Демосфен. Речи

Δημοσθένης. Λογοι

Автор: 
Демосфен
Автор: 
Либаний
Источник текста: 

Российская АН. Памятники исторической мысли. Речи Демосфена. в 3-х томах. 1994.

Введение Либания

Автор: 
Либаний
Переводчик: 
Радциг С.И.

ЛИБАНИЙ. ВВЕДЕНИЕ К РЕЧАМ ДЕМОСФЕНА[1]
(1) Превосходнейший из проконсулов Монтий[2], ты, подобно гомеровскому Астеропею[3], "двоеручный" в речах, являешься первым знатоком языка римлян и, по общему признанию, достиг превосходства в их учености, но не оставляешь без внимания также и греческой науки, умея и в ней выделяться благодаря величине своих природных дарований, причем занимаешься усердно всеми вообще греческими писателями, особенно же совершеннейшим из ораторов - Демосфеном, и выразил даже пожелание, чтобы мы изложили в письменном виде содержание его речей; ввиду этого мы охотно принимаем это предложение (мы знаем, что оно больше дело чести, чем труда); начнем же наше сочинение мы с жизнеописания оратора, излагая его не полностью (это было бы излишним), но останавливаясь только на том, что, по нашему мнению, может способствовать точнейшему уразумению его речей.
(2) Отцом оратора Демосфена был Демосфен, человек, по-видимому, безупречный с точки зрения происхождения, как свидетельствует даже его личный враг Эсхин. Последний по крайней мере говорит дословно так: "Отцом его был Демосфен пеаниец, человек свободный; было бы ложью отрицать это"[4]. Ввиду того, что у него была мастерская рабов-ножовщиков, от этого он получил прозвище "ножовщика". С материнской же стороны происхождение оратора, как говорят, не было чисто аттическим, так как дед Демосфена Гилон, изгнанный из Афин по обвинению в измене, проживал на берегах Понта и там женился на женщине скифского происхождения, от которой у него была дочь Клеобула, мать Демосфена. За это-то и нападали на него некоторые, а в том числе и Эсхин[5], говоря, будто он - скиф, варвар, только говоривший на греческом языке.
(3) Так вот о происхождении его достаточно того, что сказано. Оставшись же после смерти отца сиротой, он в ранней молодости был, как говорят, слабого здоровья и болезненный, так что даже не посещал палестры, какие обычно посещают все афинские мальчики. Оттого, даже достигнув зрелого возраста, он подвергался насмешкам со стороны противников за изнеженность и получил прозвище Батал[6]. Рассказывают, что был один флейтист эфесский Батал, который первый на сцене стал выступать в женской обуви и с непристойными песнями и вообще опошлил свое искусство[7]. От него-то и стали звать Баталами людей распущенных и изнеженных.
(4) Говорят, что Демосфен получил сильное и страстное влечение к ораторскому делу вот при каких обстоятельствах. В Афинах славился как оратор Каллистрат. Ему предстояло, как говорят, выступать в каком-то общественном процессе, я думаю, в деле об Оропe[8]. И вот Демосфен, будучи еще мальчиком, просил у приставленного к нему раба разрешения побывать на процессе, и тот ему позволил. Прослушав этот процесс, он пришел в такое состояние, что с того времени обо всем забывал ради речей. Учителем себе он взял весьма искусного оратора Исея, а как только был внесен в список совершеннолетних, сейчас же предъявил иск к своим опекунам за плохое распоряжение его имуществом. И хотя он доказал их виновность, но не мог вернуть всего, что потерял.
(5) Некоторые утверждают, что речи против опекунов принадлежат Исею, а не Демосфену, так как считают это невероятным по возрасту оратора (когда он судился с опекунами, ему было восемнадцать лет), а также и потому, что эти речи как-то очень похожи по слогу на речи Исея. Другие, наоборот, думают, что они, хотя и составлены Демосфеном, но выправлены Исеем. Однако нет ничего удивительного, если Демосфен уже в том возрасте мог сочинять подобные речи (позднейшие его успехи служат ручательством этого); занимаясь же с юности под руководством Исея как учителя, он во многих случаях подражал его манере. После этих процессов, уже несколько в более зрелом возрасте, он пробовал заниматься наукой софистов; но затем, покончив с этим, он обратился к ведению дел в судах. Воспользовавшись этим опытом как подготовительными упражнениями, он, наконец, перешел к выступлениям перед народом и к политической деятельности.
(6) Нужно упомянуть еще и о том, что Демосфен от природы картавил и имел слишком слабое дыхание. Вследствие этих двух причин ораторское исполнение оказывалось у него весьма слабым, и первоначально он со своими речами не имел успеха. Поэтому, когда его кто-то спросил: "В чем состоит ораторское искусство?" - он отвечал: "В исполнении"[9] и возмущался тем, что из-за этого оказывался ниже более слабых людей. Однако и эти, и другие недостатки, мешавшие ему в деятельности оратора, он исправил усердными занятиями. Он первоначально отличался робостью и до такой степени смущался перед шумным криком толпы, что тотчас же сходил с трибуны. Чтобы преодолеть это, он, как рассказывают, выходил куда-нибудь на берег моря и старался говорить при бурном ветре или при сильном волнении и таким образом, привыкая к шуму моря, приучал себя к крикам толпы.
(7) Припоминают также, что у него было подземное помещение и что он безобразно остригал себе волосы, чтобы в таком виде стыдно было выходить из своей комнаты из дому; что он будто бы не спал по ночам, подготавливая речи при свете лампы. Оттого-то Пифей, смеясь над ним, говорил, что от речей Демосфена пахнет светильниками[10]. На это Демосфен отвечал ему метко и язвительно: "Я знаю, что тебе не нравится, когда я зажигаю светильник". Дело в том, что про Пифея ходила молва, будто по ночам он бесчинствует по улицам. Кроме того, по общему свидетельству, Демосфен пил обычно только воду, чтобы сохранить больше бодрости в сознании. Известен также рассказ о том, что он привесил к потолку меч и произносил речи, становясь под ним. А это он делал вот с каким расчетом. У него была привычка во время речи безобразно подергивать плечом. Так он вешал меч прямо над самым плечом, и таким образом опасение поранить себя могло удержать его в надлежащем положении.
(8) Необходимо рассказать также и о том, в каком состоянии находились дела греков и афинян в то время, когда Демосфен обратился к политической деятельности. Фиванцы в сражении при Левктрах в Беотии победили лакедемонян, главенствовавших до этого над греками и обладавших наибольшей силой, и сами достигли могущества, а вскоре начали войну против фокидян. Фокидяне было племя на границе с Беотией, имевшее двадцать два города. Они захватили и разграбили находившийся поблизости храм Пифийского бога. Вот из-за этого фиванцы и начали войну против них. А в это время и афиняне вели так называемую "союзническую войну"[11]. Дело в том, что хиосцы, родосцы и византийцы, бывшие с давних пор в подчинении у афинян, в это время, вступив в сговор и заключив между собой союз, начали против них войну. Так Греция оказалась разделенной на много частей, причем афиняне воевали с вышеназванными, фиванцы с фокидянами, лакедемоняне с пелопоннесцами.
(9) С другой стороны, около этого же времени Филипп, сын Аминта, вступил на македонский престол. У македонского царя Аминта было три сына от иллирийской царевны Эвридики - Александр, Пердикк и Филипп. Старший из них был злодейски убит; Пердикк погиб в бою с иллирийцами, младший же из сыновей Филипп находился в это время в Фивах в качестве заложника. Когда он узнал о смерти Пердикка, он тайно ушел из Фив и, быстро прибыв в Македонию, взял в свои руки власть. Между тем афиняне старались с помощью многочисленного войска посадить на престол кого-то другого[12], хотя и происходившего из царского рода, но изгнанного из Македонии. Филипп напал на это войско и победил в сражении. При этом афинян, взятых в плен, он отпустил без выкупа вовсе не из расположения к афинскому государству и не из благородных побуждений...[13]

О ЧАСТЯХ РИТОРИКИ

Риторика имеет три части - показная (эпидиктическая), судебная и совещательная. Демосфен был величайшим мастером в двух последних родах - судебном и совещательном; эпидиктических же речей его мы не имеем, так как относительно ходящих под именем Демосфена "Надгробного слова" и "Эротика"[14] нельзя согласиться, чтобы они ему принадлежали: им не хватает многого до его силы. И мы высказываем не только наше личное мнение, а с этим согласен и Дионисий Галикарнасский[15]. Что Демосфен произнес "Надгробное слово", это признается всеми. Но совсем невероятно, чтобы имеющаяся у нас речь, весьма заурядная и слабая, была той, которая была произнесена им. Из совещательных же речей его некоторые имеют как раз это наименование "совещательных"; другие, хотя и являются такими же в не меньшей степени, называются "Филиппики"; такое название они получили от того, что были сказаны по поводу дел с Филиппом. Но и из "Филиппик" каждая имеет еще какой-нибудь отличный заголовок в зависимости от особенностей ее содержания.


[1] Либаний — греческий ритор (314-393 гг. н.э.) родом из Антиохии, получивший образование в Афинах и имевший риторскую школу в Константинополе (Византии). Он пользовался особым расположением императора Юлиана. Из его школы вышли известные учители христианской церкви — Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст. Кроме его многочисленных речей (русский перевод С. П. Шестакова — 2 тома, Казань, 1912-1916), сохранились помещаемые выше жизнеописание Демосфена и краткие изложения его речей.
[2] Проконсул Монтий — личность, известная нам только из данного места.
[3] Герой Астеропей назван в «Илиаде» (XXI, 163) περιδέξιος — «двудесный», т.е. обеими руками владеющий одинаково, как правой, — признак его исключительной физической ловкости и искусства.
[4] Эсхин в речи «Против Ктесифонта о венке» (III, 171) обвинял деда Демосфена по матери — Гилона — в предательстве интересов Афин; ср. Плутарх, «Демосфен», 4. Об этом см. выше, стр. 410.
[5] Эсхин в речи «О венке», III, 172. Ср. Плутарх, там же.
[6] Эсхин в речи «Против Тимарха», I, 126, 131 и в речи «О преступном посольстве», II, 99. Слово «батал» буквально значит «заика», «неженка». Это прозвище, будто бы данное Демосфену его нянькой, относится к пороку речи, который ему удалось преодолеть в зрелом возрасте. Ср. и ответ на эти насмешки у самого Демосфена в речи «О венке», XVIII, 180.
[7] Передаем свободно: по-гречески μέλεσι κατεαγόσι — буквально «разбитыми песнями»; έμάλθαξεν — буквально, «довел до изнеможения».
[8] Ороп — город в Беотии на границе с Аттикой. Он был предметом постоянных споров из-за обладания между фиванцами и афинянами. До Пелопон-нейсской войны он принадлежал Афинам, после этой войны перешел на сторону Фив. В начале IV в. этот город несколько раз менял свою позицию. В 366 г. было достигнуто временное соглашение о передаче вопроса на разрешение суда. Тем временем фиванцы старались прочно укрепить за собой обладание этим городом. В годы фиванской гегемонии (371-362 гг. до н.э.), когда афиняне стали выступать против фиванцев на стороне Спарты, против видного политического деятеля оратора Каллистрата и против известного полководца Хабрия было выдвинуто обвинение в том, что они поддерживали притязания фиванцев и виновны в потере Оропa (Аристотель «Риторика», I, 7, р. 1364 а 19). Каллистрат произнес на этом процессе блестящую речь, которая произвела сильное впечатление на мальчика Демосфена (ср. Плутарх, «Демосфен», 5).
[9] Имеется в виду ораторское исполнение речи, которое сравнивается с игрой актеров в театре (ύπόκρισις, actio).
[10] Пифей — афинский оратор, пользовавшийся большим успехом, представитель македонской партии в Афинах (ср. Плутарх, «Демосфен», 8). После смерти Александра, когда вспыхнула так называемая Ламийская война, был изгнан из Афин и сделался агентом Антипатра.
[11] Союзническая война — 357-353 гг. до н. э.
[12] Это был Аргей — в 358 г.
[13] В этом месте рукописи пробел.
[14] В собрании сочинений Демосфена они значатся под ¹ LX и LXI.
[15] Дионисий Галикарнасскнй — греческий ученый ритор эпохи Августа (конец I в. до н.э.), от которого среди разных его произведений сохранилось специальное сочинение «О красноречии Демосфена» и письмо к Аммею на ту же тему.

I. Олинфская Первая

Переводчик: 
Радциг С.И.

ВВЕДЕНИЕ ЛИБАНИЯ
(1) Олинф был город во Фракии. Жители этого места - греческого племени, родом из Халкиды, что на Эвбее; а Халкида - афинская колония. Олинф вел много славных войн. Так, он воевал в давние времена и с афинянами, когда они главенствовали над греками, а потом с лакедемонянами. С течением времени он достиг большого могущества и стал во главе родственных государств; во Фракии ведь было довольно много людей халкидского происхождения. (2) Затем олинфяне заключили союз с македонским царем Филиппом и сначала воевали совместно с ним против афинян, причем получили от македонского царя Анфемунт, город, из-за которого у македонян шел спор с олинфянами, затем Потидею, которую Филипп передал олинфянам, взяв ее после осады, хотя она принадлежала афинянам. Спустя некоторое время они стали относиться к царю подозрительно, видя быстрый и значительный рост его силы, а с другой стороны, ненадежность его образа мыслей. Воспользовавшись его отсутствием, они отправили послов к афинянам и прекратили войну против них; этим они нарушили договор с Филиппом, по которому они обязались сообща воевать против афинян и, если придут к иному решению, сообща заключить мир. (3) Филипп уже давно искал предлога для действия против них, а тут, воспользовавшись случаем, что они нарушили договор с ним и заключили дружбу с его врагами, начал с ними войну. Тогда они отправили послов в Афины для переговоров о помощи, и вот Демосфен поддерживает их, советуя помочь олинфянам. Он говорит, что спасение олинфян обеспечивает безопасность афинян, так как, если будут целы олинфяне, Филипп никогда не придет в Аттику, но у афинян будет возможность плыть в Македонию и там вести войну; если же этот город окажется под властью Филиппа, тогда будет открыта царю дорога на Афины. Он говорит, ободряя афинян против Филиппа, что борьба с ним не так трудна, как это представляют.
(4) Демосфен высказывается также и относительно государственных денег, советуя обратить их в военные, а не в зрелищные. И так как порядок, который был у афинян, не достаточно известен, необходимо его объяснить. В старину, когда у них еще не было каменного театра, а были сколоченные деревянные мостки и все спешили занять места, дело доходило до побоев и нанесения ран. Чтобы положить этому конец, власти афинские сделали места платными и каждому, кто хотел смотреть представление, следовало платить за это по два обола. А чтобы бедным не казалась такая плата обременительной, за каждым установлено было право получать эти два обола из казны. Так вот отсюда-то и повелся этот порядок. Дело дошло до того, что стали получать деньги не только на места, но стали вообще делить между собой все государственные деньги. (5) От этого стали халатно относиться и к военным походам. Дело в том, что в прежнее время получали плату от государства, если отправлялись в поход, а тут стали получать свою долю денег, оставаясь дома и проводя время на зрелищах и праздниках. Поэтому они уже не хотели выступать в походы и подвергаться опасностям, установили даже закон относительно этих зрелищных денег, грозивший смертной казнью всякому, кто бы внес письменное предложение отнести их на прежнее назначение и обратить в военные. Вот почему Демосфен с осторожностью дает свой совет на этот счет и, задав себе вопрос: "Что же - ты вносишь предложение, чтобы эти деньги обратить в военные?" - отвечает: "Нет, клянусь Зевсом, отнюдь нет". Вот этого достаточно о зрелищных деньгах.
(6) Кроме того, оратор высказывается и относительно гражданского войска, настаивая, чтобы сами граждане отправлялись в поход, а не посылали помощь из наемников, как обыкновенно делали: это-то и является, говорит он, причиной того, что дела кончаются неудачно.
РЕЧЬ
(1) Большие, я думаю, деньги дали бы вы, граждане афинские, за то, чтобы знать, какими мерами помочь государству в том деле, которое вы сейчас обсуждаете. А раз так, то у вас должна быть и охота - с готовностью выслушивать всех, кто хочет давать советы. Ведь не только тогда, когда выступает перед вами человек, зрело обдумавший какое-нибудь полезное для вас предложение, вы можете выслушать[1] и принять его совет, но на вашу долю, мне кажется, выпало еще такое счастье, что много дельного сумеют предложить вам некоторые сразу без подготовки[2] и вам таким образом из всего этого уже легко будет выбрать полезное.
(2) Так вот теперешний случай, граждане афинские, чуть ли не говорит живым голосом, что за те дела[3] вам надо взяться самим, раз только вы думаете об их благополучном исходе. Однако мы сами[4], посмотрю я, как относимся к ним? - не знаю уж, что и сказать[5]. Мое, по крайней мере, мнение таково, что решить вопрос о посылке помощи надо сейчас же и что надо как можно скорее приготовиться, чтобы оказать помощь отсюда[6], - при этом смотрите, как бы не случилось с вами того же самого, что и прежде[7]; затем, надо снаряжать посольство, которое должно объяснить это и быть на месте событий. (3) Ведь бояться приходится главным образом того, как бы этот человек[8], способный на все и умеющий пользоваться обстоятельствами - где уступками, если так сложатся дела, а где угрозами (эти угрозы, естественно[9], могут казаться правдоподобными), а то клеветами на нас и на наше отсутствие[10], не повернул дела в свою пользу и не оттягал у нас какой-нибудь из самых важных основ нашего государства[11]. (4) Впрочем, пожалуй, граждане афинские, то самое, что является наиболее неопреодолимым в делах Филиппа, оказывается как раз весьма благоприятным для вас. Если он один единолично является над всем властелином - над явными и тайными делами - и одновременно вождем, господином и казначеем и везде сам находится при войске, это для быстрого и своевременного ведения военных действий имеет большое преимущество, зато для соглашения, которое ему хотелось бы заключить с олинфянами, это имеет как раз обратное значение[12].
(5) Ведь для олинфян ясно, что сейчас они[13] ведут войну не ради славы и не из-за участка земли, а ради того, чтобы спасти отечество от уничтожения и рабства, и они знают, как он поступил с теми из граждан Амфиполя, которые предали ему свой город[14], и с гражданами Пидны, впустившими его к себе[15]. Да и вообще, я думаю, для демократических государств тирания есть что-то не внушающее доверия - тем более, когда они занимают соседнюю область. (6) Итак, граждане афинские, стоит только вам проникнуться таким убеждением и иметь в виду вообще все, что следует, и тогда вы, я говорю, должны найти в себе решимость и воодушевление и относиться к войне теперь с таким вниманием, как никогда прежде: вы должны с полной охотой делать взносы денег, сами выступать в поход и вообще не позволять себе никаких упущений, потому что у вас уже не остается даже основания или отговорки, чтобы уклоняться от исполнения своих обязанностей. (7) До сих пор все вы твердили, что надо вовлечь олинфян в войну с Филиппом, и вот это случилось теперь само собой, да еще при самых благоприятных для вас условиях. Действительно, если бы они начали войну по вашему настоянию, они были бы ненадежными союзниками и, может быть, лишь до поры до времени держались бы принятого решения. Но, поскольку их ненависть проистекает от их личных обид, то, естественно, у них должно прочно держаться враждебное чувство за все бедствия, которых они страшатся теперь и которые испытали прежде[16]. (8) Так значит, если уж выпал такой благоприятный случай, вы не должны, граждане афинские, упустить его и испытать на себе то самое, что уже много раз бывало с вами ранее. Вспомните, например, то время, когда мы только что возвратились из похода, оказав помощь эвбейцам[17], и когда на этой трибуне выступали амфипольцы Гиерак и Стратокл, приглашая вас выйти в море и взять под свою власть их город[18]; если бы мы тогда проявили такое же усердие ради собственной пользы, как перед этим для спасения эвбейцев, Амфиполь был бы тогда в ваших руках и вы были бы избавлены от всех последовавших затем осложнений. (9) И еще потом, когда приходили известия об осаде то Пидны, то Потидеи, то Мефоны, то Пагас и всех вообще городов - не стану задерживаться с перечислением всех их в отдельности, - если бы мы тогда хоть любому из них сразу же помогли сами решительно и, как следовало, то теперь нам легче и гораздо проще было бы справиться с Филиппом. Но на деле, если нам и представляется случай, мы всякий раз упускаем его, а на счет будущего все рассчитываем, что оно устроится к лучшему само собой; таким отношением мы, граждане афинские, сами дали усилиться Филиппу и сделали его таким, каким еще не был ни один царь Македонии. Так вот сейчас хороший случай представляется нашему государству сам собой - вот этот с олинфянами, и он не уступает ни одному из тех прежних. (10) И я, по крайней мере, думаю, граждане афинские, что всякий человек, если бы только стал по справедливости учитывать благодеяния, оказанные нам богами, даже при условии, что многое у нас обстоит не так, как бы следовало, тем не менее питал бы к ним великую благодарность - и естественно. Да, если мы многое потеряли во время войны[19], это с полным правом можно отнести на счет нашей беспечности; если же этого не случилось с нами давно и вдобавок, если вот теперь нам представился некоторый союз, способный уравновесить эти потери, - будь только у нас желание пользоваться им, - в этом я готов видеть благодеяние, ниспосланное их благоволением. (11) Но, я думаю, это похоже на то, что бывает с приобретением денег. Если человеку удастся сберечь то, что он приобрел, он горячо благодарит судьбу; если же растратит незаметно для самого себя, то утратит вместе с тем и память о благодарности. Точно так же и с государственными делами: раз люди не воспользовались правильно благоприятными условиями, они не помнят даже и о благе, если какое-нибудь выпало им по милости богов, потому что обо всех прежних делах они судят по конечному исходу. Потому и нужно вам, граждане афинские, хорошенько подумать о дальнейшем, чтобы поправить теперешнее положение и тем самым стереть с себя позор за прежние действия. (12) Если же мы, граждане афинские, оставим без поддержки и этих людей и в таком случае он овладеет Олинфом, тогда что же еще будет мешать ему идти туда, куда хочет?[20] - пускай-ка кто-нибудь ответит мне на это. Учитывает ли кто-нибудь из вас, граждане афинские, и представляет ли себе, каким образом сделался сильным Филипп, хотя был первоначально слабым? А вот как: сначала взял он Амфиполь, потом Пидну, затем Потидею, позднее еще Мефону, наконец, вступил в Фессалию. (13) После этого в Ферах, в Пагасах, в Магнесии[21] - словом всюду, он устроил все так, как ему хотелось, и тогда удалился во Фракию. Затем, там одних царей он изгнал, других посадил на престол[22] и после этого сам заболел[23]. Едва оправившись от болезни, он опять-таки не предался беспечности,[24] но тотчас же сделал попытку подчинить олинфян. А его походы на иллирийцев и пеонов, против Ариббы[25] и еще другие, какие можно было бы назвать, я уже обхожу молчанием.
(14) "Так зачем же, - возразит, пожалуй, кто-нибудь, - ты об этом говоришь нам теперь?" - Затем, чтобы вы узнали, граждане афинские, и почувствовали обе вещи - и то, как вредно упускать постоянно из виду одно дело за другим, и то, какова та жажда деятельности, которой обладает и с какой сжился Филипп, - жажда, которая не дает ему успокоиться и удовлетвориться достигнутыми успехами. Если же он будет твердо держаться своего решения, что надо постоянно в чем-нибудь еще более развивать достигнутые успехи, а мы - своего, что ни за какое дело не стоит браться решительно, тогда смотрите, чем же это должно будет кончиться. (15) Скажите ради богов, кто же среди вас настолько простодушен, кто же не понимает того, что война, происходящая сейчас там, перекинется сюда, если мы не примем своих мер? А ведь если это случится, я боюсь, граждане афинские, как бы не вышло того же самого, что бывает с должниками, которые легкомысленно занимают деньги под высокие проценты, а потом, пожив короткое время в довольстве, лишаются и первоначальных денег; я и боюсь, не оказалось бы вот так же, что и нам придется дорогой ценой расплачиваться за свое легкомысленное отношение и что, стараясь все дела устраивать к собственному удовольствию, мы будем потом вынуждены исполнять много тягостных дел, каких не хотели, да вдобавок еще с опасностью для себя бороться за целость своей собственной страны.
(16) "Конечно, порицать-то, - скажет, пожалуй, кто-нибудь, - легко и всякий может; а вот разъяснять, как надо поступать на счет текущих обстоятельств, это есть дело советника". Правда, мне не безызвестно, граждане афинские, что часто, когда что-нибудь произойдет не так, как бы вам хотелось, вы подвергаете опале не виновных, а людей, которые последними высказывались по этому вопросу. Однако, по моему мнению, не следует все-таки ради своей только личной безопасности утаить от вас то, что я считаю для вас полезным. (17) Так вот я и говорю, что вы должны помогать делу двояким образом: во-первых, надо спасать олинфянам их города[26] и посылать для выполнения этой цели воинов, во-вторых, надо наносить вред его стране посредством триер и другого отряда воинов. Если же вы упустите хоть одно из этих условий, тогда я боюсь, как бы весь этот поход не оказался у нас напрасным. (18) Дело в том, что, если он сначала предоставит вам опустошать его страну и тем временем подчинит себе Олинф, ему потом легко будет, возвратившись к себе на родину, отразить вас; если же вы только пошлете помощь в Олинф, он будет видеть свою землю в безопасности и тем настоятельнее и упорнее займется осадой и в конце концов одолеет осажденных. Следовательно, помощь нужна значительная и с двух сторон.
(19) Так вот насчет оказания помощи я держусь такого взгляда. Что же касается источника, откуда взять деньги, то есть у вас, граждане афинские, деньги, есть столько, сколько нет ни у кого на свете, и они могут быть употреблены на военные нужды; только вы берете их так себе, как вам вздумается[27]. Значит, если вы будете отдавать их воинам, идущим в поход, вам не нужно ничего добавлять; иначе же это необходимо, больше того, необходим совершенно новый источник. "Что же, - скажет, пожалуй, кто-нибудь, - ты вносишь предложение, чтобы эти деньги обратить в воинские?" - Нет, клянусь Зевсом, отнюдь нет. (20) Я только думаю, что надо снарядить воинов, что на это нужны деньги - воинские - и что должно быть строгое соответствие между получением денег и исполнением обязанностей[28]; вы же думаете, что надо как-то так, ничего не делая, получать деньги на празднества. В таком случае остается, я думаю, одно: всем делать взносы, когда требуется много денег, - большие, когда немного, - небольшие[29]. А деньги нужны, и без них нельзя сделать ничего, что требуется. Но некоторые говорят еще о каких-то источниках - одни об одних, другие о других; так выберите из них тот, который вам кажется полезным, и, пока есть еще время, возьмитесь за дела.
(21) Между тем стоит представить себе и принять в расчет, в каком положении сейчас дела у Филиппа. Да вовсе не в таком хорошем, как с виду кажется и как, может быть, кто-нибудь сказал бы, не вглядываясь в них пристально, и настоящее его положение даже отнюдь не самое прекрасное. Да он никогда и не начал бы этой войны, если бы представлял себе, что придется действительно воевать; но он рассчитывал тогда, что, стоит ему только туда явиться, как сразу же захватит все дела в свои руки, и вот тут-то он и ошибся. Это прежде всего смущает его и наводит большое уныние, поскольку случилось вопреки его расчету, а затем - положение дел в Фессалии. (22) Фессалийцы, конечно, от роду никогда не внушали доверия никому из людей[30], но особенно не внушали и теперь не внушают доверия ему. Вот они, например, постановили требовать у него возвращения Пагас и воспретили укреплять Магнесию[31]. А я даже слышал от некоторых, что и доходами с гаваней и рынков они уж не дадут ему больше пользоваться, потому что на эти средства, говорят они, нужно содержать общественное управление фессалийцев, а не отдавать их Филиппу. Но если он лишится этих денег, тогда крайне затруднительно будет ему содержать наемников. (23) Конечно, пеонийский, иллирийский и вообще все эти царьки, надо думать, предпочли бы быть самостоятельными и свободными, чем рабами, потому что они не привыкли кому-нибудь подчиняться и, кроме того, человек этот, как сами они говорят, наглец. И в этом, клянусь Зевсом, может быть, нет ничего невероятного: незаслуженное благополучие у безрассудных людей становится источником высокомерия; вот поэтому и существует мнение, что сохранить достояние бывает часто труднее, чем его приобрести. (24) Итак, нужно вам, граждане афинские, понять, что всякая невыгодная сторона у него есть выгода для вас, и сообразно с этим взяться усердно всем вместе за дела, отправлять в случае надобности послов, идти в поход самим и побуждать к этому всех остальных, имея при этом всегда в виду, что было бы, если бы Филиппу представился подобный случай против нас и война началась у наших границ, - с какой охотой, - представьте это себе, - пошел бы он против нас! И неужели после этого вам не стыдно, если сейчас, когда вы располагаете удобным случаем, вы не решитесь поступать с ним так же, как он поступил бы с вами, будь только он в силах?
(25) Кроме того, граждане афинские, вам не надо упускать из виду и того, что сейчас у нас есть еще возможность выбирать, вам ли воевать там, или ему у вас: если олинфяне будут держаться, вы будете воевать там и наносить вред его стране, без всякого страха пользуясь произведениями вот этой, имеющейся тут, вашей собственной страны; если же Филипп одолеет их, кто помешает ему идти сюда? (26) Фиванцы? Да они - чтобы не сказать про них слишком резко - и сами будут не прочь принять участие в нападении на вас[32]. Или, может быть, фокидяне? Это те-то, которые и собственной страны не в силах защитить, если вы им не поможете![33] Или кто-нибудь другой? "Да нет же, любезнейший, он и не подумает этого делать!" - Однако это было бы крайней нелепостью с его стороны, если бы он, когда соберется с силами, не привел в исполнение того, чем сейчас похваляется, рискуя прослыть за безумного. (27) А ведь насчет того, какая разница, - здесь ли воевать, или там, - об этом, я думаю, и говорить нет надобности. Если бы, например, понадобилось вам самим пробыть в походе хоть только тридцать дней и из запасов своей страны брать то, что требуется воинам в походе - при том условии, конечно, если никакого неприятеля в ней нет - тогда, я думаю, убытки ваших земледельцев оказались бы больше, чем ваши расходы на всю эту войну до сих пор[34]. Ну, а если какая-нибудь война перекинется сюда, чего же нам тогда будут стоить - надо только представить себе это - все потери от нее? Да присовокупляются еще обиды от врагов и стыд за собственные действия, который не лучше всяких потерь - по крайней мере в глазах сознательных людей!
(28) Вот это все надо всем хорошенько понять и соответственно этому посылать помощь и отводить войну туда: богатым это нужно для того, чтобы, затрачивая пустяки ради сохранения больших средств, которыми они, к счастью, обладают, безопасно пользоваться остальным; людям призывного возраста[35] - для того, чтобы приобрести военный опыт в стране Филиппа и стать грозными защитниками своей страны, обеспечивая ее неприкосновенность; ораторам - для того, чтобы им легко было дать отчет в их политической деятельности, так как в зависимости от того, какой оборот примут у вас дела, такими будете вы и судьями их действий. А успешными да будут они - ради общего блага!
ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
Три короткие, но чрезвычайно сильные речи Демосфена, известные под названием "Олинфских", были произнесены осенью 349 г. до н. э. и направлены против Филиппа в ту пору, когда последний готовился овладеть городом Олинфом (на полуострове Халкидике). Об обстоятельствах, послуживших основой для этих речей, см. выше, в статье "Демосфен - оратор и политический деятель", стр. 425 сл.
Относительно порядка произнесения трех Олинфских речей у древних критиков было разногласие. Ритор Дионисий Галикарнасскнй (в эпоху Августа) утверждал, что первой по времени была вторая из них, а последней - первая. Однако другие, и в том числе весьма авторитетный Цецилий (того же времени), держались того порядка, в каком они дошли в своде речей Демосфена. И приходится отметить, что именно этот порядок дает представление о постепенном нарастании политических настроений, причем высшей степени эта напряженность достигает в третьей. Все они отличаются общим характером: войну вести необходимо; разрыв Олинфа с Филиппом есть благоприятный момент для Афин, так как предотвращает столкновение с врагом в самой Аттике; надо снарядить туда помощь; намекается на существование денежного фонда, которым можно воспользоваться: это - зрелищный фонд; однако еще не видно результатов посланной помощи, говорится только, что причиной неудачи является медлительность самого народа. Судя по расчетам, которые делает Демосфен в III, 5, приходится заключить, что последняя речь была произнесена несколько ранее ноября 349 г., а по содержанию их видно, что они близко следовали одна за другой.
Были ли дальнейшие действия результатом этих речей Демосфена, мы затрудняемся точно сказать, так как связь событий этого времени нам неизвестна. Но вот что мы знаем о конце Олинфа. Афиняне несколько раз посылали туда помощь, сначала эскадру из 30 кораблей с двумя тысячами легковооруженных (наемников) под начальством Харета; но этого было недостаточно. Потом, после новой просьбы олинфян, командировали туда действовавшую в водах Геллеспонта армию Харидема из 18 кораблей с четырьмя тысячами легковооруженных и 150 всадниками. Но так как и эта помощь не могла изменить положение, то была послана еще армия под начальством Харета из двух тысяч афинских гоплитов и 300 всадников на 17 кораблях. Однако и эти меры оказались недостаточными и не достигли цели. Весной 348 г. Филипп подступил уже к самому Олинфу и заявил жителям, что "либо им не жить в Олинфе, либо ему самому в Македонии" (IX, 11). Приведенные в отчаяние жители обратились с мольбой в Афины. Афиняне поняли опасность и снарядили новую армию под начальством Харета. Однако экспедиция была задержана встречными ветрами. А между тем внутри самого города энергично действовали агенты Филиппа Евфикрат и Ласфен. Им удалось добиться изгнания из города одного из самых энергичных противников Македонии - Аполлонида (IX, 56, 66). В двух сражениях олинфяне потерпели поражение, а потом изменники предали в руки Филиппа отряд из 500 всадников и, наконец, осенью 348 г. открыли ворота города и впустили врагов, после чего город был разрушен до основания.
План речи
Вступление. Необходимость афинянам выслушивать всех ораторов (§ 1).
Главная часть. I. Предварительные соображения (§ 2-15). 1) Требование момента: нужно немедленно послать помощь, а вперед отправить посольство, так как иначе Филипп сделается хозяином положения (§ 2-3); 2) благоприятное условие для афинян - олинфяне будут бороться за свою свободу (§ 4-7); 3) все зависит от энергии самих афинян (§ 8-11); 4) опасность для Афин в случае падения Олинфа, как показывают примеры прошлой деятельности Филиппа (§ 12-15). II. Предложение оратора (§ 16-20). 1) Вступительное объяснение: ради пользы государства оратор готов забыть личную безопасность (§ 16); 2) предложение: надо послать две армии - в Олинф и в Македонию (§ 17-18); 3) денежные средства можно взять из зрелищного фонда (§ 19 - 20). III. Доказательства (§ 21-27). 1) Слабые стороны у Филиппа (§ 21-24); 2) поддержка Олинфа предохраняет Аттику (§ 25-27). Заключение. Призыв ко всем гражданам о содействии (§ 28).


