизни и невосприимчивость к грубым их нападкам. Ведь ни всё золото мира на земле и под землёй не стоят добродетели, как сказал Платон [65] (тут мы держим ещё всегда в уме изречение Солона

У дурных не возьмём мы их сокровищ в обмен на добродетель), [66]

ни аплодисменты зрителей, что на играх угощались за наш счёт, ни почести, такие как возможность восседать среди царских евнухов, наложниц и сатрапов, ибо ничего завидного или превосходного вырасти из бесчестия не может. Но так как «любящий слеп по отношению к любимому», как опять-таки сказал Платон [67] и скорее наши враги, нежели друзья, недостойным своим поведением дают нам удобный случай бросить взгляд на самих себя, то ни наша радость от их неудач, ни наша скорбь от их успехов не должны пропадать бесплодно, но мы должны принимать в расчет их провалы и успехи в том смысле, чтоб остерегаясь первых мы могли бы становиться лучше чем они, подражая же вторым — не хуже.

Комментарий

[1] Это вероятно Гней Корнелий Пульхр (Cn. Cornelius, Titusfilius, (tribu) Fabia, Pulcher) — трибун IV Скифского легиона, а затем прокуратор Ахайи (почётная надпись из Аргоса, CIG, I, 1186), в качестве которого отправлял ряд должностей, из которых стоит отметить δυανδρων αντισ τρατηγος в Коринфе (= praefectus duumvirum согласно Klebs, Prosopogr. imp. Rom, I, 460 f, nr. 1167), стратег Ахейского союза, архиерей (верховный жрец) Ахайи и в качестве такового агонофет (распорядитель) на играх в честь покойных императоров в рамках императорского культа. Надпись эта, содержащая основные сведения о Пульхре, относится к эпохе после Траяна, так как в ней упомянуты культовые игры в честь Траяна и вероятно принадлежит к эпохе Адриана, так как упомянутый в ней Панэллинский синедрион был возрождён именно Адрианом.

[2] Эта традиция в отношении Крита обнаруживается у ряда античных писателей. См. напр. Plin., Nat. Hist., VIII, 83.

[3] Это замечание Хилона так же приводится Плутархом в Moralia, 96a. Хилон — спартанский политический деятель и поэт, один из семи мудрецов. В 55 олимпиаду (556/5 до н. э) стал эфором. Значительно усилил эфорат. Некоторые исследователи считают, что именно ему принадлежат многие нормы жизненного устройства Спарты, приписываемые Ликургу. Хилону принадлежат элегические стихи в двести строк. Умер глубоким старцем, приветствуя своего сына после его олимпийской победы в кулачном бою. Отличался немногословием. Из его изречений особенно знаменито «О мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды». Посмертную славу среди эллинов ему принесло пророчество об острове Кифере, расположенном рядом с берегами Лаконии. Познакомившись с тем, каков он есть, Хилон воскликнул: «Лучше бы ему не возникнуть или возникнув, утонуть!». Опасения Хилона были далеко не беспочвенными; позднее, в Пелопоннесскую войну, Никий захватил этот остров и поставил там афинский гарнизон. С этого острова афиняне нанесли спартанцам большой урон.

[4] Xen., Oecon., I, 15.

[5] Это сочинение сохранилось; оно находится в Moralia 798a – 825f.

[6] Ср. Moralia, 964a.

[7] Xen., Oecon., I,15; ср. также Сyropaed., I, 6, 11.

[8] Из «Прометей–огненосец» Эсхила; см. Nauck, TGF, Aeschylus, No 207. Сатиры — демоны плодородия, составляющие вместе с силенами свиту Диониса. Они териоморфны и миксантропичны, покрыты шерстью, длинноволосы, бородаты, с копытами (козлиными или лошадиными), лошадиными хвостами, с рожками или лошадиными ушами, однако торс и голова у них человеческие. Символом их неиссякаемого плодородия является фаллос. Они задиристы, похотливы, влюбчивы, наглы, преследуют нимф и менад (Hymn. Hom., IV, 262 ff). Они забияки, любят вино. С течением времени их изображали в более антропоморфном виде, сохраняя от древнего животного облика пышный лошадиный хвост. Часто отождествляются с силенами. Известен миф о сатире или силене Марсии, состязающемся с Аполлоном. Хор сатиров — непременный участник т. н сатировских драм (напр. «Киклоп» Еврипида, «Следопыты» Софокла). Павсаний (I, 23, 5-6) сообщает о диком племени, обитавшем на островах Сатиридах и имевшем лошадиные хвосты.

[9] См. Diog. Laert., VI, 20 ff; о Диогене Синопском см. пр. 156 к трактату «Как отличить друга от льстеца».

[10] Ibid., VI, 85; О Кратете Фиванском см. пр. 146 к трактату «Как отличить друга от льстеца».

[11] Это замечание Зенона также приводится Плутархом в Moralia, 467det 603d; ср. также Diog. Laert., VII, 5 et Seneca, De animi tranquillitate, XIII; о Зеноне Китийскомсм. пр. 26 к трактату «Об успехах в добродетели».

[12] О паллии см. пр. 25 к трактату «Как отличить друга от льстеца».

[13] Линкей — в греческой мифологии сын Афарея, один из афаретидов, брат Идаса, двоюродный брат Диоскуров (Apollod., III, 10,3). Участвовал вместе с братом в калидонской охоте (Ibid., I, 8,2) и в походе аргонавтов (Ibid., I, 9,16). Отличался необычайной остротой зрения, видя под землей и водой (Ibid., III, 10,3). Вместе с братом сражался с Диоскурами и был убит Полидевком (III, 11,2).

[14] Hom., Il., I, 255; эти слова, обращённые Нестором к греческим вождям, Агамемнону и Ахиллу часто цитировались. Приам — последний царь Трои. Сын Лаомедонта. Когда Геракл убил Лаомедонта и его сыновей, отомстив ему за обман, он позволил дочери Лаомедонта Гесионе оставить при себе одного из братьев. Выбор девушки пал на младшего, носившего имя Подарк. Геракл согласился даровать ему свободу при условии, что Гесиона выкупит брата из рабства, составляющего естественный удел пленного; Гесиона отдала за брата своё покрывало, после чего Геракл оставил юношу царствовать в Трое под именем Приама (греческая этимология производила его от глагола «priasthai» — «покупать», отсюда Приам — «выкупленный») (Apollod., II, 6,4; Hyg., Fab., 89). В «Илиаде» Приам — престарелый царь, глава многочисленного семейства, насчитывающего 50 сыновей и 12 дочерей (Hom., VI, 242-252). Во время Троянской войны Приам потерял многих из своих сыновей, в т. ч старшего и самого храброго — Гектора. Сцена, в которой убитый горем Приам просит у Ахилла отдать ему за большой выкуп тело Гектора, принадлежит к числу наиболее известных и волнующих эпизодов «Илиады» (XXIV, 169-676). В ночь взятия Трои Приам пытался вооружиться и выйти в бой, но Гекуба уговорила его искать спасения у домашнего алтаря Зевса. Здесь его настиг и безжалостно убил Неоптолем (Eur., Troad., 481-483; Verg., Aen., 533-558).

[15] Гистрионы — в древнем Риме профессиональные актёры, составлявшие труппу. Они обычно вербовались из низов общества, профессия их считалась малопочтенной, они не имели гражданских прав и могли подвергаться телесным наказаниям; лишь немногим гистрионам удавалось завоевать почёт и уважение. Изначально гистрионы играли без масок, в Iв. до н. э под влиянием греческой театральной культуры, маски появились и в Риме.

[16] Публий Корнелий Сципион Назика Коркул (206/ 205 до н. э — после 142 г. до н. э) — римский политический деятель и военачальник. Происходил из одного из самых знатных патрицианских родов — Корнелиев. Дедом Публия был Гней Корнелий Сципион Кальв — консул 222 г., воевавший в Испании во время Второй Пунической войны и погибший в одном из сражений. Соответственно Публий Корнелий Сципион Африканский приходился Назике Коркулу двоюродным дядей. Сын Кальва Публий, консул 191 г. и отец Коркула, стал первым носителем когномена Назика (nasica — «остроносый»), закрепившегося за его потомками. Прозвище «Коркул» (corculus — «разумный») стало агноменом Публия–младшего. Он впервые упоминается в источниках в 169 г., когда отправлял должность курульного эдила. Вместе со своим сородичем и коллегой Публием Корнелием Лентулом он организовал пышные цирковые игры, в которых впервые участвовали пантеры и слоны. В следующем году он принял участие в качестве военного трибуна в войне с Македонией. Царь Персей преградил путь римлянам на неприступных позициях близ Олимпа; когда выяснилось, что есть один неохраняемый горный проход через Перребию, Публий Корнелий первым вызвался на военном совете возглавить отряд, который должен был зайти в тыл врагу. Полибий говорит, что римляне застигли охранявший проход двенадцатитысячный македонский отряд во время сна. Назика же утверждал, что на вершинах завязался ожесточённый и кровавый бой, что на него ринулся какой–то фракийский наёмник и он уложил своего противника, пробив ему грудь копьём и, наконец, что враг был сломлен. Эти события заставили Персея отступить на равнины Македонии. Вскоре две армии встретились у города Пидна для решающего сражения. Публий Корнелий был в самой гуще боя; он сам писал позже, что ему внушил настоящий ужас вид фракийцев, сражавшихся на стороне македонян. В дальнейшем, Публий Корнелий совместно с Максимом Эмилианом разграбил Иллирию, в Орике снова присоединился к консулу Эмилию Павлу и отплыл в Италию. Дата претуры Публия Корнелия неизвестна; исходя из требований закона Виллия, это должен был быть самое позднее 165 г. В 162 г. Назика стал консулом вместе с плебеем Гаем Марцием Фигулом. Он уже отбыл с армией на Корсику, когда руководивший выборами консул предыдущего года Тиберий Семпроний Гракх заявил, что консулы были избраны вопреки птицегаданиям. Назика и Фигул были отозваны в Рим и отказались от должностей. В 159 г. Публий Корнелий стал цензором. В этом качестве он построил портик на Капитолии, поставил первые в Риме водяные часы, приказал уничтожить статуи, которые из честолюбия некоторые ставили себе на форуме без одобрения сената и народного собрания. В 155 г. Публий Корнелий стал консулом во второй раз. Он возглавил армию в войне с далматами, начавшуюся из–за набегов последних на Иллирию, и одержал полную победу. Столица врага — город Дельминиум — была взята и разрушена и после этого уже не упоминалась в источниках. После своего консулата Публий Корнелий уделял большое внимание карфагенской проблеме. Он пользовался громадным влиянием в сенате, так как унаследовал от своего двоюродного дяди и тестя Сципиона Африканского положение лидера одной из двух самых влиятельных группировок внутри римского нобилитета. Во внешней политике его «партия» выступала против масштабных завоеваний, настивая, в частности, на сохранении Карфагенской республики. Более поздние античные авторы приписывали Назике уверенность в том, что вражда с Карфагеном необходима Риму как средство от внутренних распрей. Оппонентом Назики стал Марк Порций Катон, настаивавший на уничтожении старого врага Рима и каждую свою речь заканчивавший словами: «Кажется мне, что Карфаген не должен существовать». Как правило, Рим поддерживал Нумидию, постоянно теснившую карфагенян на африканском материке. В 150‑е годы Карфаген сформировал большую армию для войны с Масиниссой. Катон заявил, что это войско собрано против Рима и предложил начать интервенцию, но из–за возражений Назики дело ограничилось отправкой посольства. Вскоре, в 153 г., сын Масиниссы Гулусса сообщил сенату, что пунийцы строят флот и набирают воинов. Назика опять настоял на отправке специальной комиссии и сам вошёл в её состав. Выяснилось, что слова нумидийского царевича соответствуют действительности. Публий Корнелий лично убедился в том, что Карфаген представляет собой серьёзную опасность и начал постепенно, шаг за шагом, уступать Катону. Сначала он заявил, что подготовка пунийцев к обороне — это «ещё не законный повод к войне»; потом, когда стало ясно, что открытое столкновение неминуемо, предпринял последнюю попытку примирения на условии переноса Карфагена с побережья в глубь Африки. Но реальных последствий это не имело. В 150 г. сенат (возможно для того, чтобы отстранить Назику от решения карфагенской проблемы) направил Публия Корнелия на Балканы. В Македонии появился человек, выдававший себя за царевича Филиппа. Он заключил союз с фракийцами, объявил себя царём Филиппом VI и поставил под свой контроль все территории, входившие в состав Македонского царства до 168 г. до н. э. После этого Псевдо—Филипп напал на греческих союзников Рима. Назика попытался предотвратить расширение территорий, контролируемых самозванцем, путём переговоров. Потерпев неудачу, он возглавил ахейское и пергамское ополчения, вставшие на защиту Фессалии. Узнав из его писем, что положение серьёзное, сенат направил в Грецию претора Публия Ювентия Тальну с легионом. Уже в год начала войны с Андриском (150 г.) Публий Корнелий стал верховным понтификом после смерти Марка Эмилия Лепида. Позже дважды — в 147 и 142 гг. — он становился первым в списке сенаторов. Вскоре после 142 г. Назика скончался: точно известно, что во времена братьев Гракхов его уже не было в живых. Античные авторы дали Публию Корнелию самые лестные оценки. У Ливия он появляется в образе «славного юноши», который рвётся в бой с македонянами и обращает «свободные речи» к консулу. «В тебе, Назика», — отвечает ему Луций Эмилий Павел, — я вижу себя прежнего, а ты станешь похож на меня нынешнего». Цицерон сообщает о красноречивом прозвище Назики «Разумный». Псевдо—Аврелий Виктор пишет: «По красноречию он был первым, по знанию права — полезнейшим советником, по уму — мудрейшим».

[17] Вновь цитируется в Moralia, 21e.

[18] Из Эсхила, Семеро против Фив, стк. 591-593; вновь цитируется в Moralia, 32d, 186betAristides, III.

[19] Pindar, fr. 229 (ed. Christ).

[20] Demosth., De falsa legatione, 208.

[21] Eurip., Orestes, 251.

[22] Из неизвестной пьесы Еврипида; см. Nauck, TGF, Euripides, No 1086; цитируется также в Moralia 1f, 481a, 1110 e.

[23] Пословица; см. также Aristotle, Problem, 26,1; Theophr., Deventis, p. 410; Pliny, Nat. Hist., II, 48; Plut., Mor., 823b; Nauck, TGF, Adespota, No 75.

[24] Эти слова Платона также приводятся в Moralia, 40d, 129d, 463e.

[25] Лев Византийский — греческий государственный деятель и историк IVв. до н. э, противник Филиппа Македонского. Родился в Византии, судя по его дальнейшей деятельности, происходил из знатной семьи. В юности отправился в Афины, центр греческой духовной жизни, тогда ещё находившийся в союзе с Афинами. Свида сообщает, что он был перипатетиком, учеником Аристотеля. Там он встретил Фокиона и подружился с ним (Plut., Phoc., XIV). Его цель состояла конечно не в том, чтобы стать профессиональным философом; он искал, как и многие молодые люди из хороших семей образования, которое позволило бы ему играть видную роль в его родном городе. По возвращении занял в демократическом Византии ведущее положение и пользовался за свою добродетель большим авторитетом (Ibid). Его ум, находчивость и ловкость уважали и они принесли ему прозвище σοφιστης. Относительно растущей мощи Филиппа, начавшей для малых государств Греции становиться опасной, он с друзьями, которых приобрёл во время обучения в Афинах, был одного и того же мнения. Когда Филипп в 341\\340 гг., распространил свою власть на Херсонес Фракийский, Лев выступил против него и по свидетельству Свиды, сам отправился в Афины в качестве посла, чтоб возобновить союз с Афинами. Борьба Византия с Филиппом, одна из самых ярких страниц в истории города, нашла в лице Льва как деятельного участника, так и летописца. На идентичность Льва–историка и Льва — руководителя обороны города совершенно определённо указывает Свида. Перечислив произведения Льва–историка он добавляет: «Этот Лев, отогнав Филиппа от Византия, вызвал подозрение и т. д». Труд Льва в 6 книгах, описавший войну Филиппа с Византием, до нас к сожалению не дошёл. У Свиды мы находим названия двух других его книг – Υερος πολεμος и Τακατα Αλεξανδρον. Осада Византия Филиппом — ключевое событие в жизни Льва. Подробнее всего она описана Диодором в XVIкниге его труда, а кроме того Юстином (IX,1), Полиэном (IV, 2,21), Плутархом (Dem., XVII), Дионисием Византийским (fr. 9; 21; 66), Гесихием Милетским (fr. 26;28). Кроме того существуют и эпиграфические памятники, например декреты афинского народа (CIA, 117, 118). Первый из них дарует тенедосцам, за их помощь афинянам во время осады Византия Филиппом, освобождение на год от всех обязанностей, лежавших на союзниках; второй, к сожалению плохо сохранившийся, говорит о помощи Хиоса осаждённому Византию. Хиос, как известно, был союзником Византия во время «Союзнической войны» и в надписи имеется указание на старые связи. После завершения в 341 г. покорения Фракии, Филипп счёл себя достаточно подготовленным к захвату проливов. Борьбу за овладение проливами Филипп начал с нападения на Перинф (Diod., XVI,74). При этом он применил в большом количестве самую передовую осадную технику своего времени. Диодор описывает осадные машины, башни высотой в 80 метров, тараны, катапульты, привезённые Филиппом. Осадная армия достигала 30 тысяч человек. С моря город был блокирован флотом. Чтобы противостоять такому натиску, нужны были столь значительные военные силы, каких никак не мог выставить такой небольшой город, как Перинф. Византийцы, верные своему союзному долгу, а главное понимавшие, что в случае падения Перинфа та же участь ждёт и их, послали на помощь осаждённому городу войско и военную технику. Перед лицом нового грозного врага греки забыли исконную вражду с персами. Персидский царь также прислал войско, оружие, деньги и продовольствие (Paus., I, 29,10). Жестокие битвы под стенами Перинфа уносили множество жертв, но не давали никаких результатов. Так как византийцы прислали Перинфу почти все свои вооружённые силы, Филипп решил использовать это обстоятельство и взять Византий, лишённый защиты. Он разделил своё войско на две части, половину оставил для продолжения осады Перинфа, а с другой двинулся к Византию. Воевать с таким противником в открытом поле Византий не мог даже со всеми своими силами, тем более теперь, когда значительная часть войска была под Перинфом. Надежда была только на крепкие стены, славившиеся своей неприступностью (Paus., IV, 31,5). Земледельческая территория Византия была оставлена на разграбление. Штурм города, предпринятый Филиппом, не удался, и он приступил к систематической осаде города. Обороной Византия руководил Лев. Героизм византийцев, решивших во что бы то не стало отстоять свой город, монументальные стены, передовая военная техника и талантливое руководство обороной дали возможность жителям продержаться до прибытия подкреплений. Старые союзники Византия — Хиос, Родос и Кос прислали на помощь осаждённому городу свои эскадры. Их флот совместно с византийскими судами превосходил, по–видимому, флот Македонии, и блокада города Филиппу не удалась. Афиняне в своё время не оказали помощи Перинфу, так как боялись открытого разрыва с Филиппом, но занятие им проливов нанесло бы Афинам очень тяжёлый урон, и теперь, когда Филипп осадил Византий, они порвали с Филиппом и послали в Боспор эскадру под командой Харета. Эскадра Харета, состоявшая из 40 судов, причалила к мысу между Хрисополем и Калхедоном. Прибытие афинской эскадры значительно увеличило морские силы противников Филиппа. В морском бою, развернувшемся в проливе, союзники разбили царского наварха Деметрия и отогнали македонский флот от осаждённого города. Прибытие же второй афинской эскадры под командой Фокиона и Кефисофона, окончательно закрепило перевес союзников на море. К моменту прибытия в Византий этой второй афинской эскадры, во главе обороны города продолжал стоять Лев. По рассказу Плутарха в биографии Фокиона, Лев и Фокион были знакомы по Академии и Лев поручился за Фокиона перед городом. Войска Фокиона были расквартированы по домам византийцев, в то время как солдаты Харета расположились вне территории города. Филипп постарался хитростью лишить Византий талантливого руководителя его обороны. Он написал подложное письмо с целью оклеветать Льва. Подделка царя имела успех. Жители города поверили, что Лев изменил общему делу, и с угрозами направились к его дому. Потеряв доверие граждан, Лев не стал ждать самосуда и покончил жизнь самоубийством. Свида с горечью сообщает: «Он повесился, несчастный, не получив выгоды ни от своей мудрости, ни от своей науки». Потерпев поражение на море, Филипп все силы бросил на атаки города со стороны суши. Военная техника, применявшаяся Филиппом под Византием, превосходила даже ту, которой он располагал под Перинфом. Осадными работами руководил фессалиец Полиид, искуснейший мастер своего времени. В целях снабжения армии был сооружён мост через бухту «Рог» из камней и земли (Dion. Byz., fr. 21). Окрестности города были разорены. Храм Плутона, бывший за пределами городских стен, был разрушен, а дерево, из которого он был построен, использовано осаждавшими в качестве строительного материала. Несмотря на ожесточённые атаки и блокаду со стороны суши, положение осаждённых было не очень тяжёлым, так как на море господствовал союзный флот и в город подвозились продукты и подкрепления. При таком положении вещей осада теряла свой смысл. Филипп предпринял последнюю попытку взять город при помощи подкопов под неприступные стены и внезапного нападения. Опасное положение города в этот момент нашло себе отражение в легенде о чудесном спасении: в безлунную ночь под проливным дождём македоняне пытались проникнуть в город через подкоп и захватить жителей врасплох, но внезапно небо с северной стороны озарилось, ярким светом засверкали облака — это Геката Светоносная зажгла свой факел, чтобы предупредить граждан об опасности и помочь им прогнать врага; залаяли собаки и разбудили жителей. Далее в легенде говорится, что вдохновлённые божественной помощью, византийцы прогнали врага и спасли город. В действительности, надо полагать, спасло Византий то, что он был портом, связи которого и в обычное время были главным образом морскими, поэтому он мало страдал от сухопутной блокады; немалое значение имели неприступные стены и мужество граждан и союзников, отражавших все попытки взять город штурмом. Убедившись в безрезультатности своих действий, Филипп снял осаду (Diod., XVI).

[26] Алкмеон — в греческой мифологии сын Амфиарая и Эрифилы, предводитель похода эпигонов. Вынужденный принять участие в походе семерых против Фив из–за предательства подкупленной Полиником Эрифилы, Амфиарай, погибая, завещал Алкмеону возглавить войско эпигонов не раньше, чем он отомстит за него матери; поэтому Алкмеон, достигнув зрелости, убил Эрифилу, но затем впал в безумие, от которого был исцелён богами. Эта древнейшая версия мифа составляла, очевидно, содержание несохранившейся эпической поэмы «Алкмеониды», в то время как более поздние источники чаще относят убийство Эрифилы ко времени возвращения Алкмеона из похода эпигонов и особое внимание уделяют его скитаниям в поисках очищения от пролитой крови матери и избавления от безумия. По версии, разработанной Еврипидом (в несохранившейся трагедии «Алкмеон в Псофиде»), Алкмеона очистил царь Фегей, на дочери которого Алфесибее (или Арсиное) Алкмеон женился. Но вскоре им вновь овладело безумие, и после долгих странствий он оказался на острове, образовавшемся в устье Ахелоя благодаря речным наносам, и там успокоился, ибо всё произошло согласно предсказанию, что он обретёт спокойствие лишь на той земле, которая не существовала ещё в момент совершения убийства матери. Здесь он женился на Каллирое, дочери речного бога Ахелоя. Со временем Каллироя стала требовать от мужа ожерелье Гармонии, которое он раньше подарил Алфесибее. Алкмеон отправился в Псофиду и стал просить ожерелье под предлогом, что собирается его посвятить дельфийскому оракулу. Однако обман Алкмеона раскрылся и он был убит либо самим Фегеем, либо его сыновьями. Источником этого мифа, видимо, послужило местное сказание, поскольку в Псофиде ещё в историческое время показывали могилу Алкмеона (Paus., VIII, 24,7). Особым вариантом мифа об Алкмеоне являлась история, составившая содержание поздней трагедии Еврипида «Алкмеон в Коринфе» (не сохранилась). В ней изображалась связь Алкмеона с Манто, родившей ему двоих детей, вынужденная разлука с ними и последующее узнавание. У трагического поэта Астидаманта (IVв. до н. э) взаимное неведение приводило к кровосмесительной связи Алкмеона с дочерью (Aristot., Poet., 14 p. 1453 b 33).

[27] Адраст — в греческой мифологии царь Аргоса (Apollod., III, 6,1). Изгнанный своим родичем Амфиараем из Аргоса, Адраст получил от Полиба (деда по материнской линии) царскую власть в Сикионе, но после примирения с Амфиараем вернулся в Аргос. Своих дочерей Аргию и Деипилу он выдал замуж за Полиника и Тидея — изгнанников, нашедших у него приют. Желая помочь зятю Полинику вернуть отцовский трон, он возглавил поход семерых против Фив, в котором войска семерых вождей были разбиты и спасся лишь Адраст благодаря быстроте божественного коня Арейона (рождённого Посейдоном и Деметрой) (Hyg. Fab. 69; Apollod., III, 6, 1-2,8). Так как фиванцы не хотели выдавать тела погибших под городом вождей, Адраст придя в Афины, умолял Тесея помочь вернуть из Фив тела погибших, которые затем были преданы сожжению (Apollod., III, 7,1). Спустя десять лет Адраст участвовал в походе эпигонов на Фивы (Paus., IX,9,2; вариант: поход Алкмеона и других сыновей семерых вождей, Apollod., III, 7,2), в котором он потерял сына Эгиалея (Hyg. Fab. 71). По одному из преданий, Адраст бросился в костёр вместе со своим сыном Гиппоноем (Hyg. Fab. 242). Адраст — архаический герой, связанный со стихийными и даже экстатическими силами, на что указывает ряд признаков. Имя Адраст — «тот, которого нельзя избежать» (ср. эпитет богини Немесиды «Адрастея» — «неизбежная»). Он владелец божественного вихревого коня; сам он гибнет в огненной стихии, находится в родстве с наиболее буйными героями (Тидей, Диомед, Пирифой). Адраст злопамятен и коварен (выдал сестру Эрифилу за Амфиарая с целью погубить его). Культ Адраста в Сикионе, где, согласно Геродоту «прославляли его страсти представлениями трагических хоров», почитая его «вместо Диониса» (Hdt., V,67), указывает на глубокую связь Адраста с Дионисом, хотя со времени тирана Клисфена (VIв. до н. э) жертвоприношения и празднества в честь Адраста были отменены.

[28] Из «Алкмеона» Еврипида (оба стиха); см. Nauck, TGF, Adespota, No. 358; цитируется также в Moralia, 35d.

[29] Гней Домиций Агенобарб (? — 89 до н. э) — римский политик, сын Гнея Домиция Агенобарба, консула 122 г. до н. э, брат Луция Домиция Агенобарба, консула 94 г. до н. э, предок императора Нерона. Народный трибун 104 г. до н. э, передал народному собранию право избрания великих понтификов (Suet., Nero, 2). Cо 103 г. сам был великим понтификом, причём был избран народным голосованием (Liv., Epit., LXVII), то есть уже в соответствии со своим же законом. Консул 96 г. вместе с Гаем Кассием Лонгином. Цензор 92 г. (вместе с Луцием Лицинием Крассом). В качестве цензора закрыл латинские риторические школы. В результате, однако, римляне, желающие дать своим детям риторические знания и умения, стали направлять их на учёбу в Грецию. Цицерон (Brut, 45) сообщает, что Агенобарб не считался профессиональным оратором, но ему вполне хватало умения, чтобы поддерживать своё высокое положение, выступая публично. Его детьми были Гней и Луций (последний стал консулом в 54 году). Праправнуком Луция был император Нерон.

