Как было отмечено, самая многочисленная группа свидетельств и фрагментов относится к инвективам Тимея против выдающихся личностей, которых следует отнести как к числу предшествующих писателей, так и к числу тиранов. В частности, можно заметить, что в этой совокупности фрагментов и свидетельств критика и атаки Тимея на третьих лиц развиваются на двух уровнях: в материале, переданном Полибием, мы видим переход от прямых обвинений и полемик против неназванных целей — хотя ясно, что они принадлежат к категории историков, — к персонализированным инвективам, в которых адресаты указаны явно, будь то писатели или тираны. Ссылки на общие атаки Тимея — следовательно, без точного указания «жертвы» — сосредоточены в свидетельстве 19 и фрагменте 12 и представлены ниже.
T 19.24 = Polyb. XII, 7
Тимей рассказывает много лжи и, хотя он не лишён знаний, всё же подвержен влиянию соперничества. Когда он раз за разом либо осуждает, либо восхваляет кого–либо, он забывает обо всех границах и сильно отклоняется от обязанностей историка.
Хотя в разделе T 19.24 прямо не упоминается, что Тимею приписываются нападки и обвинения против других авторов, я решила включить этот фрагмент testimonia 19 в первую группу, потому что фактически в нем Полибий предоставляет информацию о том, что Тимей был склонен к соперничеству (φιλονεικία), обусловленному его соревновательной натурой, которую он особенно проявлял в области, которая была ему свойственна, а именно в историописании. Помимо этого указания, Мегалополит, словно желая предостеречь читателя, четко обозначил черты писателя, который имел мало баланса в представлении и оценке других людей, поскольку его суждение колебалось между полюсами гиперкритики и чрезмерного восхваления, превышая пределы приличия и раскрывая свою предвзятость (ὅταν ἅπαξ ἢ ψέγειν ἢ τοὐναντίον ἐγκωμιάζειν τινα πρόθηται, πάντων ἐπιλανθάνεται καὶ πολὺ τι τοῦ καθήκοντος παρεκβαίνει).
С точки зрения лексикологии, мне кажется интересным отметить почти оксюморонное сочетание глаголов ἱστορέω («писать историю») и ψευδῆ («ложь»): в отличие от значения глагола, которое указывает на создание исторического изложения после проведенного исследования и наблюдений, предполагаемых достоверными, Тимей представил ложные вещи, потому что искал ложные факты. Ставя под сомнение правдивость того, что написал Тавроменит, таким образом, Полибий дискредитировал своего предшественника.
T 19.30 = Polyb. XII, 12b:
… обвинять также и тех, кто имеет видения во сне и одержим демоном в своих произведениях. И именно те, кто вставляет много этой глупости, не должны были бы получать одобрение, так как они навлекают на себя порицание, и их тоже не следует хвалить за то, что они обрушиваются с нападками на других, как это случилось с Тимеем.
В T 19.30 Полибий относит Тимея к числу тех писателей, которые, рискуя быть осуждены сами, обрушивали свои обвинения и оскорбления на других людей, как указывает слово κατατρέχω.
T 19.50 = Полибий, XII, 24, 5:
Тимей, словно строгий судья, не щадит своих коллег, обрушивая на них ураган критики. Однако, когда речь заходит о его собственных размышлениях о снах и чудесах, он погружается в болото низменных суеверий и женских выдумок.
Я перевела этот отрывок, понимая родительный падеж τῶν πέλας как относящийся к тем, кто был профессионально близок к Тимею и предшествовал ему, а значит, к его коллегам. Полибий утверждает, что Тимей предъявлял им обвинения (*κατηγορίας*), высказанные с явной резкостью (πολλην ἐπιφαίνει δεινότητα και τόλμαν).
T 19.60 = Полибий, XII, 25, 5-6:
Какое название или слово можно подобрать, чтобы описать творчество Тимея? Его произведения наполнены самой жесткой критикой, адресованной его коллегам. Он, как заядлый спорщик, не боится бросать вызов, но в то же время является лжецом и нахалом. Его равнодушие к философии станет очевидным, когда мы углубимся в изучение его работ.
И в этой части T 19 мы снова видим тенденцию Тимея, отмеченную Полибием, обрушивать свои самые жесткие нападки на тех, кто был ему ближе всего (в профессиональном плане). В данном случае Мегалополит также постарался нарисовать своего предшественника в негативном свете, представив читателю образ писателя, или, точнее, историка, который виновен в том, что склонен к ссорам (φιλαπεχθης), лжи (ψεύστης), безрассудству (τολμηρός), нелюбви к философии (ἀφιλόσοφος) и невежестве (ἀνάγωγος).
Что касается термина συγγραφεύς, я склоняюсь к тому, чтобы считать, что Полибий использовал его именно в значении «историк», учитывая определение работы Тимея как исторического труда, данному Мегалополитом, вопросу, которому посвящен первый параграф данной главы. Кроме того, если допустить, что термин συγγραφεύς обозначает здесь историка, а не просто писателя из Тавромения, то обвинения и критика Полибия становятся ещё более позорящми и серьёзными, поскольку историк по определению не может быть ни лжецом, ни невежей.