[1] Оратор как будто опасается, что афиняне под влиянием партии Евбула не станут слушать его речи.
[2] Ирония над тем, как иногда легкомысленно принимались решения в Народном собрании. Противником Демосфена выступал Демад (Свида, «Лексикон»).
[3] т.е. в Олинфе.
[4] Намеренное обобщение, чтобы смягчить резкость обвинения — как будто сам оратор причастен к этой вине.
[5] Деликатное выражение, чтобы не сказать прямо — «небрежно».
[6] Т. е. из Афин, и притом не наемными силами, а посылкой гражданской армии.
[7] Намек на медлительность и халатность, проявленную уже раньше (ср. ниже § 8) в делах с Амфиполем, Потидеей, Гериной крепостью и др.
[8] Обычное презрительное выражение у Демосфена о Филиппе.
[9] Едкий намек на действительные случаи.
[10] Небрежное ведение политических дел, при котором афиняне вечно запаздывают со своими действиями, является важным аргументом при агитации их противников. Оратор осторожно указывает на этот факт под видом «клеветы».
[11] Имеются в виду происки Филиппа, чтобы расстроить готовившийся союз Олинфа с Афинами и привлечь Олинф к союзу с Македонией.
[12] Договор, который хотел бы заключить Филипп, требует подчинения города. Олинф совсем недавно был в союзе с Филиппом. Напоминание об этом могло бы возбудить подозрительность против Олинфа, и оратор спешит сгладить это противоположной перспективой.
[13] В подлиннике шестистопный ямбический стих.
[14] Древний комментатор, объясняя это место, говорит: «Когда Филипп вступил в город, он убил их первыми, говоря: если вы не пощадили собственных сограждан, то насколько же более оснований, что впоследствии вы окажетесь такими же по отношению ко мне?»
[15] Об этом древний комментатор говорит: «И тут некоторые оказались предателями; впоследствии же, увидав, что он их не пощадит, они убежали в Аминтий, святилище его отца (из лести перед его отцом жители Пидны соорудили в честь него святилище). Однако, хотя они прибегли к его защите, все-таки он их не пощадил, но предложил им покинуть его и, обещав под клятвой ничего худого им не делать, когда они вышли, перебил их».
[16] В 352 г. олинфяне, почувствовав опасность со стороны Филиппа, пытались завести сношения с Афинами. Но Филипп неожиданно явился под стенами города и заставил их отказаться от своего намерения (см. IV, 17).
[17] В 357 г. происходила борьба партий на Эвбее. Одни пригласили на помощь фиванцев, другие афинян. Благодаря энергичным действиям афинян подначальством Тимофея победа оказалась на их стороне, и фиванцы были прогнаны с острова.
[18] В 358 г. Филипп осадил Амфиполь. Жители отправили посольство в Афины, соглашаясь им подчиниться. Но Филипп в секретных переговорах обещал афинянам уступить Амфиполь, если они помогут ему овладеть городом Пидной. В 357-356 гг. он завладел обоими городами, но Амфиполя не отдал афинянам. Затем он взял и Потидею в 356 г. Сохранилась надпись из Амфиполя об изгнании Стратокла и Филона после взятия Амфиполя Филиппом (Dittenberger, Syloge, 194).
[19] Имеется в виду война из-за Амфиполя.
[20] Иносказательное выражение: разумеется, сама Аттика, ср. § 15 и 25.
[21] Надо обратить внимание на ритм речи: по мере того, как нарастают события, ритм речи становится все более быстрым.
[22] Фракийский царек Амадок, который сначала был союзником Афин, перешел на сторону Филиппа. Керсоблепт, преемник царя Котиса, побежденный Филиппом, должен был выдать ему в качестве заложника своего сына.
[23] Слухи об этой болезни и даже смерти упоминаются в IV, 10.
[24] Тонкий намек на самих афинян. Демосфен имеет в виду выступление Филиппа против Олинфа в 352 г. (см. IV, 17).
[25] Арибба, царь молоссов (племя в Эпире), дядя Олимпиады, супруги Филиппа, подвергся нападению Филиппа в 352/351 г. В 343 г. он был изгнан из своих владений и был принят афинянами.
[26] Олинф стоял во главе целого союза — 32 городов на полуострове Халкидике. Филипп начал свои враждебные действия против Олинфа с последовательного взятия всех этих городов.
[27] Это так называемые зрелищные деньги (&Еюр1ха), которые раздавались с 410 г. в размере двух оболов (около 13 копеек) на человека и позднее составляли специальный фонд. Первоначально образование его имело условное значение и в случае военной надобности он должен был пойти на войну. Однако эта оговорка с течением времени была забыта. Есть известие, что Евбулом проведен был закон, грозивший смертью за попытку отмены этого порядка. Афинская беднота, пользовавшаяся этим фондом, ревниво оберегала его и потому Демосфену приходилось соблюдать крайнюю осторожность в этом деле и он говорит только намеками. Специальное внимание этому вопросу уделяет Демосфен в «Олинфской третьей» (III, 10 сл.), где говорит об этом уже открыто и без обиняков. Об этом см. выше, стр. 416 сл.
[28] О таком плане σύντοξις см. в речи «О распределении средств» (XIII). Впрочем, принадлежность этой речи Демосфену сомнительна.
[29] Имеются в виду чрезвычайные сборы денег на военные нужды (εισφορά); размер их определялся степенью надобности и облагались ими все граждане без изъятия пропорционально своему состоянию.
[30] Вероломство фессалийцев вошло у греков в пословицу. Филипп вмешался в социальную борьбу в Фессалии, поддержав аристократов; демократы же получали помощь от фокидян и афинян.
[31] Пагасы — гавань Фер в области Магнесии. Филипп занял их в 352 г.
[32] В так называемой Священной войне фнванцы хотели наказать фокидян, но сами потерпели поражение, и тогда им на помощь пришел Филипп. Афиняне негласно помогали фокидянам.
[33] Намек на действительные события. В 352 г. после победы над фокидянами, подчинив себе Фессалию, Филипп сделал попытку пробиться через Фермопильский проход в среднюю Грецию, чтобы окончательно расправиться с фокидянами. Однако афиняне вовремя успели преградить ему путь.
[34] На войну с 357 по 349 г., когда пали Амфиполь и другие города во Фракии и Халкидике, истрачено было свыше 1500 талантов (около 3 600 000 руб.). См. III, 28.
[35] Призыву на военную службу подлежали люди в возрасте от 18 до 60 лет.

II. Олинфская Вторая

Переводчик: 
Радциг С.И.

ВВЕДЕНИЕ ЛИБАНИЯ
Афиняне приняли посольство олинфян и решили им помогать. Но ввиду того, что они медлили с выступлением и боялись Филиппа, считая трудным воевать с ним, Демосфен в своем выступлении пытается ободрить народ и показывает слабые стороны в положении македонского царя. Он говорит, что и союзники относятся к нему с недоверием, да и собственные силы его невелики, так как македоняне, в отдельности взятые, слабы.

РЕЧЬ
(1) Есть много признаков, граждане афинские, по которым можно, мне кажется, увидеть, как явно обнаруживается благоволение богов к нашему государству, но особенно это видно по теперешнему положению. Ведь в самом деле, если сейчас воевать с Филиппом собираются как раз такие люди, которые занимают соседнюю страну, располагают известными силами[1] и, самое главное, люди, которые держатся на эту войну такого взгляда, что считают всякое соглашение с ним не только ненадежным, но даже гибельным для своего отечества,- все это похоже на какое-то чудесное и прямо-таки божеское благодеяние. (2) Значит, нужно, граждане афинские, уж самим не давать повода для такого представления о нас, будто мы сами меньше заботимся о себе, чем позволяют сложившиеся сейчас условия: ведь это же - позор или, лучше сказать, верх позора - явно упускать из своих рук не только города и области, которыми мы некогда владели, но также и доставленных нам судьбой союзников и благоприятные условия.
(3) Так вот, граждане афинские, распространяться о силе Филиппа[2] и такими рассуждениями побуждать вас к исполнению своего долга я считаю неуместным. Почему? Да потому, что, по-моему, что бы кто ни сказал на этот счет, все это ему давало бы право гордиться, а у нас только означало бы плохое состояние дел. Что касается до него, то, чем больше совершил он необычных для него дел, тем больше удивления он вызывает к себе у всех; а вы, чем менее удовлетворительно сумели воспользоваться обстоятельствами, тем больший позор навлекли на себя. (4) Таким образом, об этом я уж не стану говорить. Если по-настоящему, граждане афинские, рассматривать дело, то всякий увидит, что могущество этого человека создалось вот отсюда[3], а не от него самого. Ввиду этого о том, за что он должен благодарить политических деятелей, работавших в его пользу, и за что вам следует их покарать, об этом сейчас, по-моему, не время говорить. Но есть помимо этого предметы, о которых стоит говорить и о которых вам всем сейчас было бы полезно выслушать, и притом такие, которые могут оказаться, граждане афинские, весьма позорными для него, если у вас будет охота правильно судить о них; вот об этом я и попытаюсь сказать.
(5) Конечно, если называть его клятвопреступником и вероломным, не указывая его дел, это всякий может принять за пустую брань - и справедливо; зато разбирать все, что он когда-либо совершил, и на основании этого изобличать его - это как раз не требует длинной речи, и по-моему, рассказывать это полезно по двум соображениям: ведь тогда и он представится в своем подлинном виде - негодным, как он есть, а с другой стороны, и люди, под влиянием крайнего страха принимающие Филиппа за какого-то непобедимого, увидят, что он уже исчерпал все средства обмана, при помощи которых в прежнее время сделался сильным, и что его могущество подошло теперь уже к самому концу. (6) Действительно, я и сам, граждане афинские, считал бы Филиппа очень опасным и достойным удивления, если бы видел, что он достиг могущества честным образом действий; но, когда я внимательно рассматриваю дело, я нахожу другое: с самого начала, когда некоторые люди старались удалить отсюда олинфян, желавших договориться с вами, он привлек на свою сторону ваше простодушие тем, что обещал передать вам Амфиполь, и устроил то тайное соглашение, о котором тогда столько было разговоров[4]. (7) После этого он снискал дружбу олинфян тем, что взял Потидею[5], принадлежавшую вам, и, обидев вас, прежних союзников, передал им. Наконец, вот теперь он обольстил фессалийцев тем, что обещал передать им Магнесию и взялся вести за них фокидскую войну[6]. Словом, из людей, имевших с ним дело, нет никого, кого бы он не обморочил: обманывая каждый раз неразумие людей, не знающих его, и этим способом привлекая их на свою сторону,- вот каким образом он усилился[7]. (8) Значит, как через этих людей он возвысился и сделался великим, когда все они - каждый за себя - рассчитывали получить от него какую-нибудь выгоду, так этими же самыми людьми он должен быть и низвергнут, поскольку теперь уже раскрылось, что все это он делал исключительно в своих собственных видах. Так вот, граждане афинские, в каком положении находятся дела у Филиппа. Если же это не так, пускай кто-нибудь выступит и докажет мне, или, лучше сказать, вам,- либо, что сообщенные мной сведения неправильны, либо, что люди, однажды уже обманутые, будут и впредь ему верить, либо, что фессалийцы, так недостойно порабощенные[8], теперь не хотели бы сделаться свободными.
(9) Кроме того, если кто-нибудь из вас, признавая правильность этого, все-таки думает, что Филипп сумеет силою удержать за собою свое положение благодаря тому, что успел заранее занять укрепленные места, гавани и тому подобное[9], тот рассуждает неправильно. Дело в том, что, когда могущество основано на взаимном понимании и когда все участники войны преследуют одни и те же цели, тогда действительно люди бывают готовы делить труды, переносить невзгоды и соблюдать прежние отношения. Когда же человек приобретает силу, побуждаемый алчностью и низостью - вроде того, как он,- тогда первый же повод и малейший толчок поднимает дыбом и расстраивает все. (10) Невозможно, граждане афинские, никак невозможно, допуская обиды, клятвопреступничество и ложь, приобрести силу, которая была бы прочной, но подобное могущество может установиться всего лишь однажды, да и то на короткое время; оно, может быть, даже пышно расцветет, преисполняя надеждами, но со временем все-таки распознается и увядает. Ведь, как в доме, думается мне, в корабле или вообще в предметах подобного рода нижние части должны быть особенно крепки, так и в поведении начальные действия и основы должны быть истинными и справедливыми; а вот этого как раз и нет теперь в действиях Филиппа.
(11) Итак я полагаю, что нам нужно подать помощь олинфянам, и, если кто-нибудь предлагает это сделать наилучшим и скорейшим способом[10], то и я со своей стороны это поддерживаю. А к фессалийцам надо отправить посольство, чтобы одним из них объяснить положение дела, других ободрить, поскольку сейчас они уже постановили требовать возвращения Пагас и вести переговоры относительно Магнесии[11]. (12) Однако смотрите, граждане афинские, чтобы наши послы не ограничивались одними словами, но чтобы они могли указывать и на какое-нибудь дело - например, если бы вы уже выступили в поход сообразно с достоинством государства и находились на месте действия: ведь всякое слово, если за ним не будет дел, представляется чем-то напрасным и пустым, а в особенности, когда исходит от нашего государства, так как, чем охотнее мы, по общему мнению, пользуемся им, тем более, все относятся к нему с недоверием. (13) Крутой, значит, должен быть у вас поворот и велика перемена, которые вам следует показать,- надо делать взносы, выступать в поход, все исполнять с охотой, если только хотите, чтобы кто-нибудь стал считаться с вами. И если вы решитесь теперь же, как следует, взяться за осуществление этого, тогда не только станет, граждане афинские, очевидной у Филиппа вся слабость и ненадежность его союзников, но обнаружится и плохое состояние его собственной державы и могущества.
(14) Вообще ведь македонская сила и держава в качестве придачи к чему-нибудь другому является в своем роде немаловажной подмогой. Такой она была, например, для вас при Тимофее против олинфян[12], еще в другой раз против Потидеи для олинфян[13]: взятая вместе с кем-нибудь, она составляла некоторую силу. Теперь вот фессалийцам во время междоусобия и смуты она помогла против дома тиранов[14]. Вообще я думаю, куда бы ни приложить силу, хотя бы и малую, она везде может быть полезна: сама же по себе Македония слаба и полна многих недостатков.
(15) Ведь этот человек всеми действиями, по которым можно было бы заключить о его могуществе,- войнами и походами - сделал ее для себя еще более шаткой, чем была она по природе. Да, не думайте, граждане афинские, чтобы одно и то же доставляло радость и Филиппу и его подданным. Наоборот, он жаждет славы, всецело занят этой мыслью и готов действовать и подвергать себя опасностям, хотя бы в случае какого-нибудь несчастья пришлось самому пострадать, так как вместо того, чтобы жить в безопасности, он предпочел себе славу человека, который достиг того, чего до него не достигал еще ни один из македонских царей.
(16) Наоборот, им дела нет до славы, которая получается таким образом; они горюют, изнуряемые этими походами то туда, то сюда, и терпят сплошные муки, не имея возможности заниматься ни земледельческими, ни своими личными делами; не могут и сбывать того, что кое-как сумеют выработать, так как рынки в стране закрыты из-за войны. (17) Итак, каково же отношение к Филиппу большинства македонян, по этим данным можно увидеть без труда; а наемники и пешие дружинники[15], состоящие при нем, хоть и слывут за образцовых и закаленных в военных делах, но, как я слыхал от одного из людей, побывавших в самой этой стране[16],- человека, отнюдь не способного ко лжи, они нисколько не лучше других. (18) Дело в том, что, если среди них оказывается кто-нибудь более или менее опытный в военном деле или с боевыми заслугами, таких людей, как передавал мне этот человек, он по своему честолюбию всех старается отстранять, так как хочет, чтобы все казалось его собственным созданием (он, помимо всего прочего, и в честолюбии не имеет себе равных). А будь это человек достойный в других отношениях - скромный или справедливый - такой, который не может выносить его невоздержанности в повседневной жизни, кутежей и непристойных плясок, такой человек оказывается затертым и не пользуется никаким значением. (19) Таким образом остаются вокруг него грабители, льстецы да люди, готовые в пьяном виде плясать такие вещи, которые я сейчас не решаюсь перед вами назвать[17]. Но очевидно, что это - правда, так как именно тех, кого отсюда все выгоняли, как людей гораздо более распутных, чем всякие гаеры,- например, известного государственного раба Каллия и подобных ему людей, мимов, потешающих смешными шутками[18], и сочинителей срамных песен с насмешками над своими же приятелями - вот таких людей он любит и держит около себя. (20) А это,- хоть иному человеку и кажется мелочью,- с точки зрения понимающих дело людей, граждане афинские, есть важные показатели всего его образа мыслей и его сумасбродства. Правда, сейчас, вероятно, его успехи оставляют все это в тени, так как удачи бывают способны скрыть подобные пороки; но, случись с ним какое-нибудь несчастье, тогда эти качества обнаружатся у него вполне ясно. Мне даже кажется, граждане афинские, что недалеко то время, когда все это выйдет наружу, если богам будет угодно и вы сами пожелаете. (21) Ведь это - то самое, что бывает с телом: пока человек здоров, он ничего не замечает; когда же постигнет его какой-нибудь недуг, тут все у него дает себя чувствовать - перелом ли, вывих ли, или вообще какое-нибудь из прежних повреждений. То же самое бывает и с государствами, и с тиранами: пока они ведут войну за своими пределами, недостатки незаметны для большинства; когда же завяжется война в соседних местах, она все выведет наружу.
(22) Впрочем, если кто-нибудь из вас, граждане афинские, видя эти успехи на стороне Филиппа, думает, что ввиду этого с ним опасно начать войну, тот рассуждает как благоразумный человек: действительно, во всех делах человеческих судьба - это великая сила или, лучше сказать, это все; тем не менее, если бы мне предоставили выбор, я предпочел бы судьбу нашего государства,- было бы только у вас самих желание, хоть понемногу, делать то, что следует,- чем его судьбу, так как у вас я вижу гораздо больше оснований рассчитывать на благоволение со стороны богов, чем у него. (23) Но, мне думается, мы сидим сложа руки и ничего не делаем. Между тем, если сам ничего не делаешь, нельзя ни от кого, будь это даже и друзья, требовать, чтобы они что-нибудь делали за тебя, а уж тем более от богов. Поэтому-то, раз он самолично отправляется в походы, сам несет труды, на месте следит за всем и не упускает ни удобного случая, ни благоприятной поры для действий, мы же все только собираемся, выносим лишь свои псефисмы да осведомляемся, то нет ничего удивительного в том, что он и получает перевес над нами[19]. И этому я не удивляюсь. Наоборот, было бы удивительно, если бы мы, не делая ничего, что следует людям, находящимся в состоянии войны, одерживали верх над человеком, который все это выполняет. (24) Нет, я удивляюсь другому: если некогда вы, граждане афинские, ополчались против лакедемонян за права греков[20], и много раз, несмотря на возможность получить многие выгоды для себя лично, не захотели этого сделать, наоборот даже, ради того, чтобы другие могли добиться своих прав, вы тратили собственное достояние, делая взносы, и за других подвергали себя опасностям в походах, то как же теперь вы не решаетесь выступать и медлите делать взносы для сохранения своих же собственных владений? Наконец, если остальных вы много раз спасали всех вместе и по отдельности то одного, то другого[21], как же теперь, когда сами вы потеряли свое собственное, вы сидите сложа руки? (25) Вот этому-то я и удивляюсь, а также еще и тому, что никто из вас, граждане афинские, не может дать себе отчета, сколько времени вы воюете с Филиппом и что вы делали в течение всего этого срока[22]. Вы, конечно, знаете, что пока вы сами медлили, надеялись, что кто-то другой будет за вас делать[23], обвиняли друг друга, судили[24], снова надеялись,- словом, делали приблизительно то самое, что и теперь, в этом и прошло все время. (26) И неужели после этого вы все еще до такой степени безрассудны, граждане афинские, что, рассчитываете, держась все того же образа действий, от которого дела государства из хорошего состояния пришли в плохое, теперь из плохого привести их снова в хорошее? Да это бессмысленно и неестественно, потому что гораздо легче сохранять что-нибудь, когда имеешь, чем все приобрести заново. В настоящее же время война не оставила нам ничего из прежнего достояния, что нужно бы беречь, а все надо приобрести. Это уж дело нас самих. (27) Итак, по-моему, надо вносить деньги, самим с полной охотой выступать в поход, никого не подвергать обвинениям[25], пока не сделаетесь господами положения, а тогда, рассудив на основании самих дел, людям, достойным похвалы, воздавать почет, виновных же наказывать, а отговорки сделать для них невозможными[26], равно как и упущения с вашей стороны: нельзя ведь строго спрашивать с остальных, что ими сделано, если вами самими не будут сначала выполнены ваши обязанности. (28) В самом деле, как вы думаете, граждане афинские, что за причина, почему от этой войны[27] бегут все, кого бы вы ни послали в качестве военачальников, а между тем они же затевают войны по собственному почину[28],- если уж сказать кое-что, как есть на самом деле, и о военачальниках? Это потому, что тут выгоды, ради которых ведется война, достаются вам,- Амфиполь, например, если будет взят, поступит сейчас же в ваше владение,- опасности же ложатся лично на начальников, а вознаграждения нет. Наоборот, там опасности меньшие, а все, что берется, идет в пользу начальников и воинов, например, Лампсак, Сигей, суда, которые они ограбляют. Словом, все идут на то, что им самим выгодно. (29) А вы, когда поглядите на то, как плохо идут дела, привлекаете к суду начальников, но едва только предоставите им слово и услышите об этих трудностях, оправдываете их. В итоге всего у вас и получается, что вы только спорите друг с другом и разбиваетесь на партии - кто стоит за это, кто за другое, а общественное дело идет плохо. Да, граждане афинские, если прежде вы делали взносы по симмориям[29], то теперь ведете общественные дела по симмориям. Оратор является предводителем и там и тут; полководец у него в подчинении и еще триста человек, готовых кричать ему в лад; вы же все остальные примыкаете кто к одним, кто к другим. (30) Так, значит, нужно положить конец такому порядку и, став хоть теперь вполне самостоятельными, всем предоставить возможность участвовать и в совещаниях, и в прениях, и в действиях. Если же одним предоставите начальствовать, словно в силу тиранической власти над вами, а на других возложите обязанность исполнять триерархии[30], делать взносы, отправляться в походы, на третьих же только выносить псефисмы против этих, а больше ни в каких трудах не участвовать, тогда у вас ничего, что нужно, не будет сделано своевременно, потому что каждый раз обиженная сторона будет неисправна; тогда вам останется только карать этих людей вместо врагов. (31) Итак, сущность моего предложения сводится к следующему: всем делать взносы - каждому сообразно с его состоянием; всем выступать в походы по очереди, пока все не выполните походной службы; всем выступающим ораторам давать слово и изо всего, что услышите, выбирать наилучшее, а не то, что предложит такой-то или такой-то[31]. И если вы будете так вести дела, тогда не сейчас только будете хвалить одного лишь оратора, внесшего предложение, а и самих себя впоследствии, когда все государство в целом будет у вас в лучшем состоянии.

ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
В этой речи оратор сосредоточивает внимание на разоблачении кажущейся непобедимости Филиппа. Это имеет целью ободрить и поднять дух у афинян, смущенных рядом неудач. Демосфен старается показать, что сила Филиппа основывается всецело на обмане доверчивых людей и на бездеятельности самих афинян. Значит, надо проявить энергию - делать взносы на войну, самим принять деятельное участие в войне, помочь олинфянам и т. д.
План речи
Вступление. Война олинфян с Филиппом оказывается весьма кстати для афинян (§ 1-2). Определение темы: рассказать о слабых сторонах у Филиппа (§ 3-4).
Главная часть. 1. Подготовительная часть. 1) Введение: цель оратора - показать, что могущество Филиппа непрочно (§ 5). 2) Причины этого: а) нечестность Филиппа по отношению к Афинам, Олинфу и фессалийцам (§ 6-8); б) не может быть прочной политика, основанная на клятвопреступничестве и лжи (§ 9-10). И. Совет оратора: надо 1) послать помощь олинфянам, 2) отправить посольство в Фессалию, 3) самим энергично действовать (§ 11 -13). III. Доказательства: А. Слабость Македонии: 1) она сама по себе не имеет значения (§ 14); 2) она ослаблена войнами (§ 15); 3) подданные Филиппа не сочувствуют ему (§ 15-16); 4) окружают Филиппа люди недостойные (§ 17-19); 5) удачи Филиппа скрашивают слабость, которая проявится при малейшей неудаче (§ 20- 21). Б. Действия афинян: 1) положение Афин лучше, чем Македонии (§ 22); 2) афиняне не хотят для себя сделать того, что прежде делали для других (§ 23-24); 3) попусту теряют время (§ 25-26). IV. Практические выводы: 1) надо делать взносы на войну и самим отправляться в поход (§ 27); 2) надо уничтожить непорядки в постановке военного дела (§ 28-30).
Заключение. Сущность совета: 1) всем делать взносы, 2) всем по очереди отбывать военную службу, 3) давать слово всем ораторам (§ 31).


[1] При взятии Олинфа Филиппом в 348 г. в этом городе было 10 тысяч гоплитов и тысяча всадников (Демосфен, XIX, 230, 268).
[2] По-видимому, на заседании об этом уже говорил кто-нибудь из предыдущих ораторов.
[3] Т. е. из афинского Народного собрания. Оратор намекает на агитацию деятелей господствовавшей в то время партии в Афинах с Евбулом во главе, который вели политику наруку Филиппу.
[4] В 358 г. Филипп осадил Амфиполь, на обладание которым заявляли свои права афиняне (ср. 1, 8). Филипп прислал в Афины письмо с уверениями в дружественности своих намерений. Во время завязавшихся после этого переговоров Филипп в секретном пункте обязался передать афинянам Амфиполь при условии, если они помогут ему завладеть Пидной. Чтобы этот пункт преждевременно не стал известен в Пидне, послы не изложили его открыто в Народном собрании в Афинах, а сообщили только в закрытом заседании Совету пятисот. Ср. XXIII, 116; [VII], 27. Естественно, что в народе было много толков и предположений об этом секретном пункте.
[5] В 356 г. Филипп взял город Потидею и передал его олинфянам, с которыми был в то время в союзе.
[6] В 359 г. Филипп взял город Мефону и открыл себе путь в Фессалию, где происходила борьба между двумя партиями: олигархической, во главе которой стояла знатная фамилия Алевадов из Лариссы, и демократической, под руководством тиранов из города Фер — Ликофрона и Пифолая. Последние пригласили на помощь к себе фокидян с Ономархом во главе. Тогда Алевады призвали Филиппа, и тот на второй год войны победил противников, взял Феры, Пагасы и Магнесию. Только при попытке проникнуть в среднюю Грецию Филипп у Фермопольского прохода был остановлен афинянами.
[7] Особый риторический прием: ряд рассуждений начинается и замыкается одним и тем же выражением «усилился» (§ 5 — конец § 7) — фигура «круг» (χυχλος), ср. IV, 48, прим. 50.
[8] «Рабство» фессалийцев — нарочито резкое выражение Демосфена, которое, конечно, не следует понимать буквально. Имеются в виду факты, указанные в примечании 6-м. Ср. I, 22.
[9] Разумеется занятие Амфиполя, Пидны, Потидеи, Мефоны и гавани Пагас.
[10] О посылке помощи в это время хлопотал, по-видимому, полководец Харет.
[11] Об этом постановлении было упомянуто в I, 22.
[12] Имеется в виду поход афинского полководца Тимофея против халкидских городов в 364 г., когда он действовал в союзе с македонским царем Пердиккой и взял Потидею, Торону и др.
[13] В 356 г. Филипп взял Потидею и передал ее олинфянам (ср. выше 7). Помощь афинян этому городу запоздала. В 352 г. в речи «Против Аристократа» (XXIII, 107) Демосфен говорит о самостоятельных действиях Филиппа; здесь, наоборот, он главную роль в этом деле приписывает олинфянам.
[14] См. выше прим. 6.
[15] Πεζεταιροι —· пешая гвардия и εταίροι — конная гвардия — особенно приближенное к царю войско; последнее набиралось из наиболее знатных фамилий.
[16] Некоторые видят в этих словах ссылку на историка Феопомпа, уроженца Хиоса, ученика Исократа. Однако это вряд ли возможно.
[17] О таком окружении Филиппа говорят и другие авторы. В качестве примера называют некоего Агафокла, который выдвинулся лестью, шутовством и исполнением неприличных плясок (Феопомп у Афинея, VI, р. 248, 260).
[18] Мимами назывались маленькие драматические сценки натуралистического содержания, исполнявшиеся частным порядком на улицах и в домах. Родоначальником литературного мима был Софрон в V в. до нашей эры. Мимами назывались и исполнители этих пьес. В отличие от актера государственного театра, исполнители мимов, принадлежавшие к низшим общественным слоям, не пользовались уважением.
[19] Ср. IV, 10.
[20] В 378 г. спартанцы захватили фиванский кремль Кадмею, нарушив этим одно из условий Анталкидова мира (387 г.), по которому всем государствам обеспечивалась самостоятельность. С помощью афинян спартанский гарнизон был выгнан, и Фивы получили самостоятельность.
[21] Во время персидских войн афиняне спасли всех вообще греков, в 378 г. защитили фиванцев от Спарты, в 371 г. помогли спартанцам против фиванцев, в 357 г. помогли эвбейцам.
[22] Война с Филиппом началась в 357 г., после того как Филипп взял Амфиполь; следовательно, прошло уже восемь лет. Афиняне в это время были заняты войной с союзниками.
[23] Намек на то, что афиняне в это время старались пользоваться только наемными войсками. Из предводителей наемных дружин в это время особенной известностью пользовались Харет и Харидем.
[24] Ср. IV, 44-47. Возможно, что здесь намек на Харета.
[25] Нередко бывало так, что ораторы в Народном собрании высказывали обвинение против военачальников; тех требовали на суд в Афины, а в их отсутствие военные дела приходили в полное расстройство.
[26] Командиры наемных дружин очень часто, не получая денег на оплату своего войска, бросали порученное им дело и искали добычи, нанимаясь на службу другим государствам. См. ниже § 28.
[27] Имеется в виду вся вообще война с Филиппом, начиная с 357 г.
[28] Так, например, афинский полководец Харет в 356 г. во время Союзнической войны, не получая жалованья для своих воинов, вместо того чтобы идти против Хиоса, Родоса и Византии, как ему было поручено, взялся помогать Артабазу, сатрапу Фригии, возмутившемуся против персидского царя, и в награду за это получил города Малой Азии — Лампсак на Геллеспонте и Сигей в Троаде, у входа в Геллеспонт; подобным образом Харидем занял Скепсис, Кебрен и Илион.
[29] Симмории — группы зажиточных граждан, которые объединялись первоначально (с 378 г.) для уплаты целым обществом чрезвычайных взносов (είφορα), а позднее (с 357 г.) также и для постройки военных кораблей. Об этом см. введение к речи XIV «О симмориях». В данном месте политическая жизнь Афин сравнивается с организацией симморий: две борющиеся партии, словно две симмории по взысканию чрезвычайного (на военные нужды) взноса. Всего симморий в Афинах было 20 и в них 300 особенно богатых граждан, которые нередко из своих средств вносили вперед за всю симморию деньги, чтобы потом взыскивать и, конечно, с лихвой с остальных участников. Естественно, такие граждане пользовались особым значением, а остальная масса (от чрезвычайного взноса освобождались только особенно бедные граждане) поддерживала их как руководителей. Во главе симмории стоял «вождь» (ηγεμον), в подчинении у него — «попечитель». Демосфен сравнивает оратора, выступающего в Народном собрании, с этим «вождем». Полководец не может обойтись без помощи лидера какой-нибудь партии и находится в подчинении у него в роли «попечителя». Словам оратора вторят, как его подголоски, «готовые кричать» (βοησόμενοι), наиболее влиятельные члены партии, которые напоминают по своему положению тех трехсот, которые играют видную роль в симмориях, а остальная масса должна слепо подчиняться им. Ср. это рассуждение в XIII, 20.
[30] Триерархия — одна из литургий, общественных повинностей, имеющая целью постройку или снаряжение военного корабля — триеры. См. введение к речи XIV «О симмориях».
[31] Оратор, очевидно, имеет в виду авторитет главного представителя противной партии — Евбула.