[30] Марк Лициний Красс Дивес (ок. 115 до н. э, Рим? — 53 до н. э, Карры) — римский политический и военный деятель, происходил из плебейской знати. Сын Публия Лициния Красса, консула 97 г., во время марианских проскрипций 87 г. лишившего себя жизни, чтобы не попасть в руки врагов. Марк искал убежища в Испании, но здесь боязнь перед Марием была так велика, что он должен был скрываться в пещере на берегу моря. Восемь месяцев пробыл здесь Красс, до умерщвления Цинны, после чего он с отрядом войска переправился в Африку и, когда Сулла в 83 г. прибыл в Италию, предложил ему свои услуги. Вместе с Помпеем он одержал победу над Альбием Карриной, взял приступом Тудер, при чём, как говорили, присвоил себе большую часть добычи. Отличился в битве у Коллинских ворот 1 ноября 82 года; командуя правым крылом, он больше всего содействовал победе Суллы. Стремительно разбогател на спекуляциях и скупках имущества проскрибированных, получил прозвище Dives («богач»). Владел огромными поместьями, множеством рабов, серебряными рудниками и домами, скупавшимися задешево из–за частых пожаров в Риме. В 73 г. претор. В 72 г. сенат наделил его чрезвычайными полномочиями для подавления восстания Спартака. Красс фактически ещё до прибытия Гнея Помпея и Лукулла обеспечил победу, разбив в 71 г. основные силы восставших в Апулии. Участие Помпея и Лукулла в борьбе против Спартака лишило Красса триумфа, и он был удостоен лишь овации. На следующий год Красс, вместе с Помпеем, выступил соискателем консульства, которого оба и добились, хотя стояли перед Римом во главе войск. Красс, по уговору, помогал коллеге во всех его демократических предприятиях, но сам старался привлечь народ на свою сторону богатыми денежными раздачами. Главное, чем ознаменовалось консульство Помпея и Красса — отмена сулланской конституции. После консульства остался в Риме, занимаясь судебными защитами. В 65 г. цензор. Политически всё более отдаляясь от сенаторов, сблизился со всадниками. Понимая настроения плебса, поддержал Гая Юлия Цезаря и заплатил за него долг, когда тому Вместе с Цезарем подозревался в поддержке Катилины, в чём в 63 г. сумел оправдаться и в 62 г. отбыл в провинцию Азия. Стремление Помпея к власти и его военные успехи возбудили к нему ненависть Красса, вследствие чего он ближе сошёлся с Цезарем и в 60 г. поддерживал его кандидатуру на консульство. В 59 г. избран в комиссию по проведению аграрных законов Цезаря. Цезарь примирил обоих противников, и они вместе основали первый триумвират. Во время пребывания Цезаря в Галлии снова вспыхнула вражда между Крассом и Помпеем, но Цезарь, к которому Красс явился в Равенну, в Лукке примирил их; было решено, что они на будущий 55 год будут оба выбраны консулами. По окончании консульства, Красс получил Сирию на пять лет, с правом войны и мира. Побуждаемый корыстолюбием и жаждой превзойти своих коллег в военной славе, Красс задумал пройти через землю парфян далеко на Восток, до Индии; единственным опасением его было, как бы враг не оказался настолько слабым, что его подвиги не будут достаточно блестящи. Кроме него, однако, никто в Риме не был уверен в исходе войны на далёком Востоке, против малоизвестного врага и под начальством престарелого полководца. Говорили о несправедливости войны, старались помешать вербовке войска, сообщали о неблагоприятных предзнаменованиях; наконец трибун Атей посвятил Красса погибели — и этим лишил бодрости и народ, и войско, которое теперь во всём видело зловещие предзнаменования. В конце ноября 55 г. Красс оставил Италию. Он победил наместника Месопотамии, завоевал Зенодотий; войско провозгласило его императором. Затем он ограбил храмы в Иераполе и Иерусалиме и через Месопотамию направился против Селевкии. С 7 легионами и 8000 всадников и легковооружённых в июне 53 г. он перешёл через Евфрат. Испуганное рассказами о парфянах, войско его не ждало ничего хорошего. Не послушав совета Кассия, Красс, по внушению изменника Ариамна, правителя Аравии, двинулся в пустыню, где близ Ихн, на р. Билехе, столкнулся с визирем царя Орода, Суреною, и под влиянием испуга вместо пурпура облачился в траурные одежды. Вскоре, однако, он сам решил напасть; при преследовании отступавших парфян сын его Публий был окружён врагами и, после мужественной обороны, пал, по собственному приказанию, от руки своего телохранителя. Парфяне послали его голову к войску отца, в которое из безопасной дали бросали свои снаряды; вечером они удалялись назад. Так как сам Красс потерял голову, его легаты, Кассий и Октавий, решили отступить, бросив на произвол судьбы раненых; они достигли города Карры. В следующую ночь Красс хотел продолжать отступление, но был поведён туземцем по неверной дороге. Утром римляне снова подверглись нападениям; если бы они продержались до вечера, они могли бы отступить к горам и были бы спасены; но истощённое войско заставило Красса вступить в переговоры. Когда он, с этой целью, отдалился от войска, он вероломно был убит парфянами 8 июня 53 г. Голова Красса была принесена Ороду, который, по преданию, велел влить ему в рот расплавленного золота; этот рассказ характеризует то мнение, которое имели в Азии о Крассе. После поражения страшного врага, как рассказывают, при царском дворце в Ктезифоне были представлены Еврипидовы «Вакханки», причём в заключительных сценах голова растерзанного менадами Пенфея была представлена головой Красса. Биографию Красса написал Плутарх. За гибель Красса отомстил парфянам Вентидий Басс. Античные авторы (Плутарх, Дион Кассий, Аппиан и др.) характеризуют Красса как талантливого полководца, рачительного хозяина, человека хорошо образованного, в т. ч в области истории, признанного судебного оратора. При чрезвычайной алчности в накоплении богатств он был гостеприимным хозяином, легко давал взаймы, отличался приветливостью и радушием.

[31] Рыбные садки Красса были знамениты на весь Рим. Плутарх говорит о них ещё дважды: Moralia, 811a et 976a. Из других авторов наиболее интересное описание их оставил Элиан (De natura animal, VIII, 4).

[32] О максиме «познай самого себя» см. пр. 4 к трактату «Как отличить друга от льстеца».

[33] Две строки их более длинного фрагмента неизвестной пьесы; см. Nauck, TGF, Sophocles, No 843.

[34] Прежде (Moralia, 74cet 82a) Плутарх дважды называл автором этого высказывания Диогена. В одной из рукописей здесь также стоит имя Диогена. Антисфен (444\\435, Афины — 370\\360, Афины) — философ, родоначальник и главный теоретик кинизма. Был наполовину греком, наполовину фракийцем. Участвовал в битве при Танагре. Перед тем как примкнуть к Сократу, учился у софиста Горгия. Софистика оказала существенное влияние на философию раннего Антисфена, следы этого влияния исследователи находят в сохранившихся трудах. В зрелом возрасте Антисфен становится последователем Сократа. Антисфен присутствовал при предсмертной беседе Сократа, зафиксированной Платоном. После смерти Сократа Антисфен открыл в Афинах собственную школу в гимнасии для неполноправных граждан на Киносарге (по этому названию, по одной из версий, его последователи и стали называться киниками). Однако учеников у Антисфена было мало и он был суров с ними. Известным учеником Антисфена был Диоген Синопский. Антисфен ходил с длинной бородой, посохом, сумой и в плаще. Умер от чахотки. Хотя в теории Антисфена отчётливо просматривается влияние учителей, он противоречит софистам, далеко отходит от прочих учеников Сократа(Ксенофонта, Платона, Евклида, Федона, Аристиппа). По некоторому мнению, его переход к кинизму был связан с тем впечатлением, которое произвела на него казнь Сократа. Антисфен — первый номиналист, отвергающий существование общих понятий и утверждающий, что идеи существуют только в сознании человека. По Антисфену, синтетические суждения ложны. Предметы отдельно–единичны, непричастны к какой–либо обобщённости; их можно называть и сравнивать, но не определять. Отсюда, развивая представление Сократа о понятиях, он дал определение: «Понятие есть то, что выражает, чем предмет был или что он есть». Антисфен выступал против традиционного со времён элейской школы разделения мира на умопостигаемое («по истине») и чувственное («по мнению) бытие, чем предвосхитил аристотелевскую критику идей Платона. Основной задачей философии, по его мнению, является исследование внутреннего мира человека, понимание того, что является для человека (истинным) благом. Сам Антисфен и его ученики доказывали, что благо для человека — быть добродетельным. Антисфен проповедовал аскетизм, естественность, приоритет личных интересов перед государственными. Отрицая традиционную религию и государство, он и Диоген первыми называли себя не гражданами какого–либо определённого государства, а гражданами всего мира — космополитами. Принцип радикального аскетизма Антисфен последовательно применял к различным разделам философии (от логики и этики до политики, педагогики и теологии). Аскетизм Антисфена был связан с представлением о жизни согласно природе (естеству). Высший критерий истинности Антисфен находил в добродетели, а целью познания и философии считал совпадение этического и природного в «автаркии» (независимости) от социальных влияний и человеческих установлений. В логике Антисфен считал, что «об одном может быть высказано только одно, а именно лишь его собственное имя»: субъекту нельзя приписать отличный от него предикат, высказывание может быть только тавтологичным (в этом исследователи усматривают полемику Антисфена с Платоном и его учением об идеях как основе в том числе предикации). В основе этики Антисфена — учение об автаркии, самодостаточности. Не завися ни от чего внешнего, ограничивая себя, мы тем самым уподобляемся божеству, которое тоже самодостаточно (но, в отличие от нас, благодаря (само)избытку блага). Достигнуть состояния самодостаточности человек может только путём ограничения своих потребностей, проводя жизнь в труде, избегая такого наслаждения и той роскоши, которые пагубны для человека. То есть Антисфен (вслед за Сократом) считал, что добродетели можно научить и что счастье возможно только от добродетели: «достаточно быть добродетельным, чтобы быть счастливым: для этого ничего не нужно, кроме Сократовой силы. Добродетель проявляется в поступках и не нуждается ни в обилии слов, ни обилии знаний» (Diog. Laert., VI, 11). Антисфен и его ученик Диоген Синопский были наиболее последовательными, бескомпромиссными киниками. Принцип древнегреческих философов «соответствия формы жизни её внутреннему содержанию» они доводили до явной демонстративности. Образ мудреца вообще, созданный Антисфеном, был далее развит в стоицизме, а по созданному им образу киника в частности — короткий двойной плащ на голое тело, длинная борода, посох, нищенская сума — киников опознавали на протяжении всей античности. Как утверждал о нём Диоген Лаэртский: «По–видимому, именно он положил начало самым строгим стоическим обычаям…Он был образцом бесстрастия для Диогена, самообладания для Кратета, непоколебимости для Зенона; это он заложил основание для их строений» (VI, 14-15). Известны названия около 70 сочинений Антисфена, из которых сохранились несколько отрывков и два ранних софистических текста полностью: «Аякс» и «Одиссей». Стиль сохранившихся текстов небрежен, речь обыденна, местами вульгарна. Политические взгляды Антисфена были крайне своеобразны: он отрицал закон и все социальные условности, а образец для построения человеческого общества предлагал искать у животных.

[35] О Телефе см. пр. 39 к трактату «Об умении слущать».

[36] Вероятно прозвище Ясона Ферского. По крайней мере именно такую историю рассказывает о нём Цицерон (De natura de orum, III, 28). Cм. также Plin., Nat. Hist., VII, 51; Val. Max., I,8; Ясон Ферский (? — 370 до н. э) — правитель (тагос) Фессалии в период, предшествовавший завоеванию Греции Филиппом II Македонским. Отцом Ясона был ферский тиран Ликофрон. В молодости учился вместе с Исократом у софиста Горгия. Став тираном после отца (возможно не сразу, а после тирании старшего брата Полиалка), Ясон начал свою политическую карьеру в 380‑е – 370‑е годы в период гегемонии Спарты. Впервые имя Ясона упоминается в связи с событиями на Эвбее, когда он в 380 г. оказал поддержку некоему Неогену в захвате власти над Ореем. Но спартанцы с поддержкой местного населения свергли тиранию ставленника Ясона и разместили в Орее свой гарнизон. В дальнейшем в борьбе Фив со Спартой в Средней Греции Ясон поддержал Фивы. В частности, он содействовал снабжению Фив хлебом, установил близкие отношения с Беотийским союзом, находился в дружеских отношениях с Пелопидом. Дружбе Ясона с Эпаминондом помешало то, что Ясон в самом начале открыто предложил Эпаминонду денежное подношение. В 375 г. Ясон установил также дружеские отношения со Вторым афинским морским собзом, но растущее могущество Ясона и его попытки получить гегемонию не только на суше, но и на море привели к обострению отношений с Афинами. Ко времени битвы при Левктрах Ясон уже вышел из Афинского морского союза. Искусное политическое маневрирование ферского тирана привело к тому, что в 370‑е г. до н. э Ясон распространил власть Фер на соседние области Фессалии (кроме Фарсала) и даже за её пределы — в Эпир. Некоторое влияние Ясон имел также на македонского царя Аминту III. Уже в 374 г. в разгар Беотийской войны поход спартанского царя Клеомброта в Фокиду имел цель поддержать фокидян не только против фиванцев, но и против фессалийцев. Дипломатия Ясона способствовала тому, что спартанцы, занятые войной с Беотийским союзом на суше и с Вторым афинским союзом на море, были вынуждены отказаться от вмешательства в фессалийские дела. Фарсал дипломатическим путём перешёл под контроль Ясона и в 374 г. ферский тиран был провозглашён фессалийским тагом. Своими успехами Ясон был обязан также сильному наёмному войску, насчитывавшему до 6000 воинов. В его распоряжении находились значительные материальные и людские ресурсы Фессалии. Ясон даже начал задумываться о панэллинском союзе для похода против Персии. Пропаганда панэллинской программы Ясона привела к существенному росту его популярности в Греции. Этому способствовало также то, что два крупнейших военно–политических образования Греции — Беотийский и Пелопоннесский союзы — сковывали друг друга при неопределённой позиции Афин. Перед битвой при Левктрах Ясон обозначил своё присутствие, явившись в Беотию с 1500 пехотинцами и 500 всадниками. Вместо совместного нападения на спартанцев, Ясон неожиданно предложил мирную инициативу и содействовал заключению между фиванцами и лакедемонянами перемирия. На словах он ратовал за соблюдение обеими сторонами благоразумной умеренности и осторожности, на деле же он ставил цель не добивать спартанцев, а способствовать сохранению между спартанцами и фиванцами равновесия и недоверия и поставить тех и других в зависимость от него самого. На обратном пути из Беотии в Фессалию Ясон укрепил свои позиции во враждебной ему Фокиде, разрушив укреплённые предместья Гиамполя и снеся стены спартанской колонии Гераклеи Трахинской. Эти земли он передал ойтайцам и мамийцам, подчинявшимся ему как тагу Фессалии. Это был пик его могущества. Ясон диктовал свою волю в Средней Греции, от него зависели и с ним стремились быть в союзе македонский и молосский цари, многие полисы были с ним в союзе или стремились к союзу, и теперь он мог открыто добиваться фессалийской гегемонии в Греции. Одним из инструментов этого было господство в Дельфийской амфиктионии. На этот момент Ясон имел 8000 всадников и 20 000 гоплитов. Для этого зимой 371\\370 гг. Ясон принял деятельную подготовку к очередным Пифийским играм, главенство в которых позволило бы ему добиться руководящего положения в Дельфийской амфиктионии и получить гегемонию в Греции легальным путём (как впоследствии это осуществил Филипп II Македонский). Однако стремительный рост могущества Ясона привёл к быстро возраставшему негативному отношению к нему Фив, Афин и ослабленной, но ещё не сокрушённой битвой при Левктрах Спарты. В самой Фессалии против Ясона был составлен заговор семи юношей из среды высшей фессалийской аристократии, и после очередного покушения Ясон был убит. Диодор приводит версию, по которой к убийству Ясона был причастен брат Ясона — Полидор. Смерть Ясона положила конец притязаниям Фессалии на гегемонию, ибо мощь Фессалии полностью опиралась на талант Ясона. После смерти Ясона наследниками стали братья Полидор и Полифрон (Берве считает, что сыновья были малы). Скоро Полидор погиб по дороге в Лариссу. Единоличное правление Полифрона продолжалось десять месяцев, после чего он был убит племянником Александром (сыном Полидора и зятем Ясона).

[37] Лакид — царь Аргоса (ок. 570- ок. 520). Сведения о нём крайне скудны, вероятно потому, что VI в. до нашей эры был трудным временем для царской власти в Аргосе и для правящей династии Гераклидов в частности. Павсаний (II, 19,2) по этому поводу сообщает: «Так как аргосцы с древнейших времён привыкли к равноправию и самостоятельности, то права царской власти в сущности они настолько ограничили, что Медону, сыну Кейса, и его потомкам они оставили только имя царей, а десятого потомка Медона, Мельту, сына Лакеды [т. е нашего Лакида - Julius], народ и совсем лишил власти, окончательно низложив его». Вряд ли безвластный царь провинциального Аргоса был интересен древним авторам. Поэтому, не считая нашего сообщения Плутарха о его истинном или мнимом женоподобии, о нем есть только одно упоминание. Геродот (VI, 127) сообщает, называя его Леокедом, сыном Фейдона, что он был одним из кандидатов на руку Агаристы, дочери Клисфена из Сикиона. Так как это сватовство имело место ок. 570 г., то около этого времени Лакид был наследником аргосского престола.

[38] Гней Помпей Великий (29. 06. 106- 28.09.48) — римский полководец и государственный деятель, сын Гнея Помпея Страбона, известного полководца и консула 89 г. С молодости начал обучаться военному делу. Так в год консулата отца находился в его лагере в разгар Союзнической войны как контубернал, то есть входил в состав группы молодых знатных римлян, которые обучались военному делу. Вскоре в Риме начались гражданские междоусобицы. Отец его при этом не пострадал, так как внезапно умер от удара молнии или скорее из–за какой–то эпидемии и после его смерти будущий полководец в тогдашних политических условиях практически лишился шансов войти в политическую жизнь по образцу многих других молодых нобилей — с помощью авторитета своих семейств, родственных и дружеских связей. Вскоре против него было выдвинуто обвинение в присвоении добычи захваченной при Аускуле. За него вступились видные люди — цензор Луций Марций Филипп, будущий консул Гней Папирий Карбон и оратор Квинт Гортензий Гортал. Кроме того, председатель этого суда Публий Антистий предложил Помпею взять в жёны свою дочь Антистию, и Гней согласился. Вскоре он был оправдан и женился на Антистии. Тем временем в Риме стало известно о мирном договоре, который заключил Луций Корнелий Сулла с Митридатом VI. Ожидалось скорое прибытие войск Суллы в Италию, что предвещало гражданскую войну. Помпей скрылся от приверженцев Цинны в родном Пицене, где у него были крупные поместья, а жители симпатизировали его семейству. Там ему удалось набрать войска из ветеранов легионов Страбона, а также клиентов и арендаторов семейства Помпеев. С ними он рассчитывал выступить на стороне Суллы. В 83 г. Сулла высадился в Брундизии и Помпей поспешил соединиться с ним. В 82 г. Помпей был направлен Суллой в Цизальпийскую Галлию для борьбы с марианским консулом Гнеем Папирием Карбоном. Общее руководство сулланскими войсками осуществлял Квинт Цецилий Метелл Пий, а Помпей, вероятно, командовал кавалерией. Так Метелл командовал в битвах против Карбона возле Аримина и против Гая Марция Цензорина возле Сены Галльской, а Помпей оба раза преследовал отступавшего противника. Вскоре стало известно, что Сулла осадил консула и одного из лидеров марианцев Гая Мария Младшего в Пренесте. Узнав об этом, второй консул Карбон поспешил ему на помощь. Получив известия о перемещении Карбона, Сулла приказал Помпею двигаться к Риму. Возле Сполеция Помпей соединился с Марком Лицинием Крассом и разбил Гая Каррину, после чего тот бежал в Сполеций. Гней осадил город, но ночью во время дождя Каррина бежал из города. Возле Сполеция Помпей организовал успешную засаду на войска Гая Марция Цензорина, который прорывался к Пренесте. Марций бежал с поля боя, после чего большинство его солдат взбунтовалось и разошлось по домам. После нескольких поражений своих подчинённых консул Карбон бежал из Италии, оставив армию. Под Клузием Гней разбил эти деморализованные и лишённые командования войска. Тем временем бежавшие из Италии марианцы перекрыли поставки зерна из Сицилии, Сардинии и Африки. Для восстановления власти Рима в провинциях и возобновления поставок продовольствия Сулла выбрал Помпея, а не опытного командира, наделив его к тому же полномочиями пропретора, хотя он не занимал ещё ни одной должности в Риме. Под его командование были переданы крупные силы: 6 легионов, 120 боевых и 800 транспортных кораблей. О военных действиях на Сицилии источники ничего не сообщают; по–видимому, полководец Марк Перперна Вентон оставил остров, когда узнал о размере армии Помпея. В декабре 82 г. Помпей получил распоряжение переправиться в Африку, где марианцы, пользуясь большой популярностью Гая Мария, собрали 27 000 солдат и заручились поддержкой нумидийского узурпатора Гиарбы. Помпей разделил свои войска на две части, которые высадились в Утике и в окрестностях руин Карфагена. Узнав о быстрой высадке большой армии Помпея, солдаты–марианцы начали дезертировать, и командующий Гней Домиций Агенобарб решил дать сражение, пока они не разбежались окончательно. Но перед началом битвы начался сильный дождь, сопровождаемый ураганным ветром. Домиций не решился начать битву в неблагоприятных погодных условиях и приказал солдатам возвращаться в лагерь. Увидев, что марианцы отступают, Помпей приказал преследовать их и его солдаты перебили большую часть вражеской армии, взяли лагерь противника и убили Домиция. Помпей закончил африканскую компанию, победив ещё и узурпатора Гиарбу, всего за 40 дней. Победы Помпея насторожили Суллу и он приказал Гнею распустить свои войска и вернуться в Рим частным человеком. Но тот отказал Сулле и солдаты его полностью поддержали. Сулла был вынужден дать ему и триумф, но только за победу над нумидийцами, так как победы в гражданских войнах не считались достойными триумфа. Помимо права на триумф, Сулла стал называть Помпея «Великим» и призвал других последовать его примеру. В 78 г. отошедший от власти Сулла умер. Консул Марк Эмилий Лепид пытался не допустить похорон бывшего диктатора с государственными почестями, но второй консул Квинт Лутаций Катул Капитолин и Помпей сумели провести пышную церемонию. При этом Гней по завещанию диктатора ничего не получил. Вскоре Лепид, направленный в Этрурию на подавление восстания местных жителей и марианцев, поднял там мятеж. Командование войсками для подавления мятежа передали Помпею, которого наделили полномочиями пропретора. Тем временем Лепид связался с беглыми марианцами в Трансальпийской Галлии и с Серторием в Испании, и они пообещали прислать подкрепления. Узнав об этом, Помпей принял решение изолировать очаг восстания в Этрурии от подкреплений. Гней обошёл Этрурию и осадил Мутину, где закрепился Марк Юний Брут Старший. Вскоре Брут сдался превосходящим силам Помпея, но когда тот пощадил его, бежал и возобновил борьбу. Через некоторое время Гней настиг Брута и казнил его. В те самые дни, когда Помпей находился севернее Лепида, сам консул двинулся на юг, к Риму. Подойдя к стенам города, он потребовал второго консульства. Под его давлением консулами были избраны Мамерк Эмилий Лепид Ливиан и Децим Юний Брут — возможно, родственники мятежников Лепида и Брута. Тем временем в сенат пришло письмо от Помпея с вестями о сдаче Брута, и второй консул Катул немедленно дал бой Бруту у стен Рима. Защитники города одержали победу, и Лепид был вынужден отступать на север, откуда приближалась армия Помпея. В Этрурии Помпей оттеснил солдат мятежного консула к морю и вынудил их плыть на Сардинию, где Лепид вскоре умер. Часть войск его легат Марк Перперна переправил из Сицилии в Лигурию, а оттуда привёл в Испанию к Серторию. Помпей явно рассчитывал получить главнокомандование в войне с Серторием и в конце концов добился его, несмотря на противодействие сената, получив вдобавок пост наместника Ближней Испании в должности проконсула. Под командование Помпея было передано 30 000 пехотинцев и 1000 всадников. По пути в Испанию через Нарбоннскую Галлию, в которой также были сильны позиции сторонников Сертория, летом 77 г., усмирив ряд галльских племён, он начал строительство дороги через Альпы. Важнейшими событиями начального этапа войны стала переправа Помпея через Эбро вопреки сопротивлению Перперны и осада Лаврона серторианцами. Помпей попытался снять осаду с Лаврона, но его фуражиры и один легион попали в засаду Сертория и были разгромлены. Во время битвы основные силы повстанцев окружили лагерь Помпея, не позволяя ему прийти на помощь. По итогам сражения римляне потеряли до 10 000 солдат и весь обоз. Вскоре Серторий взял и сам Лаврон. В 75 г. Помпей форсировав Эбро, разбил войска Гая Геренния и Марка Перперны на р. Туриа близ Валентии. Серторий, находившийся тогда в центре полуострова, поспешил к побережью и встретился с Помпеем на р. Сукрон. В этом сражении Помпей потерпел поражение и был вынужден спасаться бегством, самостоятельно отбиваясь от врагов. Впрочем, на следующий день к Сукрону подошла вторая римская армия под командованием Метелла, что помешало Серторию развить успех. Войска повстанцев отступили к Сегонтии и заманили туда обе римских армии. В последовавшем вскоре сражении крыло, возглавляемое Серторием, выступило против войск Помпея, крыло Перпенны — против Метелла. Сражение закончилось безрезультатно: на фланге Помпея римляне потерпели поражение и потеряли ок. 6000 солдат, а на другом фланге, по–видимому, победил Метелл. С началом зимы Метелл и Помпей отступили. В начале 74 г. Помпей изменил свою стратегию: вместо попыток навязать противнику решающее сражение он начал уничтожать опорные пункты и города противника. Так он вёл осаду Палланции, но Серторию удалось отстоять город. Под Калагуррисом Серторий разбил отряды Помпея и Метелла, после чего оба полководца с основными армиями удалились на зимовку. В 73 г. заговорщики из окружения Сертория убили своего полководца. Воспользовавшись нерешительностью Марка Перперны, ставшего главнокомандующим повстанцев, Помпей разбил их армию. Часть повстанцев после этого разошлась по домам, но часть продолжала сражаться. Последние в основном были сконцентрированы в землях кельтиберов, и Помпей приступил к их покорению. Повстанцы порой оказывали отчаянное сопротивление; известно, например, что в осаждённом Калагуррисе дело дошло до каннибализма. Но завершить разгром повстанцев Помпею не удалось. Зимой 72\\71 гг. сенат вызвал Помпея в Италию на помощь Крассу, который подавлял восстание Спартака. Помпей прибыл в Италию в 71 г., когда Лициний Красс завершал подавление восстания. Он был против прибытия полководца из Испании, поскольку надеялся закончить подавление восстания самостоятельно; но сенат всё же вызвал Помпея из Испании и Лукулла из Македонии. Несмотря на решающую роль Красса в подавлении восстания, Помпей перехватил и разбил последний крупный отряд рабов и в дальнейшем утверждал, что именно он поставил точку в подавлении восстания. Вслед затем Помпей стал добиваться от сената триумфа за испанскую кампанию и практически сразу получил его. Так же сенат позволил Помпею выставить свою кандидатуру на консульских выборах, хотя до этого он не отправлял ни одной гражданской должности из обязательного cursus honorum и не был сенатором. Вероятно, это означало, что сенат рассматривал разрешение на консульство для Помпея в нарушение всех законов, как награду за его заслуги. Кроме того, сенат считался с популярностью полководца в народе. Вторым консулом на 70 г. был избран Красс, причём он консультировался с Помпеем относительно намерения выставить свою кандидатуру. Важнейшими событиями консульства Помпея стали: 1) восстановление полномочий народных трибунов в объеме до реформ Суллы; 2) реформа судебных коллегий (quaestion esperpetuae). Схема комплектования судебных коллегий Суллы была отменена, но и возврата к системе Гракхов не произошло. Новый порядок основывался на заполнении одной трети мест среди судей сенаторами, второй трети — всадниками и третьей — эрарными трибунами, что было компромиссным решением; 3) была восстановлена должность цензоров, причём новые цензоры Лентул и Публикола устроили беспрецедентную чистку сената, исключив 64 сенатора (примерно 1\\8 часть сената). Помпей отказался от обычного проконсульства в виде наместничества в провинции и 1 января 69 г. стал частным лицом. При этом он удалился от войн и политики впервые за восемь лет. В 67 г. близкий сторонник Помпея Авл Габиний, будучи избран в народные трибуны, предложил законопроект о чрезвычайных мерах по борьбе с пиратством. Из–за пиратов Рим периодически испытывал нехватку продовольствия. Так в начале 67 г. цены на хлеб в городе чрезвычайно выросли из–за перебоев в поставке зерна. Кроме того, пираты обычно выступали союзниками понтийского царя Митридата VI, c которым Рим вёл войну. Несмотря на сопротивление сената и просенатской части народных трибунов чрезвычайный закон был принят, а командующим армией сенат выбрал Помпея. Его должность была чрезвычайной, с очень широкими полномочиями, близкими к проконсульским. Он мог распоряжаться всем Средиземным морем и землями на 50 римских миль. Полномочия предоставлялись на три года; командующий получал в помощь 24 полководца–легата с полномочиями преторов, двух полководцев с полномочиями квесторов, огромную сумму в 144 000 000 сестерциев и право набрать 120 000 солдат и 500 боевых кораблей. В Риме верили в победу Помпея и цены на хлеб стали падать сразу после его избрания главнокомандующим. Во время прежних попыток сломить пиратов все силы римлян концентрировались в одном регионе, но каждый раз пиратам удавалось ускользнуть. Поэтому Помпей разделил Средиземное и Черное моря на 13 зон ответственности, в каждой из которых действовал один из подчинённых ему командиров. Сам он в первое время эскортировал суда с зерном, следовавшие в Италию, сконцентрировавшись на очистке стратегически важных торговых путей между Италией, Сицилией, Сардинией и Африкой, а после ликвидации нехватки зерна в Риме начал помогать другим командирам. За шесть недель от пиратов было полностью зачищено Западное Средиземноморье; в Восточном Средиземноморье была изолирована Киликия, где находились основные базы пиратов. Вскоре состоялась решающая битва флота Помпея с пиратами у Коракесия, и основные силы пиратов были разбиты. Вся кампания заняла примерно три месяца и завершилась к лету 67 года. Взятых в плен и сдавшихся без боя пиратов расселяли вдали от моря в Азии и в Ахайе. Помпей освободил множество пленников, захватил строящиеся корабли и материалы для их строительства. В это время в Малой Азии с переменным успехом для Рима шла Третья Митридатова война, где римскими войсками командовал Луций Лициний Лукулл. Несмотря на его победы, ему не удалось завершить разгром Митридата и его союзника, царя Великой Армении Тиграна, из–за бунта своих солдат. В начале 66 г. трибун Марк Манилий внёс законопроект о передаче Помпею командования римской армией на Востоке. При этом закон Манилия дополнял закон Габиния прошлого года и Помпей не лишался чрезвычайных полномочий. Более того, Манилий предложил доверить Помпею особое право объявлять войну и заключать мир без санкций из Рима, что шло вразрез с традицией. Несмотря на скрытое противодействие сената, законопроект был поддержан народным собранием. Вскоре Помпей выступил против основной армии понтийского правителя. Митридат не решался начать сражение с римлянами, но вскоре Помпей осадил его лагерь и вынудил сражаться. Понтийская армия была полностью разгромлена на месте, где впоследствии был основан город Никополь. Митридат бежал в Армению, однако Тигран разорвал союз с разбитым понтийским правителем и даже объявил награду за его голову. Не имея возможности продолжать борьбу в Малой Азии, Митридат бежал в Колхиду. Из Арташата Помпей направился на север. Он прошёл победоносно по южному Кавказу и смирил восставшие племена альбанцев и иберийцев, затем он вернулся в Понт и овладел остальными городами, которые ещё оставались верными Митридату. Когда в 63 г. умер Митридат, результат войны мог считаться обеспеченным. Помпею оставалось закрепить за собой сделанные завоевания, особенно на отдалённых окраинах и организовать приобретённые области. Вновь были устроены провинции Вифиния и Понт, Киликия (с Памфилией и Исаврией) и Сирия (с Финикией и Палестиной). В 61 г. состоялся триумфальный въезд Помпея в столицу, во время которого за его колесницей шли дети царей парфянского, армянского и понтийского. Ему были оказаны неслыханные почести и, между прочим, дано право носить лавровый венок и триумфальную одежду. Однако и на этот раз Помпей не дерзнул захватить власть и распустил легионы. С этого времени положение его в Риме стало колебаться; ни одна партия не хотела признавать его своим. Ему отказали в консульстве на следующий год и не исполнили обещания дать наделы его ветеранам. В это время на помощь ему явился Цезарь, который, вооружившись против сенатской партии, искал поддержки Помпея, всё ещё пользовавшегося влиянием в народе, а также Красса, и с их помощью выставил свою кандидатуру на консульство. Триумвират, по счёту первый, состоялся в 60 г., а в 59 г. Цезарь стал консулом. В том же году были проведены законы, которыми утверждались сделанные Помпеем на Востоке распоряжения и назначались его ветеранам земельные участки в Кампании. Благодаря войску, которое было в распоряжении триумвиров, расположению народной массы и поддержке всадников, которым были облегчены их откупные контракты, сенатская партия потерпела поражение и власть перешла в руки триумвиров. Тогда же, для скрепления союза, Цезарь отдал свою единственную дочь замуж за Помпея. Когда Цезарь отбыл в 58 г. в Галлию Помпей, во главе комиссии, занялся раздачей земель. Тем временем в Риме начались беспорядки под руководством демагогов, из которых самым смелым был сторонник Цезаря, Клодий. Сам Помпей вскоре оказался в числе преследуемых; Клодий со своими шайками не раз нападал на него и держал в осаде его дом. Бездействие Помпея в Риме, в виду подвигов Цезаря в Галлии, произвело переворот в общественном мнении. Когда Помпей, желая вернуть себе прежнюю власть и силу, предложил назначить его на 5 лет проконсулом для упорядочения хлебного вопроса, с предоставлением ему войска и казны, сенат принял это предложение с значительными урезками: Помпею не дали ни казны, ни войска, ни власти над наместниками. Уже с этого времени Помпей стал недружелюбно относиться к Цезарю, завидуя его возвышению и предвидя в нём опасного соперника. Между тем, опасаясь возвышения аристократической партии с Катоном во главе, триумвиры съехались в 56 г. в Луку. Примирив Помпея с Клодием, Цезарь, которому теперь бесспорно принадлежало первое место в союзе трёх, предлагал следующие меры: Помпею и Крассу быть консулами на 55 год, после чего Помпей должен на 5 лет отправиться в качестве наместника в Испанию, а Красс — в Сирию; Цезарю быть наместником Галлии 5 лет сверх ранее положенного срока. Помпей не отправился в Испанию, а остался в Риме, под предлогом заботы о столице. Несогласия между триумвирами и сенатом особенно обострились в 54 г., когда с помощью подкупа в консулы были избраны два оптимата. Помпей выставил свою кандидатуру на диктаторскую власть, для подавления анархии, и, воспользовавшись беспорядками, происшедшими по поводу убийства Клодия (52 г.) был назначен консулом без товарища. Он провёл законы о подкупах, о буйствах и о праве наместничества в провинции лишь по истечении пятилетнего срока со времени сложения магистратуры. Между тем всё более чувствовалась близость разрыва Помпея с Цезарем, особенно с тех пор как в 53 г. умерла жена Помпея Юлия. Помпей старался сблизиться с сенатом, ища у него поддержки против усиливающегося могущества противника. В 52 г. Помпей женился на дочери Квинта Цецилия Метелла, Корнелии, и допустил, чтобы на 51 год были избраны в консулы два члена сенатской партии. Когда в 50 г. Цезарь потребовал себе консульства, Помпей открыто восстал против этого требования, ссылаясь на закон, запрещавший соединять магистратуру с промагистратурой, и предложил Цезарю сложить с себя управление Галлией и распустить легионы. В ответ на это Цезарь подкупил Куриона, сторонника оптиматов, через него предложил Помпею распустить свои войска и отказаться от наместничества в Испании. Помпей отвечал уклончиво; Курион предложил сенату решить вопрос категорически; большинство сената приняло предложение, которое было одобрено и народом. Оптиматам и Помпею оставалось только объявить войну Цезарю; Помпей получил полномочия производить набор войска. Не смотря на тактичное и осторожное, скорее примирительное поведение Цезаря, противоположная партия действовала с необдуманной горячностью, ведя дело к неминуемой войне. Когда в начале 49 года пришло письмо Цезаря с предложением мира, предложение это было резко отвергнуто: Цезарю приказано было к определённому сроку распустить войска, под угрозой поступить с ним как с врагом отечества. Тогда же Помпей был назначен главнокомандующим всех сухопутных и морских сил, с неограниченной военной властью и с правом свободно распоряжаться казной. Цезарь принял вызов и перешёл Рубикон. Став под знамя аристократической партии, Помпей был на этот раз чем–то вроде наёмного полководца, а не предводителем партии, действующим на свой страх и осуществляющим государственную идею. Это замедлило его военные приготовления, между тем как Цезарь поспешно шёл к Риму с 5000 пехоты и 300 всадниками. Когда известие о приближении Цезаря дошло до сената, Помпей удалился с войском в Луцерию, затем в Брундизий, откуда переправился с войсками в Диррахий. Под командою его собралось 11 легионов, 5000 конницы и флот из 500 кораблей. Завоевав Испанию, где стояли помпеевы легионы, Цезарь зимой 49-48 гг. приступил к переправе войска в Грецию. Часть войска переправилась удачно, но легат Помпея Бибул, сжёг корабли, на которых должна была переехать другая; в то же время Помпей стеснил Цезаря при Диррахии. Цезарь удалился в Фессалию, куда последовал за ним и Помпей. Неизвестно, чем кончилась бы кампания, если бы Помпей действовал по собственному плану и не был стеснён вмешательством нетерпеливых оптиматов, которые увлекали его к решительному шагу. По настоянию оптиматов, Помпей, в августе 48 г., вынужден был вступить в битву с Цезарем при Фарсале; несмотря на значительный перевес его войска над войском Цезаря, сражение было им проиграно. Помпей упал духом, покинул войско и отправился на Восток, чтобы там искать помощи. Прибыв в Лесбос, он взял на корабль свою жену Корнелию и младшего сына Секста и поплыл к Кипру, где был снабжён деньгами, а затем отправился к Египту, в расчете на помощь египетского царя; но Потин и Ахилл, правившие Египтом вместо малолетнего Птолемея XIIДиониса, умертвили Помпея, в надежде заслужить этим благосклонность Цезаря. Прибывший через несколько дней Цезарь получил от царедворцев Птолемея голову и перстень врага. Тело его, оставленное на берегу, было похоронено солдатами, а голова торжественно сожжена Цезарем и пепел её с почестями предан земле. — Об этой привычке Помпея можно найти упоминания также в Moralia 800d, в биографии Помпея (гл. XLVIII) и в биографии Цезаря (гл. IV).