Относительно прилагательного φιλαπεχθής — которое чаще используется в форме φιλαπεχθήμων — Thesaurus Linguae Graecae показывает, что в корпусе греческой литературы есть шесть упоминаний этого слова, три из которых встречаются у Полибия, два у Константина VII Багрянородного и одно у Михаила Хониата. Поскольку такие примеры использования φιλαπεχθής (в различных падежах) встречаются у авторов, живших после нашего времени, и нет никаких упоминаний об использовании этого атрибута до Тимея в такой форме, можно предположить, что авторство данного прилагательного принадлежит самому Тимею, хотя нужно учитывать, что язык Полибия мог оказать влияние на структуру текста.[1]
T 19.100 = Polyb. XII, 25c, 1-2:
Возникает вопрос, как, несмотря на свои недостатки он смог завоевать признание у некоторых людей. Причина его успеха заключается в том, что его оценивают не по его письменным трудам, которые полны критики и упреков в адрес других, а по обвинениям, которые он выдвигает своим коллегам.
Опять же, в T 19.100 Полибий, удивляясь тому факту, что даже в его времена Тимей продолжал пользоваться таким доверием, возвращается к теме критического отношения тавроменийца к своим коллегам (τῶν πέλας), против которых он выдвигал настоящие обвинения (κατηγορίας). Более того, мегалополец ссылается непосредственно на труд историка, полный порицаний (ἐπιτίμησις) — от корня которого происходит прозвище нашего автора, а именно ἐπιτίμαιος — и оскорблений (λοιδορία) в отношении работ других.
T 19.180 = Polyb. XII, 26d, 2-4:
И особенно он создал впечатление правдивости благодаря описаниям колоний, оснований городов и родственным связям между ними. Действительно, в этих вопросах он создает такое представление через внимание к подробностям и строгость в аргументах, которые он использует против своих коллег, так что кажется, будто все остальные историки дремали над событиями и говорили легкомысленно, тогда как только он один искал истину с доказательствами и тщательно исследовал документы, многие из которых он определил как истинные, а многие — как ложные.
В T 19.180 Полибий вновь ссылался, в общем, на отношение Тимея к своим коллегам, которым он уделял особое внимание со своей обычной остротой (τῆς πικρίας τῆς ἐπιὰ τῶν ἐλέγχων). Из этого подхода, продолжал Мегалополит, возникало впечатление, что, в отличие от всех остальных писателей–историков, проводивших исследования почти поверхностно и без глубокого изучения, только тавромениец скрупулёзно занимался расследованием и тщательным анализом документов.
F 12.70 = Polyb. XII, 11, 4-5:
Будучи беспощадным и непреклонным критиком своих коллег, Тимей сам рискует попасть под огонь со стороны тех же самых коллег.
Также в фрагменте 12.70 Полибий акцентирует внимание на отношении Тимея к тем, кто был близок к нему по профессии (οἱ πέλας). Фрагмент подчеркивает, что Мегалополит отмечал особую строгость Тавроменита именно к этим людям (πικρος καὶ ἀπαραίτητος ἐπιτιμητὰς) с использованием лексики, способствующей его прозвищу.
В свидетельстве и шести следующих фрагментах критика и осуждение Tимея направлены на авторов (συγγραφεῖς), которых он упоминает по именам.
T 19.5 = Polyb. XII, 4a, 1-3
кто мог бы проявить снисхождение к таким ошибкам, особенно у Tимея, который цепляется за всякие мелочи, чтобы критиковать других? Так, он обвиняет Феопомпа (…) и также лжесвидетельствует против Эфора, что он невежда.
Полибий снова обращает внимание на упрямую натуру Тимея, который всегда находил повод для критики других. В частности, природа этого сицилийского историка проявляется в его склонности выносить суждения даже по мелочам («таким пустякам»). В данном разделе Полибий прямо указывает на тех, кто стал мишенью для нападок Тимея — речь идет об историках, коллегах самого Полибия. Когда дело касается Феопомпа, Полибий просто упоминает обвинение, выдвинутое против него Тимеем, используя глагол «обвинять» (κατηγορέω). Но когда он говорит о клевете Тимея в адрес Эфора, Полибий использует глагол «лжесвидетельствовать» (καταψεύδομαι), таким образом подчеркивая как саму практику обвинения со стороны Тимея своих коллег, так и ложность этих обвинений. Этот последний аспект прекрасно служит цели Полибия — дискредитировать Тимея перед современниками, поскольку ставится под сомнение достоверность его оскорбительных заявлений в адрес других писателей–историков. Ведь нет ничего хуже для историка, чья главная задача должна заключаться в стремлении к истине.
T 19.42 = Polyb. XII, 23, 1-3; 8
Tимей написал множество инвектив против Эфора, несмотря на свои собственные ошибки: он осуждает коллег за те же ошибки, в которые впадает сам, и своими суждениями разрушает чужие репутации. У нас есть достаточно его инвектив против Аристотеля, Теофраста, Каллисфена, Эфора и Демохара, но некоторые, невзирая на непочтение к нему, считают его правдорубом.
В первой части T 19 Полибий снова указывает на Эфора как на жертву тимеевской инвективы, подчеркивая агрессивность атак с помощью термина καταδρομή. Жестокость и горечь этих нападок акцентированы с использованием наречия πικρῶς, что указывает на то, что Тимей достигал таких оттенков критики, что мог полностью разрушить репутацию писателя (διέφθαρται την ψυχήν). Начина с параграфа восьмого двадцать третьей главы двенадцатой книги, перечисление жертв тимеевской инвективы становится более полным: помимо Эфора, Полибий отмечает, что целью καταδρομή тавроменита стали также Аристотель, Теофраст, Каллисфен и Демохар. Заметим, что лишь Теофраст исключен из этой резкой критики, которая будет рассмотрена позже при анализе фрагментов. В T 19.42 Полибий вновь упоминает Тавроменита с использованием термина συγγραφεύς, что свидетельствует о том, что Полибий признавал Тимея историком, хотя и не одобрял его методы.