III. Олинфская Третья

Переводчик: 
Радциг С.И.

ВВЕДЕНИЕ ЛИБАНИЯ
(1) Афиняне послали помощь олинфянам и решили даже, что благодаря ей положение несколько улучшилось: такие сведения и доходили до них. Народ был крайне доволен, и ораторы призывали покарать Филиппа. У Демосфена явилось опасение, как бы граждане, набравшись самоуверенности и воображая, что одержали уже полную победу и что посланной помощи достаточно, не пренебрегли дальнейшим. Ввиду этого он выступил со своей речью и стал клеймить их самонадеянность и направлять умы к благоразумной осторожности, говоря, что у них в настоящее время вопрос идет не о наказании Филиппа, а о спасении союзников. Он знает ведь, что афиняне, как, вероятно, и некоторые другие, бывают озабочены тем, чтобы не потерять своей собственности, а о наказании противников менее хлопочут. (2) В этой речи он уже яснее касается и совета относительно зрелищных денег и высказывается за отмену законов, грозящих наказанием тому, кто внесет письменное предложение обратить их в воинские: только тогда, по его словам, можно было бы без опасения давать наилучшие советы. Кроме того, он советует и вообще собраться с духом по примеру предков и отправляться в походы самим лично и жестоко обвиняет народ за малодушие и демагогов за то, что они неправильно руководят государством.

РЕЧЬ
(1) Разные мысли приходят мне, граждане афинские, тогда, когда я погляжу на состояние наших дел, и тогда, когда послушаю речи, которые тут говорятся: именно, речи, как я вижу, ведутся о том, чтобы покарать Филиппа, дела[1] же принимают такой оборот, что приходится подумать о том, как бы беда не постигла раньше нас самих. Таким образом, по моему мнению, ораторы, которые говорят об этом, грешат именно в том, что представляют вам самую сущность обсуждаемого вами предмета не в том виде, как она есть. (2) Я же лично знаю и даже очень хорошо, что было когда-то время, когда можно было нашему государству не только самому в безопасности владеть своим достоянием, но и покарать Филиппа: ведь еще на моей памяти, а не в какие-нибудь давние времена, было возможно и то, и другое. Но сейчас, по моему убеждению, нам было бы достаточно в первую же очередь добиться хотя бы того, чтобы спасти своих союзников. Если это удастся нам обеспечить, тогда можно будет думать и о том, кого кто покарает и каким образом. Но, пока мы не положим правильного начала, напрасно, по-моему, вести какую бы то ни было речь о конце.
(3) Сам по себе настоящий случай требует, как никакой другой, пристального внимания и обсуждения. Я же лично главное затруднение вижу не в том, что посоветовать при данных условиях, но смущаюсь только тем, каким-способом, граждане афинские, сказать вам об этом. В самом деле, как по своим собственным наблюдениям, так и по чужим рассказам, я уже убедился, что чаще дела ускользали из наших рук вследствие нежелания вашего исполнять свои обязанности, чем из-за непонимания их. Прошу вас только, если я буду говорить слишком свободно, относиться к этому терпеливо и смотреть лишь на то, верно ли я говорю и к тому ли веду речь, чтобы в дальнейшем наступило улучшение. Вы ведь видите, что по вине некоторых людей, которые своими речами старались только угодить вам, наши дела пришли в полную негодность.
(4) Но я полагаю, что необходимо сперва напомнить вам вкратце кое-что из прошлых событий. Вы помните, граждане афинские, как вот уже года два-три тому назад вы получили известие о том, что Филипп во Фракии стал осаждать Герину Крепость[2]. Тогда шел месяц Мемактерион[3]. У вас тогда было много споров и волнений, и вот, наконец, вы постановили спустить в море сорок триер, самим в возрасте до 45 лет[4] сесть на корабли и делать взносы в общем на 60 талантов[5]. (5) И после этого прошел тот год: затем проходят Гекатомбеон, Метагитнион, Боэдромион[6]. В этом только месяце едва-едва после мистерий[7] вы, наконец, отправили Харидема с десятью кораблями порожняком да с пятью талантами денег. Дело в том, что, когда пришло известие о болезни и даже смерти Филиппа (пришли эти оба известия одновременно)[8], вы рассудили, граждане афинские, что больше уже нет никакой надобности посылать помощь, и отменили поход. А это как раз и было самое время: если бы тогда мы послали туда помощь так решительно, как постановили, вам бы не было хлопот с Филиппом теперь, когда он оправился[9].
(6) Конечно, того, что тогда было сделано, не переделаешь; но вот сейчас представляется удобный случай с новой войной; ради него-то я и упомянул об этих событиях, чтобы с вами опять не произошло того же самого. Так как же мы воспользуемся этим случаем, граждане афинские? А вот, если вы не окажете помощи по мере сил и возможности[10], тогда посмотрите, как все ваши военные распоряжения пойдут на пользу Филиппу. (7) Были у олинфян некоторые силы, и положение было таково, что ни Филипп не осмеливался затрагивать их, ни они Филиппа. Мы наладили мирные отношения с олинфянами и они с нами. Филиппа как бы связывало по рукам и ногам то обстоятельство, что против него стоит настороже, выжидая удобного случая, город крупный, заключивший договор с нами. Мы думали, что надо во что бы то ни стало вовлечь этих людей в войну, и вот то, о чем все только и говорили, сейчас так или иначе достигнуто. (8) Что же в таком случае остается, граждане афинские, как не помогать твердо и решительно? Я по крайней мере ничего другого не вижу: не говоря уж о позоре, который пал бы на нас, если бы мы упустили какое-нибудь из этих обстоятельств, еще и страх грозит нам, как я вижу, граждане афинские, немалый за последствия этого, раз фиванцы относятся к нам так, как сейчас[11], раз у фокидян истощены средства[12] и раз нет никого, кто мог бы воспрепятствовать Филиппу, как только он покорит своих врагов там, обратиться уже сюда[13]. (9) Но, конечно, если кто-нибудь из вас откладывает исполнение своих обязанностей до такого времени, тот хочет вблизи увидать ужасы войны, вместо того, чтобы только слышать о них откуда-нибудь из других мест, хочет искать себе чужой помощи, когда теперь сам может помогать другим. Что дела примут такой именно оборот, если мы упустим из рук представившийся сейчас случай, это, конечно, мы все почти наверное знаем.
(10) "Да! что нужно помогать, - скажет, пожалуй, кто-нибудь, - это мы все уж решили, и мы поможем; но как это сделать, - вот о чем говори". В таком случае, граждане афинские, не удивляйтесь, если я скажу нечто неожиданное для большинства. Посадите законодателей[14]. А в заседании этих законодателей не проводите никакого нового закона (у вас их достаточно), отмените только те, которые в настоящее время приносят вам вред. (11) Я говорю вот так - вполне ясно - про законы о зрелищных деньгах и еще про некоторые относительно воинов, идущих на войну; одни из этих законов распределяют между людьми, остающимися дома, воинские деньги в качестве зрелищных; другие предоставляют безнаказанность людям, уклоняющимся от военной службы[15], и через это отбивают охоту и у тех, кто готов исполнять свои обязанности. А когда вы отмените эти законы и сделаете безопасной дорогу к тому, чтобы предлагать наилучшее, вот тогда и ищите, кто написал бы предложение, пользу которого все вы знаете. (12) Но пока этого не сделаете, не ищите, кто захотел бы предложить наилучшее, чтобы потом ради вас от вас же погибнуть[16]: такого человека не найдете - тем более, что от этого должно получиться только одно последствие - несправедливо подвергнется какому-нибудь преследованию лицо, которое заявит и напишет такое предложение; делу же это не только не принесет никакой пользы, но и на будущее время еще больше, чем теперь, сделает опасным предлагать наилучшее. Притом предложения об отмене этих законов, граждане афинские, вы, конечно, должны ожидать от тех же самых людей, которые его внесли. (13) В самом деле, если благоволение за них, от которого вред был всему государству, доставалось внесшим тогда этот закон, то несправедливо, чтобы неприязнь, которая всем нам может послужить на пользу, обратилась в кару для подавшего теперь наилучший совет. Но пока вы не уладите этого дела, никак и не рассчитывайте, граждане афинские, чтобы нашелся у вас столь влиятельный человек, который бы мог безнаказанно преступить эти законы, или такой безумец, который бы решился ввергнуть себя в очевидную беду.
(14) Конечно, вам не следует упускать из виду и того, граждане афинские, что псефисма не имеет никакого значения, если к ней не прибавится с вашей стороны желание деятельно выполнять хоть свои-то собственные решения. Ведь если бы псефисмы имели достаточно силы, чтобы или вас принуждать к выполнению ваших обязанностей или сами осуществить означенное в них, тогда бы, конечно, и вы со своими многочисленными псефисмами не достигали в своих действиях такого малого, а лучше сказать, вовсе никакого успеха, да и Филипп не глумился бы столько времени, так как давно бы понес кару уже от одних ваших псефисм. (15) Однако на деле выходит не так: если действие и стоит по порядку после прений и голосования, то по значению оно идет впереди и важнее их. Так вот его-то вам все еще и не хватает, а остальное уж есть налицо: чтобы предложить вам необходимые меры, есть у вас, граждане афинские, способные люди, да и разобраться в предложениях вы сами умеете тоньше всех; сейчас вы и выполнить будете в состоянии, если станете поступать, как надо. (16) В самом деле, какого же времени и каких еще условий дожидаетесь вы, граждане афинские, более благоприятных, чем теперешние? И когда вы станете исполнять то, что нужно, если не сейчас? Разве не все наши укрепленные места захватил уж этот человек? А если он завладеет и этой страной[17], разве это не будет для нас между всеми людьми величайшим позором? Разве не воюют сейчас те самые люди, которых мы с такой готовностью обещали спасти, если они начнут войну? Разве он не враг? Разве не владеет нашим достоянием? Разве не варвар? Разве не заслуживает всякой брани, какую только можно сказать? (17) Но скажите во имя богов, если мы бросим все, как пришлось, и станем чуть ли не помогать Филиппу, неужели мы и тогда будем доискиваться, кто в этом виноват? Конечно, сами себя мы не признаем виновными - в этом я уверен. Ведь и на войне, случись опасное положение, никто из бежавших не обвиняет самого себя, а скорее винит полководца, своих товарищей и всех вообще, но все-таки в понесенном поражении виноваты именно все бежавшие, так как каждый, кто обвиняет остальных, мог бы сам оставаться на своем месте, а если бы каждый так поступал, одержали бы победу. (18) Вот и теперь, если кто-нибудь предлагает не самое лучшее, пускай встанет другой и предложит свое, а не обвиняет первого. Другой предлагает вам лучшее, - это и делайте в добрый час. А не оказывается оно вам приятным, в этом не вина предлагающего... разве только он забудет высказать, когда нужно, добрые пожелания! Да, конечно, высказать добрые пожелания, граждане афинские, легко: стоит только собрать воедино в коротких словах все, что тебе желательно; а вот сделать выбор, когда потребуется решать о действительном положении дел, - это уж совсем не так просто; но тут наилучшее нужно предпочитать приятному, если нельзя иметь сразу того и другого. (19) "Ну, а если кто-нибудь у вас может и зрелищные деньги оставить по-прежнему, и для военных целей указать иные источники, разве такой человек не заслуживает предпочтения?" - скажет, пожалуй, кто-нибудь. - Да, я согласен, граждане афинские, - если только есть такой человек. Однако я сомневаюсь, возможно ли сейчас или в будущем для кого-нибудь на свете, когда он израсходует наличные средства без надобности, потом из несуществующего добыть средства на необходимое. Но, я думаю, много значит для, таких рассуждений добрая воля каждого. Потому и легче всего бывает обмануть самого себя: конечно, чего каждый хочет, то он и воображает себе, а действительность часто совсем не такова по своей природе. (20) Таким образом, смотрите, граждане афинские, на этот вопрос так, как позволяют обстоятельства, и с таким расчетом, чтобы у вас была возможность выступать в поход и получать оплату. Для здравомыслящих и благородных людей, если они видят какие-нибудь упущения в военных делах по недостатку средств, конечно, невозможно с легкостью переносить обвинения за такой образ действий; точно так же, если прежде отправлялись в поход пробив коринфян и мегарцев[18], взявшись немедленно за оружие, не позволительно для них и теперь - только по недостатку прогонных средств для уходящих воинов - позволять Филиппу порабощать греческие города.
(21) И об этом я решился говорить не зря, чтобы только навлечь на себя неприязнь некоторых[19] из вас: не настолько же я потерял рассудок и не настолько обездолен судьбой, чтобы желал навлекать на себя неприязнь, когда не вижу от этого никакой пользы; но я считаю обязанностью честного гражданина ставить спасение государства выше, чем успех, приобретаемый речами. Да также и ораторы, выступавшие при наших предках, как я слыхал, а может быть, слыхали и вы, - те ораторы, которых восхваляют все выступающие теперь на трибуне, но которым не особенно подражают, держались такого обычая и таких правил в политической деятельности - знаменитый Аристид[20], Никий, мой тезка, Перикл. (22) С тех же пор, как появились эти ораторы, спрашивающие всех и каждого из вас: "чего вы хотите? какое мне написать предложение? чем бы вам угодить?" - с тех пор во имя кратковременного успеха принесены в жертву[21] дела государства и происходят подобные случаи. И вот их собственные дела идут все прекрасно, а ваши позорно. (23) Между тем посмотрите, граждане афинские, какие в общем, дела можно бы назвать из того, что совершено при наших предках и при вас. Речь эта будет коротка и предмет ее для вас знакомый. Да, не с чужих людей можно вам брать примеры, а со своих собственных, граждане афинские, чтобы стать счастливыми. (24) Так вот предки наши, перед которыми не заискивали и за которыми не ухаживали ораторы, как теперь за вами вот эти люди, в течение сорока пяти лет[22] правили греками с их собственного согласия и более десяти тысяч талантов собрали на Акрополе[23]; им подчинялся царь, владевший этой страной[24], как и подобает варвару[25] подчиняться грекам; кроме того, много прекрасных трофеев воздвигли[26] они в сухопутных и морских сражениях, сами выступая в походы, и единственные из людей оставили славу деяний, недосягаемую для завистников. (25) Вот какими они были в отношениях с греками, а посмотрите, какими они были в делах самого нашего государства - в общественных и частных. В общественной жизни те здания, прекрасные храмовые постройки[27], которые они соорудили у нас, и, находящиеся в них, посвященные богам предметы так хороши и так многочисленны, что ни для кого из следующих поколений не осталось возможности их превзойти. (26) А в частной жизни они были настолько скромными и так твердо держались нравов демократии, что, например, дома Аристида[28], Мильтиада и других знаменитых людей того времени, - если кто-нибудь из вас знает, каковы они, тот это видит, - каждый в отдельности не был нисколько великолепнее, чем дом соседа. Действительно, не о личном обогащении думали они, занимаясь общественными делами, но каждый считал своим долгом заботиться о приращении государственного достояния. А вследствие того, что в общегреческих делах они соблюдали честность, в делах, касающихся богов, - благочестие, а во взаимных отношениях - равенство, они естественно достигли великого благополучия. (27) Так вот в каком состоянии тогда находилось у них государство, пока они имели простатами[29] названных мною людей. А как идут у нас дела теперь[30] под руководством нынешних честных людей? Так же ли, как прежде, или хоть приблизительно так? Мы - уж молчу обо всем остальном, хотя мог бы многое сказать на этот счет, - мы, имея вокруг себя такое безлюдье, какое все вы видите, да еще в такое время, когда лакедемоняне уничтожены, фиванцы заняты своими делами[31], а из остальных нет никого, кто был бы способен поспорить с нами за первенство, могли бы, конечно, и своим собственным спокойно владеть, и быть судьями между остальными; (28) тем не менее мы лишились собственной области[32], больше полутора тысячи талантов истратили без всякой нужды[33], а кого во время войны приобрели себе в число союзников, тех во время мира растеряли[34] вот эти люди; да, кроме того, мы сами же против себя дали подготовиться такому врагу. Если это не так, пусть кто-нибудь выступит на трибуну и укажет, кто же иной, как не мы сами, виноват в том, что Филипп сделался сильным. (29) "Эх, любезнейший, да, если это и плохо, зато в самом городе теперь стало лучше"[35]. - Ну, а что же именно можно указать? Забрала стен, которые мы белим, дороги, которые поправляем, водопроводы и... всякие пустяки? А поглядите-ка на людей, ведущих такую политику: из них одни сделались из нищих богачами, другие - из неизвестных уважаемыми, а некоторые соорудили себе частные дома такие, что они великолепнее общественных зданий[36]. А в общем, насколько упало благосостояние государства, настолько же возросли богатства у них.
(30) В чем же причина всего этого, и почему тогда все было хорошо, а теперь во всем непорядок? Все дело в том, что тогда народ имел смелость сам заниматься делами и отправляться в походы и вследствие этого был господином над политическими деятелями и сам хозяином всех благ, и каждому из граждан было лестно получить от народа свою долю в почете, в управлении и вообще в чем-нибудь хорошем. (31) А сейчас, наоборот, всеми благами распоряжаются политические деятели, и через их посредство ведутся все дела, а вы, народ, обессиленные[37] и лишенные денег и союзников, оказались в положении слуги и какого-то придатка, довольные тем, если эти люди уделяют вам что-нибудь из зрелищных денег или если устроят праздничное шествие на Боэдромиях[38], и вот - верх доблести! - за свое же собственное вы должны еще их благодарить. А они, держа вас взаперти в самом городе, напускают вас на эти удовольствия и укрощают, приручая к себе. (32) Но никогда нельзя, я думаю, людям приобрести великий и юношеский смелый образ мыслей, если они занимаются мелкими и ничтожными делами: ведь каковы у людей привычки, таков необходимо бывает у них и образ мыслей. Я, клянусь Деметрой, не удивился бы, если бы мне за такие речи пришлось от вас хуже, чем тем людям, которые довели вас до такого состояния: у вас ведь даже и говорить не обо всем можно свободно; я удивляюсь только, что сейчас это оказалось возможным.
(33) Итак, если вы хоть теперь, оставив эти привычки, решитесь отправляться в поход и действовать, как требует ваше достоинство, и этими избытками, имеющимися дома[39], воспользуетесь, как средством для защиты своего зарубежного достояния, тогда, может быть, - да, может быть, - вы, граждане афинские, приобретете некое совершенное и великое благо и избавитесь от таких подачек, которые похожи на кусочки пищи, даваемые врачами больным. Как эти кусочки, хотя не приносят сил, все-таки не дают умереть, вот так и средства, получаемые теперь вами, не настолько велики, чтобы от них была вам сколько-нибудь существенная польза, и в то же время они не позволяют вам отказаться от них и заниматься чем-нибудь другим, но способны только у каждого из вас увеличивать беспечность. (34) "Так что же, - ты, значит, предлагаешь обратить эти деньги на жалованье[40]?" - скажет кто-нибудь. - Да! и притом сейчас же установить один общий порядок, граждане афинские, так чтобы каждый, получая соответствующую долю из государственных средств, выполнял именно те обязанности, какие требуются государству: можно жить на мирном положении - путь остается дома и будет лучшим гражданином, избавленный от необходимости по нужде заниматься чем-нибудь постыдным; наступает положение вроде того, как сейчас[41], - пускай он сам идет воином, получая то же самое, что и теперь, как это и справедливо для защиты отечества; кто-нибудь из вас вышел уже из призывного возраста[42], - в таком случае, если он сейчас получает деньги, не исполняя никакой обязанности и не принося пользы, пускай получает то же самое на равных условиях с остальными, но при этом наблюдает и руководит всем, что должно выполняться. (35) Словом, я не убавил и не прибавил ничего, кроме мелочей, устранил только неправильности и привел государство в порядок, установив одно общее правило как для того, чтобы получить деньги, так и для того, чтобы идти в поход, судить, исполнять то, что каждый по своему возрасту способен и что по обстоятельствам от него требуется. Нигде ни слова не говорил я[43], чтобы не делающим ничего отдавать долю тех, которые исполняют свое дело; не говорил и того, чтобы самим бездельничать, сидеть, сложа руки, жить в нужде, и только осведомляться, одержали ли победу наемники такого-то полководца[44]; это ведь как раз и ведется теперь. (36) Конечно, я не думаю хулить человека, который исполняет какие-нибудь обязанности ради вас, но я хочу, чтобы и вы со своей стороны ради самих же себя исполняли дела, за которые воздаете почести другим, и чтобы вы, граждане афинские, не отступали с того поста доблести, который вам оставили ваши предки, добившись его ценой многих славных и опасных подвигов.
Вот я изложил, пожалуй, почти все, что считаю полезным, а вы уж постарайтесь выбрать такое решение, которое должно принести пользу и государству и всем вам!

ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
Демосфен в предыдущих речах указывал, что защита Олинфа имеет важное значение для афинян, так как существование этого города предохраняет Аттику от нападения врага. Но афиняне ограничились полумерами, и было ясно, что город, предоставленный собственным силам, не выдержит натиска и тогда опасность будет грозить уже самой Аттике. Однако принятие активных мер наталкивалось на денежные затруднения, и Демосфену приходилось всю силу своего красноречия обратить на то, чтобы убедить своих сограждан в необходимости употребить на военные нужды так называемый "зрелищный" фонд (θεωρικόν). См. об этом выше, стр. 416 сл. В "Третьей Олинфской" он высказывается, наконец, со всей решительностью: пока длится война и есть военная опасность, все имеющиеся излишки должны употребляться по прямому назначению. Однако добиться отмены этого порядка Демосфену удалось только в 339 г. незадолго перед решительной битвой при Херонее (338 г.).
План речи
Вступление. 1) Дело идет не о мщении Филиппу, а о спасении Олинфа (§ 1-2); причина неудач афинян в их нежелании делать то, что нужно (§ 3).
Главная часть. I. Постановка вопроса: 1) положение дела в прежнее время: свои решения афиняне оставляли невыполненными (§ 4-5); 2) положение в настоящий момент: необходимо воспользоваться благоприятным моментом и помочь Олинфу (§ 6-9); 3) совет оратора: надо упразднить вредные законы - законы о "зрелищных" деньгах (§ 10-13). II. Объяснительная часть: 1) настало время не рассуждать, а действовать (§ 14-16); 2) за дело надо взяться самим (§ 17); 3) в своем решении надо иметь в виду не приятные речи, а пользу дела (§ 18); 4) нельзя тратить деньги на удовольствия, не имея их на необходимое, и нельзя допускать из-за этого порабощение государств (§ 19-20). III. Характеристика всего положения: 1) бесчестные деятели губят государство (§ 21-22); 2) прекрасное состояние в прежнее время (§ 23-26); 3) ничтожество настоящего (§ 27-29); 4) причина этого: прежде народ сам руководил всеми делами, теперь им руководят демагоги, прельщая его мелкими подачками (§ 30-32).
Заключение. Надо отказаться от подачек, обеспечить как выполнение обязанностей, так и получение денег, самим твердо стоять на своем посту. Совет оратора - самим выбрать полезное решение (§ 33-36).


[1] По-видимому, после произнесения первых двух Олинфских речей была послана на смену армии Харета экспедиция под начальством Харидема. Совместно с олинфянами он опустошил Паллену, но потом предался беспечности в Олинфе, посылая оттуда хвастливые донесения в Афины. Ср. IV, 43.
[2] Герина крепость — небольшое укрепление на Мраморном море близ Перинфа, взятое в 352 г. См. выше, I, 13.
[3] Мемактерион — ноябрь-декабрь 352 г.
[4] Призыву на военную службу подлежали люди с 18 по 60 лет, но эфебы (18-20 лет) оставались на охрану границ; значит, фактически это относилось к гражданам 20-60 лет. Таким образом, призыв людей до 45 лет, охватывающий граждан 25 сроков, свидетельствует об очень серьезной опасности. Это наводит на мысль, нет ли в нашем тексте ошибки. Может быть, 45 явилось вместо 35.
[5] Около 144 ООО рублей.
[6] Гекатомбеон, Метагитнион, Боэдромион — первые три месяца аттического года, который начинался с середины июля (в 351 г. это соответствовало времени с 22 июля по 18 октября).
[7] Великие Элевсинские мистерии (таинства Деметры, богини земного плодородия) справлялись ежегодно в месяце Боэдромионе в течение 10 дней — с 16-го по 25-е (начало октября).
[8] См. IV, II и I, 13.
[9] Нарочитая двусмысленность: оправился от болезни и оправился от натиска врагов.
[10] «По мере сил и возможности» (παντί σθενει χατα τό δυνατόν) — официальная формула в договорах. Возможно, что здесь цитируется текст договора, заключенного с Олинфом.
[11] Жестокая расправа фиванцев с Платеями и Феспиями в 374 г. и Орхоменом в 366 г., наконец, захват аттистического города Оропa в 357 г. вызвали враждебное отношение к ним со стороны афинян. В 357 г. афиняне, по настоянию Тимофея, предприняли поход на остров Эвбею и вытеснили оттуда фиванцев. Ср. I, 26.
[12] Разграбление дельфийского храма фокидянами, послужившее поводом к началу так называемой Священной войны (355-346 гг.), дало в руки их до 10 тыс. талантов (около 24 млн. руб.).
[13] Т. е. к делам в средней Греции — в Фокиде, Беотии, Аттике.
[14] «Законодатели» (νομοθεται) — особая комиссия, которой поручали выработку новых законов или пересмотр старых.
[15] Имеются в виду льготы откупщикам, судохозяевам и должностным лицам.
[16] См. к I речи, прим. 27.
[17] Разумеется Олинф.
[18] Поход против мегарцев в 350/349 г. был вызван захватом ими священного участка (см. ниже, XIII, 32 н Didymus, De Demosthene, 14). По-видимому, к этому же времени относится и поход против Коринфа.
[19] Т. е. Евбула и его партии.
[20] Аристид — участник греко-персидских войн; Никий и «мой тезка» — разумеется Демосфен из Афидны — полководцы — участники Пелопоннесской войны, погибшие во время Сицилийской экспедиции в 413 г.; Перикл — знаменитый руководитель афинской политики, особенно в 445-429 гг.
[21] Буквально: «пропиты» (προπέποται). Когда пирующие пили за чье-нибудь здоровье, обычно они дарили этому лицу или свой кубок, или еще какие-нибудь вещи.
[22] Т. е. с 476 по 431 г. В другом месте (IX, 23) Демосфен исчисляет время могущества Афин в 73 года (476-404 гг.) — до конца Пелопоннесской войны. На самом же деле, как отмечает это Фукидид (I, 96), согласие было только вначале.
[23] По данным Фукидида (II, 13, 3), при Перикле собрано было в сокровищнице Парфенона 9700 талантов в деньгах (несколько более 23 млн. руб.), а кроме того, огромное количество (до 500 талантов — 13 тыс. килограммов) золотой и серебряной утвари.
[24] Македонский царь Пердика II (455-411 гг.). Выражение о его подчинении нельзя понимать буквально. Его политика во время Пелопоннесской войны была крайне вероломной, и он бывал иногда опасным противником, однако нередко в случае общности интересов примыкал к афинянам.
[25] Принадлежность македонян к греческим племенам остается до сих пор невыясненной. Цари македонские претендовали на родство с греками и даже возводили свой род к Гераклу. Однако самим грекам Македония представлялась страной некультурной и жителей ее они считали варварами. Мысль о том, что варвары должны подчиняться грекам, нередко встречается в греческой литературе, например, Еврипид, «Ифигения В Авлиде», 1400 сл., Аристотель, «Политика», 1, 15, р. 1252 Ь 9.
[26] Под словом «трофей» (τροπαιον) разумеется особое сооружение, которое воздвигалось победителями на месте победы в честь Зевса Тропея (Τροπαιος), даровавшего победу; оно состояло из высокого шеста, на который вешали доспехи, снятые с убитого врага.
[27] Имеются в виду храмы Парфенон, Эрехтейон, Фесейон и др., а также общественные постройки, как Пропилеи, Пестрый Портик, Одеон, первоначальный театр (перестроенный позднее, около 330 г., под руководством Ликурга) и т.д., с замечательными украшениями и статуями, как Афина-Парфенос, Афина-Промахос и многие другие.
[28] Аристид и Мильтиад — герои греко-персидских войн; из других знаменитых деятелей того времени Демосфен имеет в виду Фемистокла, Кимона и т.п. Последний особенно был известен своим богатством.
[29] Простаты (προστάτοι) — специальное выражение в греческой юридической и политической терминологии для обозначения патрона, заступника и руководителя слабых и бесправных или даже лидера политической партии. Некоторые переводят: «предстатели», «предстоятели» и т. п.
[30] После поражения при Левктрах в 371 г. и при Мантинее в 362 г.
[31] Имеется в виду Священная война с Фокидой (335-346 гг.).
[32] Афиняне потеряли владения во Фракии — Амфиполь и другие города.
[33] Дело идет о войнах 357-349 гг. до н. э. Это подтверждает и Исократ (VII, 9): «более тысячи талантов попусту истратили на наемников». Эсхин (II, 71) говорит, что 1500 талантов израсходовано не на воинов, а на хвастовство разных полководцев во время войны из-за Амфиполя.
[34] Во время войны афинян и фиванцев против Спарты в 378 г. был восстановлен морской союз под главенством Афин, а во время мира со Спартой в 357-355 гг. до н. э. произошла война с союзниками, кончившаяся отпадением Хиоса, Коса, Родоса и Византии. Вслед за ними утрачены были многие другие союзные государства, каковы Митилена, Керкира, Перинф и Селимбрия. Эсхин (II, 70)говорит о потере афинским военачальником Харетом 75 городов, приобретенных Тимофеем.
[35] Оратор едко высмеивает политику Евбула, которая направлена была на то, чтобы внешней нарядностью и разными домашними мелочами отвлекать внимание граждан от важных политических событий.
[36] Древний комментатор (схолиаст) называет имена тех людей, которых, по всей вероятности, имел в виду Демосфен: из бедняков сделались богачами Демад, Евбул, Фринон, Филократ и некоторые другие; из неизвестных стали знаменитыми люди вроде Демада; Мидий построил в Элевсине дом такого размера, что «он стал закрывать тенью соседние дома» (Дем., XXI, 158).
[37] «Обессиленные» — буквально: «лишенные мускулов» (έκνενευρτσμένοι). Подобные смелые и необычные выражения Демосфена высмеивал Эсхин (III, 166).
[38] Праздник в честь Аполлона Боэдромия, совершавшийся 7-го числа месяца Боэдромиона (вторая половина сентября). Обычно на этом празднике никакой процессии не совершалось. Но здесь оратор, по-видимому, намекает на то, что вопреки обычаю, только для развлечения народа, кем-то, может быть, Евбулом, в 349 г., незадолго до произнесения речи, была устроена процессия.
[39] Т. е. зрелищным фондом.
[40] В Афинах так много средств уходило на жалованье за несение всевозможных обязанностей, что многие патриоты видели в этом корень всех бедствий. Некоторые обвиняли в этом Перикла. Таким образом, само слово «жалованье» (μισθοφορά) получило одиозный характер.
[41] Т. е. война.
[42] Т. е. свыше 60 лет; см. прим. 4, ср. XIII, 4. В Афинах принято было на таких стариков возлагать обязанности третейских судей. Арнст., «Аф. пол.», 53,4.
[43] Здесь надо видеть отклики тех прений, которые происходили ранее. Демосфен, очевидно, полемизирует с кем-то из ораторов, приписавшим ему такие слова, которых он не говорил.
[44] Намек на победу известного начальника наемных дружин Харидема. Может быть, это и дало основание для хвастливых разговоров о наказании Филиппа, о чем Демосфен упоминал в начале речи (§ 1).