[39] Об этом случае рассказывает Плутарх в биографии Красса (гл. Ι): «В более зрелом возрасте, однако, он был обвинён в сожительстве с одной из дев–весталок — Лицинией. Лициния также подверглась судебному преследованию со стороны некоего Плотина. У Лицинии было прекрасное имение в окрестностях Рима, и Красс, желая дёшево его купить, усердно ухаживал за Лицинией, оказывал ей услуги и тем навлёк на себя подозрения. Но он как–то сумел, ссылаясь на корыстолюбивые свои побуждения, снять с себя обвинение в прелюбодеянии, и судьи оправдали его. От Лицинии же он отстал не раньше, чем завладел её имением».

[40] Тит Ливий (IV,44) относит это событие к 420 г. до н. э и сообщает о нём так: «В том же году от обвинения в нарушении целомудрия защищалась неповинная в этом преступлении весталка Постумия, сильное подозрение против которой внушили изысканность нарядов и слишком независимый для девушки нрав. Оправданная после отсрочки в рассмотрении дела, она получила от великого понтифика предписание воздерживаться от развлечений, выглядеть не миловидной, но благочестивой». — Спурий Минуций, кроме двух данных мест, более никем из авторов не упоминается. Ясно только, что он происходил из знатного и древнего рода Минуциев, причём из его патрицианской ветви.

[41] О Фемистокле см. пр. 67 к трактату «Как осознать свои успехи в добродетели»; Павсаний (? — 467) — спартанский полководец эпохи Греко–персидских войн. Происходил из одного из самых знатных родов Спарты, являлся племянником царя Леонида, двоюродным братом царя Плистарха. Его сын Плистоанакт впоследствии после смерти бездетного Плистарха стал царём, и именно его потомство стало занимать престол Агиадов. Какие–либо данные о воспитании и детских годах Павсания отсутствуют. После гибели царя Леонида в Фермопильском сражении стал регентом его сына Плистарха. После разгрома персидского флота под Саламином Ксеркс с частью войска бежал. В Элладе была оставлена армия под командованием Мардония, которая перед началом зимы отошла на зимние квартиры в Фессалии. Таким образом, угроза завоевания Эллады сохранялась. После провала неоднократных попыток Мардония заключить сепаратный мир с афинянами, персы выступили в поход. Мардоний направил войско к Афинам, и жителям города пришлось повторно эвакуироваться на близлежащий остров Саламин. Несмотря на повторное разграбление города, военные потери, а также выгодные предложения военачальника Ксеркса, афиняне были настроены на продолжение войны. Одновременно в Спарту было отправлено посольство во главе с Аристидом с требованием о помощи. Была высказана угроза, что в случае отказа афиняне сами найдут средство спасения. В результате спартанское войско во главе с Павсанием отправилось в поход. Руководство общегреческим войском согласно предшествующему событиям конгрессу было возложено на спартанцев. У спартанцев по традиции войском в походе управлял царь. Так как Плистарх был ещё ребёнком, а второй царь Леотихид II находился в тот момент во главе флота, именно регент Павсаний стал руководителем армии. Узнав о выступлении основного войска эллинов из–за укреплённого Коринфского перешейка, Мардоний сжёг Афины и отправился со своей армией в Беотию. Там его войско находилось на земле союзников и в месте удобном для применения конных отрядов. К общегреческому войску присоединились афиняне и платейцы. Армия прошла через ущелья горы Киферон и расположилась напротив позиций персов. Павсаний разместил эллинов на горных возвышенностях. Конница Мардония устраивала нападения отдельными отрядами на эллинов, которые причиняли им тяжёлый урон. Гибель во время одной из вылазок военачальника персов Масистия, самого уважаемого в войске после царя и Мардония человека, значительно понизила его боевой дух. Греки же, ободрённые этой маленькой победой, продвинулись к лагерю персов. Спартанцы и тегейцы заняли правый фланг, афиняне — левый. Каждая из сторон воздерживалась от атаки, Это связано было с тем, что персам было сложно штурмовать укрепления греков, а греки, находясь на своей земле, получали подкрепления. Павсаний также не хотел лишаться выгодных позиций на горных склонах. На восьмой день персидской коннице удалось захватить направлявшийся из Пелопоннеса обоз с продовольствием из 500 повозок. Персы засыпали источник Гаргафий, из которого черпали воду эллины. Другой возможный источник воды, река Асоп, была недоступна из–за обстрелов лучниками. Таким образом целая армия осталась без воды и продовольствия, после чего Павсаний принял решение начать отступление. Отступление было организовано крайне плохо. Греки перепутали направление отхода, и отошли к Платеям. Афиняне, спартанцы и тегейцы, на которых была возложена задача прикрывать основные силы, к утру даже не начали отступления. Один из спартанских военачальников Амомфарет отказался покидать лагерь. В результате силы греков стали представлять собой не армию, а совокупность разрозненных отрядов. Когда персы обнаружили отступление греков, Мардоний принял решение начать преследование. Войско перешло реку Асоп и последовало за спартанцами и тегейцами. Узнав о начале наступления врага, Павсаний отправил гонца к афинянам с просьбой о помощи. Отряд под командованием Аристида повернул обратно, однако был атакован союзными персам фиванцами. В связи с отсутствием помощи спартанцы оказались в весьма затруднительном положении, пытаясь противостоять основным силам армии Мардония. Несмотря на численное превосходство, персы уступали спартанцам. Во время битвы спартанцу Аримнесту удалось убить военачальника персов Мардония. После гибели командира персы начали отступать. Лишь элитный отряд «бессмертных» продолжал сопротивление и был полностью уничтожен. Персы в панике бежали в свой укреплённый лагерь. В то время как лакедемоняне одержали верх над персами, афинянам удалось сломить упорное сопротивление фиванцев. Как только весть о победе Павсания и переломе в сражении достигла отступающих отрядов эллинов, они развернулись и начали преследование побеждённого врага. Совместными усилиями был взят укреплённый лагерь персов. Среди его защитников, стеснённых в узком пространстве, началась паника и они были практически полностью перебиты. Непосредственно после сражения возникла ситуация, которая чуть не стала причиной междоусобного военного конфликта между спартанцами и афинянами. Каждая из сторон считала себя достойной главной награды за храбрость. Аристид, военачальник афинян, уговорил стороны предоставить решение вопроса всем грекам. По предложению коринфянина Клеокрита было принято компромиссное решение передать награду Платеям. После битвы при Платеях Павсаний стал главнокомандующим союзного войска эллинов, которое направилось к стратегически важному Византию. Однако в качестве руководителя проявил себя недостойно и способствовал тому, что спартанцы потеряли первенство в руководстве общегреческим войском. Несмотря на военные успехи и взятие важного стратегического пункта из–за своей грубости и недостойного поведения лишился поддержки рядовых греков. С начальниками союзников Павсаний разговаривал всегда сурово и сердито, а простых воинов наказывал палками или заставлял стоять целый день с железным якорем на плечах. Никому не разрешалось раньше спартанцев набрать соломы на подстилку, принести сена коням или подойти к источнику, чтобы зачерпнуть воды — ослушников слуги гнали прочь плетьми. Кроме того, Павсаний окунулся в несвойственные для спартанца роскошь и распутство. В частности, спартанский главнокомандующий, собираясь обесчестить некую Клеонику, случайно убил её. Такое поведение главнокомандующего привело к недовольству рядовых греков, особенно хиосцев, самосцев и лесбосцев. Жители этих островов до недавнего времени находились под игом персов. Они напали на корабль Павсания и посоветовали убираться и благодарить судьбу, которая была на его стороне при Платеях — только память об этой победе мешает грекам рассчитаться с ним по заслугам. Спартанским геронтам и эфорам ничего не оставалось, кроме как отозвать Павсания домой. На фоне недостойного поведения Павсания росла популярность афинских стратегов — Кимона и Аристида. Власть над объединёнными военными силами перешла к афинянам. Спартанские власти, чтобы хоть как–то сохранить лицов непростой ситуации, повлиять на которую они уже не могли, вынуждены были официально отстранить Павсания от руководства флотом и дезавуировать его действия. В Спарте он предстал перед судом. Павсаний был признан виновным в нанесении обид некоторым частным лицам, но по главному обвинению — приверженности к персам — его оправдали. Следует отметить, что первые контакты победителя битвы при Платеях с Ксерксом датируются взятием Византия. На родине он пробыл недолго. Частным образом в 477 г. на гермионской триреме он отправился в Малую Азию под предлогом участия в войне против персов. Павсаний вместо ведения военных действий осел в Византии и в течение семи лет правил им как тиран. Какими средствами это было достигнуто, остаётся неизвестным. В Византии он продолжил вести разгульную жизнь, которая была невозможна в Спарте. В частности он велел готовить себе персидский стол, над которым смеялся после битвы при Платеях, стал одевать персидскую одежду, нанял охрану из персов и египтян. Узнав об этом, лакедемоняне отозвали его вторично в Спарту. Афиняне под руководством Кимона силой выгнали бывшего полководца из ранее завоёванного им же города. Павсаний, который к этому времени вёл предательские переговоры с Ксерксом, не спешил возвращаться в Спарту. Он переехал в рядом расположенные Колоны Троадские. Тогда эфоры отправили к нему глашатая со скиталой, в которой был ультиматум — либо он возвращается домой и предстаёт перед судом, либо Спарта объявляет ему войну. Павсаний был вынужден подчиниться. Ситуация с Павсанием способствовала тому, что в Спарте восторжествовали изоляционисты, которые считали дальнейшие военные действия против персов не имевшими смысла. Сильнейшее в военном отношении государство Эллады полностью самоустранилось от дальнейшего участия в войне с персами. Это привело к фактическому распаду общегреческого союза. После этого управление военными действиями перешло к афинянам. В отношениях с персами Павсаний преследовал далеко идущие личные цели. Античная традиция датирует начало контактов военачальника эллинов с врагом годом взятия Византия, т. е 478. Захватив множество персов, в том числе приближённых и родственников Ксеркса, Павсаний отпустил их, втайне от союзников подстроив их побег. Так же он послал письмо царю, в котором предлагал подчинить ему Спарту и остальную Элладу, за что просил в жёны его дочь. Царь поручил вести дальнейшие переговоры своему сатрапу Артабазу, который до этого спас от уничтожения часть персидского войска в битве при Платеях. В ответном письме царь благодарил его за то, что он отпустил пленников и что он согласен на его предложения. Вместо одной из своих дочерей, которая могла, согласно персидским обычаям, выйти замуж лишь за представителя местной высшей аристократии, Ксеркс заочно обручил с Павсанием свою дальнюю родственницу. Артабаз также снабдил его деньгами для подкупа нужных людей среди эллинов. Возможно поэтому Павсаний решил подчиниться приказу эфоров и вернуться в Спарту, надеясь подкупом снять с себя обвинения.

Заложником переговоров Павсания с персами оказался бывший афинский стратег Фемистокл, благодаря прозорливости и хитрости которого греки одержали победу над огромной армией Ксеркса. Видя опалу Фемистокла, Павсаний предложил ему участвовать в измене. Фемистокл отказался от сотрудничества, однако не выдал планы спартанского регента, с которым у него были хорошие взаимоотношения. Когда заговор Павсания был раскрыт, среди его документов были найдены письма, в которых упоминался Фемистокл. Бывший военачальник, сыгравший знаковую роль в победе над персами, был заочно осуждён в Афинах. За ним послали гонцов в Аргос. Однако тот не стал дожидаться казни и бежал. Ряд современных историков делает предположение, что Павсаний действовал не самолично на свой страх и риск, а выполнял указания политической элиты Спарты, которая ставила далекоидущие цели. В отличие от современных, все античные историки сходятся в том, что Павсаний был обычным предателем. По возвращении в Спарту Павсания посадили в тюрьму. Однако на суде ему не могли предъявить никаких явных улик, и он был отпущен. Своим поведением он стал возбуждать ещё большие подозрения. В частности регент малолетнего царя отказывался подчиниться существующему в Спарте порядку. Ходили слухи, что он стал возбуждать илотов к восстанию, обещая им свободу и гражданские права. На свободе Павсаний продолжил переписку с персами. Спартанцы стали замечать, что никто из отосланных им посланцев не возвращался обратно. Очередной курьер, некий Аргилий, вскрыл письмо. В нём он прочитал дополнительное распоряжение об умерщвлении посланца, который доставит письмо. После ознакомления с содержимым письма он естественно доставил его не по назначению, а к эфорам. Получив неопровержимые доказательства предательства Павсания, эфоры устроили ему ловушку. Они приказали посланцу обратиться за убежищем в храм, а сами спрятались в нём за перегородкой. Павсаний, испуганный возможным разоблачением, явился в храм и стал увещевать Аргилия отправиться в путь к представителям персидского царя, обещая безопасность и богатство. Эфоры, получив веские доказательства измены, отдали приказ об аресте регента. Поняв, что его раскрыли, Павсаний спрятался от преследования в ближайшем храме Афины Меднодомной. Согласно древнегреческим верованиям, арест и умерщвление людей, ищущих убежища у алтаря богов, считались великим святотатством. Эфоры приказали снять с храма крышу и стали наблюдать за Павсанием. В это время была ещё жива мать спартанского регента. Узнав о том, в чём обвиняют её сына, престарелая женщина первой пришла к двери храма и принесла к его порогу камень, чтоб замуровать вход. Дверь замуровали, лишив Павсания надежды на спасение. Через несколько дней его полумёртвого от отсутствия воды вынесли из священного места, после чего он вскоре и умер.

[42] Из «Кресфонта» Еврипида; Nauck, FGF, Euripides, No 458; Меропа — в греческой мифологии супруга Гераклида Кресфонта, царя Мессении. Когда родственник Кресфонта Полифонт убил царя и двух его сыновей, захватил престол и принудил Меропу выйти за него замуж, ей удалось укрыть младшего сына, тоже Кресфонта (источники иногда называют его Эпитом), у друзей в Этолии (по другой версии — у отца Меропы Кипсела в Аркадии). Меропа поддерживала связь с сыном через старого слугу. Полифонт, зная о том, что сын Меропы жив, назначил большую награду за его голову. Однажды в Мессении появился незнакомец, сообщивший, что он убил Кресфонта–младшего. В это же время слуга, отправленный Меропой к сыну, вернулся с известием, что юноша бесследно исчез. Меропа, поверив, что незнакомец, гостящий у Полифонта, является убийцей её сына, решает отомстить ему. Ночью она проникает в спальню чужеземца и уже заносит над ним топор, когда сопровождающий её старый слуга по приметам узнаёт в спящем Кресфонта. Вместе с сыном Меропа составляет план убийства Полифонта, который удаётся осуществить тем легче, что население Мессении оставалось верным памяти старого царя. Миф о Меропе обработан в трагедии Еврипида «Кресфонт» (сохранились незначительные отрывки, в том числе папирусные), содержание которой передают Гигин (Hyg. Fab. 137 et 184) и Аполлодор (II, 8,5).

[43] Plato, Laws, p. 731e; эта мысль повторяется Плутархом в нескольких местах — 48 e, 92e, 1000a.

[44] О Гиероне см. пр. 135 к трактату «Как отличить друга от льстеца»; этот анекдот повторяется в Moralia, 175b и у многих других древних авторов, хотя некоторые относят его к Гелону.

[45] Образное выражение, неоднократно употребляемое Гомером, напр. Il., IV, 350; XIV, 83; Od., I,64; XXIII, 70.

[46] Plato, Laws, 717 c et 935a; вновь цитируется Плутархом в Moralia, 456d et 505 c.

[47] О Гиппократе см. пр. 52 к трактату «Как осознать свои успехи в добродетели».

[48] Источник данной цитаты неизвестен.

[49] Источник данной цитаты также неизвестен.

[50] Хen., Sympos., II, 10; у Сократа были три сына: Лампрокл, Софрониск и Менексен. Их мать и жена Сократа была пресловутая Ксантиппа, о которой Антисфен в данном месте «Пира» (II, 10) говорит Сократу: «Как же ты не воспитываешь Ксантиппу, а живёшь с женщиной, сварливее которой ни одной нет на свете, да, думаю, не было и не будет»? У позднейших греческих писателей имеется много рассказов об её сварливости; но, судя по словам Сократа в этом разговоре, она была хорошей матерью и любила мужа (Plato, Phedon, 60a). По–видимому, Сократ женился поздно (но всё–таки не позже 422 года, к которому относится время действия Ксенофонтова «Пира»), как видно из слов его в Платоновой «Апологии» (34d) о том, что у него есть трое сыновей — один уже отрок и двое маленьких, и из рассказа в Платоновом «Федоне» (116в), что перед смертью Сократа к нему были приведены его сыновья — двое маленьких и один большой (вероятно, Лампрокл). По сообщению позднейших авторов, у Сократа, кроме Ксантиппы, была другая жена, Мирто, — по одним до Ксантиппы, по другим после неё, по третьим одновременно с нею. Но ни Ксенофонт, ни Платон об этом ничего не говорят. Новые критики считают это известие не соответствующим действительности уже на основании хронологических соображений. Она была будто бы матерью двоих младших сыновей: тогда надо предположить, что она была или после Ксантиппы или одновременно с нею; а между тем Ксантиппа была жива при смерти Сократа, а двоежёнство по афинским законам не дозволялось.

[51] Часть более длинного фрагмента Пиндара;Pindar, fr. 123 (ed. Christ); вновь цитируется в Moralia, 558a.