F 110 = Polyb. XII, 4a, 3-4
Когда Tимей снова клевещет на Эфора, утверждая, что тот говорит, будто Дионисий Старший пришел к власти в двадцать три года, правил сорок два года и умер в возрасте около шестидесяти трех лет, все считают это не информацией (διατύπωμα) историка, а лишь мнением переписчика.
В фрагменте 110 Полибий подчеркивает склонность Тимея к καταψεύδεσθαι, т. е. к клевете, против Эфора, что особенно серьезно, учитывая, что Тимей был историком. Полибий отмечает антиномию между терминами συγγραφεύς (историк) и γραφεύς (писец), указывая, что никому бы не пришло в голову, что каламбуры против Эфора могут исходить от историка, такого как Тимей, а не от простого писца. Несмотря на это, упоминание о клевете Тимея на Эфора негативно сказывается на репутации сицилийского историка, что было целью Полибия. Кроме того, интерес вызывает существительное διατύπωμα, которое встречается только в фрагменте Тимея и в шести других случаях в византийский период, хотя следует учитывать возможное вмешательство Полибия в лексическую структуру работы Тимея.
F 117 = Polyb. XII, 4a, 2
Тимей обвиняет Феопомпа в том, что у него Дионисий прибыл из Сицилии в Коринф на военном корабле, тогда как Феопомп говорит, что на торговом.
И в F 117 повторяется полибиево указание на склонность Тимея к обвинению, κατηγορία, в данном случае конкретно направленному на историка Феопомпа.
F 155 = Polyb. XII, 12b, 2-3:
Тимей, действительно, говорит, что Каллисфен — льстец, раз пишет такие вещи, и (говорит), что он далек от любви к философии, потому что слушает ворон и безумных женщин, и (говорит), что справедливо он получил наказание от Александра, потому что развратил его душу, насколько смог.
В фрагменте 155 Полибий ссылается на нападение Тимея, специально направленное против Каллисфена, историка Александра Великого, которого тавроменит обвиняет в отсутствии любви к философии (ἀπέχειν φιλοσοφίας) и в лести (κολακεία) по отношению к македонцу.
Фрагменты 152 и 156 содержат критику Тимея в адрес Аристотеля, и по содержанию и качеству обвинений, выдвинутых Тавроменийцем против Стагирита, они служат связующим звеном с последующими фрагментами, в которых тимеевские нападки направлены на тиранов.
F 152 = Polyb. XII, 12b, 2-3:
Он (Тимей) действительно говорит, что поэты и писатели прозы, из–за чрезмерных повторений в своих произведениях, раскрывают свою природу, утверждая оψαρτεύοντα, что, с одной стороны, поэт, поглощая множество элементов поэзии, выглядит настоящим лакомкой, а с другой, что Аристотель, часто распространяя в своих трудах рецепты (), проявляет себя гурманом и обжорой.
В переводе этого отрывка я предпочла интерпретировать слово «συγγραφέας» просто как «писатель прозы», без указания на исторический жанр. Такое понимание подтверждается наличием формы винительного падежа множественного числа «ποιητας», которая кажется симметричным противопоставлением следующему слову «συгγραφέας». Интерпретация термина «συγγραφεύς» как «писателя прозы» также подтверждается во второй части фрагмента, где снова упоминаются поэты («ποιητὰ») и прозаики («συγγραφεῖς»), соответственно, через полиптотон «τον μεν ποιητην» и конкретное указание на Аристотеля через «τον δ' Ἀριστοτέλην».
Что касается фигуры Аристотеля, то в данном фрагменте ему дается негативное и непочтительное представление со стороны автора текста, который подчеркивает одну особенность характера философа — склонность к наслаждениям вкуса, что подчеркивается прилагательными «ὀψοφάγος» и «λίχνος». Историк считает, что эта черта проявляется в сочинениях самого Аристотеля и отражает его натуру.
В переводе фрагмента автор предпочел интерпретировать термин συγγραφέας как «писатель прозы», не придавая ему специфического значения «историческая проза». В фрагменте Аристотель представлен негативно и неуважительно с точки зрения Полибия, который подчеркивает его склонность к удовольствиям от еды. Полибий указывает на характеристики Аристотеля, такие как ὀψοφάγος (любитель деликатесов) и λίχνος (лакомка), которые, по мнению Полибия, можно вывести из ὑπομνήματα (заметок) самого Аристотеля. Полибий считает, что в этих заметках должна проявляться φύσις (природа) автора. Упоминается participio presente ὀψαρτεύοντα, который, по всей видимости, встречается в греческой литературе только в F 152.
F 156 = Polyb. XII, 8, 1-4:
Итак, Тимей не стесняется в выражениях, когда дело доходит и до Аристотеля. Он прямо говорит, что тот был наглым, безрассудным и легкомысленным типом. Начинает Аристотель с нападок на город Локров, называя их колонию «сборищем беглых рабов, домашних слуг и прочих неудачников». Тимей с иронией замечает, что Аристотель говорил это так убедительно, что у кого–то могло возникнуть впечатление, будто он сам был стратегом, который разбил персов у Киликийских ворот. На самом деле, он больше походил на занудного хвастуна, который только что закрыл свой «очень ценный» медицинский центр. Аристотель, по мнению Тимея, был не только болтуном, но и настоящим «гурманом», который скакал (ἐμπηδᾶν) по дворам и лагерям, как будто искал, где бы что перекусить. В общем, Тимей описывает его как человека, который всегда готов положить что–то в рот, будь то философская идея или кусок пирога.