[52] Гай Юлий Цезарь (100-44) — знаменитый римский государственный деятель и писатель. Юлии были патрицианским родом (существовали, впрочем, и плебейские ветви) и играли немалую роль в истории Рима с древнейших времён. Древность семьи Цезарей установить трудно (первый известный относится к концу IIIв. до н. э); важной роли эта ветвь в политической жизни Рима не играла (гораздо более заслуженной была ветвь Иулов). Совсем незначительны были Цезари, от которых происходил по прямой линии будущий диктатор; отец его остановился в своей карьере на претуре. С материнской стороны Цезарь происходил из семьи Котт, не менее знатного рода Аврелиев. Отца он потерял шестнадцати лет; с матерью сохранил тесные дружеские отношения до её смерти в 54 году. Знатная, богатая и культурная семья ставила Цезаря в благоприятные условия внутреннего развития; тщательное физическое воспитание сослужило ему впоследствии немалую службу; основательное образование, и научное, и литературное, и грамматическое, на греко–римских основах, подготовило его и к логическому мышлению, и к практической деятельности, и к литературной работе. Правильный, ясный и чистый язык его речей и литературных произведений вышел из школы одного из лучших грамматиков того времени Марка Антония Гнифона, автора трактата «О латинском языке», бывшего долгое время домашним учителем в семье Цезаря. От него Цезарь унаследовал интерес к научному занятию латинским языком. В родстве Цезарь был с целым рядом знатных семей; ближе всего стоял он в ранней юности к Гаю Марию, женатому на сестре его отца; от Мария, очевидно, шла та демократическая традиция, которая так твёрдо проводилась Цезарем во всё время его жизни. Марий успел добыть ему почётное звание flamenDialis, потерянное им спустя три года; в то время ему было только 13 лет. Связь с главарями демократии сохранена была Цезарем и после смерти Мария. В 83 г., 17 лет от роду, он женился на дочери всемогущего в то время Цинны. Это было как бы политической демонстрацией демократической партии, приниженной и разбитой всевластным в то время Суллой. Неудивительно поэтому, что Сулла почти немедленно после свадьбы потребовал от Цезаря развода с женой, как это сделали по его требованию Помпей и другие. Несмотря на неминуемую проскрипцию в случае отказа, Цезарь остался верен своей жене. Просьбы многочисленного и сильного аристократического родства спасли его; вряд ли притом упрямый юноша мог казаться Сулле особенно опасным. Немилость диктатора заставила, однако, Цезаря уехать на Восток и отбывать воинскую повинность в штабе Марка Минуция Ферма, пропретора провинции Азия. Здесь ему пришлось исполнять дипломатические поручения при дворе вифинского царя Никомеда, благодаря чему он впервые в одном из центров позднего эллинизма акклиматизировался в эллинистическом дворцовом обществе и проник в основы эллинистической администрации и хозяйства. Во время осады и штурма Митилены он заслужил воинское отличие – corona civica. Участвовал и в морских операциях — во флоте Сервилия Исаврика, во время борьбы его с пиратами. Ничего важного и значительного в то время на Востоке не происходило, блестящих лавров приобрести здесь было негде. Три года пребывания на Востоке не прошли, однако, бесследно для него; при дальнейших выводах о характере его политики надо всегда иметь в виду первые впечатления его юности, полученные в культурной, богатой, упорядоченной монархической Азии. В 78 г., после смерти Суллы, Цезарь возвращается в Рим и немедленно бросается в водоворот политической жизни. Его захватила реакция против Суллова строя; к крайним он, однако, не примкнул, хотя и не скрывал своих демократических убеждений. Блестящие обвинительные речи против сотрудников Суллы — Гнея Долабеллы, за его действия в Македонии, и Гая Антония, за грабежи в Греции, — доказывают определённость взглядов Цезаря; рисковать жизнью и карьерой с Лепидом и его последователями было бы ненужным безумием. Когда вновь стала грозить война с Митридатом, Цезарь которого влекла на Восток и культурная среда, и живая умственная жизнь, едет в Родос — один из мировых городов того времени, соперничавший с Александрией и Антиохией. По дороге, близ Милета, его захватывают в плен пираты. Только крупный выкуп спасает его из их рук. Вероятно, как член cohors praetoria одного из наместников Востока, Цезарь имеет возможность наскоро организовать флот, захватить пиратов и доставить из в Пергам. То, что оттуда пираты должны были быть доставлены на усмотрение вифинского пропретора Гая Юния Силана доказывает, может быть, что Цезарь приписан был к его именно когорте. Впрочем, распоряжений Силана Цезарь не дождался, а расправился с пиратами своей властью, боясь воздействия их на Силана деньгами. Пребывание на Родосе проходит для Цезаря в занятиях красноречием. Смуты в Азии заставляют его попытать счастья во главе самостоятельного отряда, но остаётся он там недолго; пойти в субалтерны он, очевидно, не хотел. В 74 г. он возвращается в Рим и попадает на место своего умершего дяди в коллегию понтификов. На выборах в военные трибуны Цезарь побивает кандидата аристократии; при восстановлении народного трибуната оказывает деятельную поддержку Помпею; добивается возвращения Луция Цинны, сподвижника Лепида и Сертория. К этому времени относится начало его сближения с Помпеем и Крассом, на тесной связи с которыми он строит свою дальнейшую карьеру. В 69 г. его выбирают квестором. Одним из первых его актов, как магистрата, была демонстрация всё в том же марианском демократическом духе. Умирает его тётка, жена Мария, и над её гробом Цезарь произносит laudatio, полную воспоминаний о Марии; в похоронной процессии фигурируют маски Мария и других вождей демократии. Демонстрация повторяется при похоронах жены Цезаря, Корнелии. К демократической нотке присоединяется демонстративное указание на связь Цезаря с царями старого Рима, вплоть до Энея и Венеры. Обязанности квестора Цезарь исполняет в Испании. На обратном пути из провинции он завязывает отношения с транспаданцами, давая им надежду на возможность распространения на них прав римского гражданства. Промежуточные годы между квестурой и эдилитетом заняты всё более тесным сближением Цезаря с Помпеем и Крассом. Новая женитьба — на внучке Суллы, дочери Квинта Помпея Руфа — скрепляет, по эллинистическому обычаю политических браков, это сближение. Как приверженец Помпея, всё более и более переходившего на сторону демократии, Цезарь стоит, не поступаясь, однако, ни в чём своими демократическими принципами, за экстраординарные военные полномочия Помпея. В то же время он заведует Аппиевой дорогой. Эпоху в жизни Цезаря составляют 66 и 65 гг., время его первых политических шагов. Деятельность его в это время стоит в тесной связи с т. н заговором Катилины. Два современника сообщают нам подробно о случившемся: Цицерон, один из руководителей политической жизни тех годов, в ряде речей 63 года (против Катилины, об аграрном законе, за Мурену, за Рабирия) и Саллюстий, в то время ещё совсем молодой человек, историческая монография которого о заговоре Катилины написана после смерти Цезаря. На их основании можно воссоздать следующую общую схему событий, поскольку они касаются Цезаря. Крупные успехи Помпея на Востоке, приобретённая им слава, созданное им войско вызвали в Риме убеждение, что Помпей несомненно, в ближайшем будущем, сыграет в Риме роль Суллы. Особенно ясно сознавалось это лицами, одинаково с Помпеем добивавшимися первенствующего положения в Риме — его недавними союзниками, руководителями демократов Крассом и Цезарем. Для противодействия тенденциям Помпея демократам надо было сосредоточить в своих руках власть и иметь опору в войске. Сенат и правительство были враждебны и помпеянцам, и антипомпеянцам; усиление и тех, и других было для правительства одинаково гибельно. Никому не известно было, когда именно вернётся Помпей, и поэтому сопротивление надо было организовать заранее. Орудиями своими Красс и Цезарь сделали дезигнированных консулов, избранных на 65 год, но осуждённых по обвинению в подкупе, и поэтому не допущенных к магистратуре: Публия Автрония Пета и Публия Корнелия Суллу. Решено было, что консулы, избранные на место осуждённых будут убиты; их заменят Автроний и Сулла, а эти последние провозгласят Красса диктатором, Цезаря — его ближайшим помощником (magister equitum). Исполнителями убийства должны были быть Луций Сергий Катилина, бывший правитель Африки, озлобленный на сенат за недопущение его кандидатуры на консульство 65 года ввиду тяжёлых обвинений провинциалов и Луций Пизон, наравне с Катилиной, Автронием и Суллой слуга суллова режима, успевший прожить большую часть награбленного при проскрипциях. Катилине обещано было консульство на будущий год, Луций Пизон должен был немедленно после переворота подготовить вооружённую силу в Испании. К заговору привлечён был и Геллий, командир флота у берегов Италии, Сардинии и Галлии: он должен был обеспечить сообщение между заговорщиками. Заговор не удался, убийство не было приведено в исполнение. Новые консулы, однако, не преследовали ни главарей заговора, ни орудий его. Они боялись, очевидно, как влияния Красса и Цезаря, так и в особенности нового соединения их с Помпеем или подчинения их последнему. Консул Торкват не только отрицал существование заговора, но даже защищал Катилину в его процессе, что готов был сделать и Цицерон. Не мешало правительство и отправлению Пизона, в качестве quaestor propraetore, в Испанию, где он вскоре погиб от руки убийцы. Несмотря на эту первую неудачу, Цезарь, поддерживаемый Крассом, развивает в год своего эдилитета широкую агитаторскую деятельность, с целью подготовить удар на будущий 64 или 63 год. Демонстративное значение имело восстановление трофеев Мария, разрушенных в своё время Суллой; орудиями агитации служили невиданные по роскоши игры, где гладиаторы сражались в серебряном вооружении. На место Пизона в Испанию отправлен был Ситтий, которого поддерживал деньгами и влиянием упомянутый уже Сулла.