или:
(…) неприязнь и резкость в отношении коллег, которые Тимей использовал против Аристотеля. Он, действительно, говорил, что тот (Аристотель) был бесстыдным, безрассудным и опрометчивым человеком, и что, помимо всего этого, он нападал на город Локры, утверждая, что их колония состояла из беглых рабов, домашних слуг, прелюбодеев и работорговцев. И он (Тимей) рассказывал, что он говорил эти вещи с таким правдоподобием, что казалось, будто он был одним из стратегов и победил персов у ворот Киликии, используя свои собственные силы, а не был, наоборот, назойливым шарлатаном, который только что закрыл свою «ценную» медицинскую практику; и, кроме того, что это был человек, который проникал во все дворы и лагеря; и еще, что он был обжорой, жадным до еды и вообще тем, кто тащит всё в рот.
Этот фрагмент также начинается со ссылки на ненависть и резкость Тимея в отношении Аристотеля. В частности, в фрагменте 156 критика и обвинения Тавроменита в адрес философа становятся ещё более детализированными, поскольку, прежде всего, Тимей подчеркивал наглый и безрассудный характер Стагирита, как показывает выбор прилагательных «бесстыжий», «безрассудный» и «опрометчивый». Продолжая, я выбрала слово «софист» для перевода термина «киник», учитывая его особую негативную окраску, особенно после того, как Полибий ранее утверждал, что Тимей высказывался об Аристотеле, отмечая впечатление убедительности его заявлений, которое в этом фрагменте усиливается внутри предложения следствия, вводимого словом «так что», и которое хорошо подходит именно для киника, который к тому же определялся как «поздно обученный» и «ненавистный». Ещё раз с презрением к Аристотелю — как подчёркнуто словами «кроме всего этого» — в фрагменте упоминается склонность философа к вмешательству во все дворы и лагеря, элемент, за которым можно увидеть желание Тимея обнажить возможную склонность философа к посещению дворов. Наконец, в конце фрагмента снова появляются прилагательные, семантически близкие к уже встреченным в фрагменте 152, где Тимей характеризовал философа как человека, особенно преданного удовольствиям чревоугодия, и поэтому определённого через атрибуты «обжора» и «чревоугодник».
Этот фрагмент начинается с упоминания ἀπέχθεια (отвращение) и πικρία (горечь), которые, похоже, были основными ингредиентами в рецепте критики Аристотеля. В частности, в F 156 Тимей решает устроить настоящую «философскую разборку», подчеркивая дерзкий и безрассудный характер Стагирита с помощью слов, которые звучат так, будто они вышли из уст недовольного соседа: θρασύς (дерзкий), εὐχερῆς (легкий на подъем) и προπετής (безрассудный). Я предпочла перевести слово σοφιστής (софист) как «шарлатан», потому что оно звучит так, будто его произнесли на ярмарке, где все продают свои знания за гроши. Полибий подчеркивает, что Аристотель выглядел правдоподобно, но, по сути, это был лишь «шарлатан», который ловко жонглировал словами, как клоун на арене. Кроме того, Тимей намекает на то, что Аристотель любил «зависать» в дворах и лагерях, словно искал себе новых друзей на вечеринках, где подают угощения. В конце концов, Аристотель представлен как гурман, который не только философ, но и настоящий гастроном, что делает его похожим на человека, который пришел на банкет и остался там навсегда, наслаждаясь блюдами с атрибутами γαστρίμαργος (плотоядец) и ὀψαρτυτής (любитель угощений).
F 35b = Polyb. XII, 13, 1-3; 14:
Tимей утверждает, что Демохар занимался проституцией и был недостоин раздувать священный огонь, своими привычками превзойдя описания Ботриса, Филениды и прочих непристойных сочинителей. Культурный человек не стал бы выставлять такие оскорбления. Для правдоподобия Тимей привел в качестве свидетеля даже анонимного комического поэта. Я же, полагаясь на свидетельства греческих писателей, считаю, что жизнь Демохара ни разу не связана с такими обвинениями.
В фрагменте 35b Полибий ссылался на то, как Тимей относился к греческому историку Демохару, которому Тавроменит приписал абсолютно невоздержный и чувственный нрав, склонный, следовательно, к телесным наслаждениям, как ясно видно из инфинитива совершенного времени «проституировать». Еще больше, чтобы лучше проиллюстрировать чрезмерные сексуальные излишества племянника Демосфена, сицилийский историк сообщил, что его жертва, когда дело касалось умеренности поведения, заходила гораздо дальше — как указывает второй инфинитив совершенного времени, «превзойти» — чем могло быть засвидетельствовано в работах тех, кто писал непристойности, τῶν ἄλλων ἀναισχυντογράφων, термин, заслуживающий размышлений, поскольку в корпусе греческой литературы его самое раннее упоминание должно было появиться в отрывке Тимея, переданном Полибием, и впоследствии воспроизведенном Константином VII Багрянородным. В фрагменте Полибий подчеркнул отношение Тимея к Демохару, которого Тавроменит обвинил в оскорблении (λοιδορία) и о котором он выразился посредством непристойной речи (αἰσχρολογία) и нескромно (ἀναισχυντία), все аспекты, через которые, вероятно, Полибий пытался подорвать аплодисменты, которые, необъяснимо, Тимей продолжал получать в свое время. И, к большему ущербу для Тавроменита, я склонна полагать, что здесь используется индикатив совершенного вида προσκατέψευσται, при помощи которого Мегалополит подчеркивает, что его предшественник, обсуждая определенные темы, касающиеся определенных персонажей, доходил до того, что даже лгал. И чтобы подтвердить суровые намеки на сексуальную невоздержность Демохара, Полибий утверждает, что Тимей привел показания анонимного комедийного свидетеля, доказательства, которые сами по себе объявляют себя ненадежными. Упоминая этот аспект, Р. Ваттуоне отмечает, что таким образом Полибию удалось продемонстрировать ненадежность исторического метода его предшественника, поскольку свидетель, представленный Тавроменитом в поддержку обвинений против племянника Демосфена, был дважды неприемлем: во–первых, потому что он был комиком, во–вторых, потому что был анонимным. Также в фрагменте 35b содержится ссылка Полибия на πικρία, с помощью которой, в данном случае, историк из Тавромения выступил автором таких обвинений (τῶν τοιούτων κατηγορημάτων) против своего афинского коллеги. Относительно этого фрагмента рассуждения Р. Ваттуона, согласно которым качество обвинений, выдвинутых Тимеем против Демохара, скорее отражает влияние, которое комический жанр мог оказать даже на историографическое производство, нежели остроту злобы Тавроменита, направили меня на представление фрагмента 35b последним — среди фрагментов, относящихся к критике и нападкам Тимея на своих коллег — поскольку тематически оно близко к фрагменту 124b, в котором более подробно рассматривается πικρία Тимея к Агафоклу, на которую уже делается ссылка в фрагменте 124a.
В F 35b Полибий, как истинный знаток человеческих слабостей, рассказывает о том, как Тимей относился к Демохару, греческому историку, который, похоже, был мастером не только слов, но и плотских удовольствий. Тимей, судя по всему, считал его настоящим «гурманом» в вопросах наслаждений, что подчеркивается инфинитивом совершенного вида ἡταιρηκέναι (насладиться). Сицилиец, в своем стиле, сообщает, что поведение внука Демосфена превышало все мыслимые пределы — как будто у него была лицензия на безумие, что подтверждается вторым инфинитивом ὑπερβεβηκέναι (перейти границы). Полибий даже намекает, что Демохар мог бы стать звездой среди авторов непристойностей (ἀναισχυντογράφоι). Это слово заслуживает внимания, ведь в греческой литературе оно впервые появляется в тимеевском отрывке, переданном Полибием и позже повторенном Константином VII Порфирогенетом. В этом фрагменте Полибий с сарказмом подчеркивает, что, говоря о Демохаре, Тимей не стеснялся оскорблений (λοιδορία), грубых слов (αἰσχρολογία), а также бесстыдства (ἀναισχυντία). Все это, похоже, было направлено на то, чтобы подорвать похвалы, которые Тимей, непонятно почему, все еще получал. Более того, я склонна полагать, что Полибий использует индикатив προσκατέψευσται (обмануть), подчеркивая, что предшественник, обсуждая определенные темы и персонажей, дошел даже до лжи. Чтобы подтвердить серьезные намеки на сексуальную распущенность Демохара, Полибий утверждает, что Тимей ссылался на показания некоего анонимного комического свидетеля, что само по себе говорит о его ненадежности. Учитывая этот аспект, Р. Ваттуоне отмечает, что таким образом Полибий имел возможность обнажить ненадежность исторического метода своего предшественника, поскольку свидетель, представленный Тимеем в поддержку обвинений против внука Демосфена, был неприменим вдвойне: во–первых, потому что он комик, во–вторых, потому что аноним. Также в F 35b снова упоминается полибиевская πικρία (горечь), с которой историк из Тавромения высказывался о своем афинском коллеге. Р. Ваттуоне замечает, что обвинения Тимея больше напоминают комедию, чем злобу, и это заставляет меня думать, что F 35b — это последний аккорд в симфонии критики Тимея, который, кстати, очень похож на F 124b, где мы снова встречаем горечь Тимея по отношению к Агафоклу.

*****

F 111, F 124a, F 124b и F 124c составляют группу фрагментов, относящихся к обвинениям Тимея против двух тиранов, а именно Дионисия Старшего (F 111) и Агафокла (F 124a, F 124b и F 124c — хотя в последнем фрагменте речь идет только о скромном происхождении тирана).Как уже упоминалось, чтобы следовать порядку с тематической точки зрения и иметь возможность рассмотреть связь между F 35 и F 124b, фрагменты будут представлены в следующем порядке:
F 124b — Размышления об Агафокле и его происхождении.
F 124c — Дополнительные подробности о характере Агафокла.
F 124a — Конкретные обвинения против Агафокла.
F 111 — Обвинения против Дионисия Старшего.
F 124b = Polyb. XII, 15, 1-8; 10:
И действительно, я вовсе не одобряю оскорблений в адрес Агафокла, даже несмотря на то, что он был самым нечестивым среди всех. Я имею в виду те части, где, в конце всей своей истории, Тимей говорит, что Агафокл стал в ранней юности обычной проституткой, готовым к самым разнузданным поступкам, распущенным и похотливым человеком, доступным для любого рода связей с тем, кто этого пожелает. И помимо всего этого, когда тот умер, Тимей утверждает, что его жена, скорбя, так сказала: «Что же я тебе не сделала, а ты мне?» В этих аспектах снова можно было бы говорить о вещах, относящихся к Демохару, но можно также удивляться преувеличению злобы (Тимея). Ведь неизбежно, что у Агафокла были великие успехи, и это ясно именно из того, что доказывает сам Тимей. Если, в самом деле, он прибыл в Сиракузы, спасаясь от колеса, дыма и глины, достигнув восемнадцатилетнего возраста, и спустя некоторое время стал правителем всей Сицилии, избежал величайших опасностей со стороны карфагенян и, наконец, состарившись при власти, умер, будучи провозглашён царём, разве это не естественно считать важным и удивительным фактом … Но Тимей, охваченный собственной злобой, передал недостатки (Агафокла) враждебно и преувеличивая, тогда как в целом оставил без внимания его добродетельные поступки.