Рядом с этим затеяно было создать, в противовес Помпею, военное командование в Египте, который якобы завещан был Риму Птолемеем—Александром. Занять этот пост должен был или Цезарь, или Красс. В Италии поддержкой Цезаря и Красса должны были служить транспаданцы, усиленно добивавшиеся гражданства, обещанного им Цезарем и Крассом. Планы Цезаря терпят, однако, неудачу на всех пунктах: сенат ясно сознавал, что Цезарь стремится к ниспровержению олигархического строя, и всеми средствами боролся против ловкого и смелого противника. В 64 году усилия Цезаря и его партии направлены были прежде всего на проведение в консулы их агентов — Катилины и Гая Антония. Подкуп и избирательная агитация организованы были в широчайших размерах. Олигархия должна была быть подорвана рядом ударов в лице видных её представителей. Предъявлено было обвинение бывшим агентам Суллы в убийствах во время проскрипций; разбиралось оно перед судом (quaestio de sicariis) под председательством Цезаря как judex quaestionis (он имел на это право как бывший эдил). Но в проскрипциях Суллы были запятнаны и наиболее видные агенты Цезаря; ловким ответом со стороны сената было привлечение кандидата на консульство Катилины к суду самого Цезаря, по обвинению в тех же квалифицированных убийствах. Ход этот поставил Цезаря в довольно неловкое положение: вина была ясна, а обвинить — значило погубить все расчеты, основанные на Катилине. Цезарь стал затягивать процесс; тем не менее это обвинение, в связи с агитацией сената и незапятнанностью и влиянием сенатского кандидата Цицерона, привело к тому, что Катилина не был выбран; не удался и план создания особого вигинтивирата — комиссии из 20 членов с неограниченными полномочиями для надела всех неимущих землёй, проводить который должен был трибун Сервилий Рулл. Решительным ударом для аристократии должно было послужить осуждение Гая Рабирия — одного из убийц трибуна Апулея Сатурнина — в незаконном, хотя и санкционированном сенатом убийстве римского гражданина за чисто политическое действие. Против права сената объявлять в городе военное положение (т. н senatus consultus ultimum) направили Цезарь и Красс своё оружие, предвидя возможность применения и к ним подобной меры. Форма преследования выбрана была самая устрашающая: антиквированный процесс perduellionis, влекший за собой засечение до смерти, возбужден был против Рабирия агентом Цезаря Титом Лабиеном; судьями были сам Юлий Цезарь и консул прошлого года Луций Цезарь. И в аграрном деле и в процессе Рабирия сенат боролся с Цезарем через своего консула Цицерона. И там, и здесь красноречие блестящего оратора и влияние сената победили. Обойдённый Катилина не унялся. Без открытой, может быть, поддержки, но не без сочувствия Цезаря, выступает он вторично кандидатом на консульство 62 года, выставляя широкую социалистическую программу, которая должна была объединить вокруг него всех обездоленных. Борьба с ним была нелегка и на этот раз, но всё же он выбран не был. Новая неудача была для Катилины приговором; его политическая жизнь кончилась. С этим мириться он не хотел; возник анархический заговор Катилины, фантастично задуманный и плохо подготовленный, в котором Цезарь никакого участия не принимал и принимать не мог. Заговор Катилины был подавлен, сам он во главе войска погиб, его сторонники захвачены были в городе и дело о них передано было консулом на рассмотрение сената. Красс и Цезарь уже раньше неоднократно и открыто указывали на свою несолидарность с Катилиной. Нелегко всё–таки было положение Цезаря, судьи Рабирия, когда 5 декабря в сенате ему пришлось высказаться о судьбе заговорщиков, которым консул и значительная часть сената готовили смерть. Цезарь вышел с честью из трудного положения. Он не сказал ни слова в оправдание заговорщиков, но указал на незаконность смертного приговора, предлагая смягчённое, хотя также незаконное наказание — интернирование в муниципиях. Мнение Цезаря не прошло, его обессилил Катон; результатом для Цезаря была враждебная против него демонстрация всадничества, при выходе его из курии — демонстрация, едва не превратившаяся в убийство. Народ, однако, был на стороне Цезаря, в значительной мере благодаря деньгам Красса. Он доказал это, когда в тот же год консульства Цицерона вотировал закон о замене кооптации при появлении нового великого понтифика выборами и ввиду ожидавшейся смерти великого понтифика выбрал его преемником Цезаря, против оптиматских главарей Катула и Сервилия Исаврика. В 62 г. Цезарь отправлял претуру. Планы его относительно самостоятельных действий, которыми был бы парализован Помпей, рушились. Не без труда удалось ему избежать обвинения в участии в заговоре Катилины. Возвращение Помпея близилось. Оставалось одно: пойти на вторые роли при Помпее и прежде всего загладить те свои действия, которые могли вызвать неудовольствие Помпея. Цезарь открыто выступает агентом Помпея. Он требует, чтобы Помпею поручено было закончить постройку храма Юпитера Капитолийского — честь, которая предназначена была признанному главе оптиматов Катулу; он обвиняет даже Катула в присвоении денег, ассигнованных на постройку. Через Лабиена он проводит разрешение Помпею присутствовать на играх в одежде триумфатора. Наконец, он же и Метелл Непот требуют для Помпея военной власти в Италии, под предлогом необходимости окончательно справиться с Катилиной и его войском. Против последнего сенат выступил чрезвычайно энергично; объявлено было даже военное положение и оба магистрата, предложившие закон, лишены были власти. Цезарю пришлось уступить и на время отказаться от исполнения своих обязанностей. Вернулся он к ним по просьбе самого сената, сознававшего, что зашёл слишком далеко. Помпей вернулся в Рим частным человеком, без войска, и поселился вне города, в ожидании триумфа. На это время падает скандальный процесс Клодия, вызванный его появлением в женском костюме на исключительно женском празднике Доброй Богини (Bona Dea), справлявшемся женой Цезаря в его доме. Цезарь в этом процессе держался всё время в стороне, ограничившись разводом с женой; в Клодии он видел полезное для будущего орудие. 61 год он провёл в Испании, почти всё время воюя с непокорёнными ещё племенами, создавая себе этим военное имя и материальное обеспечение для будущего. В данный момент Испания была единственным местом, где стояло сильное войско и где без особых усилий быстро можно было приобрести и лавры, и деньги. В 60 году Цезарь вновь в Риме, где его ждали триумф и консульство. Первым он, однако, пожертвовал для второго — пожертвовал охотно, хотя и невольно, под давлением придирки сената, требовавшего от него личного заявления о своей кандидатуре; его триумф вряд ли мог произвести сильное впечатление, после только что отпразднованного триумфа Помпея. Консульство Цезаря было необходимо как ему, так и Помпею. Распустив войско, Помпей, при всём своём величии был беспомощен; но одна из его мер не проходила, ввиду упорного сопротивления сената, а между тем аграрный закон, обещанный им ветеранам, и утверждение распоряжений в Азии были для него делами не терпящими отлагательства. Провести всё это агенты Помпея не могли; нужна была более крупная сила и более могущественное влияние; отсюда союз с Цезарем и Крассом. Необходимостью был он, как мы видели, и для Цезаря. Убедить Красса, старого врага Помпея, было нелегко, но в конце концов удалось. Так возник первый триумвират — частное соглашение трёх лиц, никем и ничем, кроме их взаимного согласия, не санкционированное. Частный характер триумвирата подчёркивается и скреплением его браками: Помпея — на дочери Цезаря Юлии, Цезаря — на дочери Кальпурния Пизона. Консульство Цезаря открылось борьбой с сенатом из–за аграрного закона. Закон этот был умеренной копией с Сервилиева и был важен не столько по содержанию, сколько как пробный камень. Ожесточённая борьба, в которой вождём сенатской партии явился коллега Цезаря, Марк Бибул, окончилась победой Цезаря, заставившего народ вотировать закон, сенат — принести присягу на исполнение его, а Бибула — отказаться от дальнейших действий и запереться у себя в доме, подавая признаки жизни лишь постоянным вывешиванием протестующих эдиктов. Проведение аграрного закона дало Цезарю возможность развить широчайшую законодательную деятельность, главным образом агитационного характера. Распоряжения Помпея на Востоке были утверждены, но на этом и прекратилась деятельность Цезаря в интересах Помпея. Главной задачей являлось ослабление сената. Разрушается, прежде всего, союз сената и всадничества, тем что Цезарь соглашается, вопреки сенату, на уменьшение откупной суммы Азии на 1/3. Падает завеса, которая скрывала дебаты сената от граждан: acta сената отныне публикуются во всеобщее сведение, деятельность правительства вообще, в связи с новостями всякого рода, оглашается в особых «городских ведомостях» (actaurbis). Инструкции, которые давались сенатом правителям провинций, нашли, вероятно, корректив в законе Цезаря, где собрано было всё то, что должно было служить руководством для провинциальных магистратов. Дополнением законов Цезаря были законы его ставленника, трибуна Клодия. Единственное стеснение собраний по трибам — возможность препятствовать им заявлением о неблагоприятных знамениях — уничтожилось с отменой Клодием lex Aelia Fufia, регулировавшим это право магистратов и авгуров. Народ был ещё более связан с Цезарем проведением законов о даровой раздаче хлеба, о праве объединяться в организации с политической целью, наконец, осуждением всех посягнувших незаконно на жизнь римского гражданина. Правда, эти законы падают уже на следующий год, но их связь с законами Цезаря несомненна. Наиболее крупное значение для дальнейшего имел закон Ватиния, по которому Цезарь должен был получить после консулата не наблюдение за лесами и дорогами в Италии, т. е борьбу с разбоем, как того хотел сенат, а управление Северной Италией и Иллирией, на 5 лет, с большим войском (3 легиона — более 10 000 человек). И здесь сенат должен был уступить и даже пойти дальше: добавить к перечисленному выше управление Галлией Заальпийской на тот же срок (там стоял один легион). Галльский проконсулат Цезаря был прямым продолжением его политики за последние 7-8 лет и прежде клонившейся, в противовес Помпею, к получению крупных военных сил. Как центр сосредоточения сначала намечалась Испания, но более близкое знакомство с этой страной и недостаточно удобное её географическое положение по отношению к Риму заставили Цезаря отказаться от этой идеи, тем более, что в Испании и в испанском войске были сильны традиции Помпея. Галлия, в том виде в каком получил её Цезарь, давала большее и лучшее. Нет сомнения, что на управление ею Цезарем Помпей согласился только под давлением крайней необходимости. Цизальпинская Галлия отдавала Италию, лишённую войска, в полное распоряжение командира предальпийских легионов; вместе с тем она обеспечивала постоянный набор свежего, превосходного войска, так как здесь ещё держалась мелкая собственность староримского образца; наконец, богатейшая страна эта обеспечивала войска провиантом на случай войны в Альпах или в Иллирике. Галлия заальпийская давала эффектное поле для военной и политической деятельности Цезаря. С одной стороны он сталкивался здесь с политическим вопросом первой важности, настоятельно требовавшим разрешения. Движения северных племён, главным образом германцев, приобрели за последнее время угрожающий характер. Кимвры и тевтоны были только прелюдией; за ними стояло море новых племён, а между тем усилиями Рима и внутренними распрями сильная прежде Арвернская держава, объединившая около себя на время всю кельтскую нацию, была разрушена и разрозненные кельтские племена не в силах были противиться германскому напору. Человеку, хранившему традиции Мария, победителя кимвров, и Апулея, автора идеи о необходимости сильной, заселённой италийскими колонистами Галлии, ход событий на севере и возможность германского наводнения должны были быть ясны. Не лишено значения было и то, что первым актом Цезаря должно было быть отражение нашествия гельветов, сходного с нашествием кимвров и тевтонов, что давало прямую преемственную связь между действиями Мария и Цезаря. Важность политического вопроса сознавалась в Риме, конечно, не одним Цезарем; разрешение его давало ему ореол не только в глазах италийского населения, с IVв. до н. э жившего под страхом кельтских нашествий. С другой стороны, сравнительно культурная Галлия обещала богатейшую добычу, как результат войны, а лёгкость, с которой справились недавно с сильным царством арвернов, давала возможность думать, что война не будет очень тяжёлой и продолжительной, тем более что имелась и прекрасная операционная база в Ронской провинции, и удобный способ для внесения ещё большей розни во внутреннюю жизнь Галлии в виде старой дружбы с эдуями. Наконец, борьба требовала сильного войска и давала право всё увеличивать количество солдат. Центр тяжести для Цезаря за всё время войны лежал, однако, не в Галлии, а в Италии и Риме; главная квартира его всё время была в Северной Италии, откуда он следил за событиями и направлял их. Ход галльской экспедиции известен нам преимущественно в изложении самого Цезаря, из его «Комментариев о галльской войне» (Commentarii de bello gallico). Рядом с ним мы имеем связное изложение только у Диона Кассия и Светония, да отрывки у Аппиана, Плутарха и эпитоматоров Ливия. В общем изложение Цезаря можно считать заслуживающим доверия, хотя оно и не свободно от преувеличений и искажений, в отдельных случаях, вызвавших ещё в древности резкую критику со стороны одного из друзей Цезаря, Азиния Поллиона. С уверенностью можно сказать, что почти все указанные выше параллельные изложения в основе зависимы от «Комментариев» Цезаря, пользовавшихся широкой известностью с момента их выхода и вплоть до позднего императорского времени. К недостаткам «Комментариев» можно отнести неясность их в географическом отношении и спешный характер изложения. Положение дел в Галлии в 58 г. было следующее. Борьба за главенство в Галлии, утерянное арвернами, шла между двумя сильными племенами — секванами и эдуями. Первые — соседи германцев — призвали на помощь сильную германскую бродячую армию под предводительством Ариовиста. В союзе с ним, скорее даже в подчинении у него, секваны боролись с эдуями, старыми друзьями Рима, нанося им один удар за другим. Рим помощи эдуям не оказал, напротив, Ариовист признан был в 59 г., накануне проконсульства Цезаря, таким же «другом римского народа», как и эдуи. Между тем германская сила в Галлии росла и грозила не одним эдуям. Орда Ариовиста усиливалась и по его следам собирались двигаться другие племена. Ближе всего из кельтов средней Галлии стояли перед неизбежным нашествием гельветы, соседи секванов, старые союзники кимвров. Беспокойные соседи, мечты о главенстве в Галлии, желание избавиться от Ариовиста и освободить эдуев от порабощения — всё это вместе взятое побудило гельветов, если, может быть и не всем народом, то огромной ордой двинуться в Галлию искать, как они говорили, мест для жительства. Как конечная цель похода намечалась, может быть, только как предлог, страна сантонов. Рона отделяла гельветов от Римской провинции, горы — от секванов и эдуев. Путь через римскую территорию был удобнее и казался безопаснее; вражды с Римом гельветы не хотели и просили, поэтому, пропуска. Цезарь, появившийся уже в Галлии, в пропуске отказал и укрепил берега Роны. Гельветы не настаивали и двинулись через горы. С Ариовистом столкновения не было и они благополучно собирались перейти в область эдуев, когда Цезарь, сосредоточив за время медленного движения орды свои силы, встал перед ними, как защитник эдуев, может быть, непрошенный или приглашённый только частью племени. Решительная битва произошла около столицы эдуев, Бибракте; гельветы были разбиты и только часть их водворена на места прежнего жительства. Оттолкнуть германцев, по плану Цезаря, должны были не кельты, а он; главенствовать в Галлии в качестве спасителя от германцев должны были не гельветы, а римляне. Повод к войне с Ариовистом был тот же, что и для борьбы с гельветами, — интересы эдуев. Недалеко от Рейна (при нынешнем Безансоне), между ним и Vesontio, германцы с Ариовистом были разбиты наголову. Гегемония в Галлии естественно перешла в руки сильнейшего — владетеля Римской провинции Цезаря. Он добился председательства в собраниях депутатов римлян, требовал провианта, фуража и конницы. Отказались подчиниться ему только северные племена, бельги. Кампания 57 г. имела целью сломить их сопротивление. Коалиционная армия бельгов (дружественно римлянам было только одно племя ремов) рассеялась до решительного столкновения с Цезарем. Диверсия Цезаря в область одного из союзных племён (белловаков) и невозможность для варваров организовать и прокормить крупную армию привели к тому, что контингенты бельгов рассеялись по домам и Цезарь без труда подчинил их поодиночке. В 56 г. сопротивление приморских западных кельтов удалось сломить только комбинированным нападением с суши и с моря. В том же году римские войска появились в Аквитании, и приморские бельги увидели легионы в своих лесах и болотах. Гегемония, лишавшая кельтские племена инициативы в борьбе с соседями, обязывала Цезаря обеспечить безопасность границ. Из–за Рейна грозили германцы, с севера, из Британии, в каждый данный момент можно было ожидать появления британских кельтов. Годы 55-53 заняты были четыремя военными диверсиями к соседям: двумя походами в Германию (55 и 53 гг.) и двумя в Британию (55 и 54). Завоеваний эти походы не дали, но обеспечили границы на долгое время и внушили страх и в Германии, и в Британии. В 54 г. начинается, несмотря на кажущееся подчинение, сильное брожение среди галльских племён. Общая зависимость от Рима сгладила противоположность племенных интересов; сознание национального единства всегда было сильно в галлах; гнёт римских требований претил свободолюбивым кельтам. Попытки сбросить с себя тяжёлую гегемонию начались, однако, не с общего восстания, а с местных вспышек. Первая вспышка произошла у наиболее диких племён. Зимой 54 г. одно из сильнейших племён бельгов — эбуроны — воспользовалось тем, что Цезарь для удобства зимовки распределил своё войско по отдельным лагерям, и напало на одного из легатов Цезаря, Титурия Сабина, в его лагере. Хитростью удалось предводителю эбуронов Амбиоригу заставить Сабина покинуть свой лагерь; он был со всем своим войском уничтожен. Соседний легат Цезаря, Квинт Цицерон, не повторил ошибки Сабина; его войску удалось отстоять свой лагерь. Цезарю пришлось спешить на выручку, тем более, что поднялось всё соседство: карнуты, сеноны и др. Зимой и летом Цезарь во главе 10 легионов подавлял смуту и жестоко расправлялся с восставшими. В 53 г. всё казалось спокойным, и Цезарь счёл возможным вернуться на зиму в свою обычную зимнюю резиденцию в Северной Италии. Но восстание эбуронов было только прелюдией. Национальное самосознание было окончательно пробуждено экзекуциями; кельтская нация не замедлила сплотиться, выбрав своим центром старых своих гегемонов арвернов и их молодого руководителя, недавно провозглашённого царём, Верцингеторикса, инициатора и душу затевавшейся отчаянной борьбы. Зимой 53 г. соглашение подготовлялось; в конце зимы начались враждебные действия. В первые месяцы восстала далеко не вся Галлия: центр и запад сплотились около Верцингеторикса, север поднимался межденно, восток и в центре страны лингоны и ремы были на стороне Цезаря. План галльского вождя состоял в том, чтобы отрезать войско Цезаря, стоявшее в стране сенонов, от центра римского влияния — долины Роны и от его вождя, бывшего в Италии. Для этого одновременно карнуты перерезывают гарнизон нынешнего Орлеана и осаждают войска в нынешнем Sens, отряд галлов спускается с Арвернских высот в Римскую провинцию, сам Верцингеторикс стремится подчинить себе свессионов, эдуев, страну арвернов и тем преградить Цезарю доступ к легионам. План этот не удался. Цезарь, с горстью наскоро собранных солдат организует защиту провинции и делает вылазку в страну арвернов. Верцингеторикс, рассчитывая уничтожить его в знакомых ему местах, покидает на время свой пост и бросается навстречу отряду Цезаря. Цезарь тем временем, бросив отряд, с горстью всадников усиленными маршами проходит через провинцию и области эдуев и лингонов к легионам. Возвращение Верцингеторикса на прежний пост не помешало Цезарю быстро справиться с восставшими сенонами и карнутами и двинуться на юг. Неудача под Новиодуном и быстрая тактика Цезаря, неуверенность в своём войске и уверенность в неудаче правильных битв изменили план Верцингеторикса. Он решил отныне не принимать сражений, опустошить всё на пути Цезаря, постоянно беспокоить его конницей, не допуская к провианту и фуражу; защищать только важнейшие и сильнейшие пункты. Первым таким пунктом был Аварик. Только по настойчивому желанию галлов решился защищать это место Верцингеторикс, без надежды на успех. Согласно его ожиданиям, слабая крепость на глазах у галльского войска была взята приступом. После этого успеха Цезарь делит армию на северную, под командой Лабиена и южную. Преградами в движении этих армий были твердыня Герговии, столицы арвернов, — для южной армии Цезаря, город Паризиев, — для северной. Отчаянная попытка Цезаря штурмовать неприступную твердыню арвернов кончилась неудачей; он потерпел сильное поражение. Неудачна была и экспедиция Лабиена. Ему не удалось пробраться через толпы врагов к своему главному центру, Аварику. Поражение непобедимого проконсула подняло всю Галлию; присоединились и эдуи, и секваны. Верцингеторикс вновь избран был верховным вождём. В его руках очутилась сильная армия, с 15 000 превосходной галльской конницы. К счастью для Цезаря, медленная организация Верцингеториксом новых отношений и новой армии дала ему возможность соединиться с Лабиеном и вместе двинуться к югу. Агитация проникла в Римскую провинцию; Цезарь боялся за верность аллоброгов, нужны были подкрепления. Надеясь на силу галльской конницы, побуждаемый энтузиазмом всей Галлии, Верцингеторикс решился не пускать Цезаря в провинцию. Около нынешнего Дижона конница Верцингеторикса завязала решительный бой. Римское войско Цезаря спасено было удалью нанятой Цезарем германской конницы, нанесшей решительное поражение галлам. Поражение это заставило Верцингеторикса броситься в сильную крепость эдуев, Алезию, и ждать здесь выручки со стороны объединённой Галлии. До конца лета 52 года длилась осада Алезии. Блокада начала уже истощать голодом гарнизон, когда появилась на выручку армия соединённых племён Галлии. Комбинированный штурм цезаревых укреплений со стороны Алезии и извне отражён был, однако, Цезарем, войско галлов разбито, гарнизон Алезии вынужден сдаться. Этим восстание было окончательно подавлено, национальная сила Галлии сломлена. В 51 году Цезарю оставалось только довершить дело рядом экспедиций в области наиболее упорных галльских племён. Блестящие результаты первых экспедиций колоссально подняли престиж Цезаря в Риме; галльские деньги поддерживали этот престиж не менее успешно. Сенатская оппозиция против триумвирата, однако, не дремала, и Помпей в Риме переживал ряд неприятных моментов. В Риме ни он, ни Красс не чувствовали себя на месте, обоим хотелось военной власти. Цезарю, для достижения намеченных целей, необходимо было продолжение полномочий. На основе этих желаний зимой 56-55 гг. состоялось новое соглашение триумвиров, по которому Цезарь получал Галлию ещё на 5 лет, Помпей и Красс — консульство на 55 год, а затем проконсульства: Помпей — в Испании, Красс — в Сирии. Сирийское проконсульство Красса окончилось его гибелью. Помпей остался в Риме, где после его консульства началась полная анархия, может быть, не без стараний Цезаря. Анархия достигла таких размеров, что на 52 год Помпей был избран консулом без коллеги. Новое возвышение Помпея, смерть жены Помпея, дочери Цезаря (в 54 году), ряд интриг его против возраставшего престижа Цезаря неминуемо вели к разрыву между союзниками; но восстание Верцингеторикса на время спасло положение. Серьёзные столкновения начались только в 51 году. Помпей фигурировал при этом в роли, которой давно уже добивался — в роли главы римского государства, признанного сенатом и народом, соединявшего военную власть с гражданской, сидевшего у ворот Рима, куда к нему собирался сенат, обладавшего проконсульской властью и распоряжавшегося сильным семилегионным войском в Испании. Если раньше Цезарь был необходим Помпею, то теперь он мог быть для Помпея только помехой, которую нужно было устранить как можно скорее, ввиду того, что стремления Цезаря были несовместимы с положением Помпея. Конфликт, лично назревший уже в 56 году, теперь был зрел и политически; инициатива его должна была исходить не от Цезаря, положение которого было несравненно хуже политически и по отношению к законности, а от Помпея, у которого были в руках все козыри, кроме военных, да и последних было мало только в первые моменты. Помпей поставил дело так, что конфликт между ним и Цезарем оказался не личным их столкновением, а столкновением между революционным проконсулом и сенатом, т. е законным правительством. По соглашению Цезаря и Помпея в Лукке 56 года и последовавшему за ним закону Помпея и Красса 55 года, полномочия Цезаря в Галлии и Иллирике должны были прекратиться в последний день февраля 49 года, при этом определённо указано было, что до 1 марта 50 года речи в сенате о преемнике Цезарю не будет. В 52 году только галльские смуты не дали состояться разрыву между Цезарем и Помпеем, вызванному передачей всей власти в руки Помпея, как единого консула и в то же время проконсула, чем нарушалось равновесие дуумвирата. Как компенсации, Цезарь требовал для себя возможности такого же положения в будущем, т. е соединения консулата и проконсулата, или, вернее, немедленной замены проконсулата консулатом. Для этого необходимо было добиться разрешения быть выбранным консулом на 48 год, не вступая в течение 49 года в город, что было бы равносильно отказу от военной власти. Плебисцит 52 года, проведённый в марте месяце всей трибунской коллегией, дал Цезарю просимую привилегию, чему Помпей не противоречил. В этой привилегии содержалось, согласно обычаям, и молчаливое продолжение проконсульства до 1 января 48 года. Неудача Цезаря в борьбе с Верцингеториксом заставила правительство пожалеть о сделанной уступке — и в том же году был проведён ряд боевых законов, направленных против Цезаря. Помпею продолжена была его власть в Испании до 45 года; для устранения возможности Цезарю после консулата возобновить немедленно проконсулат, был проведён закон, запрещавший отправление в провинцию раньше, чем через 5 лет после сложения магистратуры; наконец, прямо в отмену только что данной привилегии подтверждено было постановление, запрещавшее добиваться магистратур, не находясь в Риме. К проведённому уже закону, вопреки всякой законности, Помпей присоединил, однако, клаузулу, подтверждавшую привилегию Цезаря. В 51 г. счастливое окончание галльских войн дало Цезарю возможность вновь деятельно выступить в Риме. Он просил у сената, добиваясь от него формального признания привилегий, продолжения проконсулата хотя бы в части провинции до 1 января 48 г. Сенат отказал и этим поставлен был на очередь вопрос о назначении преемника Ю. Цезарю. Законным, однако, было разбирательство этого дела только после 1 марта 50 г.; до этого времени всякая интерцессия дружественных Цезарю трибунов и формально была совершенно основательной. Цезарь добивался лично уладить свои отношения с Помпеем; крайние в сенате не желали этого допустить; средние искали выхода, находя его в том, чтобы Помпей встал во главе войска, назначенного для парфянской войны, настоятельно необходимой в виду поражения и смерти Красса. Сам Помпей тяжело болел и большую часть времени проводил вдали от Рима. В 50 г. дело должно было принять более острый оборот, тем более, что Цезарь нашел себе гениального в политической интриге агента — Куриона, избранного на этот год трибуном. Из консулов один — Эмилий Павел — был на стороне Цезаря, другой — Г. Марцелл — всецело против него, как руководитель сенатских ультраконсерваторов. Целью Куриона было поссорить сенат и Помпея и заставить последнего вновь войти в сношение с Цезарем. Для этого он противился всякому постановлению сената о провинциях и требовал, чтобы законность была восстановлена вполне, т. е. чтобы и Помпей, и Цезарь отказались от полномочий. Весною Помпей сильно заболел; во время выздоровления он письменно согласился на условия Куриона и, окончательно оправившись, двинулся к Риму. Его сопровождал сплошной триумф; встречи, молебствия и т. д. давали ему уверенность в том, что вся Италия за него. Несмотря на это, и под Римом он не взял назад данного им согласия. Весьма возможно, что в конце 50 г. происходила новая дипломатическая кампания Цезаря, вызывавшая Помпея на соглашение; на Парфию, вероятно, указывалось как на средство примирения. Помпей мог быть там в своей сфере и обновить свои восточные лавры. Показателем мирного настроения Цезаря и возможности соглашения служит то, что Цезарь отдал, по требованию сената, два своих легиона (один — ссуженный ему Помпеем) и отправил их в Италию по направлению к Брундузию. Осенью 50 г. Цезарь появился, наконец, в Сев. Италии, где его встретила копия торжеств, оказанных Помпею. В ноябре он был вновь в Галлии, где за политической демонстрацией, только что состоявшейся в Италии, последовала военная, в виде смотра легионам. Год близился к концу, а положение все было крайне неопределенным. Примирение между Цезарем и Помпеем окончательно не удалось; симптомом этого является то, что Цезаревы легионы, отправленные было в ноябре в Брундузий, были задержаны в Капуе и затем ждали событий в Луцерии. В сенате Г. Марцелл энергично добивался того, чтобы Ю. Цезаря объявили незаконно обладающим властью и врагом отечества, на что не было законных оснований. Большинство сената, однако, настроено было мирно; сенат больше всего желал, чтобы Цезарь и Помпей оба сложили свои полномочия. Главным противником Марцелла был Курион. 10 декабря он уже не мог функционировать как трибун: в этот день вступали новые трибуны. Но и теперь Марцеллу не удалось увлечь за собою сенат; тогда он, не желая передать дело в руки новых консулов, в сопровождении нескольких сенаторов, без всяких полномочий, 13 декабря появился в Куманской вилле Помпея и передал ему меч для защиты свободного строя. Помпей, решившийся на войну, пользуется случаем и отправляется к легионам в Луцерию. Акт 13 декабря Цезарь совершенно правильно считает началом смуты — initium tumultus- со стороны Помпея. Действия Помпея были незаконны и были немедленно (21 декабря) провозглашены таковыми в речи Антония, одного из легатов Ю. Цезаря и трибунов этого года. Курион лично известил о случившемся Цезаря, находившегося в то время в Равенне. Положение оставалось неопределенным, но в руках Помпея было два превосходных легиона, он заручился поддержкой одного из самых близких Цезарю людей — Т. Лабиена; Цезарь же имел в Италии только один легион ветеранов и должен был, в случае наступления, действовать во враждебно ему настроенной — так по крайней мере казалось Помпею — стране. Впрочем, уже теперь вероятно Помпей имел в виду окончательные счеты свести не в Италии, а в провинциях. Для Цезаря важнее всего было выиграть время; предлог для начала военных действий был уже в его руках, но сил для войны было мало. Во всяком случае ему было выгодно, чтобы начало действий было для его врагов неожиданностью. Курион предъявил 1 января в сенате ультиматум Цезаря. Цезарь объявлял о своей готовности сложить власть, но вместе с Помпеем, и грозил иначе войной. Угрозы вызвали открытое противодействие сената: Помпей не должен слагать власти, Цезарь должен сложить ее до июля 49 г.; и то и другое было, впрочем, вполне законно. Против сенатусконсульта протестовали трибуны М. Антоний и Кассий. После этого, однако, продолжались рассуждения о том, как бы найти modus vivendi без войны. Того же желал и Цезарь. До 7 января в Риме были получены его новые, более мягкие условия. Помпей должен был отправиться в Испанию; для себя Цезарь просил продолжения власти до 1 янв. 48 г., хотя бы только в Италии, с войском всего в 2 легиона. Цицерон, появившийся 5 января под стенами Рима по возвращении из своего киликийского проконсульства, добился дальнейшей уступки: только Иллирию и 1 легион требовал Цезарь. Помпей, однако, и на эти условия не пошел. 7 января собрался сенат и употребил все старания, чтобы трибуны взяли назад интерцессию 1 января. Антоний и Кассий были непоколебимы. Консул потребовал тогда их удаления из сената. После горячего протеста Антония, Кассий, Цэлий Руф и Курион покинули сенат и в одежде рабов, тайком, в наемной телеге, бежали к Цезарю. После удаления трибунов консулам даны были сенатом экстраординарные полномочия, с целью предотвратить смуту. В дальнейшем собрании вне стен города, в присутствии Помпея и Цицерона, вотирован был decretum tumultus, т. е. Италия объявлена на военном положении; распределены были провинции, ассигнованы деньги. Главнокомандующим фактически был Помпеи, по имени — четыре проконсула. Все дело было теперь в том, как отнесется к этому Цезарь, запугают ли его грандиозные приготовления к войне с ним. Известие о действиях сената Цезарь получил от беглецов трибунов 10 января. В его распоряжении было около 5000 человек легионных солдат. Половина этих сил стояла на южной границе провинции, у р. Рубикона. Действовать надо было как можно скорее, чтобы захватить сенат врасплох, пока еще не пришло официальное известие о проведенных, наконец, законным образом требованиях сената от 1 января. День 10‑го Цезарь тайно от всех посвящает нужным распоряжениям, ночью — опять таки тайно — с несколькими близкими бросается к войску, переходит границу своей провинции — Рубикон — и захватывает Аримин, ключ Италии. В то же время Антоний с другой частью войска идет на Аррециум, который также захватывает неожиданным натиском. В Аримине застают Цезаря за набором новых войск послы сената. Цезарь отвечает им, что хочет мира, и обещает очистить провинцию к 1 июля, лишь бы за ним осталась Иллирия, а Помпей удалился бы в Испанию. Вместе с тем Цезарь настойчиво требует свидания с Помпеем. Между тем в Риме распространяются ужасные слухи. Сенат, по возвращении послов, вынудив у Помпея согласие, отправляет их вновь к Цезарю. Свидания с Помпеем не должно быть (соглашения между ними сенат допустить не мог); Цезарю обещаны триумф и консульство, но прежде всего он должен очистить занятые города, уйти в свою провинцию и распустить войско. Между тем Цезарем заняты были 14 и 15 января Анкона и Пизавр. Надежды сената и помпеяна то, что Цезарь даст им время подготовиться, рухнули. Помпею, с его новобранцами и двумя Цезаревыми легионами, трудно было перейти в наступление, трудно было и поставить все на карту, защищая Рим. В виду этого, не дожидаясь возвращения посольства, Помпей покидает Рим 17 января совсем почти сенатом, запечатав казну, в страшной спешке. Главной квартирой Помпея становится отныне Капуя. Отсюда он думал, взяв легионы в Луцерии, захватить Пицен и организовать там защиту. Но уже27-28 января Пицен, с его главным пунктом Авксимом, очутился в руках Цезаря. Гарнизоны занятых городов переходили к Цезарю; его войско росло, дух подымался. Помпей окончательно решил бросить Италию и организовать сопротивление на Востоке, где он мог командовать единолично, где меньше было помехи от всяческих коллег и советников; сенатором же не хотелось покидать Италию. Казну они оставили в Риме, рассчитывая на возвращение, против воли Помпея. Между тем посольство возвратилось от Цезаря ни с чем; на переговоры надежды больше не было. Надо было вынудить от Помпея защиту Италии. Домиций Агенобарб с 30 когортами запирается в Корфинии и зовет Помпея на выручку. За выручку сенат обещает потребованную Помпеем казну. Но Помпей пользуется временем, пока Ю. Цезарь осаждает Домиция, чтобы сосредоточить силы в Брундузии и организовать переправу. В середине февраля Корфиний взят; Ю. Цезарь спешит к Брундузию, где, все готово к защите. 9 марта начинается осада; 17‑го Помпей ловким маневром отвлекает внимание противника, сажает войско на корабли и покидает Италию. С этого момента борьба переносится в провинции. За это время цезарианцы успели занять Рим и установить там нечто подобное правительству. Сам Цезарь появился в Риме только на короткое время в апреле, захватил кассу и сделал кое–какие распоряжения о действиях его легатов во время его отсутствия. В дальнейшем ему представлялось два способа действий: либо преследовать Помпея, либо обратиться против его сил на западе. Он выбрал последнее, очевидно потому что восточные силы Помпея были ему менее страшны, чем 7 старых легионов в Испании, Катон в Сицилии и Вар в Африке. Облегчало ему действия в Испании и то, что его тыл прикрывала Галлия, а успех в самом начале был особенно важен и дорог. Главную опасность представляла Испания, где командовали три легата Помпея — Афраний, Петрей и Варрон. В Галлии Цезаря задержала Массилия, ставшая на сторону Помпея. Терять время здесь Цезарю не хотелось; он оставил три легиона осаждать город, сам же ускоренно двинулся к р. Sicoris, где его ждал его легат Фабий, стоявший лагерем против укрепленного лагеря помпеянцев у гор. Илерды. После долгих и утомительных операций Цезарю удалось заставить помпеянцев покинуть свой крепкий лагерь. Быстрым маршем и гениальным обходом он сделал положение отступавшего к Эбро противника настолько трудным, что легатам Помпея пришлось сдаться. Варрону тоже ничего другого не оставалось. Здесь, как и в Италии, Ю. Цезарь не прибегнул к казням и жестокостям, что значительно облегчило возможность капитуляции войск в будущем. На возвратном пути Цезарь застал Массилию совершенно истощенной и принял ее капитуляцию. За время его отсутствия Курион вытеснил из Сицилии Катона и успел переправиться в Африку, но здесь, после эфемерных успехов, не выдержал натиска помпеянских войск и мавританского царя Юбы и погиб совсем почти своим войском. Цезарю предстояла теперь трудная задача. Силы Помпея были, правда, слабее, но за то он всецело владел морем и успел основательно организовать интендантскую часть. Большое преимущество давала ему также его сильная конница, союзные контингенты македонцев, фракийцев, фессалийцев и др. Путь сушею в Грецию, где утвердился Помпей, был закрыт; занимавший Иллирию Г. Антоний принужден был сдаться со своими 15 когортами. Оставалось и здесь надеяться на быстроту и неожиданность действий. Главная квартира Помпея, главные его запасы были в Диррахии; сам он стоял в Фессалонике, его войско — в Перэе. Совершенно неожиданно, 6 ноября 49 г., Цезарь отплыл с 6 легионами из Брундузии, захватил Аполлонию и Орик и двинулся в Диррахию. Помпею удалось предупредить его и оба войска стали друг против друга у Диррахия. Положение Цезаря было незавидно; малочисленность войска и недостаток провианта давали себя чувствовать. Помпей, однако, со своим не очень надежным войском на битву не решался. Около весны удалось М. Антонию доставить остальные три легиона, но и это не изменило положения. Боясь прибытия Помпеева резерва из Фессалии, Цезарь послал против него часть своего войска, а с остальными попытался блокировать Помпея. Помпей блокаду прорвал, причем нанес сильное поражение Цезарю. После этого Цезарю оставалось только снять блокаду и уйти на соединение с своей фессалийской армией. Здесь Помпей нагнал его у Фарсала. Сенатская партия в его лагере настояла на том, чтобы дана была решительная битва. Превосходство сил было на стороне Помпея, но выучка и дух всецело на стороне 30000 армии Ю. Цезаря. Битва (6 июня48 г.) кончилась полным поражением Помпея; войско почти целиком сдалось, Помпей бежал в ближайшую гавань, оттуда на Самос и наконец в Египет, где был убит, по приказанию царя. Цезарь преследовал его и появился вслед за его смертью в Египте. С небольшим войском он вступил в Александры и вмешался во внутренние дела Египта. Египет нужен был ему, как богатейшая страна, и привлекал его своей сложной и искусной административной организацией. Задержала его и связь с Клеопатрой, сестрою и женой молодого Птолемея, сына Птолемея Авлета. Первым актом Цезаря было водворить во дворце прогнанную мужем Клеопатру. Вообще он распоряжался в Александрии как полновластные хозяин, как монарх. Это, в связи с слабостью Цезарева войска, подняло в Александрии на ноги все население; одновременна от Пелузия подступило к Александрии египетское войско, провозгласившее царицей Арсиною. Цезарь заперт был во дворце. Попытка путем захвата маяка найти выход в море не удалась, задобрить восставших отсылкой Птолемея — тоже. Выручило Цезаря прибытие подкреплений из Азии. В сражении близ Нила войско Египта было разбито и Цезарь сделался хозяином страны (27 марта 47 г.). Поздно весною Цезарь покинул Египет, оставив царицей Клеопатру и ее мужем младшего Птолемея (старший был убит в битве при Ниле). 9 месяцев пробыл Цезарь в Египте; Александрия — последняя эллинистическая столица — и двор Клеопатры дали ему немало впечатлений и много опыта. Несмотря на настоятельные дела в Малой Азии и на Западе, Цезарь из Египта отправляется в Сирию, где, как преемник Селевкидов, восстановляет их дворец в Дафне и вообще ведет себя как хозяин и монарх. В июле он покинул Сирию, быстро справился с восставшим понтийским царем Фарнаком и поспешил в Рим, где его присутствие было настоятельно необходимо. После смерти Помпея его партия и партия сената далеко не были сломлены. Немало было помпеянцев, как их называли, в Италии; опаснее были они в провинциях, особенно в Иллирике, Испании и Африке. Цезаревым легатам с трудом удалось подчинить Иллирик, где долго не без успеха вел сопротивление М. Октавий. В Испании настроение войска было явно помпеянское; в Африке собрались все видные члены сенатской парии, с сильным войском. Здесь были и Метелл Сципион, главнокомандующий, и сыновья Помпея, Гней и Секст, и Катон, и ТЛабиен и др. Поддерживал их мавританский царь Юба. В Италии во главе помпеянцев стал прежний сторонник и агент Ю. Цезаря, Цэлий Руф. В союзе с Милоном он затеял революцию на экономической почве; пользуясь своей магистратурой (претурой), он объявил отсрочку всех долгов на 6 лет; когда консул отрешил его от магистратуры, он поднял на юге знамя восстания и погиб в борьбе с правительственными войсками. В 47 г. Рим был без магистратов; хозяйничал в нем М. Антонии, как magister equitum диктатора Юлия Цезаря; смуты возникли благодаря трибунам Л. Требеллию и Корнелию Долабелле на той же экономической почве, но без помпеянской подкладки. Опасны были, однако, не трибуны, а Цезарево войско, которое должно было быть отправлено в Африку для борьбы с помпеянцами. Долгое отсутствие Ю. Цезаря ослабило дисциплину; войско отказалось повиноваться. В сентябре47 г. Цезарь вновь появился в Риме. С трудом удалось ему успокоить солдат, двигавшихся уже на Рим. Быстро покончив с необходимейшими делами, зимою того же года Цезарь переправляется в Африку. Подробности этой его экспедиции известны плохо; специальная монография об этой войне одного из его офицеров страдает неясностями и пристрастием. И здесь, как и в Греции, преимущество первоначально было не на его стороне. После долгого сиденья на берегу моря в ожидании подкреплений и утомительного похода внутрь страны Цезарю удается наконец вынудить битву у Тапса, в которой помпеянцы были разбиты наголову (6 апр. 46 г.). Большая часть видных помпеянцев погибли в Африке; остальные спаслись в Испанию, где войско встало на их сторону. В то же время началось брожение в Сирии, где значительный успех имел Цецилий Басс, захвативший в свои руки почти всю провинцию. 28 июля 46 г. Ю. Цезарь возвратился из Африки в Рим, но пробыл там только несколько месяцев. Уже в декабре он был в Испании, где его встретила крупная вражеская сила, предводительствуемая Помпеями, Лабиеном, Атием Варом и др. Решительная битва, после утомительного похода, дана была близ Мунды (17 марта 45 г.). Битва едва не кончилась поражением Цезаря; его жизнь, как еще недавно в Александрии, была в опасности. Со страшными усилиями победа была вырвана у врагов, и войско помпеянцев в значительной части перерезано. Из руководителей партии в живых остался один С. Помпей. По возвращении в Рим Цезарь рядом с реорганизацией государства готовился к походу на Восток, но 15 марта 44 г. погиб от руки заговорщиков. Причины этого могут быть выяснены только после разбора той реформы государственного строя, которая начата и проведена была Цезарем в короткие периоды его мирной деятельности. За долгое время своей политической деятельности Ю. Цезарь совершенно определенно выяснил себе, что одним из основных зол, вызывающих тяжкую болезнь римского государственного строя, является неустойчивость, бессилие и чисто городской характер исполнительной власти, эгоистический и узко партийный и сословный характер власти сената. С первых моментов своей карьеры он открыто и определенно боролся и с тем, и с другим. И в эпоху заговора Катилины, и в эпоху экстраординарных полномочий Помпея, и в эпоху триумвирата Цезарь проводил сознательно идею централизации власти и необходимость разрушить престиж и значение сената. Единоличность, насколько можно судить, не казалась ему необходимой: аграрная комиссия, триумвират, затем дуумвират с Помпеем, за который Ю. Цезарь так цепко держался, показывают, что он не был против коллегиальности или деления власти. Нельзя думать, чтобы все указанные формы были для него только политической необходимостью. Со смертью Помпея Цезарь фактически остался единым руководителем государства; мощь сената была сломлена и власть сосредоточена в одних руках, как некогда в руках Суллы. Для проведения всех тех планов, которые задумал Цезарь, власть его должна была быть возможно сильной, возможно не стесненной, возможно полной, но при этом, по крайней мере на первых порах, она не должна была выходить формально из рамок конституции. Естественнее всего — так как готовой формы монархической власти конституция не знала и относилась к царской власти с ужасом и отвращением — было соединить в одном лице полномочия обычного и экстраординарного характера около одного какого–либо центра. Таким центром ослабленное всей эволюцией Рима консульство быть не могло: нужна была магистратура, неподверженная интерцессия и veto трибунов, объединявшая военный и гражданские функции, не ограниченная коллегиальностью. Единственной магистратурой этого рода была диктатура. Неудобство ее по сравнению с формой, придуманной Помпеем — соединения единоличного консульства с проконсульством — состояло в том, что она была слишком неопределенна и, давая в руки все вообще, не давала ничего в частности. Экстраординарность и срочность ее можно было устранить, как это сделал Сулла, указанием на ее постоянство (dictator perpetuus), неопределенность же полномочий — с которой Сулла не считался, так как видел в диктатуре только временное средство для проведения своих реформ — устранялась только путем вышеуказанного соединения. Диктатура, как основа, и рядом с этим серия специальных полномочий — вот, следовательно, те рамки, в которые Ю. Цезарь хотел поставить и поставил свою власть. В этих пределах власть его развивалась следующим образом. В 49 г. — год начала гражданской войны — во время пребывания его в Испании народ, по предложению претора Лепида, выбирает его диктатором. Вернувшись в Рим, Ю. Цезарь проводит несколько законов, собирает комиссии, на которых его выбирают во второй раз консулом (на 48 г.), и отказывается от диктатуры. В следующем 48 году (октябрь–ноябрь) он получил диктатору во 2-ой раз, на 47 г. В этом же году, после победы над Помпеем, во время своего отсутствия он получает ряд полномочий: кроме диктатуры — консульство на 5 лет (с 47 г.) и трибунскую власть, т. е. право заседать вместе с трибунами и производить вместе с ними расследования, — сверх того, право называть народу своего кандидата на магистратуры, за исключением плебейских, право раздавать без жребия провинции бывшим преторам и право объявлять войну и заключать мир. Представителем Цезаря в этом году в Риме является его magister equitum -помощник диктатора М. Антоний, в руках которого, несмотря на существование консулов, сосредоточена вся власть. В 46 г. Цезарь был и диктатором (с конца апреля) в третий раз, и консулом; вторым консулом и magister equitum был Лепид. В этом году, после африканской войны, полномочия его значительно расширяются. Он избран диктатором на 10 лет и в то же время руководителем нравами (praefectus morum), с неограниченными полномочиями. Сверх того он получает право первым голосовать в сенате и занимать в нем особое кресло, между креслами обоих консулов. Тогда же подтверждено было его право рекомендовать народу кандидатов в магистраты, что равносильно было праву назначать их. В 45 г. он был диктатором в 4-ый раз и одновременно консулом; помощником его был тот же Лепид. После испанской войны (январь 44 г.) его избирают диктатором пожизненно и консулом на 10 лет. От последнего, как вероятно и от 5-летнего консульства прошлого года, он отказался. К трибунской власти присоединяется неприкосновенность трибунов; право назначать магистратов и промагистратов расширяется правом назначать консулов, распределять провинции между проконсулами и назначать плебейских магистратов. В этом же году Цезарю дано было исключительное полномочие распоряжаться войском и деньгами государства. Наконец, в том же 44 г. ему дарована была пожизненная цензура и все его распоряжения заранее одобрены сенатом и народом. Этим путем Цезарь сделался полновластным монархом, оставаясь в пределах конституционных форм. Все стороны жизни государства сосредоточились в его руках. Войском и провинциями он распоряжался через своих агентов — назначенных им промагистратов, которые и магистратами делались только по его рекомендации. Движимое и недвижимое имущество общины было в его руках, как пожизненного цензора и в силу специальных полномочий. Сенат от руководительства финансами был окончательно устранен. Деятельность трибунов была парализована его участием в заседаниях их коллегии и дарованной ему трибунской власти и трибунской sacrosanctitas. И тем не менее коллегой трибунов он не был; имея их власть, он не имел их имени. Так как и их он рекомендовал народу, то и по отношению к ним он являлся высшей инстанцией. Сенатом он распоряжается по произволу и как председатель его (для чего ему главным образом и нужен был консулат), и как первый дающий ответ на вопрос председательствующего: раз было известно мнение всемогущего диктатора, вряд ли кто–либо из сенаторов решился бы противоречить ему. Наконец и духовная жизнь Рима была в его руках, так как уже в начале своей карьеры он был избран великим понтификом и к этому присоединилась теперь власть цензора и руководство нравами. Специальных полномочий, которые бы давали ему судебную власть, Цезарь не имел, но судебные функции имелись и у консулата, и у цензуры, и у понтификата. Сверх того мы слышим еще о постоянных судоговорениях у Цезаря на дому, главным образом по вопросам характера политического. Новосозданной власти Цезарь стремился дать и новое имя: это был тот почетный клик, которым войско приветствовало победителя — imperator. Это имя Ю. Цезарь поставил во главу своего имени и титула, заменив им свое личное имя Гай. Этим он дал выражение не только широте своей власти, своего imperium, но и тому, что отныне он выходит из ряда обыкновенных людей, заменяя свое имя обозначением своей власти и устраняя из него вместе с тем указание на принадлежность к одному роду: глава государства не может зваться как всякий другой римлянин. Руководящей идеей внешней политики Цезаря было создание сильного и цельного государства, с естественными, по возможности, границами. Эту идею Цезарь проводил и на севере, и на юге, и на востоке. Войны его в Галлии, Германии и Британии были вызваны сознанной им необходимостью выдвинуть границу Рима до океана с одной стороны, до Рейна, по крайней мере — с другой. Его план похода на гетов и даков доказывает, что и дунайская граница лежала в пределах его планов. Внутри границы, объединявшей сухим путем Грецию с Италией, должна была царить грекоримская культура; страны между Дунаем и Италией и Грецией должны были быть таким же буфером против народов севера и востока, как галлы — против германцев. Тесно связана с этим и политика Цезаря на Востоке. Смерть настигла его накануне похода в Парфию. Его восточная политика, включая и фактическое присоединение к римскому государству Египта, направлена была на округление римской империи на Востоке. Единственным серьезным противником Рима были здесь парфяне; их дело с Крассом показало, что они имеют в виду широкую экспансивную политику. Возрождение персидского царства шло в разрез с задачами Рима, преемника монархии Александра, и грозило подорвать экономическое благосостояние государства, всецело покоившееся на фабричном, денежном Востоке. Решительная победа над парфянами сделала бы Цезаря в глазах Востока прямым преемником Александра Македонского, законным монархом. Наконец, в Африке Ю. Цезарь продолжал чисто колониальную политику. Политического значения Африка не имела; экономическое ее значение, как страны, могущей производить огромное количество натуральных продуктов, зависело в значительной степени от регулярной администрации, прекращения набегов кочевых племен и воссоздания лучшей гавани севера Африки, естественного центра провинции и центрального пункта для обмена с Италией — Карфагена. Деление страны на две провинции удовлетворяло первым двум запросам, окончательное восстановление Карфагена — третьему. Во всей реформаторской деятельности Цезаря ясно отмечаются две основные идеи. Одна — необходимость объединения римского государства в одно целое, необходимость сгладить различие между гражданином хозяином и провинциалом рабом, сгладить рознь национальностей; другая, тесно связанная с первой — упорядочение администрации, тесное общение государства с подданными, устранение посредников, сильная центральная власть. Обе эти идеи сказываются во всех реформах Цезаря, несмотря на то, что проводил он их быстро и торопливо, стараясь использовать короткие промежутки своего пребывания в Риме. В виду этого последовательность отдельных мер случайна; Цезарь каждый раз брался за то, что казалось ему наиболее необходимым, и только сопоставление всего сделанного им, независимо от хронологии, позволяет уловить сущность его реформ и подметить стройную систему в их проведении. Объединительные тенденции Цезаря сказались прежде всего в его политике по отношению к партиям в среде руководящих классов. Его политика милости по отношению к противникам, за исключением непримиримых, его стремление привлечь к государственной жизни всех, без различия партии и настроения, допущение им в среду своих приближенных бывших своих противников несомненно свидетельствуют о желании слить все разномыслия около своей личности и своего режима. Этой объединительной политикой объясняется широкое доверие ко всем, которое и было причиной его гибели. Ясно сказывается объединительная тенденция и по отношению к Италии. До нас дошел один из законов Цезаря, касающийся регулировки некоторых частей муниципальной жизни в Италии. Правда, теперь невозможно утверждать, что закон этот был общемуниципальный закон Ю. Цезаря, но все же несомненно, что он сразу дополнял для всех муниципиев уставы отдельных италийских общин, служил для них для всех коррективом. С другой стороны соединение в законе норм, регулирующих городскую жизнь Рима и норм муниципальных и значительная вероятность того, что нормы городского благоустройства Рима были обязательны и для муниципиев, ясно указывает на тенденцию Рим свести до муниципиев, муниципии возвысить до Рима, который отныне должен был быть только первым из италийских городов, резиденцией центральной власти и образцом для всех ему подобных центров жизни. Общемуниципальный закон для всей Италии при местных различиях был немыслим, но некоторые общие нормы были желательны и полезны и явно указывали на то, что в конце концов Италия и ее города. представляют одно объединенное с Римом целое. Та же объединительная общеиталийская тенденция сказывается и в том, что уже в 49 г. по закону Ю. Цезаря всем жителям Транспаданской Галлии даровано было гражданство и следовательно, распространен на эту часть римского мира общеиталийский муниципальный строй. Это было первым случаем распространения римского гражданства на целую провинцию, и на этом Цезарь остановиться не собирался. Старейшая римская провинция Сицилия и одна из наиболее романизованных, Нарбонская Галлия, приобщаются при нем к италийскому строю путем дарования их городам латинского права. Другие провинции, в особенности западный (Гельвеция, Галлия, Испания, Африка), получают колонии римских граждан — ячейки, из которых должен был распространиться городской строй по всей провинции, проводники правосознания в среде провинциалов и залог лучшего для них будущего. Цезарь первый из великих вождей демократии окончательно вынес в провинции римскую колонизацию и положил прочное основание романизации, т. е. объединению Запада в одной культуре. В его колониях нашли себе обеспечение более 80000 римских граждан, как служивших в его войске, так и не служивших. На Востоке его колонизаторская деятельность была гораздо слабее. Восстановление Коринфа и высылка туда колонии была не мерой романизации Греции, что доказывается уже посылкой туда исключительно отпущенников, а таким же актом справедливости и разумной экономической политики, как и восстановление Карфагена. Основание Синопа доказывает уже отмеченное стремление объединить в одном государстве все земли между Дунаем и Парфией. Основание колонии сопровождалось широкой раздачей права римского гражданства провинциалам, причем Цезарь не стеснялся и признанием за новыми гражданами ius honorum и зачислением их в состав сената. Та же всесословная тенденция сказывается и в том, что в колониях, им основанных, отпущенники могли быть декурионами. Мерами объединительного характера были и две крупные реформы Ю. Цезаря — монетная и календарная. Уже давно напрашивалось в Риме введение, рядом с серебряной; золотой валюты: ею жил весь Восток; золото давно уже курсировало рядом с серебром; не было только официального его признания и специально римской золотой монетной единицы. Уступая потребностям мирового государства, Цезарь вводит римский aureus определенного веса и устанавливает раз навсегда его отношение к серебряному денарию. Мера эта для последующего времени имеет почти такое же значение, как введение в 269 г. серебряной монеты в Риме; благодаря ей все римское государство получило одну общую монету, низвело старые царские и городские чеканы на степень товара. Не менее важен был и календарь, римский календарь, в виду его запутанности и отсталости сравнительно с научно–проверенными календарями эллинистического Востока, не мог с ними конкурировать и претендовать на общегосударственное значение. В 47 г. Ю. Цезарь, в своем звании главного понтифика, при помощи комиссии специалистов, реформирует календарь согласно наиболее точным вычислениям того времени. Новый календарь, в силу его превосходства, можно было постепенно вводить во все провинции и добиваться не только официального, но и действительного единства во времясчислении. Нетрудно представить себе, как облегчили обе названный реформы чисто эллинского образца (вспомним монетную реформу Александра Великого) экономическую жизнь огромного государства и торговое общение одних частей его с другими; это, в свою очередь, должно было сгладить противоречия между Западом и Востоком и способствовать еще более сильному притоку эллинства на почву романизовавшегося Запада. Важны были также статистические работы, предпринятые Цезарем.