Как и в предыдущем фрагменте, жертвой которого стал афинский историк Демохар, в F 124b мы находим полибиевское упоминание о том, что отношение Тимея к Агафоклу было оскорбительным (ταῖς κατ'Ἀγαθοκλέους λοιδορίαις) и, следовательно, несправедливым, поскольку оно было ложным. Продолжая чтение фрагмента, мы замечаем суровые эпитеты, которыми тавроменит предпочел назвать своего главного врага, чтобы подчеркнуть сексуальные извращения и похотливый нрав, который отличали тирана с самого начала его юности (πρώτη ἡλικία). В частности, для изучения терминов, посредством которых Тимей определил природу Агафокла, я использовала исследование Р. Ваттуоне, ценное пособие, благодаря которому становится возможным рассматривать F 124b не через призму Полибия — результат «наивного» и «моралистического» прочтения, — а путем оценки литературного контекста фрагмента. Этот контекст все еще неясен в своем единстве, однако в нем безусловно прослеживается влияние лексикона древнегреческой литературы. Я считаю, что относительно этого аспекта будет полезно обратиться к размышлениям, высказанным Р. Ваттуоне. Прежде всего, ученый подчеркивает, что F 124b представляет собой «реалистичный» фрагмент, то есть фрагмент, в котором Полибий дословно передает манеру выражения Тимея в отношении Агафокла. Хотя эта цитата отражает выбор лексики предшественника, она служила цели Полибия продемонстрировать предвзятость и недостаточную профессиональную компетентность Тавроменита, цель, которую Мегалополит неоднократно демонстрировал. Таким образом, резкость Тимея по отношению к Агафоклу проявляется прежде всего в детальном описании первых лет юности тирана, когда последний особенно склонялся ко всем формам сексуальной распущенности, как это подразумевает общее определение κοινος πόρνος, и как далее уточняется в ссылке на то, что он был готов совершать самые необузданные действия (ἕτοιμος τοῖς ἀκρατεστάτοις) и предлагать свое тело для проституции (πάντων τῶν βουλομένων τους ὄπισθεν ἔμπροσθεν γεγονώς). Если в приведенных выше выражениях Тимей ограничивался общим указанием на развратный характер тирана, то выбором терминов κολοιός и τριόρχης этот сицилийский историк дал более точное представление о качестве похоти Агафокла, легко узнаваемое, несмотря на двусмысленность терминов, которые, на первый взгляд, обозначают два разных вида птиц, первый принадлежит к роду graculorum, второй — к роду accipitrium. Что касается термина κολοιός, Р. Ваттуоне, принимая интерпретацию Ф. В. Уолбэнка, признает, что термин следует понимать как «распутный, похотливый человек», хотя в нем можно уловить и другие оттенки значения, включая указание на чрезмерную склонность к болтовне — выводимое из общего parva cornix (маленькая ворона) — , симптом высокомерия и бесстыдства.
В F 124b Полибий снова говорит о том, что Тимей плохо относился к Агафоклу. Отношение Тимея к тирану считается не только оскорбительным, но и несправедливым, потому что основано на лжи. Тавромениец использует суровые слова, чтобы описать Агафокла, подчеркивая его сексуальные пороки с юных лет. Р. Ваттуоне изучает, как Тимей описывал Агафокла, и предлагает рассматривать F 124b в литературном контексте. Ваттуоне считает, что не стоит смотреть на F 124b только с точки зрения Полибия, так как это может привести к упрощенному и моралистическому восприятию. F 124b — это фрагмент, где Полибий передает слова Тимея почти дословно. Полибий хочет показать предвзятость и низкое качество работы тавроменийца, что он делал и раньше. Горечь Тимея к Агафоклу видна в том, как он описывает молодость тирана. В это время Агафокл был склонен к разврату и быстро выполнял непристойные действия, предлагая своё тело на продажу. Тимей сначала говорит вообще о распутcстве Агафокла, а потом уточняет, используя слова «κολοιός» и «τριόρχης», которые описывают его лесть и разврат. Слово «κολοιός» трактуется Р. Ваттуоне, ссылающимся на интерпретацию Ф. У. Уолбэнка, как «развратный человек», и может указывать на сплетни, что видно из общего значения слова (parva cornix), которое указывает на наглость и бесстыдство.
Слово τριόρχης объясняется Плинием в его «Естественной истории» (X, 9), где говорится, что «непристойное поведение связано с превышением нормы; это признак больших способностей, но также может быть признаком глупости». Птица, о которой идет речь, использовалась в пророчествах. Юность Агафокла подвержена пророчеству, которое показывает его сексуальную универсальность. Сравнение с Диодором (XIX, 2) может прояснить эту мысль.