Прежде всего им была произведена на эллинистический, египетский лад перепись населения города Рима. Этот факт показывает лишний раз, что Цезарь видел в Риме лишь свою резиденцию, а отнюдь не сливал город Рим и римское государство в одно неразделимое целое, как то было основным принципом римской государственности до него. Одновременно урегулирована была статистическая работа во всей Италии; ценз произведен повсеместно во всех населенных центрах и результаты его сводились в Риме. Этим население Италии слито было с Римом; до общего голосования по всем городам Италии оставался только один шаг. Еще важнее был не приведенный в исполнение план общего государственного земельного кадастра. План этот возник явно под влиянием Египта, где такой кадастр давно уже существовал; он указывает на намерение провести одно общее земельное обложение во всех провинциях, начало чему уже было положено Цезарем в провинции Азии, где несомненно подобный кадастр существовал и раньше. Такая общеподатная реформа, уничтожая в корне финансовую мощь всадничества, низводя его на степень служилых людей нового режима, помимо своего общего значения имела несомненный нивелирующий и объединяющий характер. План одного общего гражданского уложения, также навеянный Востоком с его общим эллинистическим правом, был только задуман в самых общих формах. По отношению к войску мы не видим какой-либо коренной и основной реформы. При Цезаре продолжается начавшаяся уже задолго до него эволюция военного строя, превращавшая войско из гражданского в наемное и из временного в постоянное. Как и Сулла, Помпей и Ю. Цезарь держали войско в своих руках личным обаянием и материальной выгодой — подарками, наделами землей и т. п. Крупным шагом на пути превращения в наемников было удвоение жалованья солдатам, легшее тяжелым бременем на бюджет государства. В личных отношениях к войску Ю. Цезарь проводил ту же идею, что и во всей своей деятельности. Он выдвигал простых солдат в ущерб знатным офицерам и не стеснялся вводить в состав легионов жителей провинций, которым только после окончания срока службы даровано было римское гражданство. И здесь, таким образом, проявляется тенденция, стремившаяся сгладить различия между сословиями и отдельными составными частями государства. Для своего постоянного войска Цезарь наметил и ряд мест постоянной стоянки, совпадавших с местами Августовского времени, за исключением Сицилии и Сардинии, Италия и Понта. Наиболее сильные гарнизоны стояли в Испании, Галлии, Иллирике, Африке, Египте, Сирии; армия, предназначенная для Парфянского похода, находилась в Македонии. Общее число Цезаревых легионов превышало 40; но мы почти ничего не знаем о войсках вспомогательных, которые играли такую важную роль в войске Помпея и затем в армии Августа. Второю основною идеею Цезаря было, как сказано, создание прочной и регулярно функционирующей административной машины, под руководством сильной центральной власти. Для этого прежде всего увеличено было число провинций, т. е. уменьшена компетенция каждого отдельного промагистрата. Число преторов увеличено с 8 до 16 и соответственно этому число квесторов; этим одновременно сильно подрывалось значение этих магистратур, так как отныне каждый претор имел в Риме только очень узкую судебную компетенцию. Пребывание проконсулов в провинции ограничено было двумя годами, пропреторов — одним годом. Если принять во внимание, что Ю. Цезарю предоставлено было право во-первых рекомендовать магистратов, во–вторых решать без помощи сената, кто из бывших магистратов в какой провинции должен функционировать как промагистрат, то приведенные выше меры получат особый смысл. Откупщики–публиканы из большей части провинций были изгнаны и взимание налогов отдано в руки общин, причем за взиманием с городов наблюдали личные агенты Цезаря — его рабы. Вся провинциальная администрация, введенная в определенные, законные нормы, была, таким образом сконцентрирована в руках одного руководителя — Ю. Цезаря, имевшего к тому же в лице своих легатов и своих личных агентов могучие средства контроля. Усилены были наказания за преступления по отношению к провинциям: лица осужденный по этим делам удалялись из сенаторского сословия (реформа эта стоит в связи с общей судебной реформой Цезаря, мало нам известной и не имевшей принципиального значения). Рядом с этими основными реформами идет ряд мер экономического характера, вызванных постоянными язвами экономической жизни Рима: страшною задолженностью и богатых, и бедных, ростом крупных поместий в ущерб мелкой собственности, быстрым увеличением количества рабов, все более и более вытеснявших свободный труд. Коренного тут ничего предпринять было нельзя, но были моменты особого обострения отношений, когда не вмешаться было невозможно. Таков был момент после революции Целия Руфа и Долабеллы, когда Ю. Цезарь принужден был зачесть проценты в счет уплаты капитала и сложить часть квартирной платы с наиболее бедных квартиронанимателей. Борьба против латифундий шла также, как и раньше, т. е. путем надела бедных граждан землею. Аграрный закон Ю. Цезаря 59 г. представляет собою одновременно борьбу с убылью населения в Италии, даруя особые права тем, кто имел более 3 детей. Новее была мера, которою определенным категориям лиц запрещался выезд из Италии. Впрочем, в этом запрещении надо видеть скорее меру военного характера, облегчавшую набор (за время с 49 по 44 г. было набрано в Италии более200000 рекрут), чем меру экономическую. В связи с экономическими реформами Ю. Цезаря стоят и его реформы как praefectus morem, а именно воздействие на роскошь путем так наз. legessumptuariae, ограничивавшими, между прочим, роскошь стола. В связи с этим находится и установление таможенных пошлин на заморский привоз, главным образом на предметы роскоши. Из всего сказанного ясно, что Ю. Цезарь сознательно стремился к монархии, и притом монархии не на староримский, давно отживший лад, а к монархии эллинистического образца. В сущности весь он с его воспитанием, вкусами, индивидуализмом, ярко выраженным фатализмом был типичным эллинистическим монархом в роде Димитрия Полиоркета, Пирра и других: то же изящество обращения, та же физическсила, ловкость и неутомимость, то же мастерство в политической интриге, те же сильные страсти, сдерживаемые только честолюбием, то же рыцарство по отношению к женщинам, та же забота о своей наружности и одежде, та же высокая культурность, любовь к интеллектуальным занятиям, к научной и литературной работе. Естественно, что Цезаря всегда тянуло к Востоку; его прельщала идея стать монархом в римском государстве, как некогда Александр был монархом всего греческого и варварского мира. Что такая идея у Цезаря действительно была, доказывает ряд фактов, и прежде всего то отношение, в которое Цезарь встал по вопросу об его обоготворении. Не говоря уже о том, что в провинциях Востока он фигурирует совершенно так же, как Селевкиды, т. е. как сын Арея и Афродиты, он и в Риме постоянно указывает на свое божественное происхождение от Венеры и принимает ряд если не божеских, то геройских почестей. Не раз указывает он на свою связь с богом Ромулом, первым царем Рима, принимает одежду римских царей, ставит свою статую в храме Квирина, другую — в числе статуй албанских царей на Капитолии. Во всем этом проявляется не столько тенденция монархическая, сколько определенная претензия на божественность происхождения. Чисто эллинистическая манера праздновать религиозными обрядами дни своих побед, а также день своего рождения, с обязательством такого празднования для всех, принимать устройство в свою честь агонов, допускать клятву своим именем, соглашаться на постройку себе храмов совместно с божествами, на устройство особых жреческих коллегий, названных его именем — все это явно говорит за то, что Цезарь добивался божественности на эллинистический манер. В связи с этим стоит и ряд мер политического характера: чеканка в Риме монеты с его изображением (что раньше терпимо было только в провинциях)и указанием его титула (причем чеканкой этой монеты заведовали личные рабы Цезаря), почетная стража из всадников и сенаторов на манер такой же стражи при эллинистических дворах, учреждение должности заведующего печатью, как при дворе Птолемеев и Селевкидов, поручение своему отпущеннику командования войском в Египте, присяга на верность сенаторов и всадников, наконец, введение принципа наследственности, сказывающееся в принятии для сына, который мог у него родиться, звания понтифика, и в усыновлении своего племянника Октавиана. Клеопатру, приехавшую в Рим, Цезарь принимает как царь царя, в своем доме. Когда сенат подносил ему высшие почести, он не встал со своего золоченого кресла. К тому же порядку явлений относятся и вполне достоверные попытки Антония венчать его торжественно диадемой — специальным знаком отличия эллинистических царей. В Риме в то время твердо были убеждены, что окончательно наступила монархия и ряд слухов клонился именно к тому, что монархия эта будет восточного образца: говорили, что Цезарь собирается перенести резиденцию в Илион, что так как парфян может победить только царь, то Цезарь на востоке примет этот титул, и т. д. Все вышесказанное, в связи с эллинистическим характером реформ Цезаря и его восточными симпатиями, говорит за то, что слухи эти имели серьезное основание Наиболее убежденные и решительные из носителей республиканских и национальных традиций пошлин соглашение друг с другом и решили умертвить Ю. Цезаря. Воспитанное на греческий лад римское общество, проникнутое идеей, что хорош только тот государственный строй, где гармонично слиты элементы аристократии, демократии и монархии, что власть одного есть нарушение этой гармонии, что худшая из форм государственности — тирания, что убить тирана, нарушившего основы общественного строя, почетно и обязательно для всякого честного гражданина, — римское общество, верившее в свою анналистику и восхищавшееся подвигами мифического Брута, устранившего царей, и Сервилия Агалы, покончившего с тираном, привыкшее с именем царя соединять представление о восточном рабстве, вполне естественно выставило лучших своих представителей для устранения тирана. Душою заговора был энергичный и талантливый Кассий, но главою его, в виду своего имени и своих предков, считался Юний Брут, потомок как мифического Брута, так и Сервилия Агалы, теоретик и философ, несомненно одушевленный не личным честолюбием, а привязанностью к республиканскому идеалу. Около 80 человек объединилось около Брута и Кассия. Доверчивость Цезаря, вполне рассчитанная, бывшая одним из пунктов его политической программы, отдала его безоружным и ничего не подозревавшим на убой заговорщикам. 15 марта 44 г. в помещении для заседаний сената, около театра Помпея, Цезарь был убит. Версии о подробностях многочисленны и по существу безразличны; важно только то, что заговорщиком из участников не был выдан и что все–таки он мог быть предупрежден, если бы этому не помешал целый ряд случайностей и полный фатализм Ю. Цезаря.

[53] Цицерон Марк Туллий (106, Арпин -43) — римский оратор, философ и государственный деятель. Родился в южнолатинском муниципии Арпине. Арпинаты к тому времени давно уже пользовались всеми правами и привилегиями римских граждан, между прочим, и правом занимать общегосударственные должности; но, при замкнутости римской знати, от обладания этим правом в теории до его осуществления на практике было очень далеко, и лишь незадолго до рождения Цицерона одному арпинату, именно знаменитому Гаю Марию, удалось получить доступ к высшим должностям и в сенат, благодаря поддержке антисенатской демократической партии. Для Цицерона путь этим почином был несколько облегчён, не более; он был в Риме таким же homo novus, каким был до него Марий, и для своего успеха должен был полагаться на содействие той же демократической партии, которой и Марий был обязан своим возвышением. Между тем, унаследованные от предков симпатии Цицерона были скорее на стороне аристократического, сенатского режима. Эта двойственность наложила свою печать на всю его жизнь, она не дала ему сделаться человеком партии, но зато заставила всячески развить свои личные качества — одним словом, сделала его индивидуалистом. Еще будучи отроком, он примкнул в Риме к кружку умеренных, ведшему своё начало от Сципиона Младшего, и соприкасавшемуся как с оптиматами, так и с демократами, но в сущности подозрительному как тем, так и другим. Особенно пострадал этот кружок в 80‑х годах, когда обе крайние партии одна за другой захватили в свои руки управление государством; как революционный режим Цинны, так и реставрация Суллы (82 г.) были гибельны для него и лучшие друзья Цицерона пали от фанатизма кто одной, кто другой партии. Цицерона спасла его молодость, он тогда только учился красноречию и философии. Время выступить на общественную арену настало для него тогда, когда власть Суллы была неоспоримой и аристократия пользовалась несправедливым перевесом над разбитой и приниженной демократией. При таких обстоятельствах Цицерон, в силу своего умеренного образа мыслей, должен был примкнуть к демократической оппозиции. Его первым дебютом была в 81 г. защита некоего Квинкция в частном процессе, который лишь косвенно затрагивал интересы властвующих; смелее было в следующем 80 г. его заступничество за Секста Росция Америйского, когда он беспощадно разоблачил преступные происки одного из приближённых Суллы; на самого властителя он напал год спустя (79 г.) на процессе одной уроженки города Арреция, оспаривая законность распоряжения Суллы, посредством которого у граждан этого города были отняты права римского гражданства. Положение Цицерона в Риме стало затруднительным вследствие этих нападок на правительство; а так как в то же время и состояние его здоровья было неудовлетворительно, то он счёл за лучшее прервать на время свою общественную деятельность и предпринять путешествие по Греции для продолжения своего ораторского и философского образования (79-77 гг.). Вернувшись, он застал Рим значительно изменившимся; Суллы уже не было в живых, демократическая оппозиция уже поднимала голову, хотя и не имела еще вождя, который мог бы её сплотить вокруг себя. При таком положении дел и Цицерон не был забыт: выступив в первый возможный срок (в 76 г.) кандидатом на должность квестора — первую из государственных должностей, дававших доступ в сенат — он был избран народом на эту должность и, притом, избран блистательно. Из квесторов одни имели поле деятельности в Риме, другие — в провинциях, причём положение последних было менее завидно. Цицерону местом деятельности жребий назначил город Лилибей в западной Сицилии. Там он провёл целый год (75 г.), занятый провинциально–казначейскими делами; удаление из Рима было для него невыгодно, зато он ознакомился с положением Сицилии и приобрёл доверие её жителей, что пригодилось ему впоследствии. Вернувшись в 74 г. в Рим он возобновил свою деятельность как судебный оратор, но громких дел ему вести не приходилось вплоть до 70 г., когда сицилийцы пригласили его отстаивать свои интересы против их бывшего наместника, Гая Верреса, который притеснял и грабил их в течение трёх лет (73-71 гг.). Этот Веррес был одной из креатур Суллы; сенат, чрезмерные полномочия которого со времени смерти диктатора подвергались постоянным нападениям демократии, отождествил его дело со своим, а так как судьи–присяжные набирались тогда только из сенаторов (эта привилегия была упразднена лишь к концу 70 года, когда были учреждены новые всесословные суды присяжных ), то положение Цицерона, как представителя обвинения, было очень затруднительно. Но благодаря своему неутомимому трудолюбию и ораторским способностям он восторжествовал: Веррес был осуждён. Кандидатура Цицерона в эдилы также была успешна, и хотя его сравнительно скромные средства и не дали ему особенно блеснуть в этой должности (69 г.), но он сохранил расположение народа. К этому времени демократия нашла вождя, которого долго искала; это был Гней Помпей, блестящий полководец, но неумелый оратор и политик. Цицерон, не чувствовавший призвания к военному делу, был склонен видеть в нём своего естественного союзника. Случай содействовать его возвеличению представился в 66 году, когда Цицерон был претором, а Помпей домогался, чтобы его назначили экстраординарным полководцем против самого опасного врага Рима, Митридата. В прославление Помпея Цицерон произнёс перед народом первую из своих политических речей, и Помпей достиг своей цели. Еще в течение двух лет Цицерон мог утешать себя мыслью, что он и воевавший на Востоке Помпей — настоящие вожди победоносной демократии; в этой уверенности он выставил свою кандидатуру на консула 63 года против серьёзных конкурентов, одним из которых был Катилина. Опять успех был на его стороне, но события последних дней 64 года убедили его в том, что его постигла обычная участь умеренных членов партии в момент её торжества — предводительство было у него выхвачено из рук более решительным представителем тех же принципов. Это был молодой Гай Юлий Цезарь, прикрывавшийся пока именем богатого Красса, злейшего врага Помпея. Год, когда Цицерон был консулом (63), был не только поворотным годом в его жизни — он был решительным также и в римской истории и легко мог сделаться роковым. По вычислениям, которым при суеверии римской толпы нельзя было не придавать значения, 63 год должен был быть годом гибели Рима; этим верованием решились воспользоваться два патриция, Катилина и Лентул, чтобы воздвигнуть собственную власть на развалинах римской республики. Средством для этого была консульская кандидатура Катилины на 63 год; когда она потерпела крушение, Катилина и Лентул прибегли к заговору, чтобы поднять знамя восстания. Цицерон зорко следил за развитием заговора, чтобы выбрать минуту для решительного удара, а тем временем боролся с планами Цезаря против республики. Борьба была глухая, так как Цезарь нигде открыто не выступал, а действовал через подставных лиц. Самой опасной была аграрная агитация, посредством которой он собирался обратить в свою пользу плоды побед Помпея на Востоке. Удар был отражён; свидетельствами об этой борьбе остались три аграрные речи Цицерона, из которых вторая, самая пространная, принадлежит к лучшим его речам. Противник Цицерона был очень умён и находчив; консулу стоило большого труда давать ему всегда и везде должный отпор. Результатом этой борьбы было отсуждение между Цицероном и демократией и его сближение с сенатской партией — сближение вынужденное, без доверия на обеих сторонах. Положение, и без того затруднительное, запутывалось донельзя необходимостью следить за заговором Катилины, который, пользуясь недоверием сената к консулу, безнаказанно расширял своё общество и опутывал его сетями не только Рим, но и провинции. В борьбе с ним Цицерон мог безусловно полагаться только на всадников, которые, рекрутируясь главным образом из муниципальной знати, не получившей доступа в сенат, с давних пор были связаны с Цицероном общностью интересов. Они–то и составили гвардию Цицерона — и когда настало время — сената в борьбе с заговорщиками. Все же главным залогом победы Цицерона была его собственная осмотрительность и ораторская сила: торжеством этой последней была его знаменитая первая речь против Катилины, которою он до того смутил смелого заговорщика, что тот преждевременно покинул Рим, оставив главою заговора неспособного Лентула. Под руководством неумелого вождя заговорщики вскоре себя выдали и дали консулу возможность нанести им решительный удар. Преступники были казнены на основании сенатского приговора, принятого в экстраординарном порядке, вопреки демократическим понятиям о неприкосновенности римских граждан, но в полном соответствии с теорией сената об его праве объявлять «положение охраны» (videant consules etc.) и освобождать магистратов от соблюдения законов (legibus solvere). Этим поступком Цицерон окончательно порвал с демократией, но всё же не завоевал прочного доверия сената; в довершение всего и Помпей, воевавший до тех пор на Востоке, был встревожен мнимым «царством» Цицерона в Риме и послал туда своего агента, Метелла Непота, чтобы в ущерб Цицерону укрепить свой союз с демократией. Мера эта ни к чему не повела. Последние дни 63 года были временем наибольшего величия Цицерона, получившего именно тогда в сенате неслыханное дотоле прозвище «отца отечества»; но уже с первых дней следующего года, когда он вернулся к частной жизни, началось его падение. Люди всех партий — помпеянцы (т. е умеренные) демократы, да и честолюбцы из аристократов — взапуски стали эксплуатировать его антидемократический поступок, чтобы запятнать его в глазах народа. Цицерон боролся не без успеха и, благодаря своему блестящему красноречию, одержал ещё несколько побед над противниками. Помпей, вернувшись в Рим, вскоре почувствовал, что у демократов он более почвы не имеет, и помирился с Цицероном, чтобы через него сблизиться с сенатом; последнее ему, однако, не удалось. Положение было неопределённым, пока Цезарь, получивший после своей претуры в 62 году наместничество в Испании, находился вне Рима. В 61 г. выступил в Риме Клодий, стараясь стать во главе крайних демократов и забрать в свои руки наследие Катилины. Еще в 63 г. он был союзником Цицерона и только вследствие политической ошибки сената перешел в ряды демократии, где его блестящие демагогические способности могли свободно развернуться; на первое время и он, однако, примкнул к Крассу. Возвращение Цезаря из Испании быстро разрешило путаницу, созданную этой борьбой партийных и личных интересов. Увидев Помпея врагом непримиримого сената, он предложил ему союз; в качестве третьего члена он хотел привлечь Цицерона, но так как последний не желал принимать участия в антисенатской коалиции, то Цезарь вместо него обратился к честолюбивому Крассу, чем заодно приобрёл и содействие Клодия. Так был заключён этот негласный первый триумвират (60 г.), результатом которого был консулат Цезаря (59 г.) и полное устранение Цицерона от политических дел. Последнему была обеспечена личная безопасность, под условием строгого нейтралитета; когда же он не вытерпел и произнёс речь в нежелательном для Цезаря духе, то Цезарь отомстил ему тем, что (в качестве верховного понтифика) перевёл его врага Клодия в плебейство, чем дал ему возможность выступить кандидатом в народные трибуны на 58 год. Правда, Цезарь скоро раскаялся в этом шаге, которым он выдал уважаемого им Цицерона сумасбродному Клодию, и он не раз предлагал ему свою защиту; но Цицерон каждый раз отказывался, полагая, что при поддержке сената и Помпея он восторжествует над Клодием. Его надежды оказались тщетными; Клодий, став в 58 г. народным трибуном, предложил народу наказать Цицерона изгнанием за противозаконную казнь катилинариев. Так как он для проведения этого закона заручился содействием обоих консулов — цезарианца Пизона и помпеянца Габиния — то сенат оказался не в силах сопротивляться ему; Помпей не хотел идти против влиятельного трибуна, да и Цезарь, намеревавшийся отправиться на галльскую войну, не счёл для себя полезным ссориться с ним; таким образом Клодий оказался хозяином положения в Риме; закон против Цицерона был принят, его имущество было конфисковано, и отчасти разрушено, сам он должен был отправиться в изгнание. Но уже в последние месяцы трибуната Клодия обнаружилось сильное течение в пользу возвращения изгнанника. Когда с началом следующего года враждебные Цицерону консулы Пизон и Габиний уступили место его другу Спинтеру и готовому к примирению Метеллу Непоту и Клодий сошёл с арены, то это течение, при усердном содействии Помпея, возобладало. Возвращение Цицерона было всеми понято как торжество сената и поражение Клодия. Но гораздо труднее Цицерону было занять в государстве место, соответствующее его возрождённому обаянию. По своеобразным условиям римской магистратской карьеры, вредить Цицерону Клодий мог только со временем, по достижении претуры, на которую он мог рассчитывать на раньше 52 года, и особенно консулата. Цицерон знал, что ему предстоит упорная борьба с этим непримиримым противником. Своего союзника он видел, прежде всего, в сенате, но в нём он быстро разочаровался; уже при возвращении ему его конфискованного Клодием имущества сенат выказал, как ему показалось, сильное недоброжелательство к нему; затем дела пошли еще хуже. Цицерон деятельно сражался с анархистами в политических процессах, из которых самым важным и интересным был процесс его квестора и помощника в борьбе против катилинариев, Сестия (56 г.); но он замечал с неудовольствием, что старшие сенаторы, утомлённые борьбой, заискивали перед Клодием. Эта — действительная или мнимая — измена сената заставила Цицерона исполнить, наконец, то, что ему было так ненавистно пять лет назад, и искать опоры в триумвирате, признанным главой которого был отсутствующий Цезарь. Этот триумвират как раз теперь был вновь укреплён, ближайшим результатом чего был второй консулат Помпея и Красса в 55 году и продление Цезарю его наместничества в Галлии. Цицерон был принят, но далеко не на таких почётных условиях, какие ему предлагались раньше; в угоду триумвирам он должен был защищать людей, которые были ему глубоко антипатичны, между прочим, своего врага Габиния. Цицерон был недоволен собой и страстно желал найти опору, которая обеспечила бы ему более прочное и самостоятельное положение в государстве. Такую опору он видел в Тите Аннии Милоне, политическая роль которого началась именно в это время. Вряд ли можно сомневаться в том, что Цицерон в нём ошибался, но его заблуждение было чистосердечным и его увлечение искренним. Милон был человеком очень неразборчивым в средствах; подобно Клодию, и он терроризировал Рим с помощью наёмных шаек, но терроризировал в благоприятном для сената смысле. В 53 г. оба были кандидатами: Милон — в консулы, Клодий — в преторы; выборы затягивались вследствие производимых ими смут; 52 год начался без высших магистратов. Вскоре произошла близ Рима стычка между шайками Милона и Клодия, в которой Клодий был убит; это убийство имело следствием обвинение Милона, и, следовательно, его исключение из списка кандидатов; на состоявшихся вскоре выборах консулом в третий раз избран был Помпей (что было незаконно, так как со времени его второго консулата прошло всего два года), и притом без коллеги (что было сугубым нарушением закона). Со смертью Клодия, Милон перестал быть нужным сенату, который был рад избавиться от обоих смутьянов; один только Цицерон стойко отстаивал интересы своего преследуемого друга и ради него шёл навстречу всей ярости клодианцев. Его заступничество, однако, не имело успеха; несмотря на его защитительную речь (нам она сохранена в исправленной автором редакции), Милон был осуждён и сослан. — Косвенное отношение к Цицерону имело одно постановление, предложенное ещё в 53 году и проведённое в 52: чтобы впредь консулы и преторы были лишены права отправляться в свои провинции раньше, чем через пять лет по истечении своего консульства или претуры. Последствием этого постановления было то, что регулярное замещение провинциальных наместничеств было отсрочено на пять лет; пришлось до тех пор отправлять в провинции тех бывших консулов и преторов, которые сложили с себя эти должности раньше, чем пять лет назад, отдавая предпочтение тем, которые наместниками ещё не бывали. К числу последних принадлежал и Цицерон, который ни после своей претуры, ни после консулата провинцией не управлял; выпала ему на долю Киликия, в которую он и отправился наместником в 51 году. Эта гористая провинция всегда была более или менее беспокойной; теперь же её положение было вдвойне опасно, вследствие волнений у соседних парфян, которые разбив в 53 г. наголову Красса и уничтожив или взяв в плен его легионы, готовили поход против Рима. Следовало их предупредить и захватить перевалы Аманских гор; Цицерон, не будучи по призванию полководцем, с честью справился с этой задачей, за что и был, по воинскому обычаю, провозглашён императором. Теперь у него в перспективе был триумф; страстно преданный всему, что было связано с великим прошлым Рима, Цицерон лелеял эту мысль и лишь с тяжёлым сердцем отказался от неё ввиду критического положения государства. Кроме военных невзгод, провинция страдала и от хищничеств своего предыдущего наместника, старшего брата убитого Клодия. Цицерон старался залечить её раны, управляя ею с редким бескорыстием и отказываясь даже от дозволенных законом и обычаем поборов. Тяготясь своим продолжительным отсутствием из Рима, он при каждом случае просил своих друзей позаботиться, чтобы к законному году его наместничества не было прибавлено другого. Его желание было исполнено; в 50 году он вернулся в Италию, к самому началу междоусобной войны между Цезарем и Помпеем. Этим началом приходится считать вызванное ловким народным трибуном, Курионом, постановление сената, чтобы и Цезарь, и Помпей распустили свои войска. Это постановление, не соответствовавшее намерениям правящей партии, имело ближайшим последствием обращение консула Марцелла к Помпею, чтобы он взял на себя защиту отечества (конец ноября 50 г.). Согласившись на это предложение, Помпей отправился в Южную Италию, где встретился с только что вернувшимся из провинции Цицероном. Затруднительность положения последнего заключалась в том, что он вернулся как бывший наместник с военной властью (imperium), сложить которую он мог только в Риме. Пользуясь этим его военным характером, Помпей поручил ему набор солдат в Кампании. Цицерон этого поручения не принял; Подчинённым Помпею он себя не считал, так как назначение последнего главнокомандующим было единоличной мерой консула Марцелла и другого значения, кроме партийного, не имело. Считая себя политическим другом обоих соперников, Цицерон видел свою главную задачу в предотвращении междоусобной войны и примирении Цезаря с Помпеем; надежду на возможность этого примирения поддерживали в нём льстивые письма приверженцев Цезаря, для которого было очень важно добиться, чтобы человек с обаянием Цицерона не высказался открыто за его врага. Доверчивый Цицерон остался в Кампании, соблюдая строгий нейтралитет. Когда надежды на мир рухнули, он решительно примкнул к Помпею, рассчитывая, что последний будет вести только оборонительную войну; план Помпея — покинуть Италию и перевести все свои силы на Балканский полуостров, с тем, чтобы оттуда пойти против Италии наступательной войной, — его глубоко возмутил. К Помпею он присоединился не сразу, отчасти по этой причине, отчасти же потому, что находясь в Кампании, считал себя отрезанным от Апулии, в которой Помпей сосредоточивал все свои силы, чтобы переправиться из Брундизия в Диррахий. Когда эта переправа состоялась Цезарь стал господином Италии; разговор с ним убедил Цицерона в том, что в рядах его партии ему не место, и он в июне последовал за Помпеем в Диррахий. В своём великодушном увлечении он взял с собой значительную часть своего состояния, чтобы пожертвовать её Помпею, в предстоящей гибели которого он не сомневался; тем не менее, в его лагере он был встречен холодно, а жестокие речи и намерения его приверженцев относительно Италии и цезарианцев его возмутили. Когда Помпей из Диррахия отправился в Фессалию, Цицерон остался с Катоном и Варроном в Диррахии; здесь он получил известие о поражении Помпея при Фарсале (в августе 48 года), после чего вернулся в Италию и ожидал в Брундизии возвращения Цезаря, последовавшего лишь в сентябре 47 года. Цезарь встретил Цицерона очень почётно; только тогда Цицерон вернулся в Рим, которого не видал со времени своего отъезда в Киликию. Участия в политических делах он более не принимал; исключение составляли те случаи, когда ему приходилось заступаться перед Цезарем за бывших единомышленников. Так, он в 46 году торжественно благодарил Цезаря за возвращение из изгнания Марка Марцелла, защищал перед его трибуналом Квинта Лигария, а в следующем 45 г. — своего бывшего гостеприимца, царя–союзника Дейотара. Вообще он отдался литературным трудам, сначала риторического характера, а затем, когда смерть его любимой дочери направила его мысли на более близкие человеческому сердцу темы — философского. Эти занятия он продолжал и в 44 году, пока убийство Цезаря не прервало его политическое бездействие. В план убийства Цезаря Цицерон посвящён не был; тем не менее, по всему складу своего ума, при том огромном влиянии, которое имели на него, с одной стороны, древнеримские традиции, с другой, — учения философов, он не мог не одобрять насильственного устранения «тирана», т. е человека, воздвигшего свою единоличную власть на развалинах республиканского режима. Заговорщики были уверены в его сочувствии, когда непосредственно после совершения убийства провозгласили его имя, как бы освящая им своё дело. Действительно, после гибели Помпея и Катона, Цицерон был и по старшинству и по заслугам признанным руководителем республиканской партии. Он не уклонился от этой славной, но и опасной роли: в самый день гибели Цезаря он отправился к заговорщикам на Капитолий и там с ними совещался относительно ближайших действий. В первом затем заседании сената Цицерон всех увлёк своею речью в пользу внутреннего мира и амнистии; тогда же состоялось примирение заговорщиков с главой цезарианцев, консулом Марком Антонием, и новое распределение провинций с общего согласия. Первое семя раздора заронили состоявшиеся вскоре за тем похороны Цезаря и произнесённая при этом блестящая речь Антония, которая до того разожгла народные страсти, что заговорщики сочли за лучшее удалиться из Рима. Всё же порядок не был нарушен; Цицерон вернулся к своим литературным занятиям и даже задумал путешествие в Грецию, где в это время находился его сын. Лучшие члены республиканской партии, не считая республику упроченной до тех пор, пока заговорщики лишены возможности вернуться в Рим, убедили Цицерона вернуться в Рим (1 сентября). Здесь произошла первая крупная ссора между ним и Антонием, результатом которой были две первые так называемые филиппики. Октябрь и ноябрь Цицерон опять провёл в своих виллах, погружённый в литературные занятия. Антоний, консульство которого истекало, желал завладеть соседней с Италией провинцией, Цизальпинской Галлией; её наместник, Децим Брут, выразил готовность удержать её войска в повиновении сенату. Обо всех этих делах сенат имел суждение в декабре. По настоянию Цицерона были приняты очень энергичные и неблагоприятные для Антония решения (филиппики III и IV). Когда год кончился, Антоний окончательно сбросил личину и во главе своих легионов пошёл осаждать Децима Брута в Мутине («мутинская война»). На этот раз решительные предложения Цицерона против Антония (филиппики V-VII) в сенате не прошли; было постановлено отправить к нему послов с увещаниями. Антоний поставил неумеренные условия (февраль 43 г.), и Цицерон мог восстать против малодушных полумер в отношении признанного врага республики (филиппики VIII-XIII). Антонию была объявлена война; он был разбит, но оба сражавшихся против него консула пали в бою (апрель 43 г.). Этой «мутинской победе» — последней победе римской республики — Цицерон посвятил свою последнюю речь, XIV филиппику. Вскоре за тем Антоний, перешедши Альпы, соединился с наместником трансальпийской Галлии, Лепидом; Цезарь младший (будущий император Август) изменил сенату и примкнул к Антонию и Лепиду. Так был основан второй триумвират, с целью совместного управления государством в течение пяти лет. Ближайшим последствием нового триумвирата были проскрипции 43 года, в жертвы которых каждый триумвир мог предлагать своих личных врагов. Антоний внёс в списки прежде всего своего наиболее ненавистного врага, Цицерона. Последний, узнав о совершившемся, оставил Рим и отправился в своё поместье под Астурой; там он и был убит подосланными Антонием убийцами, 3 декабря 43 года, в возрасте 63 лет. Что касается частной жизни Цицерона, то из древности дошла до нас только одна его биография, составленная Плутархом на основании отличных источников (между прочим, потерянной пространной биографии, написанной приближённым и отпущенником Цицерона, Тироном); лучшим источником его жизнеописания служат для нас его собственные сочинения, главным образом его неоценимые письма. Цицерон был старшим сыном своего отца Марка, окончившего жизнь римским всадником и муниципальным вельможей незадолго до достижения его сыном консулата; у него был ещё брат Квинт, который был на пять лет моложе его. С ним он жил, несмотря на его вспыльчивый нрав, в добром согласии вплоть до 47 года. Квинт, послушно следовавший советам старшего брата во время его дружбы с Цезарем, был легатом последнего в Галлии и с честью служил в его войске. Тем не менее он последовал за братом в лагерь Помпея в 48 г.; но формальное примирение Марка с Цезарем имело последствием разрыв между ним и Квинтом. Вскоре они помирились и пали одновременно жертвами проскрипции. Женился Цицерон в 80 году на знатной, богатой и энергичной Теренции; их брак долго был счастлив, его письма к жене из изгнания дышат неподдельной любовью и нежностью. Родила она ему двоих детей, дочь Туллию (ок. 78 г.) и сына Марка. Первая была любимицей отца, на которого она походила и наружностью, и наклонностями. Подобно многим римлянкам того времени, она несколько раз была выдаваема замуж. Особенно неудачным был её брак со знатным, но безнравственным Долабеллой, вскоре кончившийся разводом; он настолько надорвал её силы, что она умерла ещё раньше отца, в 45 г. Её смерть была сильным ударом для отца, который именно тогда стал искать утешения в философии. Счастливее, но менее благородного характера был сын Цицерона Марк, родившийся в 65 году. Отец дал ему отличное воспитание и отправил во время диктатуры Цезаря в Афины для высшего образования; ему же он посвятил и своё самое славное философское произведение — «Об обязанностях». Наука плохо давалась юноше; несколько более утешительными были его военные успехи в войске Брута, которым отец был душевно рад. Благодаря своему отсутствию из Италии в 43 г. он избег проскрипций; Цезарь младший, нехотя отдавший Цицерона в жертву мстительности Антония и желавший почтить память убитого в его сыне, доставил ему консульство в 30 г., но путного из этого ничего не вышло. Семейное счастье Цицерона и Теренции омрачилось после возвращения Цицерона из провинции; причиной тому были, по–видимому, рискованные финансовые операции Теренции, компрометировавшие её мужа. Отчуждение росло в течение следующих лет и повело, наконец, к разводу в 46 г., после почти 35 летнего брака. Теренция пережила своего мужа и умерла 103 лет отроду. После развода с ней Цицерон женился вторично на молоденькой Публилии, своей опекаемой; но их брак не был продолжительным. Цицерон не мог простить жене её равнодушного отношения к смерти Туллии и развёлся с ней в том же 45 году. К семье Цицерона следует так же причислить и его друга, Тита Помпония Аттика, на сестре которого он женил своего брата Квинта. Аттик, оставшийся всю жизнь только римским всадником был, вследствие своей деловитости и живого чувства действительности, неоценимой опорой для беззаботного в денежных делах и легко увлекающегося Цицерона; он служил ему с замечательным бескорыстием, исправно выручая его в затруднительные моменты. Отцовское имущество Цицерона — имение в Арпине и дом в Риме, впоследствии уступленный брату — было довольно значительно, но не могло покрывать огромных расходов, которых требовала жизнь вельможи в Риме; кроме приданого Теренции, доходы Цицерона состояли, главным образом из наследств, которые он получал, по римскому обычаю, от умирающих друзей и поклонников. Доходы эти были очень значительны; Цицерон мог не только выстроить дом на Палатине, в самой аристократической части Рима, но и приобрести довольно большое число изящных вилл в различных частях Италии, между которыми особенно славилась Тускуланская — место действия знаменитых «тускуланских бесед». Цицерон как писатель. Писателем Цицерон был в течение всей своей сознательной жизни. Между его первым юношеским произведением и его последними речами и письмами лежит промежуток в 40 лет с лишком. Обладая чрезвычайно лёгким и изящным слогом, огромной впечатлительностью и восприимчивостью, мыслью не всегда глубокой, но ясной и гибкой, он был призванным учителем своего народа, для которого греческая образованность была ещё почти непочатым углом. Не всё, что им было написано нам сохранено; пропало немало сочинений, имевших большое влияние на его современников и на ближайшие века жизни римского народа. Риторические сочинения. Важность, которую Цицерон придавал риторике, современному человеку легко может показаться чрезмерною; но, не говоря уже о более полном объёме этого понятия у древних, эта важность была прямым последствием, с одной стороны, большого значения живого слова в жизни древних народов, с другой, сознательного отношения древних к явлениям окружающего их мира. Простую поучительную цель имело посвящённое этой науке юношеское сочинение Цицерона, оставшееся неоконченным; он обработал в нём, со слов своих учителей, первый из трёх (или пяти) отделов риторики, под заглавием «О нахождении» (De inventione). Позже он вернулся к этой теме, но тогда ему самому попытка его юности показалась слишком уж незрелой и он дал вторичную обработку всей области искусства красноречия в трёх книгах «Об ораторе» (De oratore) (55 г.). Это — одно из лучших сочинений Цицерона: материя изложена в форме беседы между видными ораторами минувшей эпохи, главным образом — Антонием и Крассом: личный интерес, с которым автор относится к своему сюжету, его широкие теоретические познания и ещё более широкий практический опыт, в соединении с ярким и живым изложением, выделяют его из массы сохранившихся сочинений об искусстве красноречия. Через десять лет после этого теоретического труда Цицерон попытался дать и историю красноречия в Риме, под заглавием «Брут или о славных ораторах» (Brutus de Claris oratoribus) (46 г.). Здесь проглядывает, кроме исторической, ещё и полемическая тенденция труда; она ещё яснее сказывается в написанном немного спустя синтетическом сочинении «Оратор» (Orator ad M. Brutum), посвящённом тому же Бруту. Основание этой полемики заключается в следующем. В ту эпоху, когда Цицерон выступил на арену, модным направлением в красноречии был т. н азианизм, т. е театральная дикция, местами напыщенная, местами игривая, но всегда взвинченная; Цицерон, сам подчинявшийся ему вначале, со временем отказался от его излишеств, и под влиянием т. н родосской школы ораторов, выработал более умеренный и трезвый стиль, с явным стремлением соблюсти в выражении естественную градацию настроений и владеть всей, так сказать, клавиатурой аффектов. Теперь, в последние годы его жизни, вошла в моду другая крайность — т. н аттицизм, основанный на подражании древнеаттическим образцам, не столько Демосфену, сколько сухому и трезвому Лисию. Вот против этой–то крайности и вооружается Цицерон; а так как к приверженцам нового направления принадлежал и друг его, Брут, то он посвятил ему свои последние сочинения с явным намерением обратить его. Об успехе этой попытки мы судить не можем, так как в скором времени насильственная смерть прекратила карьеру обоих; но в римской литературе прошло более ста лет, пока идеи Цицерона восторжествовали. Речи. Своими речами Цицерон наиболее прославился; вся древность знала его как оратора. Нам от него сохранилось 58 речей, но древность знала гораздо большее их число и в числе пропавших было немало первоклассных (между прочим, обе речи за бывшего трибуна Корнелия, судебные речи с выдающимся политическим интересом). Сохранившиеся разделяются на две крупные категории — категорию судебных и категорию политических речей. Судебные речи, в свою очередь, распадаются на гражданские и уголовные; из них вторые преобладают и качественно, и количественно. Гражданские речи, вследствие своей сухости и трудности, находили во все времена мало поклонников; их, впрочем, сохранено всего четыре, между прочим и юношеская речь за Публия Квинкция. Самая выдающаяся между ними — речь за Авла Цецину (69 г.), где Цицерону удалось побороть сухость материи своим победоносным красноречием. Для юристов гражданские речи Цицерона — очень драгоценные памятники, тем более, что они относятся к доклассической эпохе римского права, когда правовые понятия ещё не были установлены и выросшая на греческой почве риторика с её стремлением к реальной справедливости успешно боролась с формалистикой «квиритского права». Интереснее во всяком случае уголовные речи. Из них первое место по времени занимает речь за Секста Росция Америйского, обвинённого в отцеубийстве по проискам его врагов, которые желали, устранив его, упрочить свои права на захваченные при проскрипциях отцовские его имения. Эти проскрипции (Суллы) образуют мрачный фон процесса; кроме того, нас в этой речи интересует и подкупает, несмотря на некоторые излишества в дикции, неподдельное юношеское увлечение оратора. Первое место по объёму занимают речи в процессе Гая Верреса, числом семь (точнее говоря, — три, но последняя, настоящая обвинительная речь, разделена на пять книг); они развёртывают перед нами широкую картину страданий провинции под игом жестокого и алчного наместника; интерес возрастает с каждой речью и достигает своего предельного пункта в патетической последней речи, озаглавленной «О казнях» (De suppliciis). Еще много интереснее могучая речь за Клуенция, самая сильная и захватывающая из уголовных речей Цицерона. Политического элемента в ней мало, если не считать внушительного образа жестокого режима Суллы с его последствиями; интерес сосредоточивается на мрачной семейной драме Клуенциев с её обеими действующими лицами — женской ревностью и мужским любостяжанием. Процесс Клуенция состоялся в 66 году. В следующих судебных речах Цицерона подкладка везде более или менее политическая. В конце 63 г. он произнёс блестящую речь за Мурену, обвиненного в подкупе избирателей; здесь более чем где–либо сказывается остроумие оратора, весёлое и безобидное, лишённое той язвительной силы, которая ему бывает свойственна в некоторых других его речах. Затем следует период его падения, когда ему, защищая клиентов приходилось защищать и самого себя; сюда относятся речи за Суллу (племянника) и за Флакка, его помощника в 63 году, в которых уже чувствуется приближение грозы; к тому же времени принадлежит и маленькая речь за поэта Архия, маловажная по содержанию, но любопытная вставленным в неё панегириком поэзии и, вообще, изящным искусствам, очень уместным в ту эпоху. Когда Цицерон, по возвращении из изгнания, вернулся к адвокатской деятельности, он произнёс в 56 г. ряд речей с политической окраской, между которыми выдаются речи за Сестия и за Целия. Первая опять посвящена защите человека, который в 63 г. был помощником Цицерона против катилинариев; так как душою обвинения был Клодий, то Цицерон, защищая Сестия, произнёс красноречивую апологию своей собственной деятельности, вызвавшей нападения Клодия. Совершенно другого характера речь за Целия; последний был легкомысленный молодой человек, попавший в любовные сети пресловутой Клодии, сестры Клодия — той самой, которую Катулл прославил и опозорил под именем Лесбии; она теперь обвиняла Целия в попытке отравить её. И эта речь блещет остроумием, но остроумием желчным, язвительным. Последней крупной судебной речью Цицерона была знаменитая речь за Милона, произнесённая в 52 году — финал всего клодиевского эпизода его жизни, защита Милона против обвинения в предумышленном убийстве Клодия. События следующих лет уже не давали ему повода выступать судебным оратором. Правда, он ещё защищал перед трибуналом Цезаря обвинённых перед ним Лигария и царя Дейотара (в 46 и 45 гг.), но это были скорее красноречивые просьбы о прощении, чем настоящие защитительные речи. Последний период жизни Цицерона показывает нам его исключительно в роли государственного деятеля, а не судебного оратора. Политические речи с возрастающим значением Цицерона получали перевес над судебными. Самая ранняя из них — это произнесённая перед народом в 66 г., когда оратору было уже 40 лет, речь в защиту предложения трибуна Манилия о назначении Помпея полководцем против Митридата — знаменитый панегирик римскому герою, образец стольких «похвальных слов» в древние и новые времена. Вообще, политические речи Цицерона разделяются на две категории — речи в сенате и речи в народных сходках; но так как Цицерон не раз по одному и тому же вопросу говорил и в сенате, и перед народом, то мы в нижеследующем обзоре оставляем этот принцип деления без внимания. Поводом к оживлённой политической деятельности послужил для Цицерона его консулат в 63 г., особенно аграрная агитация в начале и заговор Катилины в конце. Аграрных речей нам сохранено три, катилинарских — четыре; особой славой пользовались во все времена последние, благодаря своему страстному характеру, нашедшему такое счастливое выражение в их форме. Из эпохи падения Цицерона нам политических речей не сохранено; но для времени после его возвращения источники опять текут обильнее. Его две благодарственные речи сенату и народу ничего не дают нам, кроме обычных в таких случаях звучных фраз; зато очень интересна произнесённая в том же 57 г. перед понтификами речь «О своём доме» (Pro domo sua), по вопросу о возвращении Цицерону земельного участка на месте его разрушенного Клодием дома, чему Клодий хотел воспрепятствовать рядом придирок религиозного характера. Последними отголосками изгнания можно признать обе сенатские речи «О консульских провинциях» (56 г.) и «Против Пизона» (55 г.), произнесённые против консулов, содействовавших в 58 г. изгнанию оратора, Габиния и Пизона; вторая из них, вызванная личной «инвективой» Пизона, особенно дышит ненавистью и очень мало стесняется в выражениях. Междоусобная война заставила Цицерона удалиться и с политической арены; в эпоху единовластия Цезаря он также молчал, если не считать краткой благодарственной речи диктатору по поводу помилования Марка Марцелла в 46 г. Зато последний период жизни Цицерона был эпохой кипучей политической деятельности; так как своей главной задачей он считал борьбу с Антонием, в котором он видел главного врага римской свободы, то сохранённые нам от этого времени (44-43 гг.) 14 речей носят заглавие «Филиппик против Марка Антония». Особенно славилась вторая из них, в которой талант оратора в последний раз развернулся во всём его блеске. Философские произведения Цицерона распадаются на три категории: трактаты по теоретической философии, трактаты по практической философии и трактаты по политике. К первой, теоретической категории относятся прежде всего его «академические» исследования («Academica», 45 г.), посвящённые вопросу о возможности непреложного познания; они были первоначально записаны в двух книгах, названных по имени двух видных деятелей предыдущей эпохи, которые были в них выведены говорящими, «Катулом» и «Лукуллом»; позднее Цицерон убедился, что эти личности для ролей, в которых он их заставил выступить, не годятся, и заменил их другими, причём заново переработал всё произведение и издал его уже в 4 книгах. До нас дошла вторая книга первой редакции (Academica priora) и часть первой книги второй редакции (Ac posteriora). От теории познания Цицерон переходит к метафизике в сочинении «О природе богов» (De natura deorum) в трёх книгах, из которых первая излагает догматическое учение по этому вопросу Эпикура, с его опровержением, вторая — догматическое учение стоиков, третья — опровержение последнего с точки зрения скептицизма. К этому метафизическому сочинению примыкают два других, написанные на родственные темы: трактат «О дивинации» (De divinatio) (44 г.) в двух книгах, из которых первая содержит положительное изложение сущности и форм дивинации, а вторая — его опровержение и трактат «О судьбе» (De fato) (44 г.), от которого дошёл до нас довольно значительный отрывок. Самое крупное сочинение Цицерона по теоретической философии было посвящено теоретической этике и носит заглавие «О пределах добра и зла» (De finibus bonorum et malorum). Вопрос гласит так: в чём заключается то высшее благо, которое должно служить масштабом для оценки прочих благ. И тут, как в книгах о природе богов, Цицерон сопоставляет враждующие теории: в первой книге развивается теория Эпикура об удовольствии как о высшем благе, во второй книге она опровергается, третья книга содержит теорию стоиков о добродетели как о высшем благе, четвёртая книга даёт её опровержение, не столько, впрочем, по существу, сколько в тех пунктах, в которых она отличается от академического и перипатетического учения; это последнее, наконец, излагается в пятой книге. К теоретической же философии следует отнести и маленькое сочинение под заглавием «Парадоксы стоиков» (Paradoxa stoicorum) (46 г.) — сборник 6 коротеньких трактатов на такие темы из стоической философии, которые находились в действительном или кажущемся противоречии с ходячими мнениями (напр. «все прегрешения равны между собою», «только мудрец богат»). Область практической философии, специально нравственно–житейского характера, обработана в четырёх сочинениях, двух крупных и двух мелких. Первое крупное — «Тускуланские беседы» (Tusculanae disputations) (45-44 гг.), названные так по имени тускуланского (т. е находившегося близ города Тускула в Альбанских горах) поместья Цицерона, где они происходили. Каждая книга имеет своё самостоятельное содержание: первая учит не бояться смерти, вторая — облегчать телесную боль, третья — искать утешения в душевной скорби, четвёртая — бороться со страстями, пятая доказывает, что добродетель — единственный источник счастья. Второе крупное сочинение — трактат «Об обязанностях» (De officiis), в трёх книгах, посвящённый сыну Цицерона, Марку. Автор исходит из двух источников человеческих деяний: нравственного долга и практической пользы. Нравственный долг как двигатель наших действий образует содержание первой книги, практическая польза — второй; третья книга посвящена столкновению между обоими принципами и содержит зародыши столь знаменитой впоследствии «казуистики». Оба мелких сочинения — «Катон Старший или о старости» (Cato major de senectute) и «Лелий или о дружбе» (Laelius de amicitia) (оба 44 г.) отличаются наибольшею удобопонятностью содержания; для многих они были введением в изучение философии вообще. Политике посвящены два крупных сочинения, которые нам сохранены далеко не в своём первоначальном объёме: «О государстве», в 6 книгах (De republica ) (54-51 гг.) и «О законах», не менее 5 книг (De legibus) (52 г.). Первое обсуждает вопрос о лучшей форме государства; установив принцип, что лучшая форма государства предполагает гармоническое слияние трёх основных начал — монархического, аристократического и демократического — автор находит, что наиболее приближается к этому идеалу римская конституция; это — содержание первой книги. Во второй даётся исторический обзор развития этой конституции; в третьей происходит спор о том, должна ли справедливость быть основанием государства или нет, в четвёртой автор, решив спор в пользу справедливости, толкует о воспитательной роли государства, в пятой характеризуется республиканский руководитель (rector) государства. Содержание шестой книги нам неизвестно; сохранённый конец её содержит знаменитый «Сон Сципиона о небесной жизни добрых». Кроме этого конца нам сохранены только более или менее значительные отрывки этого сочинения, открытые Анджело Маи в ватиканском палимпесте и изданные им в 1822 году. Сочинение «О законах» составляет приложение к предыдущему и содержит законы, соответствующие лучшей форме государства; так как такою было признано римское государство, то и законы даются римские, с незначительными изменениями против существующих. Отсюда важность этого сочинения как источника сведений о римской конституции. До нас дошли только первые три книги; из них первая посвящена обсуждению основных вопросов, вторая — сакральной администрации, третья — государственному праву. Во всех почти философских сочинениях Цицерона выдержана диалогическая форма; исключение составляют лишь сочинения «О судьбе» (форма доклада), «Парадоксы» (форма т. н диатрибы, т. е оживлённого обсуждения автора, который сам себе задаёт вопросы и отвечает на них) и «Об обязанностях» (форма послания отца сыну). Беседующими выведены либо деятели предшествующих эпох, начиная Катоном Старшим, продолжая Катоном Младшим и Лелием и кончая Катулом и Лукуллом, либо современники Цицерона и сам Цицерон. При этом сочинения по теоретической философии представляют т. н аристотелевскую форму диалога, т. е представителям различных мнений даётся по одной связной и почти не прерываемой противниками речи, между тем как в трактатах по практической философии и политике автор более приближается к форме платонического диалога, т. е ввёл центральную личность (Катона, Лелия, Сципиона, самого себя) в беседе с другими. Нельзя сказать, чтобы он — по крайней мере в сохранённых сочинениях — сравнялся со своим образцом; везде видно, что диалогическая форма у него скорее литературный приём для оживления изложения, чем необходимое орудие добывания и развития мыслей, как у Платона. Из числа потерянных сочинений Цицерона три впоследствии и имели значительное влияние: «Гортензий» (т. н protrepticus, т. е увещание к изучению философии), книги «О славе» и «Утешительное послание самому себе по поводу смерти дочери». Письма Цицерон писал легко и охотно и имел множество корреспондентов; после его смерти, в правление Августа, эти его письма — отчасти с ответами адресатов, отчасти без них — были изданы и составили огромный сборник, обнимавший в общей сложности более 100 книг. Нам, однако, сохранены лишь части этого свода, а именно: 1) письма к Аттику, лучшему его другу, в 16 книгах, в хронологическом порядке, обнимающая последний период его жизни (если не считать немногих писем из эпохи до его консулата), от 61 до 44 г.; 2) его письма к брату Квинту в 3 книгах, от 60 до 54 г.; 3) переписка с Марком Брутом в 44 году, издаваемая теперь в виде двух книг, но составлявшая первоначально девятую книгу всей его переписки с этим деятелем; 4) сборник его мелкой корреспонденции с разными лицами в 16 книгах, называемый обыкновенно epistulae ad familiares, отчасти с ответами адресатов. Сомнениям относительно подлинности, но по–видимому, неосновательно, долго подвергалась переписка с Брутом. Несомненно подложно сохранившееся в отличной рукописи письмо к Октавиану. Вместе взятые, письма Цицерона представляют собой в высшей степени драгоценный и прямо единственный в своём роде памятник, лучший источник для истории того времени и для личности самого Цицерона.