Особое внимание заслуживает слово τριόρχης (в варианте τρίορχος), встречающееся в комедиях Аристофана, что позволяет сделать вывод о пренебрежительном и аллюзивном характере всего фрагмента, включая восклицание, приписываемое Тимеем Теоксене, супруге тирана, когда она скорбела о покойном муже: «τί δ'οὐκ ἐγω σέ; τί δ'οὐκ ἐμεὰ σύ;". Хотя это выражение сложно интерпретировать, оно может предлагать мысли, перекликающиеся с ранее упомянутыми. Р. Ваттуоне отмечает, что Полибий, хотя с совершенно другими целями, точнее, чем в любом другом фрагменте Тимея, передал истинный облик Тимея с его резкой критикой Агафокла, способствующей созданию образа тирана, отличающегося испорченной сексуальной ориентацией.
Что касается влияния комедии на F 124b, оно проявляется в связи между испорченным детством и политикой, что является характерным для древней комедии, актуальным у Аристофана. Как подчеркивает Р. Ваттуоне, тема κοινόν πόρνον, связанная с юностью Агафокла, а также приземленная фразеология Тимея, могут восприниматься в комическом пародийном ключе, основываясь на аттической традиции.
Кроме того, в фрагменте упоминается τα περὶ Δημοχάρους, то есть критика афинского историка Демохара, чьи порочные привычки напоминают поведение тирана. Общие черты между Демохаром и Агафоклом подчеркивают, по мнению Р. Ваттуоне, необходимость параллельного анализа этих фрагментов, особенно с точки зрения источников информации. Действительно, если в F 124b лексика тесно связана с комедией, в F 35b Полибий сообщает, что Тимей указывает на свои источники, ссылаясь на анонимного комедийного поэта.
Возвращаясь к полемике Полибия, который не сомневался в талантах Агафокла, несмотря на сомнения Тимея, поскольку тот добился власти над всей Сицилией, будучи человеком с таким скромным происхождением, я разделяю мнение Р. Ваттуоне о том, что в этом фрагменте информация от Тимея может указывать на то, что Агафокл избежал судьбы своего отца и направил свои усилия на что–то иное.
Скромное происхождение Агафокла повторно освещается в фрагменте 124с, который акцентирует внимание на непрезентабельности его ремесла, связанного с производством керамики.
F 124c = Полибий XV, 35, 2:
Агафокл, как говорит, насмехаясь над ним, Тимей, бросил гончарный круг, глину и дым и еще молодым прибыл в Сиракузы.
Во фрагменте 124c, помимо обличительных и атакующих тонов, заметны саркастические оттенки насмешек Тавроменита в адрес тирана, что подчеркивает использование причастия «ἐπισκώπτων» («насмехаясь»). Тимей, без сомнения, стремился подорвать репутацию и оскорбить уже ушедшего из жизни правителя Сицилии, акцентируя внимание на его низком состоянии гончара, что явно не соответствует статусу столь выдающейся личности.
Фрагменты 124b и 124c предшествуют другому отрывку (124a), в котором содержится более общее и менее конкретное выражение недовольства Тимея к Агафоклу. То, что среди всех отрывков Тимея о тиране Сиракуз, 124a расположен последним, объясняется удобством его сопоставления с 35b и 124b, поскольку оба фрагмента имеют сходства в нападениях на Демохара (в 35b) и на Агафокла (в 124b).
F 124a = Polyb. VIII, 12, 12:
Злоба историка Тимея, направленная против Агафокла, царя Сицилии, хотя и кажется непреодолимой, на самом деле имеет основание в том, что он действительно выдвигал обвинения против ненавистного и злодейского тирана.
Я полагаю, что сочетание слова συγγραφέυς с πικρία («горечь», «язвительность») не случайно. По–моему, оно представляет собой почти оксюморон, который, вероятно, был использован Полибием для того, чтобы подчеркнуть профнепригодность своего предшественника — предвзятого историка, не способного оставить личные обиды в стороне в своей работе. Именно эта предвзятость привела к обвинению (κατηγορία) и осуждению со стороны Тавроменита в адрес тирана.
F 111 = Polyb. XII, 24, 3:
Аналогично Тимей относился к Дионисию, тирану, который устраивал пиры, подготавливая для них ложа и заказывая роскошнейшие ткани различных оттенков, часто показывая так свою природу.
Фраза, с которой начинается фрагмент 111, τον δ’ αὐτον τρόπον ἐπι τοῦ Διονυσίου («аналогично Тимей говорит и о Дионисии»), свидетельствует о близкой связи с фрагментом 152, который завершается теми же словами. Поэтому фрагмент 111 следует анализировать параллельно с фрагментом 152, поскольку образ тирана Дионисия пересекается с образом философа Аристотеля на уровне упреков. Хотя в фрагменте 111 отсутствуют явные полемические акценты и та же словесная жестокость, с которыми Тимей критиковал Аристотеля в фрагменте 152, можно предположить, что Мегалополит намеревался подчеркнуть, что отношение Тавроменита к тирану аналогично более ощутимым проявлениям по отношению к Стагириту.
В фрагменте 152 упоминание Полибием о том, что Тимей вел себя таким же образом по отношению к Дионисию (τον δ' αὐτον τρόπον ἐπὶ τοῦ Διονυσίου), может натолкнуть на мысль о наличии общего фактора у этих двух персонажей — склонности к удовольствиям, связанным с пирами и обжорством, — которая заслуживала критики Тимея. Если в фрагменте 152 среди эпитетов Аристотеля встречаются такие определения, как обжора (ὀψοφάγος) и гурман (λίχνος), и семантически близкие им в фрагменте 156 эпитеты чревоугодник (γαστρίμαργος) и повар (ὄψαρτυτής), а также перифраза «всегда направленный на еду» (ἐπί στόμα φερόμενον ἔν πᾶσι), то в фрагменте 111 в адрес Дионисия звучат менее тяжкие выражения — например, «украшавшего ложе» (κλινοκοσμοῦντος) и «постоянно занимавшегося особенностями тканей и их расцветками» (τὰς τῶν ὑφασμάτων ἰδιότητας καὶ ποικιλίας ἐξεργαζομένου συνεχῶς), — но которые все равно предполагают определенную характеристику нрава и природы тирана, как намекает разъяснение Полибия, что Тимей говорит, что «он обнаруживает свою истинную природу» (διαφαίνειν τὴν ἑαυτοῦ φύσιν). Дополнительных размышлений заслуживает причастие в родительном падеже «украсившего ложе» (κλινοκοσμοῦντος), встречающееся в фрагменте 111: и в этом случае, я думаю, есть возможность рассмотреть возможное создание Тимеем причастия, производного от глагола «украсить ложе» (κλινοκοσμέω).
Thesaurus Linguae Graecae подчеркивает, что самое раннее использование глагола, в форме причастия в родительном падеже κλινοκοσμοῦντος, встречается именно во фрагменте 111 Тимея, переданном Полибием (XII, 24, 3). Кроме того, в том же виде и в том же падеже глагол используется в трактате Константина VII Багрянородного «О добродетелях и пороках» (XII, 24, 3), где цитируется тот же самый отрывок из Полибия. Глагол κλινοκοσμέω также упоминается в лексиконе Суда под заголовком κλινοκοσμοῦντα (причастие винительного падежа), где объясняется, что причастие используется для характеристики Дионисия, и для получения более подробного объяснения предлагается обратиться к статье Δαιτρός, под которой находится ранее указанный отрывок Полибия.
Фрагменты 111 и 152 демонстрируют отношение Тимея к Дионисию и Аристотелю, подчеркивая их склонность к удовольствиям, связанным с банкетами. В обоих случаях Тимей критикует их за алчность и излишества. Первая фраза F 111 и последняя фраза F 152 совпадают, что указывает на их тесную связь и необходимость рассматривать их параллельно. В F 152 присутствуют более резкие и полемические выражения, направленные против Аристотеля, в то время как в F 111 критика Дионисия выражена менее агрессивно, но все же намекает на его истинную природу. В F 152 Аристотель описывается с эпитетами «пожиратель мяса» (оψοφάγος) и «гурман» (ὀ λίχνος), а в F 156 характеризуется как «жадный до пищи» (γαστρίμαργος) и «приготовитель пищи» (оψαρτυτής), в то время как в F 111 Дионисию приписываются менее суровые, но все же значимые выражения, которые дают представление о его натуре. Оба фрагмента подчеркивают общую тему излишеств и удовольствий, что становится основой для критики Тимея. Он указывает на схожесть между двумя персонажами, что делает их объектами одной и той же критики. Полибий подчеркивает, что критика Тимея раскрывает истинную природу как Дионисия, так и Аристотеля. Р. Ваттуоне утверждает, что критика Тимея направлена на личные аспекты жизни других людей, что не соответствует стандартам историографии. Это ставит под сомнение подход Полибия, который, возможно, слишком категоричен в своей оценке. Вопрос заключается в том, что именно допустимо для историков обсуждать и насколько глубокий анализ они могут проводить.
На данном этапе можно считать завершенной секцию, посвященную тем свидетельствам и фрагментам Тимея, в которых основной темой является инвектива и нападение Тавроменита на других персонажей прошлого, будь то коллеги–историки или выдающиеся личности из других категорий — такие как, например, Аристотель и тираны Дионисий и Агафокл. Конкретно, я считаю, что среди выделенных фрагментов особенно красноречивы фрагменты с прямыми нападками на Демохара (F 35b), Каллисфена (F 155), Аристотеля (F 152 и F 156) и Агафокла (F 124b): в отличие от остальных — как уже было отмечено, — в этих фрагментах Полибий хорошо демонстрирует склонность Тимея к формулированию резких суждений в отношении других, без колебаний выставлявших на посмешище аспекты, связанные с личной жизнью и частной сферой своих жертв, занимаясь, таким образом, вопросами, которые не характеризовали предмет исследования историка. И несомненно, что именно демонстрация последнего аспекта составляла главную цель полемики Полибия против его сицилийского предшественника, как прекрасно обобщил Р. Ваттуоне: «Для Полибия обвинения Тимея против Агафокла, Демохара и Аристотеля представляют собой вмешательство в личную сферу, не подходящее для исторического анализа: это касается более широкой этики профессии историка. (…) Основная задача Полибия состоит в том, чтобы определить, что должен или не должен говорить историк, и есть подозрение, что серьезность его намерений помешала ему выполнить более тонкий и глубокий анализ текста Тимея, как это часто случается с моралистами».

---

[1] В произведениях Полибия прилагательное φιλαπεχθής встречается трижды: в книге V, 28, 5; XII, 25, 6 и XXXI, 20, 2. У Константина VII Багрянородного оно упоминается один раз в трактате «О посольствах» (CCCXLVIII, 100) и один раз в работе «О добродетелях и пороках» (II, 135, 14). У Михаила Хониата это прилагательное встречается единственный раз в «Стихотворениях» (Carmina I, 279). В частности, фрагмент XII, 25, 6 из «Истории» Полибия и фрагмент из сочинения Константина VII «О добродетелях и пороках» (II, 135, 14) передают ту же информацию, что и свидетельство 19.60.