[54] Cp. Moralia, 729 e; о Пифагоре см. пр. 158 к трактату «Как отличить друга от льстеца».

[55] Об этом процессе см. Сic., pro Dejot., XI, 31; Марк Эмилий Скавр (Marcus Aemilius Scaurus) (163/2- 90\\88) — римский политический деятель и военачальник, консул 115 г. Принадлежал к старинному патрицианскому роду Эмилиев. Ветвь Скавров (Scaurus — «косолапый») до последних десятилетий II в. до н. э в источниках почти не упоминается. Только у Ливия (XXXI, 37,6) фигурирует Луций Эмилий Скавр, командовавший частью римского флота во время Антиоховой войны. Возможно его следует отождествить с дедом Марка, чей преномен называют консульские фасты. Отец будущего принцепса сената с преноменом Марк был вынужден из–за бедности заниматься торговлей углем и оставил сыну всего лишь 35 тысяч сестерциев и шестерых рабов (Val. Max., IV, 4,11), а память о заслугах предков, по словам Цицерона, «почти изгладилась», так что Марку Эмилию пришлось «обновить её своей доблестью» (pro Murena, XVI). В юности Марк некоторое время думал, не стать ли ему менялой, но в конце концов выбрал политическую карьеру. Он начал изучать красноречие и снискал известность как оратор. В дальнейшем он проходил военную службу в Испании (возможно во время Нумантийской войны), где он получил за заслуги украшенный шлем, а затем на Сардинии под командованием Луция Аврелия Ореста. Тогда же Квестором при Оресте был Гай Семпроний Гракх (Plut., Gracchi, XXII). В 123 г. Марк Эмилий был избран в коллегию авгуров. Первой его магистратурой стал эдилитет, относящийся, скорее всего, к 122 г. до н. э. В должности курульного эдила Скавр больше занимался правосудием, чем организацией игр. В противостоянии между Гаем Гракхом и сенатом Скавр занял сторону последнего; известно, что он частными беседами возбуждал Опимия против Гракха. Его претуру датируют 119 г. до н. э, исходя из даты первого выдвижения Скавром своей кандидатуры в консулы; правда, автор сочинения «О знаменитых людях» утверждает, что Марк Эмилий в его бытность претором был направлен в Нумидию против царя Югурты, а предшественник последнего Миципса умер только в 118 г. Скавр добивался консульства на 116 год, но проиграл выборы представителю влиятельной аристократической семьи Квинту Фабию Максиму Эбурну. По словам Цицерона «такого исхода не предполагали; более того, даже когда это случилось, никто не мог понять, почему так случилось» (pro Murena, XXXVI). В следующем году Марк Эмилий снова выдвинул свою кандидатуру и выиграл. Его неудачливый соперник Публий Рутилий Руф обвинил Скавра в подкупе избирателей, но тот добился оправдания и выдвинул аналогичное встречное обвинение с тем же исходом (Cic., Brut, 113). В ходе второго процесса Марк Эмилий утверждал, что буквы A, F, P, R в счётных записях обвиняемого означают «На счёт Публия Рутилия» (actum fide P. Rutilii), а Рутилий заявил, что это значит «накануне сделано, после разнесено» (ante factum, post relatum); защитник же, обращая всё в шутку, предложил свой вариант «надул Скавр, платится Рутилий» (Aemilius fecit, plectitur Rutilius). Во время консульства Скавр добился принятия законов о порядке голосования вольноотпущенников в комициях (о содержании этого закона ничего не известно) и о роскоши (Plin., N. H, VIII, 223). Вероятно именно этот последний упоминается Авлом Геллием; этот закон ограничивал не размер трат на обеды, а выбор блюд (II, 24, 12). Резкий и вспыльчивый характер Марка Эмилия дал о себе знать и в этом году: когда претор Публий Деций не встал, чтобы поприветствовать проходившего мимо консула, тот порвал на нём одежду, сломал его кресло и запретил гражданам обращаться к этому претору за судом. Скавр успешно воевал с племенами лигуров и гантисков и был удостоен триумфа. Сам он позже утверждал в своих воспоминаниях, что смог сделать своих воинов примером дисциплины: «Усыпанная плодами яблоня, оказавшаяся на территории лагеря при его планировке, на другой день, когда войско уходило, осталась нетронутой» (Frontin, IV, 3,13). В год, когда Скавр достиг консульства, его соперник Рутилий выступал в союзе с самой влиятельной семьёй той эпохи — Цецилиями Метеллами. Представитель этого семейства Марк Цецилий Метелл стал консулом в один год с Марком Эмилием, и, видимо, эта могущественная аристократическая группировка быстро приняла Скавра в свою среду, увидев в нём человека, которому суждено величие. Вскоре цензор Луций Цецилий Метелл Далматик внёс Марка Эмилия первым в список сенаторов. С этих пор Скавр, обладая почётным статусом принцепса и действуя в союзе с Цецилиями, Сервилиями и Аврелиями, являлся одним из наиболее влиятельных политиков Рима. Со временем он стал самым выдающимся членом «фракции» Метеллов. Когда один из нумидийских царей, Югурта начал войну с собственным братом Адгербалом за единоличную власть в стране, Скавр выступил за жёсткие меры против нарушителя спокойствия, но оказался в меньшинстве (Sallust., Bell. Jug., XV, 3-4). В 112 г., будучи отправлен одним из послов в Нумидию, Скавр потребовал от Югурты снять осаду с Цирты, где оборонялся Адгербал, но безрезультатно (Саллюстий, описывая этот эпизод, намекает, что Марк Эмилий принял от царя взятку). Результатом стали падение Цирты, резня местных италиков и объявление Римом войны Нумидии. Когда в следующем году консул Луций Кальпурний Бестия вторгся в Нумидию с войском, Скавр был одним из его легатов. На этот раз Саллюстий открыто утверждает, что Марк Эмилий взял у Югурты деньги за подписание перемирия на очень мягких условиях, поскольку большинство в римском командовании уже было подкуплено, а взятка была огромной (Bell. Jug., XXIX,2). Народный трибун Гай Меммий воспользовался возмущением, которое вызвали эти события, чтобы обвинить Бестию, Скавра и других легатов во взяточничестве. Он отправил одного из преторов за Югуртой, рассчитывая добиться от него показаний, которые бы помогли осудить коррупционеров (Ibid., XXXII,1), но царь смог подкупить другого трибуна. В результате Скавр сохранил своё положение, а когда была создана комиссия для расследования, Марк Эмилий даже вошёл в её состав. Он, не без риска для себя выступил защитником на процессе Бестии, который тем не менее был приговорён к изгнанию (Cic., De Orat., II, 283; Brut, 128). Многие учёные считают, что Саллюстий, являющийся основным источником, рассказывающим о Югуртинской войне, в значительной степени исказил картину, чтобы представить римскую элиту того времени как полностью продажную. В действительности мягкая политика Скавра по отношению к Нумидии могла объясняться тем, что Югурта имел репутацию старого союзника, а Рим в это время терпел военные поражения в ряде провинций и не мог провести успешную быструю войну еще и в Африке. В 109 г. Скавр был избран цензором; в этом качестве он построил дорогу вдоль лигурийского побережья (via Aemilia Scauri), соединившую Пизу с Генуей, а Постумиеву дорогу — с Римом, а также Мульвиев мост через Тибр (Strab., V, 1, 11), по которому Фламиниева дорога пересекала реку у Рима. Когда умер его коллега Марк Ливий Друз, Марк Эмилий попытался сохранить за собой цензорскую должность до конца полуторалетнего срока, но был вынужден сложить полномочия из–за противодействия народных трибунов. Следующее упоминание Скавра в источниках относится к 104 г. до н. э. Когда в Риме началось серьёзное повышение цен на хлеб, сенат передал Марку Эмилию полномочия по подвозу зерна в город. Вероятно, таким образом планировалось увеличить популярность Скавра и всей сенатской партии у плебса. Занимавшийся снабжением до этого молодой квестор Луций Аппулей Сатурнин счёл себя оскорблённым; именно эти события сделали его убеждённым врагом сената и лично Марка Эмилия (Cic., pro Publio Sestio, XXXIX; De harusp. Resp., LXIII). Уже в следующем году Сатурнин стал народным трибуном и союзником Гая Мария, врага всей фракции Метеллов, раз за разом избиравшегося консулом из–за германской угрозы. Марий использовал трибуна как орудие для давления на нобилитет. В этой ситуации Скавр был одним из руководителей аристократии в её противостоянии Сатурнину. При этом он неизменно голосовал за продление полномочий Мария, понимая что этот полководец необходим для защиты от германцев (Cic. De provinc. consulib., XIX). Когда Квинта Сервилия Цепиона (в 103 г.) в соответствии с одним из законов Луция Аппулея привлекли к суду за поражение при Араузионе, Марк Эмилий поддержал обвиняемого. В ходе вызванных этим судебным процессом беспорядков он был ранен камнем в голову (Cic. de Orat., II, 197). В 100 г. Сатурнин был трибуном во второй раз и добился принятия аграрного закона, по которому ветераны Мария должны были получить земельные участки в ряде провинций. Сенаторы обязаны были принести присягу на верность этому закону; так поступили все, за исключением Квинта Цецилия Метелла Нумидийского. О позиции Скавра источники ничего не говорят. Вскоре произошёл окончательный разрыв между нобилитетом и Сатурнином. Последнего обвинили в организации убийства Гая Меммия. При этом в историографии существует предположение, что людей с дубинами к Меммию полослал Скавр, чтобы отомстить старому врагу и получить прекрасный повод для расправы с Сатурнином. Сенат объявил сторонников последнего «бунтовщиками» и издал для расправы с ними чрезвычайное постановление, которому вынужден был подчиниться и Марий. Когда консулы призвали народ к борьбе, Скавр явился на место сбора вооружённым, хотя с трудом мог ходить из–за преклонного возраста (Cic, pro Rabir., XXI). О последнем десятилетии жизни Скавра, как и в целом об истории Рима этого периода, сохранились только отрывочные сведения. В 95 г. Марк Эмилий был главным свидетелем на процессе, начатом совсем молодым тогда Публием Сульпицием против Гая Норбана. Именно последний восемью годами ранее привлёк к суду Цепиона, а теперь был обвинён в пренебрежении трибунским вето и насилии во время тех давних событий. Скавр, раненый во время процесса Цепиона камнем, особенно старался погубить Норбана. Но защитником был один из двух лучших ораторов эпохи Марк Антоний, который отверг свидетельства Марка Эмилия (Cic., de Orat., II, 203).

Подсудимый был оправдан. К 96 г. относится посольство Скавра на Восток. Вероятно целью этой миссии была защита Каппадокии и Пафлагонии от агрессии со стороны понтийского и вифинского царей. Вероятно, по ходу дела Марк Эмилий ознакомился с состоянием дел в провинции Азия, и благодаря его опасениям за судьбу этих территорий в случае масштабной войны наместником Азии был назначен Квинт Муций Сцевола — человек с безупречной репутацией. Правда, легат последнего Публий Рутилий Руф всё же был обвинён всадническим судом в вымогательствах и изгнан. Скавра тоже привлекли в 92 г. к суду по обвинению в получении взятки от Митридата. Главным обвинителем был Квинт Сервилий Цепион, перешедший на сторону всадничества в его противостоянии сенату. Марк Эмилий выдвинул встречное обвинение и дело так и не дошло до суда. Тем не менее угроза для Скавра сохранялась; вероятно, по этой причине Марк Эмилий стал главным советником Марка Ливия Друза (Cic., pro domo suo, L) — сына его коллеги по цензуре и племянника Публия Рутилия, — который решил провести серию реформ во время своего трибуната в 91 г. Есть даже предположение, что Скавр наряду с Луцием Лицинием Крассом был истинным автором законопроектов Друза. Но реформы встретили сопротивление, а Марк Ливий стал жертвой убийцы (Appian, XIII, 36). Следствием этих событий стало восстание италиков. В 90 г. Скавр был снова привлечён к суду Квинтом Варием по обвинению в подстрекательстве италиков к выступлению против Рима, и автор сочинения «О знаменитых людях» цитирует слова, сказанные обвиняемым на этом процессе: «Варий из Сукрона утверждает, что Эмилий Скавр призывал к оружию союзников, а Скавр это отрицает. Кому вы думаете оказать больше доверия»? Таким образом Марк Эмилий напоминал римлянам о том, что обвинитель — чужеземец, выходец из Испании. После такой речи Скавр был оправдан. Вскоре Марк Эмилий умер. Точной датировки его смерти нет, но вторая жена Скавра Цецилия Метелла Далматика была вдовой уже в 88 или даже в 89 г. Скавр стал одним из первых римлян, написавших воспоминания. Они состояли из трёх книг и были посвящены адвокату Луцию Фуфидию. По мнению Цицерона, это сочинение было «чрезвычайно полезно для чтения», но к 46 г. до н. э его уже никто не читал (Brut, 112). Воспоминания Скавра цитируются Фронтином и Валерием Максимом; вероятно, к ним восходят отдельные места из сочинения «О знаменитых людях». Марк Эмилий имел обширный опыт оратора, но «не достиг высшей ораторской славы» (Cic., Brut, 110). Цицерон причисляет его к старой римской школе и утверждает, что Скавр не обладал даром слова, но в политических речах компенсировал это «истинной важностью и каким–то естественным достоинством» (Brut, 111), блистая «скорее здравым смыслом, чем искусной речью» (de Orat., I, 214). Для судебных же дел его стиль подходил мало. От всего ораторского наследия Скавра остались только две цитаты у грамматика Харизия — из речей Contra M. Brutum de pecuniis repetundis и Contra Q. Caepionem actione II. Имя первой жены Скавра неизвестно. В этом браке родился сын того же имени, проявивший трусость в войне с кимврами и покончивший с собой после того, как отец от него отрёкся (101 г.). Вторым браком Скавр был женат на дочери Луция Цецилия Метелла Далматика. В этом браке родились сын, претор 56 г. до н. э и дочь, жена Мания Ацилия Глабриона, а потом — вторая жена Гнея Помпея Великого. После смерти Скавра его вдова стала очередной женой Луция Корнелия Суллы. В источниках существуют полярные оценки личных качеств Скавра. Цицерон был очень высокого мнения о Марке Эмилии: он называет Скавра «человеком известной всем строгости взглядов, мудрости, дальновидности» (pro Rabir., XXVI) и «первым среди граждан» (pro Sestio, XXXIX), считает, что честность была главным секретом его успеха (Brut, 111-112). Согласно Цицерону Скавр «давал отпор всем мятежникам, начиная с Гракха и вплоть до Квинта Вария», ни разу не испугавшись опасности (pro Sestio, 101). В то же время у Саллюстия Скавр — человек «жаждущий могущества, магистратур, богатств, но умевший хитро скрывать свои пороки» (Bell. Jug., XV,4). Такая оценка может быть связана с принадлежностью Саллюстия к другому политическому лагерю; тем не менее она оказала влияние на историографию. Так, согласно Т. Моммзену, настоящий талант Скавра заключался в том, что, будучи покладистым и продажным, как любой почтенный сенатор, он умел, однако, ловко изворачиваться, когда дело становилось рискованным. Главным же образом он умел, пользуясь своей внушительной и почтенной внешностью, разыгрывать перед публикой роль Фабриция. У некоторых историков последующих эпох также звучат оценки в духе Саллюстия, хотя высказываются и сомнения в порочности и продажности всей римской элиты конца ΙΙ в. до н. э в целом и Скавра в частности.

[56] Здесь речь идёт о Гнее Домиции Агенобарбе. О нём см. пр. 29 к данному трактату.

[57] Здесь речь идёт о Марке Порции Катоне Младшем (Утическом). Подробнее об этой истории и обо всём процессе Плутарх рассказывает в XXI главе своей биографии Катона Младшего: «Катон вскоре обнаружил, что соискатели консульства действовали подкупом, и обратился к народу с резким укором, закончив свою речь клятвой выступить, не взирая на лица, с обвинением против любого, кто раздавал гражданам деньги. Всё же Силану, который был женат на его сестре Сервилии, и следовательно, приходился ему свойственником, он сделал снисхождение и оставил его в покое, а Луция Мурену привлёк к суду за то, что тот, якобы, с помощью подкупа достиг должности вместе с Силаном. По закону обвиняемый имел право приставить к обвинителю постоянного стража, чтобы быть осведомленным обо всех приготовлениях к обвинительной речи, но человек, приставленный Муреной к Катону и сначала следивший за каждым его шагом, скоро увидел, что тот не пользуется никакими противозаконными или же злонамеренными приёмами, напротив — идёт к обвинению прямым и честным путём, проявляя и благородство, и даже доброжелательность; убедившись в этом, он проникся таким восхищением перед нравом и образом мыслей Катона, что, встретившись с ним на форуме или же подойдя к дверям дома, спрашивал, будет ли он сегодня заниматься делами, связанными с обвинением, и если Катон отвечал, что не будет, уходил с полным доверием к его словам. Защищал Мурену Цицерон, консул того года, и на суде, метя в Катона, без конца шутил и подтрунивал над стоическими философами и над их так называемыми странными суждениями. Судьи смеялись, а Катон, как сообщают, улыбнувшись краешком губ, сказал своим соседям: «Какой шутник у нас консул, господа римляне». Мурена был оправдан. Он не последовал примеру людей скверных и глупых, не затаил злого чувства против Катона, но во время своего консульства спрашивал его совета в самых важных делах и вообще оказывал ему уважение и доверие»; Марк Порций Катон Младший (Утический) (95-46 гг. до н. э) — правнук Катона–цензора; рано потерял отца и дядю, взявшего его в свой дом, и уже мальчиком выказал твёрдость характера перед диктатором Суллой. В 72 г. отличился в войне против восставших рабов, в 67 г. был военным трибуном в Македонии, где беседы с философом Афинодором Кордилионом значительно расширили его образование. В сопровождении Афинодора Катон вернулся в Рим, занимался философией и судебными речами и старался приобрести практические знания; за 5 талантов он купил книгу о заведовании казной и в 65 г., когда получил квестуру, оказался хорошо к ней подготовленным. Как квестор, Катон проявил величайшую добросовестность в связи с необыкновенной деятельностью. В следующем году Катон снова посетил Восток. В 63 г., будучи народным трибуном, обвинил консула Мурену в подкупе, стоял за казнь приверженцев Катилины, чем навлёк на себя ненависть Цезаря; старался парализовать расточительность демагогов раздачей громадных запасов хлеба сенатом. Противился оказанию чрезмерных почестей Помпею, но безуспешно, так как имел против себя соединённую силу Цезаря и Помпея, а на своей стороне — лишь обременённую долгами и робкую знать. Все его старания привели лишь к тому, что Помпей теснее примкнул к Цезарю: составился первый триумвират, и сенат, бывший выразителем убеждений и желаний Катона, оказался одиноким и бессильным. В 58 г. Катон, по интригам приверженцев Цезаря, был послан на остров Кипр, чтобы прогнать оттуда царя Птолемея, что он и исполнил, вернувшись с богатой добычей и получив от сената благодарность. Последующие годы пошли на тщетные усилия Катона добиться должностей для людей своей партии; столь же неудачны были все его попытки противодействия триумвирам, хотя он предлагал даже выдать Цезаря вероломно обманутым им германцам. В 54 г. добился претуры, строго наблюдал за правильностью выборов, противодействовал монархическим притязаниям Помпея, но в 52 г. подал голос за избрание его консулом без коллеги. На процессе Анния Милона был за оправдание убийцы Клодия. Когда началась гражданская война, Катон был против уступок Цезарю и вместе с Помпеем бежал из Рима, надев с этого дня «траур по погибели отечества». Он должен был защищать Сицилию, но, не желая напрасного кровопролития, оставил её и с одним легионом направился к Помпею. Честный и неподкупный республиканец, Катон оказался в войске Помпея неудобным; он оставил его и отправился на Родос, заявив Помпею, что победа любой партии одинаково огорчила бы его. Помпей отнял у него начальство над флотом. В битве при Фарсале Катон не участвовал. Узнав о смерти Помпея в Египте, Катон переправился в Африку, где войско хотело избрать его главнокомандующим, но он отказался в пользу Сципиона. Сам он остановился в Утике, чтобы защищать её от врагов внутренних и внешних. 8 апреля 46 г. он узнал о битве при Тапсе; он собрал бывших в городе римлян и они заявили о своём желании продолжать борьбу, но вскоре в городе пошли волнения и заговорили о выдаче сенаторов. За Катона хотели просить милости у Цезаря, но он это отклонил, говоря, что он не побеждён и не преступник. Он помог всем желавшим спастись бегством; при нём остались лишь сын его и два философа. Их он поручил проквестору Луцию Цезарю, рассуждал о стоических правилах и стал читать Платонова «Федона», после чего заснул. Проснувшись около полуночи, он послал вольноотпущенника посмотреть, все ли корабли вышли из гавани; получив утвердительный ответ, он пронзил себя мечом. Рана была не смертельна; домашние сбежались при шуме от падения, и врач наложил ему повязку, но он сорвал её и истёк кровью. Катона похоронили на берегу моря и позже поставили ему здесь памятник. И друзья, и недруги его отдают справедливость его твёрдости и постоянству. Цицерон хвалит его красноречие. Республике он пожертвовал всем, даже совестью (ограбив, по поручению сената, Кипр), и когда он понял, что ей пришёл конец, он не хотел пережить её. Из написанного им сохранилось лишь письмо к Цицерону (Cic., ad Fam., XV,5). Плутарх написал его биографию. От первой жены, Атилии, у него было двое детей; знаменитая Порция, супруга Марка Брута, схожая с отцом по привязанности к республике и чистоте нравственной, убившая себя после смерти мужа, и сын, Марк Порций Катон, помилованный Цезарем, но принявший потом сторону Брута и погибший при Филиппах.

[58] Луций Лициний Мурена (Lucius Licinius Murena) (ок. 105- 20‑е г. до н. э) — римский полководец и политик. Его отец Луций Лициний Мурена был пропретором римской провинции Азия и был разгромлен Митридатом VI с двумя легионами в битве при Галисе. Так же имел родного младшего брата, Гая, который в 64 г. служил у него военным легатом в Трансальпийской Галлии. О ранних годах жизни Мурены ничего не известно. Он начал военную службу в первую Митридатову войну (89-85 до н. э). Затем был квестором вместе с Сервием Сульпицием Руфом. Эдилитет его прошёл незаметно. Во время третьей Митридатовой войны (74-63) Мурена был легатом Луция Лициния Лукулла. В 65 г. был претором и завоевал себе популярность проведением роскошных гладиаторских игр. Будучи в 64 г. пропретором Трансальпийской Галлии, снискал расположение как римлян, так и провинциалов своей беспристрастностью. В 63 г. Мурена выставил свою кандидатуру в консулы на 62 год. Его соперниками были Децим Юний Силан, Сервий Сульпиций Руф и Луций Сергий Катилина. В октябре 63 г. в консулы были избраны Силан и Мурена. Сульпиций, при поддержке Катона и Гнея Постума обвинил Мурену в подкупе избирателей. При этом Силан, добившийся избрания теми же методами, к суду привлечён не был. Мурену защищали Квинт Гортензий Гортал, Марк Лициний Красс и Цицерон, говоривший последним. Суд оправдал Мурену, о его дальнейшей судьбе сведений нет.

[59] Вновь цитируется Плутархом в Moralia, 809 b и в биографии Тимолеона (гл. XXXVII, 253e); см. Bergk, Poet. Lyr. Graec. III, p. 418, Simonides, No 68; Diehl, Anthologia Lyrica, II, p. 62.

[60] Fg. 212 (ed. Christ).

[61] Ср. Xen., Memorabilia, I, 4, 6.

[62] Сведения об этом историческом лице практически отсутствуют. Ни в одной антитковедческой энциклопедии, даже в RE нет о нём статьи.

[63] Hes., Works and days, 23-26/

[64] См. Plut., Themist., III (p. 113b) et Moralia, 84 et 800 b; о Фемистокле см. Пр. 67 к трактату «Как осознать свои успехи в добродетели».

[65] Plato, Laws, 728a; цитируется также в Moralia, 1124e.

[66] Этот стих Солона цитируется более полно в Moralia, 78 c, а в том же объёме, что и здесь в 472 е; см. Bergk, Poet. Lyr. Gr, II, 427, No 15.

[67] Plato, Laws, 731 e; эту мысль Платона Плутарх повторяет неоднократно (Moralia, 48 e, 90 a; 1000a).