IV. Первая речь против Филиппа

Переводчик: 
Радциг С.И.

ВВЕДЕНИЕ ЛИБАНИЯ
В смутном настроении под влиянием неудач в войне с Филиппом афиняне собрались в Народное собрание. Оратор и пытается рассеять это уныние, говоря, что нет ничего удивительного, если они из-за своего легкомысленного отношения оказываются побежденными, и он разъясняет, как лучше всего следовало бы повести войну. Он предлагает снарядить два войска - одно, более значительное - из граждан, которое должно оставаться дома, держась наготове на случай непредвиденной необходимости, и другое, меньшее, составленное из воинов-наемников, но со включением также и граждан. Это второе войско по его предложению не должно оставаться в Афинах и не из города должно подавать помощь, куда нужно, но должно находиться поблизости от границ Македонии и вести там военные действия непрерывно так, чтобы не было возможности у Филиппа, дождавшись летних ветров или зимних бурь, когда прекращается плавание из Афин в Македонию, начинать свои действия и овладевать всем, пользуясь отсутствием афинян, но необходимо, чтобы всегда поблизости от него находилась сила, способная ему противостоять.

РЕЧЬ
(1) Если бы сейчас нам представлялось говорить, граждане афинские, о каком-нибудь новом деле, я выждал бы, пока не изложит своего мнения большинство обычно выступающих ораторов; тогда в случае своего согласия с каким-нибудь из сделанных ими предложений, я не стал бы вовсе брать слова и только в противном случае сам попробовал бы высказать свой взгляд. Но так как сейчас приходится рассматривать все тот же вопрос, по которому уже много раз и прежде высказывались эти ораторы, то я думаю, что, даже выступив первым, я вправе рассчитывать на снисходительное отношение. Ведь, если бы в прошлое время их советы оказались удачными, тогда вовсе не было бы надобности вам совещаться теперь.
(2) Итак, прежде всего не следует, граждане афинские, падать духом, глядя на теперешнее положение, как бы плохо оно ни представлялось. Ведь то, что в этих делах особенно плохо у нас в прошлом, для будущего оказывается весьма благоприятным[1]. Что же это именно? Это то, что вы сами, граждане афинские, довели свои дела до такого плохого состояния, так как не исполняли ничего, что было нужно. Вот, если бы вы делали все, что следовало, и, несмотря на это, дела были бы в таком положении, тогда и надежды не могло бы быть на их улучшение. (3) Затем, стоит вам только представить себе - слыхали ли вы это от других, или знаете по собственным воспоминаниям - какие силы были у лакедемонян и даже еще не так давно[2] и как вы, несмотря на это, славно и благородно ни в чем не уронили достоинства своего государства, но во имя справедливости выдержали войну с ними. К чему я это говорю? - Для того, чтобы вы, граждане афинские, увидели и разубедились, что, если вы будете держаться настороже, нет для вас ничего страшного и что, наоборот, едва вы проявите беспечность, тогда уж ничего не выйдет по вашему желанию: возьмите в пример хотя бы то, как тогдашнее могущество лакедемонян вы одолели благодаря тому, что отнеслись с полным вниманием к делам, и как теперешняя наглость этого человека приводит нас в замешательство вследствие того, что мы вовсе не принимали нужных мер. (4) Если же кто-нибудь из вас, граждане афинские, думает, что с Филиппом трудно вести войну, и судит об этом по тому, как велики имеющиеся у него силы, и еще потому, что наше государство потеряло все укрепленные места, тот человек судит, конечно, правильно, но все-таки пусть он примет в расчет то, что мы, граждане афинские, когда-то владели, как своими, Пидной, Потидеей и Мефоной и всей той областью с окрестностями[3], и многие из племен[4], действующих теперь заодно с ним, были самостоятельны и свободны и предпочитали поддерживать дружественные отношения с нами, а не с ним. (5) Если бы Филипп тогда стал на такую точку зрения, что, раз афиняне занимают столько укрепленных мест, угрожающих его стране, с ними трудно воевать, не имея союзников, тогда он ничего не сделал бы из того, что достигнуто им теперь, и не приобрел бы такой силы. Нет, он прекрасно увидел, граждане афинские, что все эти места - военные награды, выставленные перед всеми одинаково, но по естественному порядку присутствующим достаются владения отсутствующих и готовым трудиться и подвергать себя опасности владения беспечных. (6) Держась вот такого взгляда, он все покорил себе и всем владеет: одними местами - точно военной добычей, другими - на правах союзника и друга. Действительно, все хотят быть в союзе и дело иметь лишь с такими[5] людьми, которых видят в полной боевой готовности и которые имеют решимость исполнять то, чего требуют обстоятельства. (7) Так вот, граждане афинские, если и вы пожелаете усвоить такой взгляд хоть теперь, раз не сделали этого прежде, и если каждый из вас, находясь на том месте, где должен и где может оказать пользу своему отечеству, будет готов без всяких отговорок исполнять свое дело - человек состоятельный будет делать взносы, человек призывного возраста - идти в поход,- коротко говоря, если вы захотите положиться всецело на самих себя и перестанете каждый в отдельности думать о том, чтобы не делать ничего самому, рассчитывая, что другие за вас все сделают, тогда вы и свое собственное получите, если богу будет угодно, и потерянное по легкомыслию вернете обратно, и ему отомстите. (8) Не думайте же в самом деле, что у него, как у бога все теперешнее положение упрочено навеки. Напротив, кое-кто и ненавидит его, и боится, граждане афинские, да еще завидует и притом из числа таких людей, которые сейчас по виду как будто расположены к нему особенно хорошо. И вообще все, что бывает и с некоторыми другими людьми, надо предполагать и у его сторонников. Правда, сейчас все это притаилось, не имея себе прибежища из-за вашей вялости и легкомыслия; от этого вам теперь я думаю, пора уже отказаться. (9) Вы ведь, граждане афинские, видите положение дела, - до какой дерзости дошел этот человек: он не дает вам даже выбора - хотите ли действовать, или оставаться спокойными, но угрожает и произносит, как говорят, кичливые речи; притом он не таков, чтобы, раз завладев чем-нибудь, довольствоваться этим, но то и дело захватывает что-нибудь новое и кругом отовсюду расставляет против нас сети в то время, как мы медлим и сидим, сложа руки. (10) Так когда же, когда наконец, граждане афинские, вы будете делать, что нужно? Чего вы дожидаетесь? - "Такого времени, клянусь Зевсом, когда настанет какая-нибудь необходимость". - Ну, а как, по-вашему нужно рассматривать вот эти теперешние события? Я по крайней мере думаю, что для свободных людей высшей необходимостью бывает стыд за случившееся. Или вы хотите, скажите пожалуйста, прохаживаясь взад и вперед, осведомляться друг у друга: "Не слышно ли чего-нибудь новенького?" Да разве может быть что-нибудь более новое, чем то, что македонянин побеждает на войне афинян и распоряжается делами греков? - "А что, не умер ли Филипп?" - "Нет, он болен"[6]. (11) Да какая же для вас разница? Ведь если даже его и постигнет что-нибудь, вы вскоре же создадите себе нового Филиппа, раз будете все так же относиться к делам. Ведь и он не столько силе своей обязан тем, что приобрел такое могущество, сколько нашей беспечности. (12) Впрочем допустим и это: ну, если бы он умер и судьба, которая всегда заботится о нас больше, чем мы сами о себе, сделала для нас и это; тогда вам, будьте уверены, если бы вы стояли к этим делам близко, можно было бы взять руководство всеми делами при наступившем в них замешательстве и распорядиться по своему усмотрению; но при том положении, какое у вас сейчас, хотя бы вам и представлялся благоприятный случай, вы все равно не были бы в состоянии взять Амфиполь, так как не имеете ни подготовленных средств, ни нужного настроения.
(13) Итак насчет того, что все должны проникнуться желанием и готовностью исполнять свой долг, это вы, я думаю, уже признали и в этом убедились, и потому об этом я не стану больше говорить. Что же касается того, какого рода нужны приготовления, которые по моему расчету могли бы избавить вас от подобных трудностей, какова должна быть численность войска, какие денежные средства, и вообще каким образом, на мой взгляд, лучше всего и быстрее всего может быть проведена эта подготовка,- вот об этом я и постараюсь сейчас сказать. Попрошу только вас, граждане афинские, об одном. (14) Сначала выслушайте все до конца и тогда судите, а наперед не предрешайте. И если кому-нибудь с самого начала будет казаться, будто я говорю о каких-то новых приготовлениях, пусть он не думает, что этим я оттягиваю дела. Ведь отнюдь не те, которые скажут "скоро" или "сегодня", говорят как раз то, что нужно (тому, что уже свершилось, мы все равно не могли бы помешать посылкой помощи вот сейчас); (15) но хорошо скажет лишь тот, кто объяснит, что за силы надо подготовить, как велики они должны быть и откуда их надо взять, чтобы они могли продержаться до тех пор, пока мы или не кончим войну путем договора, или же не одолеем своих врагов. При этом условии нам уже не придется в дальнейшем терпеть неудачи. Так вот я лично, мне думается, могу так говорить, не мешая другим предлагать еще что-нибудь иное. Вот как значительно мое обещание; дело само уже позволит судить о его правильности, а судьями будете вы.
(16) Прежде всего, по-моему, граждане афинские, надо снарядить пятьдесят триер; затем, вы сами должны быть готовы к тому, чтобы в случае надобности самим сесть на них и отправиться в плавание. Кроме того, для половины состава всадников[7] я предлагаю снарядить конноперевозочные триеры и грузовые суда в достаточном количестве. (17) Это, по моему мнению, должно быть у вас наготове на случай таких непредвиденных выступлений его от пределов его собственной страны - под Пилы, в Херсонес, в Олинф[8] и вообще, куда хочет: надо дать ему ясно понять, что вы можете иной раз очнуться от этой чрезмерной беспечности и двинуться в поход подобно тому, как выступали на Эвбею и еще раньше, как рассказывают, к Галиарту и, наконец, недавно под Пилы[9]. (18) Это дело, если бы даже вы и не исполнили его сейчас же, как я настаиваю, все-таки отнюдь не таково, чтобы можно было им совершенно пренебрегать: ведь пусть тогда он будет или бояться, зная, что вы хорошо подготовлены (он будет, конечно, знать это точно, потому что есть - да, есть - такие люди, которые обо всех наших делах осведомляют его, и их у нас больше, чем надо бы), и будет держаться спокойно, или же, если не придаст этому значения, будет захвачен врасплох, так как тогда ничто не помешает вам плыть к его стране, раз он предоставит к этому удобный случай. (19) Такое решение, по-моему, всеми вами должно быть принято, и все это вы должны, мне кажется, иметь наготове. А еще прежде этого, по-моему, вам нужно, граждане афинские, составить у себя некоторое войско для того, чтобы оно постоянно вело военные действия и причиняло вред ему. Не нужно нам для этого ни десяти, ни двадцати тысяч наемников, ни этих существующих только в донесениях войск, а такое войско, которое состояло бы из граждан нашего государства, и которое подчинялось бы и шло за любым начальником - одним или несколькими, этим или другим, кого бы вы ни выбрали. Кроме того, я предлагаю снабдить это войско и продовольствием. (20) А что это будет за войско? как велика его численность? откуда оно будет получать продовольствие? и каким образом оно будет готово исполнять эти требования? Я объясню это, разбирая каждый вопрос в отдельности. Наемников я предлагаю взять... Однако смотрите, не сделайте того, что часто вам вредило: всякое число вам кажется недостаточным, и вот в своих псефисмах вы намечаете очень большие составы, но на деле у вас не получается даже и малых. Нет, составьте сначала небольшие отряды и снабдите их необходимым, а тогда добавляйте еще, если этого будет казаться слишком мало. (21) Итак, я предлагаю всего взять две тысячи пеших воинов. В этом числе афинян, по моему мнению, должно быть пятьсот из того возраста, какой вы признаете нужным - с тем, чтобы они несли военные обязанности в течение определенного срока, не столь продолжительного, как теперь[10], а такого, какой признаете нужным, и чтобы сменялись друг с другом по очереди. Остальной состав я предлагаю взять из наемников. Еще к ним надо присоединить двести всадников, в их числе по меньшей мере пятьдесят из афинян, с тем, чтобы они несли службу таким же порядком, как пехота, и дать им суда для перевозки конницы. (22) Хорошо! Что еще, кроме этого?- Быстроходных триер - десять. Разумеется, раз у него есть флот, то и нам нужно иметь быстроходные триеры, чтобы войско могло плавать безопасно. Откуда же взять для него продовольствие? Я и это изложу вам и расскажу, но сначала надо объяснить, почему такое войско я считаю достаточным и почему я настаиваю, чтобы в походе участвовали граждане.
(23) Такую именно численность, граждане афинские, я вам предлагаю на том основании, что сейчас мы не можем снарядить такого войска, которое было бы способно противостать ему, но приходится в данное время действовать разбойничьими налетами и на первых порах вести войну таким способом. Следовательно, войско не должно быть слишком большим (иначе ведь на хватит жалованья и продовольствия), но не должно быть и совершенно незначительным. (24) А если я предлагаю, чтобы в составе его были граждане и чтобы они участвовали в плавании, то я руководствуюсь примером из прежних времен[11], когда, как я слыхал, наше государство содержало под Коринфом[12] наемное войско под начальством Полистрата[13], Ификрата, Хабрия и некоторых других, причем вы и сами участвовали в походе. И я знаю по рассказам, что эти наемники, выступая вместе с вами, побеждали даже лакедемонян, равно как и вы вместе с ними. А вот с той поры, как наемные отряды отправляются у вас в походы сами по себе, они побеждают друзей и союзников, враги же сделались сильнее, чем следовало бы. И эти войска, заглянув мимоходом туда, где ведется война нашим государством, предпочитают плыть к Арта-базу[14] и еще куда-нибудь в другое место, военачальнику же остается идти за ними - и естественно: нельзя же начальствовать, не платя жалованья. (25) Так в чем же состоит мое предложение? Возможность таких отговорок надо отнять и у предводителя, и у воинов, удовлетворив их жалованьем и приставив своих собственных воинов в качестве наблюдателей[15] за действиями начальников, так как просто смешно, как мы сейчас ведем дела. Если бы кто-нибудь спросил вас: "Мир что ли у вас, граждане афинские?" Вы ответили бы: "О нет, клянемся Зевсом, мы воюем с Филиппом".
(26) А между тем разве не выбирали вы из вашей же среды десятерых таксиархов, стратегов, филархов и двоих гиппархов?[16] Что же они делают? - За исключением одного, которого вы отправили на войну, остальные у вас занимаются устройством праздничных шествий вместе с гиеропеями[17]. Точно лепщики выносят глиняные куклы, так и вы избираете своих таксиархов и филархов для выступлений на площади, а вовсе не для войны.
(27) Разве не для того нужны были, граждане афинские, таксиархи из вашей среды, гиппарх из вашей среды, начальствующие лица ваши собственные, чтобы войско действительно было нашим гражданским? Но если на Лемнос[18] должен плыть гиппарх из вашей среды, неужели во главе всадников, сражающихся за владения нашего государства, должен стоять в качестве гиппарха Менелай?[19] И я это говорю вовсе не в укор ему, но на этом месте надо бы стоять человеку, кто бы это ни был, избранному вами.
(28) Однако хоть, может быть, эти соображения вы признаете и правильными, но вы особенно желаете послушать на счет денег, - сколько нужно и откуда их взять. Вот этим я и займусь сейчас. Так о деньгах. Содержание, - одно лишь продовольствие для такого войска, составляет девяносто талантов[20] с небольшим; именно, для десяти быстроходных кораблей сорок талантов, по двадцать мин на корабль в месяц[21], для двух тысяч воинов еще столько же, так чтобы каждый воин получал на продовольствие по десяти драхм[22] в месяц, а для всадников в числе двухсот, если каждый будет получать по тридцать драхм в месяц, двенадцать талантов[23].
(29) Если же кто-нибудь считает, что слишком мало иметь для начала лишь продовольствие для воинов, ушедших в поход, то он неправильно судит. Я убежден, что если это будет обеспечено, остальное получит само войско от войны, не обижая никого ни из греков, ни из союзников, и этого хватит на полную оплату жалованья. Я со своей стороны готов в качестве добровольца отправиться в плавание вместе и подвергнуться какому угодно взысканию, если это будет не так[24]. А вот на счет того, откуда взять эти деньги, которые, как я предлагаю, должны быть у вас в распоряжении, об этом я сейчас скажу.
(Расчет дохода[25]
(30) Вот те средства, граждане афинские, какие мы[26] могли изыскать. Но, когда приступите к голосованию, вы подадите голоса так, как будете находить нужным, чтобы не только в псефисмах и письмах воевать с Филиппом, но и на деле.
(31) Мне кажется, что гораздо лучше вы могли бы разрешить вопрос относительно войны и всех вообще военных приготовлений, если бы представили себе, граждане афинские, условия местности в той стране, с которой вы ведете войну, и приняли в расчет, что Филипп часто опережает нас и добивается успеха благодаря ветрам и особенностям времен года, что он может дождаться летних ветров[27] или зимы и начинает свои действия как раз в такую пору, когда мы не можем туда прибыть. (32) Так вот, имея все это в виду, надо вести войну не посылкой вспомогательных отрядов (тогда мы ни за кем не будем поспевать), но постоянно держась наготове и имея войско. Вам можно зимние стоянки для своих войск устраивать на Лемносе, Фасосе, Скиафе[28] и островах в этой стране, в которых есть и гавани, и продовольствие, и вообще все, что требуется для войска. А в ту пору года, когда и к берегу подойти легко и нет опасности от ветров, нетрудно будет действовать вблизи самой страны и у входов в гавани.
(33) Как и когда нужно будет воспользоваться этими войсками, это в надлежащее время решит то лицо, которое вы на это уполномочите. А что требуется с вашей стороны, это изложено в написанном мною предложении. Если вы, граждане афинские, доставите все это - я прежде всего имею в виду деньги; затем, если подготовите и все остальное - пехоту, триеры, конницу,- и все это войско в полном его снаряжении законом обяжете все время оставаться на месте военных действий, причем в денежных делах сами будете казначеями и поставщиками[29], а в действиях будете требовать отчета у военачальника, тогда вы уже не будете вечно обсуждать одних и тех же вопросов, не достигая в делах никакого успеха. (34) И кроме этого, вы, граждане афинские, прежде всего отнимете у него самый важный из источников его доходов. Что это за источник? А дело в том, что Филипп воюет с вами за счет ваших же союзников, уводя в плен и грабя проезжих мореплавателей. Что еще помимо этого? Сами вы будете ограждены от несчастий и не повторится того, что бывало в прежнее время, когда, например, он при одном налете на Лемнос и Имброс в качестве пленников увез ваших сограждан, в другой раз близ Гереста[30] захватил торговые суда и забрал на них без счету много денег, наконец, сделал высадку у Марафона и от берегов нашей страны увел священную триеру[31], а вы не можете ни препятствовать этому, ни поспевать на помощь к тому сроку, какой назначите. (35) Но как вы думаете, граждане афинские, почему это так происходит: праздники Панафиней[32] и Дионисий всегда справляются в надлежащее время независимо от того, каким людям - сведущим или неопытным - выпадет жребий устраивать те и другие, и на эти празднества затрачиваются такие деньги[33], сколько не идет ни на один из морских походов, и, вдобавок, это требует столько хлопот и приготовлений, сколько вряд ли идет вообще на что-либо другое; между тем военные походы все у вас запаздывают, не попадая вовремя - в Мефону, в Пагасы, в Потидею?[34] (36) Это потому, что это все установлено законом и каждый из вас наперед еще задолго знает, кто назначен хорегом[35], кто гимнасиархом[36] от данной филы, когда у кого и что надо получить и что потом надо делать; ничего в этих делах не забыто, не оставлено невыясненным и непредусмотренным; наоборот, в том, что касается войны и военных приготовлений, - не установлено, не налажено, не предусмотрено ничего. Поэтому, едва мы услышим что-нибудь, как мы начинаем назначать триерархов и устраивать между ними обмен имущества[37], разбирать вопрос об изыскании денег, после этого вдруг решим посадить на корабли метеков и живущих самостоятельно[38], потом вдруг опять решим идти сами, потом вдруг допустим заместительство[39], потом... словом пока это дело все тянется, уже оказывается потерянным то, ради чего нужно было плыть. (37) Так время, когда нужно было бы действовать, мы тратим на приготовления. А между тем благоприятные для нас условия не ждут вашей медлительности и отговорок. С другой стороны, войска, на которые мы все это время рассчитываем, как раз в нужное время оказываются в состоянии совершенной непригодности. А он дошел до такой наглости, что уже присылает эвбейцам письма[40] вот такого рода.
(Чтение письма[41]
(38) В том, граждане афинские, что сейчас было прочитано, большая часть, к сожалению, справедлива, хотя, может быть, такие вещи и нет удовольствия слушать. Но, конечно, если достаточно будет, чтобы не доставлять вам неприятности, только обойти молчанием в своей речи некоторые вещи, и если благодаря этому минуют нас и эти неудачи, тогда нужно говорить народу приятные вещи. Если же удовольствие от речей оказывается неуместным и на деле обращается во вред, тогда позорно обманывать самих себя и, откладывая все, что представляет неприятность, запаздывать во всех делах; (39) позорно также, если не умеете даже понять, что тому, кто хочет правильно вести войну, необходимо не следовать за событиями, а надо самому предупреждать их, и что, как войсками должен руководить полководец, так же точно и государственными делами должны руководить люди, участвующие в их обсуждении: только тогда и будут исполняться их решения, им не придется по необходимости гоняться за совершившимися событиями. (40) А вы, граждане афинские, имея в своем распоряжении из всех людей наибольшие силы - триеры, гоплитов, всадников, денежные доходы, из всего этого до сегодняшнего дня никогда еще ничем не пользовались надлежащим образом, но воюете с Филиппом ничуть не лучше того, как варвары бьются в кулачном бою: у них, кто получил удар, тот всякий раз хватается за пораженное место, и, если его ударят в другое место, туда же обращаются и его руки; прикрывать же себя или смотреть прямо в глаза противнику он и не умеет, и не хочет. (41) Вот и вы, если узнаете, что Филипп в Херсонесе, туда постановляете отправить помощь; если узнаете, что он в Пилах, и вы туда; куда бы он ни пошел, вы бегаете вслед за ним туда и сюда и даете ему начальствовать над вами, но сами не нашли никакого полезного решения относительно войны и до событий вы не предвидите ничего, пока не узнаете, что дело или уже совершилось или совершается. Такие случаи, может быть, бывали и прежде, теперь же это дошло до крайней степени, так что уже стало более недопустимым. (42) Но мне, граждане афинские, представляется точно кто-то из богов, чувствуя стыд за наше государство от того, что у нас делается, заразил Филиппа этой страстью к такой неугомонной деятельности. Действительно, если бы он, владея тем, что уже подчинил себе и взял раньше, на этом хотел успокоиться и более не предпринимал ничего, тогда некоторые из вас, я думаю, вполне удовлетворились бы этим, хотя этим самым мы на весь народ навлекали бы стыд, обвинение в трусости и вообще величайший позор. Но при теперешних условиях, когда он все время что-нибудь затевает и стремится к новым захватам, этим самым он, может быть, вызовет вас к деятельности, если только вы не потеряли окончательно веру в себя. (43) Я лично удивляюсь, как никто из вас не представляет себе этого и не возмущается, когда видит, граждане афинские, что начинали мы войну с расчетом отомстить Филиппу[42], а кончаем ее уже с мыслью, не пришлось бы потерпеть беды от Филиппа. Во всяком случае то, что сам он так не остановится, если кто-нибудь не даст ему отпор, - это очевидно. Так неужели мы будем дожидаться этого? И неужели вы думаете, что, стоит вам послать пустые триеры, сопровождая их надеждами, высказанными кем-нибудь из ораторов, и все у вас благополучно? (44) Разве не сядем на корабли? Не выступим сами в поход, хотя бы с какой-нибудь частью наших собственных воинов, теперь же, раз не сделали этого раньше? Не направимся с флотом против его страны? "Где же мы в таком случае там причалим?" - спросил кто-то. - Да сама война найдет, граждане афинские, слабые места в его владениях, стоит нам только взяться за дело. Если же мы будем сидеть дома, слушая перебранки и взаимные обвинения ораторов, тогда, конечно у нас ничего не выйдет, как нужно. (45) Ведь куда бы, думается мне, ни послали вы в составе своего войска хоть некоторую часть наших граждан, даже неполный состав их, там за вас борется благоволение и богов, и счастья; а куда пошлете военачальника с голой псефисмой да с надеждами, высказанными с трибуны, там у вас ничего не выходит, как нужно; зато враги смеются над вами, а союзники смертельно боятся таких походов[43]. (46) Немыслимо, в самом деле - прямо немыслимо, чтобы один человек был в силах исполнить вам все, чего вы хотите; надавать обещаний[44] и заверений, обвинить того-другого - это, конечно, возможно, но дела государства приходят от этого в полный упадок. Когда, например, военачальник ведет за собой несчастных, не получающих жалованья наемников, когда здесь у вас находятся люди, готовые обо всех его действиях с легкостью высказывать перед вами всякую ложь[45], и когда вы, послушав такие речи, выносите постановления, какие придется, - чего же тогда и ждать?
(47) Итак, чем же это должно кончиться? - Тогда только, когда вы, граждане афинские, одних и тех же людей сделаете и воинами, и свидетелями действий военачальника, и по возвращении на родину - судьями при проверке отчетов и когда, следовательно, вы будете не по рассказам только слышать о состоянии ваших собственных дел, но и видеть их лично. А сейчас у вас дела дошли до такого позорного состояния, что из военачальников каждый по два, по три раза судится у вас по делам, которые караются смертной казнью[46], с врагами же ни один из них не имеет решимости хоть раз сразиться с опасностью быть убитым; смерть охотников за рабами[47] и смерть грабителей они предпочитают почетной смерти: злодею[48] ведь подобает смерть по приговору суда, а полководцу смерть в бою с врагами. (48) А из нас некоторые, прохаживаясь по городу, рассказывают о том, будто совместно с лакедемонянами Филипп готовит низложение фиванцев и расстраивает их союз государств, другие - будто он уже отправил послов к царю[49], третьи - будто он укрепляет города в Иллирии, четвертые - будто... Одним словом, мы, все и каждый, только сочиняем разные сказки и ходим с ними туда и сюда[50]. (49) Я со своей стороны думаю, граждане афинские, клянусь богами, что он опьянен величиною своих успехов. Что он мысленно гадает даже во сне еще о многих подобных же успехах, так как не видит никого, кто бы мог его остановить, и притом еще увлечен своими удачами; но, конечно, он, клянусь Зевсом, предпочитает действовать вовсе не так, чтобы самые недальновидные между нами знали, что собирается он делать: ведь, конечно, очень недальновидны те люди, которые сочиняют эти басни. (50) Но лучше оставим эти разговоры и будем знать одно: этот человек - наш враг, он стремится отнять у нас наше достояние и с давних пор наносит вред всегда, когда мы в каком-нибудь деле рассчитывали на чью-то помощь со стороны[51]. Все это оказывается направленным против нас; все дальнейшее зависит от нас самих и, если теперь мы не захотим воевать с ним там, то, пожалуй, будем вынуждены воевать с ним здесь; так вот если мы будем знать это, тогда мы и примем надлежащее решение и избавимся от пустых словопрений: не будущее нам нужно предугадывать, надо знать хорошенько, что вам будет плохо, если вы не будете относиться к делу с вниманием и не пожелаете выполнять необходимых мероприятий.
(51) Так вот, что касается меня лично, то как прежде[52] я никогда не задавался целью говорить приятные вещи, если не был в то же время сам убежден в их пользе, так и теперь я высказал свое мнение с полной откровенностью, ничего не утаив. Но, как я знаю, что вам полезно слушать наилучшие предложения, вот точно так же я хотел бы знать, что это послужит на пользу и тому, кто предложил самое лучшее. Тогда я чувствовал бы гораздо больше удовольствия. Но хотя я еще не знаю, какие последствия ожидают меня в дальнейшем[53], все-таки я твердо убежден, что, если вы исполните мое предложение, это должно послужить вам на пользу, и потому беру на себя говорить об этом. Победит же пусть то, что всем должно принести пользу.

ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
Этой речью открывается ряд выступлений Демосфена против Филиппа, известных под названием "Филиппик". Эта первая речь была произнесена в Народном собрании весной 351 г. до н. э., когда уже ясно определился захватнический характер политики Филиппа.
В 357 г. Филипп взял большой и важный город Амфиполь во Фракии, принадлежавший некогда афинянам. Это заставило афинян объявить ему войну. Однако серьезно вести ее они не могли, занятые Союзнической войной. Тем временем Филипп захватил ряд других городов, проник в Фессалию и, вмешавшись в так называемую Священную войну, нанес поражение фокидянам, но при попытке прорваться в среднюю Грецию, чтобы окончательно расправиться с фокидянами, был в 352 г. остановлен афинянами, которые поняли опасность его дальнейшего продвижения. Новые захватнические действия в районе Геллеспонта на важном торговом пути в Черном море заставили афинян насторожиться. Но он неожиданно появился на Халкидике и стал угрожать Олинфу (см. об этом выше, стр. 426). При этих обстоятельствах Демосфен выступил с "Первой речью против Филиппа", причем в отличие от прежних выступлений не стал дожидаться, когда выскажутся более опытные политики, а говорил первым. Его предложение состояло из двух частей: 1) о подготовке флота из 50 триер для посылки немедленно в угрожаемое место и 2) об образовании небольшой постоянной армии с обязательным участием самих граждан.
Практического значения и эта речь не имела. Позднее, в 347 г., Демосфену пришлось возобновить свое предложение и выпустить эту речь в виде памфлета. Этим, по-видимому, объясняется разногласие у древних относительно времени ее произнесения. По мнению Дионисия Галикарнасского, состав ее из двух частей свидетельствует о том, что в ней объединены две самостоятльные речи (§ 1 - 29 и § 30 - 51). Однако такое мнение нам представляется неосновательным, так как первая речь была бы в таком случае без конца, а вторая без начала.
План речи
Вступление. Вопрос обсуждается не новый, и потому оратор считает возможным выступить первым (§ 1).
Главная часть. I. Подготовительные соображения: 1) причина успехов Филиппа - в слабости и бездеятельности афинян (§ 2-9); 2) необходимость взяться энергично за дело и поспеть вовремя на место действия (§ 10 -12). II. Предложение оратора. 1) Предварительный перечень предлагаемых мер и просьба о внимании слушателей (§ 13-15); 2) сущность предложения (§ 16- 22); 3) мотивировка: армия нужна немногочисленная (§ 23), обязательно участие граждан (§ 23 - 27), финансовый расчет (§ 28-29), заключение: надо воевать не в псефисмах, а на деле (§ 30). III. Разъяснение плана действий:
1) необходимость постоянной армии (§ 31 - 33); 2) преимущества нового порядка и вред прежнего (§ 34-37); 3) энергия Филиппа (§ 38-43); 4) необходимость самим гражданам взяться за дело (§ 44-50).
Заключение. 1) Оратор руководится только интересами государства.
2) Пожелание успеха (§ 51).


[1] Парадокс — один из приемов выражения, к которым любили прибегать ораторы, чтобы вызвать более напряженное внимание со стороны слушателей.
[2] После разгрома Афин в Пелопоннесскую войну в 404 г. спартанцы сделались хозяевами положения и в течение 29 лет господствовали на море. Наконец, в 376 г. при Наксосе афиняне под начальством Хабрия нанесли им жестокое поражение на море, а в 371 г. фиванцы при Левктрах разбили их на суше. Оратор оставляет без внимания Коринфскую войну 395-387 гг. до н. э. и восстановление Длинных стен в 393 г. после победы Конона при Книде в 394 г.
[3] Имеется в виду область Халкидики.
[4] Из северных племен, с которыми приходилось воевать Филиппу, надо назвать пеонийцев, иллирийцев, фессалийцев и некоторых из македонян и фракийцев.
[5] Стих — гексаметр.
[6] В то время как афиняне подготовляли экспедицию для защиты своих владений близ Геллеспонта и на Херсонесе, где недавно поселены были афинские клерухи, распространилось известие о болезни и затем о смерти Филиппа. Для афинян это послужило предлогом к тому, чтобы приостановить снаряжение экспедиции.
[7] Как видно из речи «О симмориях» (XIV, 13), обычный состав афинской конницы определялся в одну тысячу человек; количество гоплитов (тяжеловооруженная пехота) назначалось по мере надобности; флот состоял из 300 триер. Естественно, что для обслуживания конницы нужны были и специальные корабли для перевозки лошадей.
[8] Здесь упоминаются отдельные случаи, когда афиняне проявили некоторую энергию и дали отпор Филиппу. В 352 г. он пытался после разгрома войска фокидян в Фессалии проникнуть в Фокиду через Пилы (Фермопилы). В том же году он угрожал и Херсонесу Фракийскому, и Олинфу.
[9] В 357 г. фиванцы пытались завладеть Эвбеей, но афиняне, по настоянию Тимофея, снарядили туда экспедицию под его начальством, которой удалось изгнать оттуда фиванцев (VIII, 74; XVI, 14). Сам Демосфен принимал участие в походе в качестве триерарха. При Галиарте в Беотии в 395 г. афиняне в союзе с фиванцами одержали победу над спартанцами. В этой битве пал Лисандр.
[10] Обычно срок службы длился в течение всей кампании.
[11] В Коринфскую войну 395-387 гг. до н. э.
[12] Это — так называемая Коринфская война.
[13] Полистрат — мало известный нам полководец. За военные заслуги, по-видимому, по ходатайству Ификрата, он получил почести — гражданские права. Ификрат — афинский полководец, особенно прославившийся победой над спартанцами в 392 г., когда он уничтожил целый отряд их — мору (600 чел.). Хабрий, победитель спартанцев при Наксосе в 376 г., погиб при осаде Хиоса в 357 г.
[14] Артабаз — персидский сатрап в Малой Азии, поднявший восстание против царя. Он пригласил в 356 г. к себе на помощь афинского стратега Харета. Этот последний во время Союзнической войны, не получая денег на оплату жалованья своей армии, вместо того чтобы воевать с отпавшими союзниками, нанялся на службу к Артабазу и одержал даже блестящую победу над персами. Ср. выше II, 28 и прим. 28.
[15] Демосфен употребляет тут термин из культа мистерий έπόπται — «созерцатели».
[16] В то время как на высшие гражданские должности выборы производились по жребию, на военные должности избрание производилось путем голосования. Десять стратегов имели высшее командование, десять таксиархов командовали каждый пехотой своей филы, два гиппарха имели высшее командование конницей, десять филархов — конницей отдельных фил. В эпоху Демосфена каждый из стратегов получал специальное назначение. См. Арист., «Аф. пол.», гл. 61, 1.
[17] Гиеропеи — специальная жреческая коллегия, главным образом административного характера, ведавшая устройством всех «пятилетних» (т. е. справлявшихся раз в четыре года на пятый) праздников, кроме Панафиней (Арист., «Аф, пол.», гл. 54, 6). Процессией всадников-эфебов на Панафинеях заведовал один из гиппархов.
[18] Остров Лемнос (в северной части Эгейского моря) находился с давних пор во владении афинян и был заселен их клерухами. Он был признан за ними даже по Анталкидову миру 387 г. В качестве начальника кавалерии сюда командировался специальный гиппарх, помимо двух афинских (см. Арист., «Аф. пол.», гл. 61, 6).
[19] По-видимому, дело идет о македонянине Менелае Пелагоне, который помог Тимофею при взятии Потидеи в 364 г. и в честь которого в 362 г. Были изданы почетные декреты за помощь в войне с халкидянами на Эвбее, с Амфиподе м и др. А позднее ему дарованы права гражданства (см. Dittenberger, Sylloge, ed. 3-а, N 174, 188).
[20] 90 талантов — 216 ООО руб. Здесь дана круглая цифра, как видно из дальнейшего; точнее, 92 таланта — 220 800 руб.
[21] 40 талантов — 96 000 руб., мина 1/16 таланта, т.е. около 40 руб.;
[22] Драхма — около 40 коп. = 6 оболов. Ежедневная плата воину составляет, таким образом, 60 оболов: 30=2 обола, т.е. около 13 коп. В год каждый воин получал 10 драхм х 12 = 120 драхм, а 2 тыс. воинов — 240 000 драхм, т.е. 40 талантов.
[23] 12 талантов — 28 800 рублей. На 200 человек по 30 драхм = 6000 драхм — 1 талант, следовательно, в год 12 талантов.
[24] У афинян был такой порядок, что в Народном собрании специально обсуждались дела о таких лицах, которые, дав то или иное обещание народу, не выполняли его (Арист., «Аф. пол.», гл. 43, 5); в случае осуждения виновным могла грозить смертная казнь.
[25] При произнесении речи оратором был представлен подробный расчет с объяснительной запиской. Но поскольку позднее эти детали казались не имеющими интереса для читателей, их обычно не включали при издании речи.
[26] «Мы» — т.е. Демосфен с группой своих единомышленников, среди которых, как опытный финансист, особенно известен был Ликург.
[27] Имеются в виду пассатные ветры — северо-восточные и северо-западные, дующие в Эгейском море с конца июля до конца сентября. В эту пору трудно при парусном движении плыть из Афин к северу. Зимой же в древности обычно прекращалась навигация. Для Филиппа характерно поэтому, что ни зимой, ни летом он не прекращал своей деятельности. См. ниже «Третью речь против Филиппа», IX, 50, «За Ктесифонта о венке», XVIII, 67.
[28] Лемнос, Фасос и Скиаф — острова Эгейского моря, на которых находились афинские клерухи (Лемнос — в средней части Эгейского моря, Фасос — у берегов Фракии, Скиаф — около Фессалии, близ Пагасейского залива). По Анталкидову миру они были признаны за Афинами. Из других островов, которые имеет в виду Демосфен, можно назвать Пепареф (XVIII, 70) и Скирос (VII, 4).
[29] В подлиннике πορισταί — слово, обозначающее особую должность, которая занималась изысканием доходов. Должность эта не была постоянной, а замещалась только по временам, в случаях острых финансовых затруднений.
[30] На островах Лемносе и Имбросе (в северной части Эгейского моря) находились колонии афинских клерухов, и, таким образом, тут пострадавшими от нападения были афинские граждане. Герест или Гераст — мыс и город на южной оконечности острова Эвбеи, недалеко от Аттики. Налеты на Лемнос и Имброс происходили весной 353 г. Особенно позорен случай нападения близ Марафона — у северо-восточного берега Аттики.
[31] Афинское государство имело в своем распоряжении для выполнения высших политических и религиозных поручений два быстроходных корабля — «Парал» и «Саламинию». Первый из них и подвергся нападению в конце 353 г. или в начале 352 г. до н. 9.
[32] Панафинеи — главный афинский праздник в честь богини Афины, который совершался в августе месяце: раз в четыре года — Великие Панафинеи, справлявшиеся с особенной пышностью, в остальные годы — Малые; Дионисии — праздник в честь Диониса, или Вакха: Великие — в городе, в конце марта месяца, Малые — в деревнях, в декабре. На Великих Дионисиях устраивались театральные представления — трагедии и комедии. Кроме того, все праздники сопровождались спортивными состязаниями. Устройством их на Панафинеях заведовали 10 афлофетов (см. Арист., «Аф. пол.», гл. 60, 1), на Великих Дионисиях — первый архонт вместе с особыми попечителями (там же, гл. 55, 1; 56, 1 и 4 и Демосфен, XXI, 15). Избрание попечителей по жребию начинается только после 349-347 гг. до н. э. (время произнесения Демосфеном речи против Мидия — XXI).
[33] Некоторое представление о затратах на праздники может дать одна сохранившаяся надпись от 410 г., из которой видно, что из казны богини Афины выдано было гиеропеям на совершение гекатомбы 5114 драхм, а афлофетам на устройство игр — 5 талантов 1000 драхм, итого круглым счетом более 6 талантов (14 400 руб.); однако этой суммой расходы не исчерпывались (Dittenberger, Sylloge, ed. 3-а, N 109, 6 sq.).
[34] Мефона взята Филиппом в 353 г., Пагасы — в 352 г., Потидея — в 356 г.
[35] Хорег — богатый гражданин, на которого возлагалось в качестве повинности (литургии) устройство хоровых исполнений — драматических (трагедий и комедий) или лирических (религиозных гимнов).
[36] Гимнасиарх, как и хорег, — богатый гражданин, на которого возлагалось в качестве повинности (литургии) устройство гимнастических состязаний.
[37] В случаях, когда богатый гражданин, назначенный исполнять литургию, т.е. одну из тяжелых материальных повинностей (хорегию, триерархию, гимнасиархию), считал это назначение неправильным и мог указать другого, более богатого человека, он мог предложить эти обязанности тому, а в случае отказа с его стороны требовать обмена имущества; это служило доказательством того, что, обладая тем имуществом, можно будет исполнить повинность. Отказ от обмена рассматривался как признак справедливости требования. Споры по этим делам разбирались комиссией суда присяжных под председательством архонтов или (по триерхии) стратега.
[38] Имеются в виду вольноотпущенники, которые жили отдельно от своих бывших хозяев.
[39] Т. е. чтобы граждане, подлежащие военной службе, выставляли вместо себя заместителей, например рабов.
[40] После того как в 357 г. фиванцы были вытеснены с острова Эвбеи афинянами под начальством Тимофея, афиняне утвердили там свое влияние. Однако позднее, в 350 г., Филипп сумел снова воспользоваться в своих интересах междоусобиями на острове.
[41] Демосфен, произнося эту речь, цитировал письма Филиппа. Но при издании эти цитаты были выпущены. Содержание их древний комментатор (схолиаст) определяет так: «Нечего эвбейцам рассчитывать на союз с афинянами, так как эти последние и себя самих не могут спасти».
[42] Война началась в 357 г. из-за взятия Филиппом Амфиполя.
[43] Ср. выше § 24 о наемных армиях: «Побеждают они друзей и союзников».
[44] «Обещания Харета» (видный полководец этого времени) вошли в пословицу, как пустые слова.
[45] Из людей, которых имел, очевидно, в виду в данном случае Демосфен, мы можем назвать Кефисодота, выступавшего с обвинениями против полководца Харета.
[46] О некоторых процессах такого рода мы знаем от Демосфена и его современников. Таковы процессы против Автокла, Кефисодота, Леосфена, Каллисфена, Харета и др.
[47] В античном рабовладельческом обществе некоторые люди промышляли захватом в рабство свободных людей, а тем более чужих рабов. Это преступление предусматривалось законом, и в случае доказанности обвинения за него определена была смертная казнь.
[48] Под понятие «злодея» (κακούργος) афинское право подводило следующие преступления: воровство (кража на сумму свыше 50 драхм), грабительство (λωποδύται — «снимающие одежду с прохожего»), порабощение людей, подкапывание стен, вырезание кошельков. Преступники, захваченные с поличным, подлежали немедленно аресту и могли быть подвергнуты смертной казни.
[49] По-видимому, этот слух был справедлив, так как впоследствии царь Дарий в письме к Александру ссылался на союз Артаксеркса III Оха с Филиппом (Арриан, Анабасис, II, 14, 2).
[50] Фраза начинается словами: «Прохаживаясь по городу» и заканчивается: «Ходим с ними туда и сюда». Получается особая риторическая фигура — «круг» (κύκλος), ср. II, 5-7, прим. 7.
[51] Все время афиняне рассчитывают, что кто-то должен за них что-то сделать: Филипп обещал для них взять Амфиполь, Ономарх — помочь в Фессалии, царек Керсоблепт — во Фракии, полководец Харидем — в районе Херсонеса и т. д.
[52] Имеются в виду публичные речи «О симмориях» (XIV), «За мегалопольцев» (XVI), речь на общественном процессе «Против Лептина» (XX) и, может быть, речь «Против Аристократа» (XXIII).
[53] Предложение, принятое Народным собранием, могло быть опротестовано как незаконное (γραφή παρανόμων), и автор его в течение года подлежал ответственности. См. выше, стр. 439.

VI. Вторая речь против Филиппа

Переводчик: 
Радциг С.И.

ВВЕДЕНИЕ ЛИБАНИЯ
(1) В этой речи оратор советует афинянам смотреть на Филиппа, как на врага, и не особенно полагаться на мир, но быть бдительными, внимательно следить за событиями и готовиться к войне. Он обвиняет Филиппа в тайных происках против афинян и всех вообще греков и находит подтверждение этого в его действиях. При этом он обещает дать ответ некоторым прибывшим послам, так как сами афиняне затрудняются насчет того, что им ответить. (2) Откуда они пришли и по каким делам, в этой речи не объясняется, но с этим можно познакомиться из "Истории Филиппа"[1]. Дело в том, что в это именно время Филипп прислал к афинянам послов с жалобами на то, что они напрасно распространяют про него среди греков худые толки, будто он, надавав им много щедрых обещаний, обманул их. Он утверждает, что ничего не обещал и ни в чем их не обманул, и требует доказательств их обвинений. Одновременно с Филиппом прислали послов в Афины также аргосцы и мессенцы, обвиняя со своей стороны народ в том, что он поддерживает дружественные отношения с лакедемонянами и даже содействует им в порабощении Пелопоннеса, а им самим препятствует в борьбе за свободу. (3) Так вот афиняне и затрудняются с ответом как Филиппу, так и этим государствам: государствам этим они не могут дать объяснений относительно того, что имеют дружественные отношения с лакедемонянами и что недовольны и подозрительно относятся к сближению их с Филиппом, хотя сами и не могут дать оправдания действиям лакедемонян; Филиппу же не решаются сказать, что ошиблись в своих расчетах, но что, по-видимому, обмануты не им лично, так как Филипп ни в своих письмах не давал им никаких обязательств, ни через своих собственных послов ничего не обещал, но что некоторые из самих афинян обнадежили народ рассуждениями, будто Филипп пощадит фокидян и смирит спесь фиванцев. (4) Вот почему Демосфен, упомянув о необходимости ответов на это, обещает сам их Дать, но тут же замечает при этом, что справедливо было бы требовать ответа у тех самых людей, которые создали эти трудности, - именно, у тех, которые, как он выражается, обманули народ и открыли Филиппу Пилы. Этими словами он намекает на Эсхина, подготовляя, как говорят, уже в это время свое обвинение против него в преступном посольстве, - то обвинение, которое позднее он и возбудил[2], уже наперед стараясь внушить афинянам отрицательное отношение к нему.

РЕЧЬ
(1) Всякий раз, граждане афинские, когда обсуждается вопрос о действиях Филиппа и о нарушениях им мирного договора, всегда я вижу, что произносимые в нашу пользу речи представляются и справедливыми, и благородными, и что все обвинители Филиппа как будто говорят каждый раз именно так, как и нужно, но на деле не исполняется, можно сказать, ничего, из этих нужных мероприятий, да и вообще из всего, ради чего эти речи стоит слушать. (2) Наоборот, сейчас все дела у государства приведены уже в такое состояние, что, чем сильнее и очевиднее кто-нибудь уличает Филиппа и в нарушении мира, заключенного с вами, и во враждебных замыслах против всех вообще греков, тем труднее становится подать совет относительно того, как же нужно действовать. (3) А причина этого вот в чем: ведь надо бы, конечно, граждане афинские, всех, кто стремится к захватам, останавливать решительными мерами и действиями, а не словами; между тем, в первую очередь, мы же сами, выступающие на трибуне ораторы, уклоняемся от того, чтобы вносить письменные предложения и подавать советы, боясь навлечь на себя неприязненное отношение с вашей стороны, а только распространяемся о том, как возмутительно он поступает, и о всяких подобных делах; но, с другой стороны, также и вы, сидящие здесь[3], хотя высказать справедливые речи и уразуметь мысль какого-нибудь оратора научились лучше Филиппа, но зато, чтобы помешать Филиппу в осуществлении его теперешних замыслов, вы решительно ничего не предпринимаете. (4) Вот так и получается положение, я думаю, необходимое и, может быть, даже естественное - чем кто из вас более всего любит заниматься и к чему имеет особенное пристрастие, то и оказывается у него в лучшем состоянии: у Филиппа - действия, у вас... речи. Поэтому, если и сейчас вы вполне удовлетворяетесь тем, что говорите более справедливое, то это легко, и никакого труда не требуется к этому прилагать; (5) но если надо думать о том, чтобы теперешнее положение поправилось, чтобы все незаметно для нас не пошло еще дальше на ухудшение и чтобы против нас не встала уже столь большая сила, против которой мы не в состоянии будем и бороться, тогда и обсуждения нельзя вести уже таким образом, как прежде, но и мы - ораторы, все до одного, и вы, слушающие, должны поставить себе целью найти наилучшие и спасительные меры, а не гнаться за наиболее легкими и приятными.
(6) Итак, прежде всего, если есть кто-нибудь, граждане афинские, кто смело глядит на то, как силен стал Филипп и сколько мест он уже подчинил своей власти, и кто верит, что все это не представляет никакой опасности для нашего государства и не готовится всецело против вас, мне остается только удивляться, и я хочу обратиться одинаково ко всем вам с просьбой - выслушать в коротких словах мои соображения, которые заставляют меня ожидать как раз противоположного и считать Филиппа за врага; тогда я думаю, если вы признаете меня более дальновидным, то вы меня и послушаетесь, если же этих храбрецов, доверившихся ему, то вы примкнете к ним. (7) Я лично, граждане афинские, исхожу вот из каких соображений. Чем овладел Филипп прежде всего после заключения мира? - Пилами[4] и всеми делами в Фокиде. И что же? Как он этим воспользовался? - Да предпочел действовать так, как выгодно фиванцам, а не нашему государству. Почему же? - Потому, надо думать, что, направляя все свои расчеты только на захватнические цели и на подчинение всех своей власти, а вовсе не на сохранение мира, спокойствия и справедливости (8), он увидал совершенно ясно полную невозможность для себя прельстить чем-нибудь наше государство и наше нравственное чувство и совершить такое дело, которое убедило бы вас ради вашей собственной выгоды отдать ему во власть хоть кого-нибудь из остальных греков; но он увидал вместе с тем, что вы умеете разбираться в деле справедливости и избегать связанного с таким поступком позора и предвидите все естественные его последствия и что поэтому при всякой попытке с его стороны делать что-нибудь подобное вы окажете ему такое же сопротивление, как если бы у вас была с ним война. (9) Относительно же фиванцев он рассчитывал, - как это и вышло на самом деле, - что в оплату за оказываемые им услуги они со своей стороны во всем остальном предоставят ему свободу действовать, как ему будет угодно, и не только не будут противиться и мешать, но еще и сами пойдут воевать вместе с ним, если он им велит. Вот и теперь по тем же самым соображениям он помогает мессенцам и аргосцам. Это как раз и является величайшей похвалой для вас, граждане афинские. (10) Ведь вследствие такого образа действий у него и утвердилось о вас то мнение, что вы - единственные из всех людей, которые ни за какую выгоду не согласитесь поступиться общими у всех греков представлениями о справедливости и никому в угоду и ни на какую собственную пользу не променяете своей благожелательности в отношении к грекам. И вполне естественно, что на вас он усвоил такой взгляд, а на аргосцев и фиванцев противоположный, так как он, конечно, имел в виду не только настоящее, но учитывал и события прошлого. (11) Так, он находит, вероятно, сведения и слышит по рассказам, что ваши предки, хотя и имели возможность главенствовать над остальными греками при условии, если бы сами подчинились царю[5], не только отвергли это предложение, когда к ним явился предок этих людей Александр[6] в качестве глашатая для оповещения об этом, но предпочли покинуть и страну свою и решились переносить какие бы то ни было бедствия, а после этого совершили те самые подвиги[7], о которых все хотят говорить, но достойным образом ни один не сумел рассказать, почему и я не стану о них распространяться - это будет справедливо (подвиги их слишком велики, чтобы кто-нибудь мог словами достойно описать их); между тем предки фиванцев и аргосцев - одни прямо участвовали совместно с варварами в походе против нас, другие не оказали им никакого сопротивления[8]. (12) Таким образом он знает, что те и другие будут довольствоваться достижением своих личных выгод, а не станут думать об общей пользе всех греков. Ну, вот он так и думал, что, если вас предпочтет, то изберет друзей, которые будут стоять за справедливость; если же вступит в союз с теми, в них он будет иметь себе пособников в своих захватнических стремлениях. Вот почему их, а не вас и тогда, и теперь он берет себе в союзники. Ведь триер, конечно, как он видит, у них не больше, чем у вас. Дело также и не в том, чтобы, раз он нашел некоторую сухопутную державу[9], он ввиду этого отказался от приморской страны и от гаваней; да и не в том, чтобы он не помнил речей и обещаний, при помощи которых добился заключения мира.
(13) "Нет, клянусь Зевсом, - скажет, пожалуй, кто-нибудь, точно и в самом деле знающий все это, - не из захватнических побуждений, и не из тех, в которых я сейчас его обвиняю, он тогда сделал это, но потому, что притязания фиванцев были более справедливы, чем ваши". Но именно на это соображение меньше, чем на какое бы то ни было другое, можно ему сейчас сослаться. В самом деле, как же человек, который сейчас требует от лакедемонян предоставления независимости Мессене, может оправдывать свои действия ссылкой на то, что находит это справедливым, после того как сам тогда передал Орхомен и Коронею во власть фиванцев?[10]
(14) "Да нет же, он был вынужден к этому, клянусь Зевсом (это только и остается говорить!), и согласился вопреки собственным намерениям, оказавшись между фессалийскими всадниками и фиванскими гоплитами[11]. Отлично! Вот поэтому он, как говорят, и думает держаться осторожно с фиванцами, а некоторые, расхаживая кругом по городу, сочиняют басни, будто он собирается укрепить Элатею[12]. (15) Но он думает и еще продумает, как я полагаю, а в то же время мессенцам и аргосцам не раздумывает помогать против лакедемонян; он просто посылает туда наемников, препровождает деньги и сам ожидается там с большим войском. Так что же, - если он хочет уничтожить теперешних врагов фиванских - лакедемонян, станет ли он теперь спасать тех, кого ранее сам же погубил, - фокидян? (16) Да кто же этому может поверить? Но, хотя бы Филипп сделал это первоначально под давлением необходимости и против собственного желания или отказывался теперь иметь дело с фиванцами, я лично не представляю себе, чтобы он стал бороться в таком случае так настойчиво с их врагами; но судя по его теперешним поступкам, можно видеть, что он и тогда действовал по собственному расчету, да и теперь, если правильно смотреть на дело, по всем признакам его деятельность направлена всецело против нашего государства. (17) И это выходит сейчас у него как-то в силу необходимости. В самом деле, смотрите. Он хочет властвовать, а в этом он видит противников только в одних вас. Преступления против вас совершает он уже с давних пор и это сам отлично знает за собой. Владея вашим прежним достоянием, он через это обеспечивает себе обладание всем остальным: он понимает, что, если бы он упустил из рук Амфиполь и Потидею, тогда и пребывание у себя на родине не было бы у него надежным. (18) Таким образом он знает обе эти вещи: и то, что сам он имеет враждебные замыслы против вас, и то, что вы это замечаете. Но поскольку он считает вас за людей благоразумных, он и думает, что вы в праве его ненавидеть, и он насторожил внимание, ожидая, что вы при первом же удобном случае нанесете ему какой-нибудь удар, если он не успеет вас предупредить. (19) Вот почему он полон бдительности, держится наготове, подстрекает кое-кого против нашего государства - именно, фиванцев и тех из пелопоннесцев, которые разделяют их вожделения; он понимает, что ради своих захватнических стремлений они будут довольны создавшимся положением, а по своей ограниченности не способны ничего предвидеть в дальнейшем. А между тем для людей, хоть мало-мальски соображающих, наглядными примерами могут быть те случаи, о которых мне приходилось уже говорить перед мессенцами и аргосцами, а, может быть, еще лучше будет рассказать также и вам[13].
(20) "Как вы думаете, граждане мессенские, - говорил я, - с каким неудовольствием слушали олинфяне всякого, кто говорил что-нибудь против Филиппа в те времена, когда он уступал им Анфемунт - город, которого домогались все прежние цари Македонии[14], когда он отдавал им Потидею, изгоняя из нее афинских колонистов, причем вражду с нашей стороны он принял на себя, а ту область отдал им в пользование. Как по-вашему, - могли ли они тогда ожидать, что такая судьба постигнет их, и разве поверили бы они, если бы кто-нибудь сказал им это? (21) Однако же, - сказал тогда я, - недолго пришлось им попользоваться чужой землей, а теперь уж на долгое время[15] они лишены им своей собственной земли, позорно изгнаны, не только побеждены, но и преданы своими же людьми и даже проданы. Вот как ненадежна для свободных государств эта чрезмерная близость с тиранами. (22) Ну, а фессалийцы? Как вы думаете, - спрашивал я, - в то время, когда он изгнал у них тиранов, и еще потом, когда возвращал им Никею и Магнесию, разве тогда могли они ожидать, что у них будет установлено существующее теперь десятивластие?[16] Или, что человек, вернувший им участие в Пилейской амфиктионии[17], сам отнимет у них их собственные доходы? Конечно, нет. А между тем в действительности это уже произошло и стало общеизвестным. (23) А вы, - продолжал я, - глядите на Филиппа, как он раздает вам владения и сулит обещания; но, молитесь богам, если есть у вас здравый смысл, чтобы после не пришлось вам увидеть его при таких условиях, когда он уже успеет вас обойти своими обманами и происками. Так вот есть же, клянусь Зевсом, - говорил тогда я, - разные средства, изобретенные государствами для своей обороны и спасения, как валы, стены, рвы и тому подобное. (24) Все это - средства, созданные руками человеческими и требующие на себя расходов. Но есть одна вещь, общая у всех разумных людей, которую природа имеет сама по себе как оборонительное оружие; она хороша и спасительна для всех, а особенно для демократических государств против тиранов. Что же это такое? Это - недоверие. Его храните, его держитесь. Если будете его блюсти, ничего страшного с вами не случится. (25) Чего вы ищете? - спрашивал я, - свободы? Да разве вы не видите, что Филипп не имеет ничего общего с ней даже по своему именованию: ведь всякий царь и тиран есть враг свободы и противник законов. Поберегитесь же того, - заключил тогда я, - чтобы, стремясь избавиться от войны, вы не нашли себе господина"[18].
(26) Они выслушали это и шумными одобрениями подтверждали правильность моих слов, а потом прослушали и еще много речей иного содержания, произнесенных послами и в моем присутствии, да еще и позднее, уже без меня; однако, как видно, они все равно не откажутся от дружбы с Филиппом и от того, что он им обещает. (27) И не то странно, что мессенцы и некоторые из пелопоннесцев сделают что-нибудь вопреки здравому расчету, хотя и видят, что для них всего лучше, но странно, если вы - люди, которые и сами понимаете дело, да и от нас, ораторов, слышите сообщения о замыслах, какие ведутся против вас, об осадных сооружениях, со всех сторон воздвигаемых против вас[19], впоследствии сами, как мне кажется, того не замечая, испытаете на себе все эти действия из-за одного того, что ничего не предприняли сейчас[20]: так удовольствие и беспечность сегодняшнего дня оказываются сильнее той пользы, которая должна получиться когда-нибудь в будущем.
(28) Итак, о том, что вам нужно предпринять, вы сами обсудите потом между собой, если будете благоразумны; что же касается псефисмы, которую надо вынести теперь же, чтобы дать надлежащий ответ, то об этом я скажу сейчас[21].
Конечно, было бы справедливо, граждане афинские, пригласить сюда людей, принесших те обещания[22], которым вы тогда настолько поверили, что согласились заключить мир. (29) Ведь ни я сам никогда не принял бы участия в посольстве, ни вы, я уверен, не приостановили бы военных действий, если бы только представляли себе, что Филипп сделает это, когда добьется мира. Но от всего этого были очень далеки те речи, которые тогда говорились. А кроме того, следовало бы пригласить еще и других. Кого же? Да тех самых ораторов[23], которые выступали против меня, когда я уже после заключения мира, только что вернувшись из вторичного посольства по делу о приведении к присяге и увидав, как морочат наше государство, предупреждал, свидетельствовал и всячески доказывал, что нельзя оставить без защиты Пилы и фокидян. (30) Те люди говорили тогда про меня, что я пью только воду и потому естественно какой-то угрюмый и сердитый человек[24]; а что Филипп, если только пройдет сюда, сделает для вас все, чего только вы ни пожелаете, - укрепит Феспии и Платеи, смирит спесь фиванцев, перекопает на свой собственный счет Херсонес[25], а Эвбею и Ороп отдаст вам взамен Амфиполя. Все это говорилось тогда здесь с трибуны, как вы, конечно, помните, хотя вы и не злопамятны по отношению к своим обидчикам. (31) И вот что самое позорное из всего: увлеченные своими надеждами, вы этот мир распространили своей псефисмой на тех же самых условиях даже и на потомков[26]. Вот до какого совершенства был доведен обман, которому вы поддались. Так для чего же об этом я говорю теперь и зачем я требую их вызова? Клянусь богами, я выскажу вам откровенно всю правду и ничего не утаю. (32) Я требую этого вовсе не для того, чтобы, вступив в перебранку, самому говорить перед вами на равных условиях с ними, а выступавшим против меня с самого начала дать сейчас новый случай получить что-нибудь с Филиппа, и не для того, чтобы только попусту болтать, но потому, что со временем, я думаю, действия Филиппа причинят вам еще больше огорчений, чем теперешние обстоятельства. (33) Опасность, как я вижу, все возрастает, и, хотя я не желал бы, чтобы мои предположения оправдались, но все-таки боюсь, не слишком ли близко она уже подошла теперь. Поэтому, когда у вас уже не будет оставаться возможности для такого равнодушия к происходящему и когда о грозящей вам опасности вы уже не будете слышать от меня или от кого-нибудь другого, а все одинаково будете сами видеть и будете хорошо понимать, вот тогда, я думаю, вы покажете свой гнев и строгость. (34) Я боюсь только, как бы послы не сумели отделаться молчанием о делах, за которые они, как самим им известно, получили взятки, а вашему гневу как бы не подверглись люди, которые возьмутся что-нибудь поправлять из погубленных ими дел. И в самом деле, я вижу, что часто некоторые обращают свой гнев не столько на виновных, сколько на первых попавшихся под руку людей. (35) Поэтому, пока такое положение еще только готовится и складывается и пока мы еще можем выслушивать друг друга, я хочу каждому из вас, хотя вы и сами это хорошо знаете, все-таки напомнить, кто тот человек, который убедил вас оставить без защиты фокидян и Пилы, - а ведь как раз, завладев этими местами, Филипп и сделался хозяином дороги в Аттику и в Пелопоннес и заставил вас таким образом думать не о вопросах права и не о зарубежных делах, а о положении в самой нашей стране и о войне, надвигающейся на Аттику; эта война, конечно, принесет горе всякому, когда появится здесь, но зародилась она в тот именно день[27]. (36) Действительно, если бы вы не были обмануты тогда, не было бы теперь у государства никакого беспокойства: ведь Филипп, конечно, никогда бы не мог пройти с войском в Аттику, раз прежде не одолел нас при помощи кораблей, или не продвинулся сухим путем через Пилы и через заставу фокидян, но ему пришлось бы или подчиниться требованиям справедливости и, соблюдая мир, держаться спокойно, или сразу же оказаться перед лицом войны столь же трудной, как и та, которая тогда заставляла его желать мира. (37) Так вот в качестве напоминания теперь вполне достаточно того, что мною сказано; но не приведите вы, все боги, чтобы нам пришлось это испытать во всем ужасе на деле! Никому - даже тому, кто сам по себе заслуживал бы погибели, я лично не пожелал бы потерпеть возмездие, которое было бы сопряжено с опасностью и вредом для всех.

ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
Пользуясь спокойствием, наступившим после заключения Филократова мира, Филипп пытался распространить свое влияние на Пелопоннес. Спартанцы, потерявшие там гегемонию после побед фиванцев, не покидали мысли о восстановлении своей власти и этим вызывали опасения со стороны мессенцев, аркадян и аргосцев. В 344 г. Филипп оказал этим пелопоннесцам поддержку деньгами и войском и стал требовать от Спарты признания независимости всех их. Афиняне поняли угрожавшую им самим опасность от этого вмешательства Филиппа и приняли сторону Спарты. К пелопоннесским государствам отправлено было из Афин посольство с целью разоблачения истинного смысла политики Филиппа. В этом посольстве активную роль играл Демосфен. Однако агенты Филиппа старались подорвать доверие к афинянам. Мессенцы и аргоссцы, наконец, прислали посольство в Афины, чтобы выяснить точнее создавшееся положение. В это же время прибыло посольство и от Филиппа. В Народном собрании в Афинах в том же 344 г. был поставлен вопрос об ответе послам. В прениях по этому делу Демосфен произнес свою "Вторую речь против Филиппа", повторяя в ней в значительной степени те соображения, которые высказал в качестве посла. Демосфен в этой речи старается рассеять подозрения пелопоннесцев, говоря, что Афины вовсе не имеют в виду восстановить владычество Спарты; он предостерегает их от доверия к искренности Филиппа и ярко рисует им отдельные случаи его коварной тактики. Вместе с тем и афинянам он показывает угрожающий характер его действий: в Афинах Филипп видит своего главного врага, а после того как он, заключив мир, захватил Фермопилы и расправился с Фокидой, он открыл тем самым себе свободный путь в Аттику. О действии этой речи можно судить по тому, что в дальнейшем Филипп продолжал свои обвинения против афинян, однако, видимо, отказался от интриг в Пелопоннессе.


[1] Имеется в виду скорее всего большое сочинение Феопомпа «История Филиппа», от которого сохранились только отрывки.
[2] Это — речь «О преступном посольстве» (XIX), произнесенная в 343 г.
[3] «Сидящие здесь» — о гражданах, заседающих в Народном собрании, в противоположность выступающим на трибуне ораторам.
[4] Пилы — иначе Фермопилы. См. введение к речи «О мире» (V).
[5] Т.е. персидскому царю,
[6] В 479 г. предводитель персидской армии, оставшейся в Греции после Саламинского поражения, Мардоний прислал к афинянам македонского царя Александра I, чтобы склонить их на подчинение персам, и при этом обещал им власть над всей Грецией (Геродот, VIII, 140-143).
[7] Последовательность исторических событий тут не соблюдена. Выселение из Афин имело место в предыдущем, 480 г., перед Саламинской битвой. Прославление подвигов во время греко-персидских войн стало общим местом у ораторов. Ср. особенно «Панегирик» Исократа, относящийся к 380 г.
[8] При нашествии персов в 480 г. фиванцы оказались отступниками от общего дела греков и при Платеях в 479 г. сражались на стороне персов (Геродот, IX, 67). Аргос не выступил против персов из вражды к Спарте.
[9] Это несколько темное выражение, относящееся скорее всего к союзникам, как Аргос, Мессена и т.п., Круазе понимает в смысле: создал в Македонии значительную сухопутную державу (ayant réussi 'a se créer une domination continentale. «Harangues», t. II, Paris, 1925, p. 30).
[10] Мессена была покорена Спартой 400 лет назад. На Орхомен и Коронею фиванцы не имели никаких прав.
[11] Фессалия славилась своей конницей (3 тыс. всадников в мирных условиях и двойное число в случае войны); в Фивах силу составляла тяжеловооруженная пехота — гоплиты.
[12] Элатея — крепость в Фокиде на границе с Беотией, важный стратегический пункт. Захват ее Филиппом в 339 г. произвел ошеломляющее впечатление в Афинах; см. «За Ктесифонта о венке», XVIII, 152.
[13] Древние риторы отмечают тут особый эффект, когда оратор под видом речи, сказанной в другое время и другим людям, имеет в виду своих теперешних слушателей.
[14] Анфемунт — город в Македонии несколько севернее Халкидики. Из-за обладания им у македонских царей были частые споры с Олинфом. В 357 г. Филипп передал его олинфянам, чтобы заручиться их помощью против Афин.
[15] Оратор не хочет сказать: «навсегда».
[16] Еще в 352 г. фессалийские Алевады из Лариссы призвали к себе на помощь Филиппа против тиранов города Фер — Ликофрона и Пифолая. Филипп в конце концов разбил тиранов и занял важнейшие стратегические пункты — Феры, Пагасы, Магнесию и локрийский город Никею. Позднее, в 346 г., он передал их фессалийцам в награду за помощь в Священной войне против фокидян. Однако в Фессалии началось антимакедонское движение. Тогда Филипп занял Феры и установил олигархическое правление — «десятивластие» — с советом из 10 преданных ему людей. (В другом месте — IX, 26 — Демосфен говорит о «четверовластии» — разделении области на четыре округа. По-видимому, оно введено в 342 г.).
[17] В 346 г. из амфиктионии были изгнаны фокидяне, которые отняли это право у фессалийцев.
[18] Мессенцы и аргосцы, вступая в сношения с Филиппом, хотели избавиться от войны со Спартой.
[19] Мы приняли основное чтение лучшей рукописи Σ: περιτειχιζεσθε; другой вариант: περιστοιχίζεσθε — «какими сетями вас отовсюду окружают».
[20] Мы приняли чтение рукописи Σ: εκ τού μηδέν ηδη ποιήσαι; другое чтение: ωστε μηδέν ηδη ποιεΐν — «ради того, чтобы ничего не предпринимать сейчас».
[21] Некоторые ученые предполагают, что после этих слов читали текст проектируемого ответа послам. Однако вероятнее полагать, что это было по окончании всей речи.
[22] Это были Неоптолем, Аристодем и Ктесифонт (не тот, который позднее внес предложение об увенчании Демосфена).
[23] Имеются в виду Эсхин и Филократ. К следующему, 343 г. как раз относится возбужденный против Эсхина Демосфеном процесс. Ср. «О мире» (V, 10) и «О преступном посольстве», от которого сохранились речи обоих противников — Демосфена (XIX) и Эсхина (II).
[24] Об этом же упоминает Демосфен в речи «О преступном посольстве» (XIX, 46). Лукиан («Похвальное слово в честь Демосфена», 15) приводит остроту Демада, что все остальные говорят под воду (разумеются водяные часы — клепсидра, которыми регулировались речи ораторов), а Демосфен пишет под воду.
[25] Имеется в виду прорытие рва в самом узком месте Херсонесского полуострова для ограждения афинских колонистов-клерухов от набегов фракийцев. Ср. об этом в речи «О Галоннесе», VII, 39.
[26] Некоторые толкователи разумеют тут только потомков Филиппа. Но договор имел в виду, конечно, обе стороны.
[27] Это было 10 июля 346 г., когда послы докладывали в Афинах о результатах второго посольства.

VII. О Галонессе (речь Гегесиппа)

Переводчик: 
Радциг С.И.

ВВЕДЕНИЕ ЛИБАНИЯ
(1) Эта речь озаглавлена: "О Галоннесе", но, пожалуй, правильнее было бы озаглавить: "Ответ на письмо Филиппа". Дело в том, что Филипп прислал письмо афинянам, в котором говорил о многих вопросах, в том числе и относительно Галоннеса. Этот остров был старинным владением афинян, во времена же Филиппа находился во власти разбойников. Филипп изгнал их и, несмотря на требование афинян, не хотел возвратить его им (он говорил, что остров принадлежит ему), но обещал, если они попросят, его им подарить. (2) Эта речь, по моему мнению, не принадлежит Демосфену. На это указывает язык и особенность словосочетания, очень далекая от демосфеновского склада речи, небрежная и расплывчатая по сравнению с другими речами этого оратора. А кроме того, немаловажным доказательством неподлинности ее является такое выражение в конце речи: "если только вы еще имеете мозги в висках, а не носите их затоптанными в пятках". Правда, Демосфен часто допускает весьма свободные выражения, но это уже чрезмерная грубость и резкость, да притом и изложение тут отличается крайней скудостью; кроме того, нелепа и сама эта мысль, будто у людей мозги в висках. (3) Уже и прежние писатели высказывали предположение, что эта речь не принадлежит Демосфену, и некоторые даже приписывали ее Гегесиппу, как по общему свойству его речей (таким именно и отличается эта речь), так и по содержанию: написавший эту речь, например, говорит, что внес жалобу на противозаконие против Каллиппа из Пеании, но известно, что жалобу против Каллиппа внес не Демосфен, а Гегесипп. (4) Как бы то ни было, в этой речи дается совет афинянам относительно Галоннеса не принимать его в качестве подарка, а взять как свое, и спор идет из-за слов; а это именно, как утверждает Эсхин, советовал афинянам Демосфен[1]. Так что же это значит? Возможно, что одно и то же советовали и Демосфен, и Гегесипп, так как и по другим вопросам в политической деятельности они держались одного и того же направления и оба выступали против ораторов, приверженцев Филиппа, да и сам Демосфен упоминает про Гегесиппа, как участвовавшего вместе с ним в посольстве и выступавшего против македонского царя. (5) Таким образом очевидно, что речь Демосфена, произнесенная о Галоннесе, не сохранилась, а за неимением ее приписали ему ту, которая нашлась, на том основании, что оратором действительно была произнесена речь о Галоннесе, но при этом совершенно не разбирались в том, походит ли эта речь на речь Демосфена.

РЕЧЬ
(1) Граждане афинские, какие бы обвинения ни возводил Филипп на ораторов, отстаивающих перед вами ваши права, ничто не помешает нам выступать в качестве советников по вопросам вашей пользы: ужасно было бы, в самом деле, если бы свободу речи на трибуне могли остановить письма, присылаемые им. Я со своей стороны хочу, граждане афинские, прежде всего поподробнее разобрать перед вами то, о чем пишет Филипп; а после мы выскажемся также и по тем вопросам, о которых говорят послы.
(2) Филипп в самом начале своего письма говорит относительно Галоннеса, что дарит его вам как свою собственность[2] и что вы будто бы не вправе требовать от него возвращения острова, так как не у вас он его взял и владеет теперь вовсе не вашим. Он и нам, когда мы отправлялись к нему в качестве послов, говорил подобные речи, будто овладел этим островом, отняв его у разбойников, и что потому он и должен принадлежать ему по праву. (3) Что касается этого рассуждения, то несправедливость его нетрудно опровергнуть. Ведь все разбойники, если захватывают чужие владения и укрепляются в них, пользуются ими, чтобы наносить вред остальным. Значит, если бы кому-нибудь удалось покарать и победить разбойников, то, конечно, это не давало бы ему никакого основания утверждать, что эти чужие области, которыми несправедливо владели разбойники, теперь становятся его собственностью. (4) В самом деле, если вы сейчас согласитесь на это, тогда и в том случае, если разбойники захватят у вас какое-нибудь место в Аттике, на Лемносе, Имбросе или Скиросе[3], а какие-нибудь другие люди выбьют этих разбойников, что же мешает этим людям, покаравшим разбойников, взять себе в собственность то место, где находились разбойники, не считаясь с тем, что оно до этого принадлежало нам? (5) Филипп отлично понимает, что это утверждение его несправедливо, но, зная это не хуже всякого другого, он рассчитывает, что вы дадите себя обмануть людям, которые и прежде уже обещали ему все дела здесь устраивать так, как ему самому будет угодно, да и теперь так действуют. Впрочем, он не может не видеть и того, что, каким бы словом из этих двух вы ни называли эти вещи, остров все равно должен быть вашим, - получите ли вы от него в дар, или получите его обратно, как свой. (6) Так почему же для него это важно - не отдать вам по принадлежности, называя это настоящим именем, но дать в подарок, употребляя неправильное выражение? Не для того, конечно, чтобы записать вам в счет некоторое благодеяние (смешное было бы это благодеяние!), но для того, чтобы показать всем грекам, будто афиняне бывают довольны, когда получают от македонского царя крепости на море. А этого вам, граждане афинские, не следует допускать.
(7) Когда же он говорит вам, будто дело об этом хочет передать на рассмотрение третейского суда, он просто насмехается над вами, прежде всего, в том отношении, что вам, афинянам, он предлагает вести судебную тяжбу из-за островов с человеком, происходящим из Пеллы[4], по вопросу о том, вам ли принадлежат они или ему. В самом деле, раз уже ваша сила - та самая, которая освободила греков, не может вам обеспечить обладания укрепленными местами на море, а могут обеспечить это только судьи, которым вы передадите это дело на рассмотрение и от которых будет зависеть решение вопроса... если только Филипп не подкупит их, (8) - разве, добиваясь решения их по этому делу, вы не создаете согласного представления, что от всех владений на материке вы отступились, и разве этим вы не показываете всем людям, что ни за одно место там не будете с ним бороться, когда даже из-за владения на море, где вы признаете себя особенно сильными, не думаете бороться, но ожидаете решения суда?
(9) Далее, относительно частноправовых соглашений[5] он утверждает, что послал к вам уполномоченных для заключения их, но с такой оговоркой, что эти соглашения должны войти в силу не тогда, когда будут утверждены у вас в суде[6], как велит закон, но тогда, когда будут представлены ему, и таким образом он ведет к тому, чтобы состоявшееся у вас решение подлежало еще пересмотру у него. Именно, он хочет предвосхитить у вас это право и ввести в условия договора признание с вашей стороны того, что за потери, понесенные вами в Потидее[7], вы не имеете никаких жалоб против него в качестве потерпевших, но что подтверждаете справедливость и занятия ее им, и владения ею. (10) Между тем у афинских граждан, проживавших в Потидее, было им отнято их имущество, несмотря на то, что у них не было войны с Филиппом, но был союз и в обеспечение была дана присяга, которую принес Филипп проживавшим в Потидее поселенцам. Так вот для этих беззаконий он и хочет всячески заручиться заверением, что вы не имеете жалоб против него и не считаете себя потерпевшими. (11) Конечно, насчет того, что македоняне вовсе не нуждаются в частноправовых соглашениях с афинянами, доказательством этого пусть будет само время: ведь ни Аминт, отец Филиппа, ни остальные цари никогда не заключали частноправовых соглашений с нашим государством. (12) А между тем тогда торговые сделки заключались чаще, чем теперь: Македония была ведь под нашей властью[8] и платила нам союзные взносы, и тогда рынками пользовались больше, чем теперь, - мы у них, и они у нас, - да и судопроизводство по торговым делам не было, как теперь, точно установлено с разбирательством в течение месяца[9], что делает совершенно ненужными частные соглашения для людей, живущих так далеко друг от друга. (13) Но хотя тогда не было ничего подобного, все-таки не находили никакого расчета заключать такие договоры, так как это обязывало бы за судебными решениями плавать им из Македонии в Афины, а нам в Македонию, но как мы подчинялись судебным решениям на основании их законов, так и они на основании наших. Итак, не упускайте же из виду, что эти частноправовые соглашения являются просто уловкой для того только, чтобы у вас не оставалось и благовидного основания спорить из-за Потидеи.
(14) Что касается морских разбойников, то он считает справедливым самому сообща с вами принимать меры для защиты от преступников, действующих на море; но этим он преследует не что иное, как одну лишь цель - через вас утвердиться на море и добиться от вас признания, что без Филиппа вы не можете даже охранять безопасность на море; (15) затем, ему нужно получить свободу плавать повсюду, для того чтобы, заходя в гавани на острова под предлогом охраны их от разбойников, на самом деле вести подкуп среди островных жителей и склонять их к отпадению от вас; он уже не довольствуется тем, что с помощью ваших военачальников возвратил на Фасос находившихся при его дворе изгнанников[10], но хочет еще подчинить своему влиянию и остальные острова, и для этой цели посылает своих людей в плавание совместно с вашими полководцами, как бы для того, чтобы помогать им в поддержании безопасности на море. (16) Правда, некоторые уверяют, будто он вовсе не нуждается в море. Однако этот вовсе не нуждающийся в море человек снаряжает триеры, строит корабельные дома[11], хочет посылать морские походы и производить немалые затраты на опасные морские предприятия, которым он якобы вовсе не придает особенного значения. (17) Как вы думаете, граждане афинские, разве стал бы Филипп требовать у вас согласия на то, если бы не относился к вам с пренебрежением и не рассчитывал всецело на тех людей, которых он здесь у нас подобрал себе в качестве друзей? А эти люди не стыдятся того, что живут, работая на Филиппа, а не на благо своему отечеству, и, получая подарки от него, воображают, что берут их к себе на родину, тогда как на самом деле продают свою родину.
(18) Теперь относительно пересмотра мирного договора[12], который предложили нам произвести присланные от него послы; мы высказались за возобновление его на таких условиях, которые у всех людей признаются справедливыми, именно, - обеим сторонам сохранять свои исконные владения[13]. Но он возражает против этого, утверждая, будто ни сам не давал на это согласия, ни послы его не говорили этого вам; очевидно, те люди, с которыми он ведет дружбу, уверили его, будто вы обыкновенно не помните того, что говорилось в Народном собрании. (19) Но именно вот этого случая и нельзя вам не помнить: ведь на том же самом заседании Народного собрания, на котором у вас говорили послы, пришедшие от него, была написана и псефисма[14]; следовательно, невозможно допустить, чтобы сейчас же после того, как произнесены были тут речи и едва только перечитывалась псефисма, приняли голосованием предложение, искажающее точку зрения послов. Таким образом этот раздел его письма направлен не против меня, а против вас, так как выходит, что вы высказали свое суждение и послали ему ответ о таком предложении, которого даже не прослушали. (20) Да и сами послы, слова которых искажались будто бы в этой псефисме, ни тогда, когда вы в качестве ответа читали им ее, ни тогда, когда приглашали их на угощение[15], не осмелились выступать и заявить, что "вы, дескать, граждане афинские, искажаете нашу точку зрения и приписываете нам слова, которых мы не говорили", но ушли, ничего не сказав. А я, граждане афинские, поскольку тогда у вас в Народном собрании вызвал похвалы своей речью Пифон, один из участников этого посольства[16], хочу напомнить вам его же собственные слова, которые он говорил; вы, конечно, их помните. (21) Эти слова были похожи на те, какие высказывает в присланном теперь письме Филипп. Именно, Пифон, обвиняя нас, как людей, якобы клевещущих на Филиппа, жаловался и на вас за то, что, как ни старался он поддерживать с вами добрые отношения и как ни стремился предпочтительно перед всеми греками снискать вашу дружбу: вы сами ставите препятствия, прислушиваясь внимательно к речам всяких сикофантов или людей, выпрашивающих у него деньги или осыпающих его клеветами: ведь, конечно, когда он слышит от кого-нибудь разговоры о том, как его у вас поносили и как вы это спокойно принимали, подобные рассказы и заставляют его изменять свое мнение, раз к нему относятся с недоверием даже те люди, которым он хочет оказывать свою помощь. (22) Поэтому он и предлагал всем ораторам, выступающим перед народом, не хулить мирного договора, так как мира, по его мнению, не следует нарушать, если же в мирном договоре что-нибудь нехорошо написано, это надо исправить: Филипп ведь готов сделать все, что постановите вы. А если они будут только клеветать на него, сами же не будут вносить никаких предложений за то, чтобы сохранить мир и рассеять недоверие к Филиппу, на таких людей он советовал не обращать внимания. (23) И вот вы, слушая эти речи, одобряли их и соглашались, что Пифон говорит справедливо. Да так оно и было действительно. А говорил он эти речи вовсе не с тем, чтобы из мирного договора были исключены те места, которые были выгодны Филиппу и внесение которых стоило ему больших денег, но просто он был предупрежден здешними осведомителями, которые были уверены, что не найдется никого, кто бы решился внести предложение против псефисмы Филократа, а ведь эта псефисма влекла за собой для вас потерю Амфиполя. {24) Я со своей стороны, граждане афинские, никогда не решался написать какое-нибудь противозаконное предложение, но и в предложении против псефисмы Филократа не было, как я сейчас покажу, ничего противозаконного. Дело в том, что псефисма Филократа, в силу которой вы теряли Амфиполь, сама противоречила прежним псефисмам, которые дали вам право на владение этой страной. (25) Следовательно, эта псефисма, внесенная Филократом, была противозаконная, и, кто думал вносить законные предложения, тот не мог предлагать того же, что значилось в этой Противозаконной псефисме. А когда я вносил предложения, согласные с теми прежними псефисмами, закономерными и ограждавшими целость вашей земли, я предлагал вполне законные мероприятия и изобличал Филиппа, показывая, что он обманывал вас и хотел не исправить условия мира, но возбудить у вас недоверие к ораторам, отстаивающим вашу пользу. (26) Кроме того, вы все знаете еще и то, что он, сам же предложив исправить договор, теперь от этого отрекается. Но он утверждает, что Амфиполь принадлежит ему, так как, по его словам, вы же сами в своей псефисме признали этот город его собственностью, когда выносили постановление о праве его владеть тем, чем он владеет. Вы действительно приняли эту псефисму, но это вовсе не значило, что Амфиполь должен принадлежать ему. Ведь владеть можно и чужим, и не все, владеющие чем-нибудь, владеют своим собственным достоянием, но многие владеют и чужим. Таким образом это ухищрение его прямо нелепо. (27) При этом о псефисме Филократа он помнит, а о письме, которое прислал нам, когда осаждал Амфиполь, он забыл - о том самом письме, в котором он признавал Амфиполь вашим: именно, он говорил, что, когда возьмет его, отдаст его вам, как вашу собственность, а вовсе не собственность тех, в чьих руках он в данное время. (28) Да, конечно, и те люди, которые жили в Амфиполе - еще до того, как Филипп его взял, занимали тут землю, принадлежавшую афинянам; а вот теперь, когда Филипп его взял, он, оказывается, владеет уж не землей афинян, а своей собственной; точно так же и Олинфом, Аполлонией и Паленой[17] он владеет не как чужими землями, а как своими собственными. (29) Как вы думаете, простая ли это осторожность с его стороны, когда все разделы своего письма к вам он излагает так, чтобы и словам своим, и действиям придать видимость того, что у всех людей признается справедливым, или, наоборот, он выказывает этим решительное пренебрежение к вам, когда ту землю, которую греки и персидский царь утвердили и согласно признают вашей собственностью, он называет своей, а не вашей?[18]
(30) Перехожу еще к другой поправке, которую вы хотите внести в мирный договор - именно, что все остальные греки, которые не участвуют в заключении этого мира, должны быть свободными и самостоятельными и что в случае, если кто-нибудь пойдет войной против них, участники договора должны оказывать им помощь. (31) Вы считаете и справедливым, и благородным, чтобы не только мы и наши союзники, а равно и Филипп с его союзниками соблюдали мир, но, чтобы и люди, не состоящие в союзе ни с нами, ни с Филиппом, не оказывались в виде ставки брошенными посередине[19] и не погибали под ударами более сильных; нет, вы хотите, чтобы и им обеспечивал спасение заключенный вами мир, - словом, чтобы на самом деле все мы пользовались миром и могли сложить оружие. (32) Так вот, признавая в письме эту поправку, как вы слышали, справедливой и соглашаясь принять ее, он у ферейцев отнял их город[20] и поставил свою охрану на акрополе (для того, конечно, чтобы они были самостоятельными!), на Амбракию идет походом, а три города в Кассопии[21] - Пандосию, Бухеты и Элатею, колонии элейцев, опустошив огнем страну и подчинив силой города, передал в рабство своему шурину Александру. Да, действительно, он очень желает, чтобы греки были свободными и самостоятельными; это и видно из всех его действий!
(33) Теперь насчет его обещаний, которые то и дело он дает вам, говоря, будто хочет оказать вам великие благодеяния. Он утверждает, что я наговариваю на него ложь, стараясь оклеветать его в глазах греков, так как он, по его словам, ничего никогда вам не обещал. Вот каково бесстыдство этого человека! А ведь в письме, которое сейчас хранится в Совете[22], он писал, будто, если будет заключен мир, он окажет вам столько благодеяний, что ими заткнет рот нам, ораторам, говорящим против него; и, будто все эти благодеяния он мог бы назвать теперь же, будь у него уверенность, что мир состоится - очевидно, у него имелись уже под руками и были заготовлены те блага, которые предназначались нам после заключения мира! (34) Но, едва только был заключен мир, как те блага, которые нам предназначались, куда-то пропали, но зато началось такое уничтожение греков, какое вы знаете. А вам он в последнем письме обещает, что, если вы будете верить его друзьям и ораторам, говорящим в его защиту, и покараете нас, выступающих перед вами с клеветами на него, тогда он окажет вам большие благодеяния. (35) Благодеяния же эти будут таковы: ни владений ваших он вам не возвратит, так как они, по его словам, принадлежат ему, ни вообще никому на свете ничего не будет дарить, чтобы не было на него нареканий со стороны греков; но объявится, должно быть, какая-то другая страна и другое место, где вы и будете награждены его подарками.
(36) Далее, что касается укрепленных мест, которые он занял во время мира, хотя они принадлежали вам, и притом занял их вопреки договору, нарушая этим условия мира, то, поскольку он ничего не может возразить на это, а незаконность его действий изобличается явно, он заявляет о своей готовности передать спор об этом на разрешение справедливого и беспристрастного суда. Но это как раз один из таких вопросов, по которым нет никакой надобности в передаче суду, так как все дело решается просто расчетом дней. Ведь все мы знаем, в каком месяце и в какой день был заключен мир. (37) А как мы знаем это, так знаем равно и то, в каком месяце и в какой день были взяты Серрийская крепость, Эргиска и Святая гора[23]. Эти события не произошли как-нибудь втайне, и нечего тут решать судом, но всем известно, какой месяц идет раньше - тот ли, в который был заключен мир, или тот, в котором эти местечки были взяты.
(38) Кроме того, он говорит еще, что отдал наших пленников, которые были взяты во время войны. Да, действительно, что касается каристийца, проксена[24] нашего государства, ради которого вы трижды отправляли послов с требованием его выдачи, то выдачей этого человека он так сильно хотел угодить вам, что убил его и даже трупа не выдал для погребения.
(39) Затем относительно Херсонеса - стоит перед вами разобрать то, что пишет он об этом вопросе, да также нужно вам знать и о том, что он делает. Именно, считая, что вся местность по ту сторону Агоры[25] принадлежит ему и что вы не имеете на нее никаких прав, он отдал ее в пользование кардийцу Аполлониду[26]. Между тем границами Херсонеса является не Агора, но алтарь Зевса Пограничного, находящийся между Птелеем и Белым берегом, - в том месте Херсонеса, где предполагали прорыть канал[27] (40) - так, по крайней мере, показывает эпиграмма на алтаре Зевса Пограничного. Эта эпиграмма следующая:
Богу алтарь сей прекрасный воздвигли здесь жители места,
С Белым где брегом Птелей общий имеет рубеж, -
Знаком чтоб был пограничным и знаком соседства меж ними.
Царь же блаженных Крон ид здесь посредине стоит[28].
(41) Но этой страной на всем ее протяжении, какое большинство из вас знает, он распоряжается, как своей собственностью, и одной частью пользуется сам, другую часть отдал в подарок посторонним людям, да и все ваши владения он старается подчинить своей власти. И не только область по ту сторону Агоры хочет он присвоить себе, но еще и относительно кардийцев, которые живут по сю сторону Агоры, он наказывает вам в последнем письме, что, если у вас есть какие-нибудь споры с ними (это с кардийцами-то, проживающими на вашей земле!), вы должны передать это дело на разрешение третейского суда. (42) А они, действительно оспаривают у вас эту землю, и - посмотрите, о мелочах ли идет тут дело. Они утверждают, что страна, в которой они живут, принадлежит им, а не вам, что вы владеете там землей на таких правах, как в чужой стране, а они владеют своими участками по праву собственности и что так написал в своей псефисме ваш гражданин Каллипп из Пеании[29]. (43) И говорят это они правильно. Действительно, он написал это, и, хотя я привлекал его к суду по обвинению в противозаконии, вы его оправдали. Таким образом он и сделал спорными ваши права на обладание этой страной. Но, когда вы решитесь судиться с кардийцами относительно того, кому принадлежит эта страна - вам или им, тогда что же мешает и всем остальным херсонесцам предъявлять к вам такие же притязания? (44) К тому же Филипп усвоил в обращении с вами настолько оскорбительный образ действий, что в случае, если кардийцы не пожелают передать этот спор с вами на решение суда, он выражает готовность сам принудить их к этому, - точно у вас у самих не хватило бы сил заставить кардийцев уважать ваши права; а так как у вас будто бы не хватает на это сил, то он и говорит, что сам принудит их к этому. Ну разве не очевидно, что он делает вам великое благодеяние?! (45) И вот про это самое письмо некоторые говорили, что оно хорошо написано: это - такие люди, которые еще более заслуживают вашей ненависти, чем сам Филипп. Он, по крайней мере, старается себе приобрести славу и великие блага и ради этого делает все против вас; а таких людей, которые, будучи афинянами, кичатся своей преданностью не отечеству, а Филиппу, вам следует уничтожить, как злодеев, злой смертью, если только вы еще имеете мозги в висках, а не носите их затоптанными в пятках[30].
(46) Остается мне на это столь милое письмо и на речи послов написать еще ответ, какой я считаю справедливым и полезным для вас.

ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
Галоннес - небольшой остров в Эгейском море к северо-востоку от Эвбеи, принадлежавший афинянам. Пользуясь ослаблением могущества Афин, его захватили морские разбойники. Филипп отбил у них остров, но, должно быть, не видя особенных выгод от владения им, соглашался дать его в подарок афинянам. Но афиняне настаивали на том, что он должен быть возвращен им как их собственность. На эту тему произнесена была Демосфеном речь "О Галоннесе". Однако речь, имеющаяся у нас, по своим особенностям не соответствует манере Демосфена - по изложению, по структуре, по языку и литературным приемам. Самое заглавие - "О Галоннесе" - имеет здесь чисто случайный характер и относится только к начальной части речи. По существу же своему эта речь по пунктам разбирает письмо Филиппа к афинскому народу в 342 г., касавшееся целого ряда спорных вопросов в отношениях между ним и Афинами, в том числе вопроса о пересмотре некоторых статей Филократова мира, а также отвечает на некоторые заявления прибывших от него послов. Уже древние критики высказывались против принадлежности этой речи Демосфену. Известно было, что на эту же тему произносил речь в Народном собрании другой политический деятель антимакедонской партии, соратник Демосфена Гегесипп. Как раз он привлекал к ответственности за противозаконие Калиппа из Пеании, о чем упоминается в этой речи (§ 42 сл.). Он же, как видно из речей Демосфена (XIX, 331; IX, 72), принимал участие в посольстве к Филиппу (см. VII, 19) и в посольстве к греческим городам (см. VII, 33). Древние критики находили стилистическое сходство между этой речью и другими речами Гегесиппа, какие были им известны. По этим соображениям, например, ритор Либаний (IV в. н.э.) решительно высказался за принадлежность ее Гегесиппу, и это принимается современными учеными. Во всяком случае эта речь интересна и по содержанию, и по форме, как образец иного типа красноречия, чем у Демосфена, серьезного, несколько сухого и грубоватого, склонного к некоторой искусственности приемов.
План речи
Вступление. Обвинения со стороны Филиппа не должны остановить свободы речи. Предмет обсуждения (§ 1).
Главная часть (§ 2 - 45). I. Вопрос о Галоннесе (§ 2 - 8). II. О частно-правовых соглашениях (§ 9 -13). III. О пиратах (§ 14 -17). IV. О пересмотре мирного договора (§ 18-29). V. О свободе и самостоятельности греков (§ 30 - 32). VI. Об обещаниях Филиппа (§ 33 - 35). VII. О передаче спорных вопросов на разрешение суда (§ 36 - 37). VIII. О выдаче пленников (§ 38). IX. Вопрос о Херсонесе (§ 39 - 45).
Заключение. Подготовка письменного ответа на письмо и на речи послов (§ 46).


[1] В речи Эсхина «Против Ктесифонта» (II, 83).
[2] Вопрос ставится принципиальный: Филипп предлагает остров Галоннес в качестве подарка, афиняне требуют возвращения его как своей собственности, случайно попавшей в чужие руки.
[3] Лемнос и Имброс — острова в северной части Эгейского моря, Скирос — остров близ Эвбеи. В этих местах были колонии афинских клерухов, и их принадлежность Афинам признана была по Анталкидову миру 387 г.
[4] «Происходящий из Пеллы» (столицы Македонии) — презрительное выражение. Греки в период борьбы с Македонией часто называли македонян варварами.
[5] Частноправовые соглашения (σύμβολα), т.е. договоры между отдельными государствами об отправлении правосудия между их гражданами по вопросам частного права, особенно в торговых делах.
[6] Суд присяжных в Афинах имел весьма широкие компетенции не только по вопросам чисто судебного порядка, но и по всем вопросам, по которым в законах не было ясного решения, а также об отчетности должностных лиц, о законности новых постановлений Народного собрания и т.д.
[7] При взятии Филиппом Потидеи в 356 г. афинские граждане, проживавшие там, лишились своего имущества, хотя и считались состоявшими в союзе с Филиппом; они имели поэтому право на возвращение им имущества. Филипп хотел внести такую оговорку, которая отнимала бы у них эту возможность.
[8] Оратор допускает сильное преувеличение. Македония в течение только некоторого времени при царе Пердикке II (454-413 гг. до н.э.) принадлежала к морскому союзу под главенством Афин.
[9] Так называемые «месячные тяжбы», которые должны были разбираться в течение месячного срока. Сюда относились дела о приданом, о долговых обязательствах, об оскорблениях, о товариществах и т.д. См. Арист., «Аф. пол.», 52, 2.
[10] Некоторые из граждан острова Фасоса хотели предать его в руки Филиппа, но были изобличены и изгнаны. Филипп через посредство афинского полководца Харета добился их возвращения.
[11] Корабельные бараки, игравшие роль доков; см. к речи «О симмориях» (XIV), прим. 20.
[12] В 343 г. Филипп прислал в Афины посольство для переговоров о пересмотре некоторых статей Филократова мира. В составе этого посольства находился искусный оратор византиец Пифон, ученик Исократа.
[13] Филипп стоит на точке зрения сохранения за каждым тех владений, которые у каждого есть в данный момент (ехегу о ЁХОООЧ). Оратор хочет восстановить за каждым его исконные владения и таким образом возвратить Афинам Амфиполь, который еще в 371 г. был присужден афинянам собранием греческих представителей при участии македонского царя Аминта.
[14] Словом «псефисма» обозначалось не только принятое постановление, но и внесенный проект (ср. английское «билль»). В том и в другом случае за ней сохранялось имя лица, внесшего проект.
[15] Послам иноземных государств, прибывавшим в Афины, давалось казенное содержание в Пританее наравне с высшими должностными лицами — архонтами, пританами, гражданами, оказавшими важные услуги государству, и т.д.
[16] О Пифоне см. выше, прим. 12. Пифон произнес в Афинах блестящую речь, которая была сочувственно встречена собранием; его поддержал Эсхин. Однако после этого Демосфен так убедительно раскрыл хитрости Филиппа, что с ним согласились даже послы македонских союзников (см. речь «За Ктесифонта о венке», XVIII, 136).
[17] Аполлония — город в Македонии к северу от Халкидики. Паллена — западная часть Халкидики, где был город Потидея.
[18] См. прим. 13.
[19] В подлиннике: έν μέσω κεϊσθαι — сравнение с призом, который достается победителю; метафора, взятая из спортивных состязаний.
[20] Феры в Фессалии Филипп захватил в 343 г.
[21] В 343 г. Филипп пытался занять город Амбракию в Эпире, но, потерпев тут неудачу, захватил прибрежную область Кассопию с городами Пандосией, Бухетами и Элатеей.
[22] Точнее — в храме Матери богов, где хранился архив Совета и Народного собрания.
[23] Местечки во Фракии, захваченные Филиппом в 346 г., в то время, когда афинские послы поджидали его в городе Пелле для принятия от него присяги.
[24] Проксен — почетный титул, который давался гражданину другого государства, принимавшему на себя защиту интересов граждан данного государства, нечто вроде современных консулов.
[25] Агора — собственно «площадь» и «рынок»; здесь как название местечка, которое, очевидно образовалось из торгового пункта.
[26] Этого Аполлонида Демосфен в речи «Против Аристократа» (XXIII, 183) характеризует прямо, как врага афинян.
[27] Об этом рве упоминал Демосфен во «Второй речи против Филиппа» (VI, 30).
[28] В лучших рукописях Σ и L этой эпиграммы нет. Третий стих крайне испорчен, и перевод его дается по общему смыслу.
[29] Об этом Калиппе см. «Введение» Либания к этой речи.
[30] Пример грубого выражения, какое древние считали совершенно чуждым языку Демосфена, — см. «Введение» Либания.

VIII. О делах в Херсонесе

Переводчик: 
Радциг С.И.

ВВЕДЕНИЕ ЛИБАНИЯ
(1) Настоящая речь сказана в защиту Диопифа и в ответ на обвинения, которые возводились на него перед афинянами. Дело было вот в чем. Херсонес во Фракии был старинным владением афинян. Во времена Филиппа они послали туда своих клерухов. У афинян был с давних пор обычай посылать из своей среды в качестве поселенцев в свои зарубежные города людей бедных и не имевших на родине земельных владений. Отправлявшиеся получали от государства оружие и деньги на проезд. Так было и на этот раз; афиняне отправили поселенцев на Херсонес, а в качестве предводителя им дали Диопифа. (2) Все почти херсонесцы приняли к себе прибывших и отвели им жилища и участки земель: только кардийцы отказались принять их, ссылаясь на то, что живут на своей собственной земле, а не афинской. Это побудило Диопифа начать войну с кардийцами. Тогда они обратились за помощью к Филиппу, а тот прислал афинянам письмо с предупреждением не притеснять кардийцев, так как они находятся под его покровительством, или, если афиняне считают себя в чем-нибудь обиженными ими, передать дело на суд. Ввиду того, что афиняне не хотели считаться с этим предупреждением, Филипп послал помощь кардийцам. (3) Диопиф был возмущен этим и, воспользовавшись тем. что в это время Филипп воевал с царем одрисов в глубине страны, в верхней Фракии, произвел набег на прибрежную часть Фракии, находившуюся под властью македонского царя, опустошил ее и, прежде чем возвратился Филипп, успел отступить в Херсонес и укрыться там в безопасности. Вследствие этого Филипп, лишенный возможности отразить его силой оружия, прислал письмо афинянам, в котором обвинял их военачальника и говорил прямо о нарушении им мира. Ораторы, приверженцы Филиппа, нападали на Диопифа и требовали его наказания.
(4) Возражая им, Демосфен становится на защиту Диопифа по двум соображениям. Он доказывает, что в действиях Диопифа нет ничего противозаконного: так как сам Филипп уже много раньше нарушил мир и совершал несправедливости по отношению к афинскому государству, то вполне естественно, что и Диопиф начал враждебные действия против него: затем, он говорит, что афинянам даже нет расчета наказать этого военачальника и распустить находящееся под его предводительством войско, которое сейчас обороняет Херсонес от Филиппа. В общем же Демосфен призывает к войне и решительно обвиняет Филиппа в том, что он наносит обиды, нарушает мир и имеет враждебные замыслы против афинян и всех вообще греков.

РЕЧЬ
(1) Следовало бы, граждане афинские, всем вообще ораторам руководиться в своих речах не враждой или лестью, но высказывать только то, что каждый считает наилучшим, тем более, когда вы обсуждаете вопросы, имеющие важное государственное значение. Но так как некоторые, выступая с речами, увлекаются соперничеством или еще какими бы то ни было побуждениями, то вам, граждане афинские, народному большинству, надо откинуть все другие соображения, а постановлять и выполнять лишь то, что находите полезным для государства. (2) Хотя сейчас все внимание сосредоточено на делах в Херсонесе и на походе, который вот уже одиннадцатый месяц[1] Филипп ведет во Фракии, большая часть речей посвящена тому, что делает и что собирается делать Диопиф[2]. Я же лично полагаю, что какие бы обвинения ни выставлялись против кого бы то ни было из людей, которых по законам вы имеете право подвергать наказанию тогда, когда вам будет угодно, такие дела вы можете рассматривать в любое время - найдете ли нужным сейчас или спустя некоторое время, - и нет особенной необходимости ни мне, ни кому бы то ни было другому проявлять относительно них настойчивость; (3) наоборот, относительно тех мест, которые пытается у нас перехватить Филипп, как явный враг нашего государства, находясь с большим войском вблизи Геллеспонта, и которые, если однажды запоздаем, уже не сможем себе вернуть потом, вот об этом, я думаю, полезно как можно скорее принять решение и к этому подготовиться, и нельзя уклониться от этого в суматохе, поднятой из-за всех других дел, и среди всяких обвинений.
(4) Многому я удивляюсь из того, что обычно говорится у нас, но всего более, граждане афинские, я поражен тем заявлением, которое еще недавно пришлось мне услыхать, когда один оратор утверждал в Совете, что тот, кто хочет давать советы, должен предлагать одно из двух - либо воевать, либо соблюдать условия мира. (5) Да, положение таково: если Филипп держится спокойно, если никаких из наших владений не присвоил себе вопреки условиям мира, если не подстрекает всех людей против нас, тогда больше не о чем говорить, но просто надо только соблюдать мир, - и с вашей стороны, как я вижу, все к этому готово. Но вот, если все то, в чем мы присягали, и все условия, на которых мы заключали мир, находятся на виду у всех и выставлены записанные[3]; (6) а с другой стороны, если вполне очевидно, что Филипп сам же первый, еще до того, как отплыл отсюда Диопиф и клерухи, которых теперь обвиняют как зачинщиков войны, уже захватил незаконно многие из ваших владений, о чем вполне убедительно свидетельствуют против него эти вот ваши псефисмы; если очевидно также и то, что после этого он все время продолжает захватывать владения прочих, греков и варваров, и подготовляет силы их против нас, - в таком случае, какой же смысл имеют слова их, что надо или воевать, или соблюдать мир? (7) Ведь у нас нет выбора в этом деле, но остается самое справедливое и самое необходимое из дел, которое они умышленно обходят молчанием. Что же это такое? - Обороняться против того, кто стал зачинщиком войны против нас. Или, может быть, клянусь Зевсом, они хотят сказать, что пока Филипп не нападает на пределы Аттики или на Пирей, значит, он не причиняет вреда нашему государству и не начинает с нами войны! (8) Но если они по такому признаку устанавливают понятие справедливости и так определяют понятие мира, тогда, конечно, всем очевидно, что все эти утверждения их нечестивы, недопустимы и опасны для вас; но все-таки на деле-то оказывается, что даже и эти самые рассуждения их прямо противоречат тем обвинениям, которые они выставляют против Диопифа. В самом деле, как же это может быть, - если Филиппу мы предоставим возможность делать все, лишь бы он не нападал на Аттику, почему же Диопифу нельзя будет даже оказывать помощь фракийцам? Неужели в противном случае будем говорить, что он начинает войну?
(9) "Нет, клянусь Зевсом, - возразят, пожалуй, мне, - в этом они, конечно, явно неправы, но возмутительно то, что наемники опустошают места по берегам Геллеспонта, да и Диопиф не имеет права задерживать торговые суда: нельзя позволять ему этого"- Хорошо, пусть будет так; я ничего не возражаю. (10) Однако по-моему, если они действительно в своих советах хотят соблюдать полную справедливость, то, как они добиваются роспуска существующего у государства войска и с этой целью стараются перед вами опорочить его предводителя, который изыскивает средства для его содержания, вот так же им следовало бы показать, что будет распущено и войско Филиппа, раз только вы примете этот совет. Иначе, смотрите, - ведь все свои действия они направляют только к тому, чтобы довести государство до такого же точно состояния, при котором оно уже все потеряло. (11) Ведь вы, конечно знаете, что ничто решительно не давало Филиппу в большей степени превосходства, как именно то, что он первым поспевает к месту действия. Держа всегда около себя готовое войско и зная наперед, что намерен сделать, он внезапно является перед теми, против кого это задумает. Что же касается нас, то мы сначала должны еще узнать о каком-нибудь событии, и только тогда начинаем беспокоиться и делать приготовления. (12) От этого, вероятно, и происходит, что он, куда бы ни пошел, всем и овладевает вполне спокойно, мы же, наоборот, всегда запаздываем и все, какие сделаем затраты, теряем понапрасну; да к тому же мы еще явно показываем ему свое враждебное отношение и свое желание его остановить, а, запаздывая с исполнением дела, мы вдобавок навлекаем на себя еще и позор.
(13) Итак, не упускайте из виду, граждане афинские, что и теперь это все - только слова и отговорки, а в действительности все делается и затевается так, чтобы, пока вы остаетесь дома и пока за границей у нашего государства нет никакого войска, Филипп мог с полнейшим спокойствием устроить себе все, чего хочет. Да вот, смотрите, прежде всего, на теперешнее положение, - что сейчас делается? (14) Сейчас он с большим войском находится во Фракии и вызывает к себе еще значительные силы из Македонии и Фессалии, как передают люди, прибывшие оттуда. Поэтому, если он, дождавшись годичных ветров[4], подступит к Византии и начнет осаду ее, тогда, прежде всего, разве византийцы, вы думаете, останутся при том же своем неразумии, как сейчас[5], не обратятся к вам и не попросят вас прийти к ним на помощь? (15) Нет, я лично не думаю этого. Наоборот, даже если к кому-нибудь они относятся с большим недоверием, чем к вам, то все-таки предпочтут впустить к себе хотя бы их, чем отдать свой город ему... конечно, если он не успеет раньше одолеть их самих. Таким образом, если мы не будем в состоянии выйти в море отсюда, а там не будет наготове никакого отряда для оказания помощи, тогда ничто не отвратит от них гибели. (16)- "Да, клянусь Зевсом, эти люди одержимы злым духом и не знают границ в своем безумии".- Ну, пусть это и так; но все-таки их надо спасти: это нужно для пользы нашего государства. Притом у нас нет уверенности и насчет того, что он не пойдет на Херсонес. Наоборот, если судить по письму, которое он прислал вам, он думает, по его словам, расправиться с этими людьми на Херсонесе. (17) Значит, если у нас будет там на месте готовое войско, оно будет в силах не только помочь той стране, но и нанести вред какому-нибудь месту в его владениях. А раз только оно будет распущено, что мы станем делать в случае, если он нападет на Херсонес? - "Мы предадим суду Диопифа, клянусь Зевсом". - Да делу-то какая от этого будет польза?- "Но мы можем тогда сами прийти им на выручку отсюда".- А если ветры нам помешают? - "Да нет же, клянусь Зевсом, он не придет". - Но кто может поручиться за это? (18) Видите ли вы и принимаете ли вы в расчет, граждане афинские, какое сейчас наступает время года[6] и как некоторые люди считают необходимым на это время устранить вас из Геллеспонта и передать его в распоряжение Филиппа? А что, если он по возвращении из Фракии не пойдет ни к Херсоне-су, ни к Византии (надо иметь ввиду и такую возможность), а пойдет на Халкиду[7] или Мегары[8] таким же точно образом, как недавно на Орей, что тогда лучше - здесь ли обороняться от него и позволить войне подойти к самой Аттике, или устроить ему какую-нибудь помеху там? Я лично предпочитаю последнее.
(19) Так вот это вы все должны знать и учитывать и, клянусь Зевсом, отнюдь не хулить и не хлопотать о роспуске того войска, которое Диопиф пытается создать для нашего государства, но вы сами должны подготовлять еще и другое войско, снабжать его деньгами и вообще всякими способами искренне содействовать ему в борьбе. (20) Предположим, в самом деле, что кто-нибудь спросил бы Филиппа: "Скажи, пожалуйста, чего из двух ты хотел бы - того ли, чтобы эти воины, которых сейчас имеет под своим начальством Диопиф, каковы бы они ни были (я ничего на этот счет не возражаю), были в отличном состоянии, пользовались доброй славой у афинян и приумножались в числе при содействии нашего государства или, наоборот, того, чтобы по наветам и обвинениям со стороны некоторых людей они были распущены и уничтожены? Я думаю, он пожелал бы последнего. Так значит, некоторые здесь из нашей же среды добиваются того самого, чего молил бы себе у богов Филипп? И после этого вы еще спрашиваете, почему дела государства все решительно пошли прахом!.
(21) Так вот я и хочу с полной откровенностью разобрать перед вами, каково настоящее положение государства, и рассмотреть, что сами мы делаем сейчас и как относимся к этим делам. Мы не хотим ни делать взносов[9], ни самолично отправляться в поход, но вместе с тем не можем и обходиться без государственных денег[10], не даем условленной платы Диопифу[11], не одобряем и тех средств, какие он сам для себя сумеет добыть, (22) но браним его и справляемся, откуда он берет средства и что собирается предпринять, и тому подобное. Вот и теперь из-за такого отношения к делу мы не хотим исполнять своих же собственных обязанностей; наоборот, хотя на словах мы и восхваляем ораторов, высказывающих мысли, достойные нашего государства, но на деле мы помогаем тем, кто действует против них. (23) Прибавлю еще, что у вас есть обыкновение каждый раз спрашивать выступающего перед вами оратора: "Так что же надо делать?" Я же хочу спросить у вас: что же надо говорить? Ведь в самом деле, если вы не будете ни делать взносов[12], ни сами отправляться в походы, не откажетесь от государственных денег, не будете давать условленной платы, не будете позволять человеку самому добывать себе необходимые средства, не пожелаете исполнять своих собственных обязанностей, - тогда мне не о чем вам говорить. И действительно, если вы уже сейчас даете такую свободу всем желающим обвинять и клеветать, что даже о делах, которые, по их словам, он еще только собирается предпринять, наперед выслушиваете речи обвинителей, тогда что же можно говорить?
(24) К чему может привести такое положение, это некоторым из вас необходимо уразуметь. Я скажу об этом откровенно; да иначе я и не мог бы. Все военачальники, какие когда-либо выходили от вас в море (за правильность этого я готов отвечать каким угодно наказанием), берут деньги и с хиосцев, и с эрифрейцев[13], и вообще со всех, с кого только могут взять (я имею в виду население городов в Азии). (25) При этом те, которые имеют в своем распоряжении один-два корабля, берут меньшие деньги, имеющие же более значительные силы берут более крупные. И, конечно, плательщики платят малые или большие деньги не даром (не настолько же они глупы), но этим способом они покупают обеспечение, чтобы не чинилось никаких обид выезжающим от них купцам, чтобы они не подвергались ограблению, чтобы их торговым судам давалась охрана и тому подобные преимущества. Они говорят про это, что "дают благодарность", и под таким названием известны эти поборы. (26) Вот и теперь, если в распоряжении Диопифа есть войско, то ясно, что все люди там будут платить ему деньги. В самом деле, откуда же иначе, - как вы думаете, - берет средства на содержание войска человек, который ни от вас не получил ничего, ни сам не имеет средств, чтобы выплачивать жалование наемникам? - С неба что ли? Не оттуда же, конечно. Но он делает сборы, выпрашивает еще какие-нибудь пожертвования, заключает займы; вот на это и существует. (27) Таким образом, если эти люди выступают перед вами с обвинениями против него, - это тоже самое, как если бы они объявляли во всеуслышание, что не следует ничего давать ему, так как и за одно свое намерение он должен понести наказание, а тем более, если что-нибудь сделает или добьется какого-нибудь успеха. Вот что значат эти разговоры: "он собирается осаждать", "он выдает греков![14] Что же, значит, кто-то из этих людей беспокоится за население, проживающее в Азии? Но, должно быть, они лучше умеют радеть о других людях, чем о своем отечестве. (28) Да и разговоры их о посылке на Геллеспонт другого военачальника имеют такое же значение. Ведь если Дио-пиф действует преступно, когда задерживает торговые суда, то было бы достаточно маленькой - да, граждане афинские, маленькой - таблички, чтобы все это прекратить; да и законы говорят, что виновных в таких проступках надо привлекать к суду посредством исангелии[15]; но клянусь Зевсом, нет никакой нужды ради своей собственной охраны прибегать к таким денежным затратам и к такому количеству триер[16], так как это уж верх безумия; (29) наоборот, против врагов, которых нельзя привести к повиновению законам, действительно, надо и даже необходимо и содержать воинов, и посылать триеры, и вносить деньги; по отношению же к нашим собственным гражданам такую силу имеют псефисма, исангелия, посылка корабля парала[17]. Вот так и надо было бы действовать благоразумным людям; но только завистники и вредители могут поступить так, как теперь они. (30) И если некоторые из них таковы, это, конечно, ужасно, но все-таки главное еще не в этом. А вот вы, заседающие в собрании, относитесь к делу уже так, что, стоит кому-нибудь выступить здесь и заявить, будто виновником всех несчастий является Диопиф, или Харет, или Аристофонт[18], или вообще тот из граждан, кого только он назовет, как вы сейчас же подтверждаете это и кричите, что он правильно говорит; (31) наоборот, если выступит кто-нибудь другой и скажет вам настоящую правду, что "вздоры вы говорите, афиняне; виновником всех этих несчастий и такого положения дел является Филипп, так как, если бы он держал себя спокойно, у нашего государства не было бы никаких затруднений", против справедливости этого вы не можете возражать, но все-таки вы, мне кажется, бываете недовольны и чувствуете себя так, как будто что-то теряете. (32) А причина этого вот какая (уж разрешите мне, ради богов, когда дело идет о наилучших мерах для государства, говорить откровенно): некоторые из политических деятелей приучили вас к тому, чтобы на заседаниях Народного собрания быть грозными и суровыми, в военных же приготовлениях легкомысленными и неосновательными. Поэтому, если кто-нибудь заговорит перед вами о виновности человека, которого вы наверное можете захватить в своей же собственной среде, вы подтверждаете и охотно соглашаетесь на это; но, если называют такого человека, которого никак нельзя покарать, не победив сначала оружием, тогда вы, должно быть, затрудняетесь, как поступить, а когда вам на это указывают, бываете недовольны. (33) Нет, нужно бы, граждане афинские, в противоположность тому, что делается теперь, всем политическим деятелям приучать вас быть кроткими и великодушными на заседаниях Народного собрания, так как на них разбираются правовые отношения между вами самими и союзниками; зато в военных приготовлениях выказывать себя грозными и суровыми, так как в них ведется борьба с врагами и противниками. (34) Но вместо этого демагогическими речами и крайним угодничеством они развили в вас такое отношение, что во время заседаний Народного собрания вы напускаете на себя важность и окружаете себя лестью, слушая только приятные слова, а когда начинаются затруднения и происходят какие-нибудь события, ваше положение оказывается уже до крайности опасным. Ну, скажите, ради Зевса, что, например, вы ответили бы, если бы греки потребовали у вас отчета относительно благоприятных возможностей, упущенных вами теперь по беспечности, и спросили бы вас: (35) "Граждане афинские, разве вы не посылаете к нам то и дело послов, разве не говорите, будто Филипп строит коварные замыслы против нас и всех греков и что надо остерегаться этого человека, и всякие подобные вещи?" Нам придется признать это и согласиться, так как, действительно, мы так и делаем. "В таком случае, что же вы делали, малодушнейшие из людей, в течение десяти месяцев, пока этот человек был в отсутствии и пока он был оторван то болезнью, то непогодой, то военными действиями и не мог вследствие этого вернуться домой[19], (36) - как же вы не освободили Эвбеи и не вернули себе ничего из ваших собственных владений? А он, наоборот, пока вы оставались дома, не были ничем заняты и были здоровы (если только людей, так поступающих, можно назвать здоровыми), на Эвбее поставил двух тиранов, - одного укрепив прямо напротив Аттики, другого напротив Скиафа[20]; (37) как же вы не покончили даже с этими делами, если уж ничем другим не хотели заниматься, и как допустили все это? Очевидно, вы уступили ему, и этим показали явно, что, умри он хоть десять раз, вы все равно не двинетесь с места. Так зачем же вы приезжаете к нам в качестве послов, выступаете с обвинениями и причиняете нам беспокойство?" Если они станут так говорить, что мы им ответим и чем мы объясним свои действия, афиняне? Я по крайней мере не вижу.
(38) Далее, есть люди, которым кажется, что они опровергают оратора, если зададут ему вопрос: "Так что же надо делать?" Этим людям я со своей стороны дам самый справедливый и истинный совет: не делать того, что вы делаете сейчас. Впрочем, я могу объясниться и точно по каждому вопросу отдельно. При этом пусть они с таким же рвением, с каким задают этот вопрос, проявят желание и исполнять это. (39) Прежде всего, граждане афинские, вам надо проникнуться сознанием того, что Филипп ведет войну против нашего государства и что мир он уже нарушил (на этот счет перестаньте обвинять друг друга!); знайте также, что он относится к нам недружелюбно и является врагом всему нашему государству и самой почве государства; (40) прибавлю еще: и всем проживающим в государстве людям, даже тем, которые думают, что особенно ему угождают (если не верят, пусть подумают об участии олинфян Евфикрата и Ласфена[21], которые почитали себя его ближайшими друзьями, но после того, как предали свое государство, погибли самым жалким образом), но ни с кем не воюет он так ожесточенно, как со свободным государственным строем, ни против кого не питает таких злобных замыслов и ни о чем вообще не хлопочет он так усердно, как о том, чтобы его низвергнуть. (41) И это приходится ему делать до некоторой степени естественно, так как он знает отлично, что, если даже он всех остальных подчинит себе, никакое владение не будет у него прочным, пока у вас будет демократическое правление, но что, если только его самого постигнет какая-нибудь неудача, каких много может случиться с человеком, тогда все, находящиеся сейчас в насильственном подчинении у него, придут к вам и у вас будут искать себе прибежища. (42) Ведь вы по природе не имеете такого свойства, чтобы самим польститься на чужое и забрать в руки власть, а наоборот, способны помешать другому в захвате ее и отнять у похитителя, и вообще готовы оказать противодействие любому, кто стремится к власти, и всех людей готовы сделать свободными. Поэтому он и не хочет, чтобы выгодам его положения угрожала стоящая наготове свежая сила[22] приносимой вами свободы - ни за что не хочет, и расчет его не плохой и не напрасный. (43) Таким образом, в первую очередь нужно вот что: признать, что он враг свободного государственного строя и демократии и враг непримиримый; если вы не проникнетесь до глубины души этим убеждением, у вас не будет желания относиться к этим делам с полным вниманием. Во-вторых, надо ясно себе представлять, что все решительно свои теперешние действия и все замыслы он направляет именно против нашего государства и, где бы кто ни боролся против него, везде эта борьба служит на пользу нам. (44) Нет ведь между вами ни одного настолько непонятливого человека, который мог бы вообразить, что Филипп стремиться завладеть только трущобами во Фракии (в самом деле, как же иначе можно было бы назвать Дронгил, Кабилу, Мастиру[23] и все те местечки, которые он захватывает теперь?[24] и что ради приобретения их терпеливо переносит и труды, и непогоды, и крайние опасности, (45) но что он не гонится за обладанием афинскими гаванями, верфями, триерами, серебряными рудниками и за такими большими доходами, и что всем этим он предоставит владеть вам, а ради проса да полбы, спрятанных во фракийских погребах, проводит зиму в этой яме. Быть этого не может! Нет, и это, и все остальное он предпринимает ради того только, чтобы завладеть местами здесь. (46) Что же в таком случае надо делать благоразумным людям? Раз вы знаете и понимаете это, вам надо отложить прочь от себя эту чрезмерную и ни с чем несравнимую беспечность, вносить деньги и требовать этого от союзников, следить и добиваться того, чтобы всегда было наготове это собранное нами войско; и, как он держит наготове войско для того, чтобы притеснять и порабощать всех греков, так и вы должны держать наготове войско, для того чтобы спасать и защищать всех. (47) Действительно, никогда нельзя добиться нужного успеха посылкой одних вспомогательных отрядов, но следует снарядить целое войско, снабдить его продовольствием, назначить к нему казначеев и государственных рабов[25], установить по мере возможности самую строгую бережливость в деньгах, и после этого уже требовать отчета в денежных вопросах с этих лиц, а в военных действиях с военачальника. И если вы все так сделаете и подлинно пожелаете держаться такого образа действий, тогда вы принудите Филиппа честно соблюдать мир и оставаться в пределах своей страны, - а лучше этого уже не могло бы быть ничего другого, - или в противном случае будете вести войну на равных условиях с ним.
(48) С другой стороны, если кто-нибудь думает, что это сопряжено с большими расходами, со многими трудностями и хлопотами, он рассуждает совершенно правильно. Но когда он представит себе последствия, какие ожидают наше государство в дальнейшем, если оно не согласится на эти меры, тогда он увидит все преимущество самим добровольно исполнять то, что требуется. (49) В самом деле, пусть бы даже кто-нибудь поручился - из богов, конечно, так как из людей никто бы не мог быть надежным поручителем в таком важном деле - за то, что, если вы будете оставаться спокойными и все предоставите своему течению, он не придет в конце концов сюда против вас самих; тогда все-таки позорно, клянусь Зевсом и всеми богами, и недостойно вас и установившейся славы нашего государства и деяний наших предков - из-за собственной беспечности ввергнуть в рабство всех решительно остальных греков, и я лично согласился бы скорее умереть, чем это предложить. Впрочем, если кто-нибудь другой говорит так и это вам представляется убедительным, пусть будет по-вашему, - не обороняйтесь, бросьте все на произвол судьбы. (50) Но, если никто не разделяет такого взгляда, - наоборот, если мы все знаем наперед, что чем больше владений мы позволим ему захватить у нас, тем более упорного и сильного будем иметь в нем врага, тогда где же тот предел, до которого мы будем все отступать? Чего мы ждем? Когда же, граждане афинские, у нас явится желание исполнять свои обязанности?[26] (51) - "Тогда, клянусь Зевсом, когда это будет необходимо". - Но то, что можно назвать необходимостью с точки зрения свободных людей, не только есть уже налицо, но у нас давно уже позади; что же касается той необходимости, какая бывает у рабов, то надо молиться, чтобы она никогда не наступала. А в чем разница? В том, что если для свободного человека необходимостью бывает стыд за происходящее (и я не знаю, какую еще можно бы назвать другую выше этой), то для раба - это побои и телесные наказания (да минует нас это!), о чем и говорить-то не пристало.
(52) Я охотно сообщил бы вам и все другие соображения и показал бы, каким образом некоторые люди своей политической деятельностью ведут вас к гибели, но не стану останавливаться на всем, скажу только об одном: всякий раз, как зайдет речь об отношениях к Филиппу, сейчас же встает кто-нибудь и заявляет: "Какое хорошее дело - мир!"[27], "как тяжело содержать большое войско!" или: "некоторые люди хотят расхищать государственные деньги!"[28] или еще какие-нибудь речи в этом же роде; этим они задерживают действия с вашей стороны, а Филиппу дают возможность спокойно делать, что он хочет. (53) Вследствие этого и оказывается, что в то время, как вы бездействуете и ничего не предпринимаете сразу же, - боюсь только, не пришлось бы вам когда-нибудь впоследствии признать, как дорого вам обошлось все это,- эти люди получают за свои дела милости и мзду. Но, по-моему, относительно соблюдения мира не вас надо убеждать, поскольку вы и так вполне убеждены в этом и потому сидите сложа руки, но того, кто войною только и занят: если он согласится на это, то с вашей стороны все это уже есть налицо. (54) А тяжелыми надо считать не те затраты, которые мы делаем на свое спасение, но бедствия, которые ожидают нас в случае, если мы не согласимся на эти затраты; разговоры же о том, что "будут расхищены государственные деньги", надо прекращать, предлагая меры к их сохранению, а вовсе не отказываясь от собственной пользы. (55) Но меня возмущает уже само по себе то обстоятельство, граждане афинские, как некоторые из вас сокрушаются при мысли, что будут расхищены деньги, хотя от вас зависит и беречь их, и карать виновных, но не сокрушаются о том, что Грецию всю, вот так - одно место за другим, расхищает Филипп и притом расхищает, собирая силы против нас.
(56) Так в чем же, значит, причина такого несоответствия, граждане афинские, почему про одного человека, который так явно предпринимает походы, совершает преступления, захватывает города, никто из этих людей ни разу не сказал, что он совершает преступление и является зачинщиком войны, а между тем ораторов, которые советуют не допускать этого и не оставлять без помощи эти города, они обвиняют в намерениях затеять войну? (57) Я объясню это. Просто они хотят то негодование, которое естественно должно возникнуть у вас в случае какой-нибудь неприятности на войне, обратить на ораторов, предлагающих ради вашей пользы наилучшие меры, и делать это с тем расчетом, чтобы вы привлекали к суду их, а не оборонялись против Филиппа, а также и для того, чтобы самим выступать в качестве обвинителей, а не поплатиться за свои теперешние деяния. Вот что значит у них это рассуждение, будто некоторые люди хотят вовлечь вас в войну, и в этом именно и заключается сейчас весь спор. (58) Но я лично знаю хорошо, что, хотя до сих пор никто из афинян не писал предложения относительно войны, Филипп захватил уже многие города, принадлежавшие нашему государству, и вот теперь послал помощь в Кардию[29]. Конечно, раз мы сами не хотим видеть того, что он воюет с нами, он был бы самым безумным из всех живых людей, если бы сам стал раскрывать это. (59) Но что мы будем говорить тогда, когда он пойдет уже против нас самих? Он, конечно, и тогда не будет говорить, что воюет, как не говорил и орейцам[30], когда его воины были уже в их стране, как еще раньше того не говорил ферейцам[31], когда подступал уже к их стенам, и как не говорил вначале олинфянам до тех пор, пока не вступил со своим войском в самую страну их. Или, может быть, и тогда про людей, которые станут призывать к обороне, мы все еще будем говорить, что они затевают войну? В таком случае нам остается только... быть рабами: ведь другого нет ничего, среднего между этими двумя возможностями - не обороняться, и не иметь покоя от врага. (60) Да кроме того, и опасность, которая угрожает вам, совсем не такова, как всем остальным: ведь Филипп хочет не просто подчинить своей власти наше государство, а совершенно его уничтожить. Он знает отлично, что рабами быть вы и не согласитесь, и, хоть бы даже согласились, то не сумеете, так как привыкли главенствовать; затруднений же ему доставить при случае будете способны более всех остальных людей, взятых вместе.
(61) Итак следует иметь в виду, что борьба сейчас идет за самое существование, и потому людей, продавшихся ему, надо ненавидеть и запороть на колоде[32]. Нельзя ведь, никак нельзя одолеть внешних врагов государства, пока вы не покараете врагов внутри самого государства*, прислужников его; но вы будете натыкаться на них, как на подводные камни, и по необходимости не поспевать за теми*[33]. (62) Как вы думаете, почему теперь он надругается над вами (иначе никак нельзя, мне кажется, назвать то, что он делает) и не прибегает даже к обману, хотя бы под видом благодеяния, как это делает по отношению ко всем остальным, но уже прямо угрожает? Так, например, фессалийцев он путем многих подачек[34] вовлек в теперешнее состояние рабства; а уж сколько раз он обманывал злополучных олинфян, когда сначала отдал им Потидею, потом еще много других мест, про то и сказать никто не мог бы. (63) Вот теперь он старается обольстить фиванцев, передав им под власть Беотию и избавив их от долгой и тяжелой войны[35]. Таким образом все они получили какие-нибудь выгоды, сами для себя, но за это одни уже теперь поплатились, как всем известно, другие еще поплатятся, когда только настанет время. А вы - я молчу о том, чего вы лишились прежде, но как вы были обмануты при самом заключении мира[36], скольких владений вы лишились при этом! (64) Разве не покорил он фокидян, Пилы, области во Фракии, Дориск, Серрий, самого Керсоблепта[37]. Разве сейчас не завладел он государством кардийцев и разве не признает этого сам? Почему же к вам он относится совершенно иначе, чем ко всем остальным? - А потому, что из всех вообще государств в одном только вашем предоставляется свобода говорить на пользу врагам и, получив взятку, без страха выступать перед вами, хотя бы вам пришлось лишиться вашего собственного достояния. (65) Не было бы безопасно в Олинфе высказываться в пользу Филиппа, если бы заодно с этими людьми не был облагодетельствован и народ олинфский предоставлением в его распоряжение Потидеи. Не было бы безопасно в Фессалии высказываться за Филиппа, если бы народ фессалийцев не был облагодетельствован тем, что Филипп изгнал у них тиранов и вернул им участие в Пилейской амфиктионии. Не было это безопасно в Фивах, пока он не отдал им Беотию и не разгромил фокидян. (66) А вот в Афинах, хотя Филипп не только отнял Амфиполь и землю кардийцев, но и обращает Эвбею в укрепленный оплот против вас и теперь идет походом на Византию[38], можно безопасно говорить в пользу Филиппа. Да и недаром же некоторые из этих людей быстро делаются из нищих богатыми, из неизвестных и бесславных славными и именитыми, а вы, наоборот, из славных бесславными и из богатых бедными; ведь богатством для государства я считаю союзников, доверие и общее расположение, а всем этим как раз вы теперь и стали бедны[39]. (67) А вследствие того, что к этим вещам вы относитесь беспечно и предоставляете их своему течению, он благоденствует и велик и страшен всем - грекам и варварам, а вы одиноки и унижены, блистаете изобилием продовольствия на рынке, но до смешного слабы в подготовке того, что нужно для войны. Между тем некоторые из ораторов, подавая свои советы, как я наблюдаю, руководятся одними соображениями, когда дело касается вас, и другими, когда касается их самих,- именно, вам они говорят, что надо оставаться спокойными, даже если кто-нибудь действует вам во вред, сами же они никак не могут у вас оставаться спокойными, хотя никто не наносит им вреда.
(68) А вот иногда какой-нибудь оратор, выступив перед вами, скажет: "Да, ты вот не хочешь вносить письменных предложений и брать на себя ответственность; у тебя не хватает смелости и твердости". Да, правда, ни дерзостью, ни наглостью, ни бесстыдством я не отличаюсь и не хотел бы отличаться, но мужеством, мне кажется, я значительно превосхожу многих политических деятелей, так развязно говорящих перед вами. (69) Ведь если кто-нибудь, граждане афинские, не считаясь с тем, будет ли это полезно для государства, привлекает граждан к суду, отбирает имущество их в казну, предлагает раздачи или выступает с обвинениями, то в этом нет с его стороны никакого мужества, но такой человек обеспечивает себе безопасность тем, что угождает вам своими речами и политической деятельностью, и таким образом он смел, ничего не опасаясь. Наоборот, тот, кто ради высшего блага часто идет наперекор вашим желаниям и ничего не говорит в угоду, но всегда только самое лучшее, и избирает такое направление политической деятельности, при котором больше значения имеет счастье, чем сознательный расчет[40], и кто в том и в другом берет на себя ответственность перед вами, (70) - вот это и есть мужественный и полезный гражданин, а вовсе не те люди, которые в погоне за мимолетным благоволением вашим погубили важнейшие дела государства; таким людям я никак не могу ни завидовать, ни считать их за граждан, достойных нашего государства; скажу даже более: если бы кто-нибудь спросил меня: "Скажи, пожалуйста, а ты сам что хорошего сделал для нашего государства?"- я, конечно, мог бы, граждане афинские, сказать и о триерархиях, и о хорегиях, и о денежных взносах, и о выкупе пленников[41], и о других своих подобных же заслугах, (71) но все-таки я ни о чем подобном не стал бы говорить, но вместо этого сказал бы только, что в своей политической деятельности я совершенно не допускаю такого образа действий, как они; что, хотя я, вероятно, сумел бы, как и другие, и выступать с обвинениями, и говорить угодливые речи, и предлагать отобрание имущества и вообще делать то же, что делают они, я никогда не ставил себе задачей так поступать и не увлекался ни корыстью, ни честолюбием; но что всегда говорю такие речи, которые меня самого ставят в ваших глазах ниже, чем многих других, но которые вам, если бы только вы слушались меня, дали бы возможность сделаться более сильными: так, вероятно, можно мне выразиться, не возбуждая зависти. (72) Да, по моему мнению, и не подходит для честного гражданина изыскивать такие политические средства, которые мне самому давали бы возможность сразу же выдвинуться на первое место между вами, а вас сделали бы самыми последними из всех. Нет, честным гражданам надлежит направлять свою политическую деятельность к тому, чтобы вместе с ней возрастало могущество государства, и все ораторы должны всегда предлагать самое лучшее, а не самое легкое: к легчайшему придет ведь природа сама, а к наилучшему должен вести, поучая своим словом, честный гражданин.
(73) Я слыхал уже и такого рода замечание одного человека, что говорю я всегда самое лучшее, но что с моей стороны это все - одни только слова, между тем как государству нужны дела и какое-нибудь проведение их в жизнь. А как я смотрю на этот вопрос, я выскажу вам совершенно откровенно. В обязанности человека, подающего вам советы, по-моему даже и не входит ничего другого, как только высказать вам наилучшую мысль. И что это так именно и есть, я думаю, мне удастся без труда вам показать. (74) Вы ведь, конечно, знаете, как однажды известный Тимофей[42] произнес перед вами в Народном собрании речь о том, что надо идти на помощь и спасать эвбейцев, - это было тогда, когда фиванцы хотели поработить их - ив этой речи он выразился приблизительно так: "Как же это, скажите пожалуйста, - говорил он, - фиванцы вот уже у вас на острове, а вы еще только совещаетесь, как с ними быть и что надо делать? Разве не заполните, граждане афинские, моря триерами? не встанете сейчас же с мест и не поспешите в Пирей? не спустите на воду кораблей". (75) И вот, если сказал это Тимофей, то выполнили это вы; вследствие этих совместных усилий успех и был достигнут. Но как бы прекрасно он ни сказал тогда (а так именно он и сказал), если бы вы отнеслись к делу легкомысленно и никак не откликнулись на его призыв, разве осуществилось бы тогда хоть какое-нибудь из тех дел, которые удалось тогда совершить нашему государству? Да никоим образом! Вот так же обстоит дело и со всем тем, о чем говорю я или о чем скажет тот или иной оратор: дел ищите у самих себя, а речей наилучших, какие кто сумеет сказать[43], - у выступающего оратора. (76) Теперь я хочу, прежде чем сойти с трибуны, указать вам в главных чертах сущность моего предложения. По-моему, нужно вносить деньги; нужно содержать в порядке имеющееся в наличности войско, исправляя недостатки, какие в нем находите, но отнюдь не распускать его в полном составе, какие бы обвинения ни высказывал кто-нибудь против него; надо отправлять послов во все стороны[44] с тем, чтобы разъяснять, ободрять и принимать меры. Помимо же всего этого, надо карать людей, берущих взятки при исполнении государственных обязанностей, и преследовать их своей ненавистью повсюду. Это нужно для того, чтобы правильность образа мыслей людей порядочных и заявляющих себя честными гражданами становилась очевидной для всех вообще и для них самих. (77) Если вы будете так относиться к делам и откинете свое равнодушие ко всему, то еще, может быть, - да, может быть, - и теперь положение поправится. Но, если вы будете сидеть, выражая свое участие только шумным негодованием или одобрением, а когда нужно будет что-нибудь делать, будете уклоняться от этого, тогда я не представляю себе, какая же речь, при вашем нежелании исполнять свои обязанности, могла бы спасти государство.

ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
Херсонес Фракийский (в отличие от Таврического - в Крыму) - узкий полуостров, составляющий северный (европейский) берег Геллеспонта (Дарданелл), имел в древности, как и теперь, важное экономическое и стратегическое значение на пути в Черное море. Афиняне еще в VI в. утвердились на этом месте и позднее упорно боролись за обладание им. В 357 г. фракийский царек Керсоблепт уступил афинянам весь полуостров за исключением города Кардии. В 353 г. сюда был послан один отряд афинских клерухов, т.е. колонистов из афинских граждан, которые сохраняли свои гражданские права. Однако это место привлекло к себе внимание и Филиппа. Филократов мир 346 г. признал область за афинянами, кроме Кардии. Видя опасность для своих владений со стороны Филиппа, афиняне в 343 г. отправили туда еще новый отряд клерухов под начальством Диопифа. Все города Херсонеса приняли клерухов, как союзников. Но Кардия обратилась за поддержкой к Филиппу. Диопиф стал энергично действовать против нее и, в ответ на вмешательство Филиппа опустошил македонские владения в окрестностях. В 341 г. Филипп послал в Афины письмо, обвиняя Диопифа в нарушении мира. Ораторы македонской партии поддерживали его протесты и требовали отозвания Диопифа. В марте 341 г. при обсуждении вопроса в афинском Народном собрании Демосфен произнес свою речь "О делах в Херсонесе", в которой указывал на то, что, если Диопиф теперь и нарушает мирные отношения в Херсонесе, то вызвано это действиями Филиппа, который уже давно ведет там войну. Демосфен говорил еще и о том, как важно для Афин иметь в этом пункте опору для противодействия Филиппу, и что поэтому не только не следует отзывать Диопифа, но, наоборот, надо оказать ему помощь. В этой речи Демосфен высказывает такой взгляд, что не надо объявлять открытой войны Филиппу, но в то же время необходимо оказывать решительный отпор его действиям. Эта точка зрения получила признание в Афинах. Диопиф не только не был отозван, но и получал некоторую поддержку из Афин.
План речи
Вступление (§ 1-3). Необходимость беспристрастного обсуждения дела (§ 1). Ораторы обвиняют Диопифа, а нужно говорить о действиях Филиппа (§ 2-3).
Главная часть (§ 4-75). I. Общий обзор положения (§ 4-20): 1) Филипп уже ведет войну (§ 4-8); 2) нельзя подпускать Филиппа близко к своим пределам и потому надо поддержать Диопифа (§ 9 - 12); 3) призыв афинян к спокойствию имеет целью дать свободу действий Филиппу (§ 13--18); 4) надо помочь Диопифу (§ 19-20).II. Характеристика афинян (§ 21-37): 1) без действий речь бессильна (§ 21-23); 2) нельзя войска оставлять без снабжения (§ 24-27); 3) посылка второго военачальника бесполезна (28 - 29); 4) подкупность ораторов (§ 38-34); 5) критическое отношение греков (§ 35-37). III. Предложение оратора (§ 38-47); 1) не делать того, что сейчас делается (§ 38); 2) надо признать, что Филипп - враг Афин и демократического строя {§ 39-45); 3) надо иметь готовую армию (§ 46 - 47). IV. Доказательство: серьезность положения (§ 48-51). V. Опровержение доводов противников (§ 52 - 75): 1) о прелестях мира, о тягости содержать армию, о посягательстве некоторых на казенные деньги (§ 52-55); 2) о подстрекательстве к войне; об опасности, угрожающей Афинам (§ 56 - 60); 3) о необходимости покарать предателей (§ 61-67); 4) оправдание собственной деятельности (§ 68 - 72); 5) обвинение в бездеятельности: дела оратора - его речи (§ 73-75).
Заключение. Резюме предложений: надо делать взносы, содержать постоянную армию, отправлять посольства, карать предателей (§ 76-77).


[1] С мая 342 г. по март 341 г. до н.э.
[2] О Диопифе см. введение к речи.
[3] Обычно такие документы гравировались на мраморных или (реже) бронзовых плитах и выставлялись на видном месте в заинтересованных государствах, а иногда, кроме того, в местах, имеющих общегреческое значение, особенно в Олимпии, и т.п.
[4] «Годичные», т.е. пассатные, ветры — северо-восточные, дующие в августе и сентябре и в древности мешавшие движению по морю из южных областей к северу. Ср. прим. 27 к IV, 31.
[5] В 357 г. Византия вместе с островами Хиосом, Родосом, Косом и др. отложилась от союза с Афинами и начала так называемую Союзническую войну (до 355 г.). Враждебное отношение Византии к Афинам продолжалось и после — до 340 г., когда под влиянием угрожающих действий Филиппа она примирилась с Афинами.
[6] См. прим. 4.
[7] Единственный город на Эвбее, сохранивший в это время верность Афинам, прочие подчинились Филиппу; город Орей, на севере ее, покорен Филиппом в 342 г.
[8] На Мегары Филипп произвел нападение в 343 г.; оно было отражено благодаря помощи Афин (см. IX, 17).
[9] Некоторые издатели на основании подражания этому месту в XI, 18 вставляют здесь: «и содержать наемную армию».
[10] Намек на зрелищный фонд. От 342 г. сохранилось до нас постановление Народного собрания о благодарности Совету за блестящее устройство театральных представлений (Dittenberger, Sylloge, ed. 3., Ν 227 b).
[11] Дело идет, по-видимому, об установленной плате, которую государство обязалось давать командиру. То же и в § 23. Другие объясняют συντάξεις — «взносы союзников» — плата полководцу из взносов союзников.
[12] Т.е. чрезвычайный военный налог (εισφορά).
[13] Эрифры — город на берегу Малой Азии против острова Хиоса.
[14] «Выдает греков» — по смыслу видно: в жертву своим наемникам.
[15] Исангелия (εισαγγελία) — чрезвычайное заявление непосредственно в Народное собрание — особая форма обвинения по крупным преступлениям, требовавшим быстрого принятия мер (измена, заговор против демократии, повреждение государственного имущества и т.п.). Повестка с вызовом виновного и обозначением его преступления передавалась на деревянной вощеной табличке. См. Арист., «Аф. пол.», 43, 4.
[16] Оратор, очевидно, имеет в виду какие-то предложения противников.
[17] Так назывался государственный корабль, который посылался для исполнения важных государственных поручений, а в том числе и для привода подсудимого, например Алкивиада в 415 г.
[18] Харет — известный полководец (см. II, 28; IV, 24, 46). Аристофонт — выдающийся политический деятель, противник Филиппа; в это время уже старик (умер в 30-х годах IV в.).
[19] Имеется в виду поход во Фракию в 342-341 гг. Болезнь — не та, о которой упоминалось в IV, 11 и I, 13 (в 352 г.).
[20] В 348 г. Филипп сделал тираном Эретрии Клитарха, в Opee — на севере, против острова Скиафа, Филистида. Освободить Эвбею афинянам удалось только в 340 г.
[21] Евфикрат и Ласфен — командиры конницы в Олинфе, предали свои отряды Филиппу. О гибели их нет никаких данных. Скорее всего, Демосфен имеет в виду их моральную гибель: при дворе Филиппа их называли предателями.
[22] Образ борца, оставшегося без пары; см. прим. 15 к V, 15.
[23] Дронгил, Кабила и Мастира — местечки во Фракии. Филипп, захватив их, устраивал там колонии, поселяя в них преступников.
[24] Т.е. летом 341 г.
[25] В государственном аппарате Афин государственные рабы встречаются нередко, например в качестве секретарей при Совете, полицейских и т.п.
[26] Сравним сходное рассуждение в «Первой речи против Филиппа» — IV, 10.
[27] Евбул и его партия, которые хотели обеспечить мир какой бы то ни было ценой.
[28] Клевета на представителей военной партии, будто бы хотевших поживиться казенными средствами.
[29] На эту посылку помощи в Кардию Диопиф ответил разорением некоторых городов по Геллеспонту.
[30] См. выше, прим. 7 и 20.
[31] Феры в Фессалии Филипп занял в 343 г.
[32] Одним из видов смертной казни было побитие палками, причем осужденных клали на круглую деревянную колоду (τύμπανον).
[33] Последние слова «прислужников... поспевать за теми» отсутствуют в лучших рукописях Σ и Ь, но сохранены в остальных. Они важны по смыслу, так как мотивируют вредоносность внутренних врагов. Кроме того, они имеются в сходном месте IX, 53.
[34] В 346 г. фессалийцы благодаря Филиппу получили участие в Пилейской амфиктионии, попечительство над храмом в Дельфах и города Магнесию и Никею.
[35] Вместо фиванцев, потерпевших поражение от фокидян в Священной войне, Филипп взял на себя ведение ее и разбил фокидян в 346 г. Фиванцам он передал области разрушенных беотийских городов Орхомена, Коронеи, Корсии и др.
[36] Имеются в виду обстоятельства, происходившие во время процедуры заключения Филократова мира; см. речь «О преступном посольстве» (XIX).
[37] Керсоблепт — фракийский царек, союзник афинян, разбитый Филиппом в 346 г. и окончательно подчиненный летом 341 г.
[38] В 341 г., разгромив фракийские племена, Филипп напал на Византию и Перинф.
[39] Ср. эту мысль в III, 29; X, 68.
[40] Здесь высказывается своеобразное представление античного человека, что недостаточно личного умения для успеха дела, а нужна помощь судьбы и что в важные моменты надо рисковать; ср. II, 22; IV, 12; V, 11.
[41] Демосфен, находясь в Македонии в качестве посла, затратил большие средства на выкуп афинян из плена, как это и отмечено в почетном постановлении в честь него от 280 г.; ср. XIX, 166, 169 сл., 222, 229 сл., 338.
[42] Тимофей, сын Конона, известный афинский полководец первой половины IV в. В 357 г. он совершил удачный поход на Эвбею, когда ею хотели завладеть фиванцы.
[43] Место испорчено в рукописях. Принимаем конъектуру Вейля: τά δε βέλτισδ αν επιστήμη λέγειν.
[44] Это осуществилось в следующем, 340 г., когда сам Демосфен отправился в качестве посла в Херсонес и Византию, Гиперид — на Родос и, вероятно, на Хиос, Каллий из Халкиды — в Пелопоннес.

IX. Третья речь против Филиппа

Переводчик: 
Радциг С.И.

ВВЕДЕНИЕ ЛИБАНИЯ
Содержание этой речи просто: именно, ввиду того, что Филипп только на словах соблюдает мир, на деле же наносит много вреда, оратор советует афинянам собраться в поход и отразить натиск царя, так как большая опасность нависла и над ними самими, и вообще над всеми греками.

РЕЧЬ
(1) Много разговоров, граждане афинские, ведется у нас чуть ли не на каждом заседании Народного собрания о тех преступлениях, какие совершает Филипп не только против вас, но и против всех остальных с тех самых пор, как заключил мир, и все, я уверен, могли бы, хоть в действительности и не делают этого, признать своей обязанностью - и говорить, и действовать так, чтобы тот человек прекратил свое надругательство и понес наказание; однако все дела, как я вижу, приведены в такое расстройство и так запущены, что боюсь, не оказался бы, как ни обидно это звучит, правильным такой вывод: если бы все выступающие ораторы желали вносить предложения, а вы голосовать их с одним только расчетом, чтобы привести дела государства в самое плохое состояние, то и тогда, я думаю, они не могли бы оказаться в худшем положении, чем теперь. (2) Конечно, есть, вероятно, много причин этого, и не от одной только или двух дела пришли в такое состояние, но, коль скоро вы станете правильно разбираться в деле, вы найдете, что вина за это падает главным образом на тех людей, которые предпочитают искать благоволения у народа, чем говорить наилучшее; из них, граждане афинские, некоторые[1] стараются только обеспечить себе средства для достижения известности и силы и нисколько не заботятся о дальнейшем*; они думают поэтому, что и вам не надо об этом заботиться*; другие же выступают с обвинениями и клеветами против руководителей государства и этим образом действий ведут все как раз к тому, чтобы государство казнило само себя и всецело только этим и занималось, а Филиппу чтобы предоставлялась возможность говорить и делать[2], что ему угодно. Такие приемы политической деятельности обычны у вас; но они и приводят к пагубным последствиям. (3) Я со своей стороны прошу вас, граждане афинские, если буду говорить о чем-нибудь откровенно, по правде, отнюдь не гневаться на меня за это. Смотрите на это вот с такой точки зрения. Свободу речи во всех других случаях вы считаете настолько общим достоянием всех живущих в государстве, что распространили ее и на иностранцев, и на рабов, и часто у нас можно увидать рабов, которые с большей свободой высказывают то, что им хочется, чем граждане в некоторых других государствах; но из совещаний вы ее совершенно изгнали. (4) Вследствие этого у вас и получилось, что в Народных собраниях вы напускаете на себя важность и окружаете себя лестью, слушая только угодные вам речи, а когда начинаются затруднения и наступают события, вы оказываетесь уже в крайне опасном положении. Конечно, если вы и сейчас находитесь в таком настроении, тогда мне нечего говорить; но если о своей пользе вы пожелаете слушать речь без всякой лести, тогда я готов говорить. Действительно, если даже дела находятся в крайне плохом состоянии и уже сделано много упущений, все-таки есть еще возможность все их у себя поправить, будь только у вас желание исполнять свой долг. (5) И хоть, может быть, неожиданно то, что я хочу сейчас сказать, но оно верно: самое плохое, что было у нас в прошлом, оказывается для будущего самым благоприятным. Что же это такое? А вот что: если сейчас дела находятся в плохом состоянии, то причина этого в том, что вы ничего не исполняли из своих обязанностей - ни малого, ни большого; ведь если бы вы делали все, что следовало, и дела все-таки были в таком положении, вот тогда и надежды не было бы на улучшение. Но в действительности Филипп победил только вашу беспечность и нерадивость, государства же не победил; да и вы не только не побеждены, но даже и не пошевелились с места.
(6)* Конечно, если бы все мы были согласны насчет того, что Филипп ведет войну против нашего государства и нарушает мир, тогда оратору ни о чем другом не нужно было бы говорить и советовать, кроме того только, как всего безопаснее и легче будет нам обороняться; но некоторые высказывают такое странное отношение, что, хотя он захватывает города, держит в своих руках многие из ваших владений и всем людям наносит вред, они все-таки терпеливо выслушивают, как известные люди[3] на заседаниях Народного собрания нередко выступают с утверждением, будто зачинщиками войны являются некоторые из нашей собственной среды; ввиду этого необходимо соблюдать осторожность и держаться в этом вопросе правильного пути. (7) Приходится опасаться, как бы человек, который внесет предложение и посоветует нам обороняться, не подвергся обвинению в том, что он является зачинщиком войны. Поэтому я в первую очередь и говорю об этом и хочу точно установить, от нас ли сейчас зависит решение вопроса о том, как нам быть - соблюдать ли мир, или вести войну*.
(8) Конечно, если есть возможность государству хранить мир и это от нас зависит, - с этого я начну, - тогда я отвечаю, что надо нам хранить мир, и, кто это говорит, тот, по-моему, должен, вносить письменные предложения, действовать в этом духе и не допускать обмана. Но, если наш противник, держа в руках оружие и имея вокруг себя большое войско, только прикрывается перед вами словом "мир", между тем как собственные его действия носят все признаки войны, что тогда остается, как не обороняться? Если же вам угодно при этом, подобно ему, говорить, будто вы сохраняете мир, тогда я не возражаю. (9) Ну, а если кто-нибудь за мир считает такое положение, при котором тот человек получит возможность покорить всех остальных, чтобы потом пойти на нас, то он, прежде всего, не в своем уме; затем, он говорит про такой мир, который имеет силу только по отношению к тому человеку с вашей стороны, а не по отношению к вам с его стороны. А вот такой мир как раз и старается купить Филипп, затрачивая все расходуемые им деньги, - чтобы самому вести войну с вами, а с вашей стороны не встречать сопротивления.
(10) Но, конечно, если мы хотим дожидаться того времени, когда он сам признается, что ведет войну, тогда мы самые глупые люди, потому что, если даже он будет идти на самую Аттику, хотя бы на Пирей, он и тогда не будет говорить этого, как можно судить по его образу действий в отношении к остальным. (11) Вот так, например, олинфянам он объявил, когда находился в 40 стадиях[4] от их города, что остается одно из двух - либо им не жить в Олинфе, либо ему самому в Македонии; а между тем ранее, если кто-нибудь обвинял его в чем-либо подобном, он всегда выражал негодование и отправлял послов, чтобы представить оправдания на этот счет. Вот так же и в Фокиду[5] отправлялся он, словно к союзникам, и даже послы фокидян сопровождали его в походе, а у нас большинство ораторов упорно твердило, что фиванцам не поздоровится от его прохода[6]. (12) Далее, вот так же и Феры[7] захватил он недавно, придя в Фессалию в качестве друга и союзника; наконец, и вот к этим несчастным орейцам[8] он послал свое войско, как говорил, из чувства расположения к ним, чтобы их проведать: он будто бы слышал, что у них нездоровое состояние и происходит смута, а долг истинных союзников и друзей помогать в таких затруднительных обстоятельствах. (13) Так вот, - если тех, которые не могли принести ему никакого вреда и только, может быть, приняли бы меры для предотвращения от себя несчастья, он предпочитал обманывать, чем открыто предупреждать еще до начала враждебных действий, - неужели же после этого вы еще думаете, что с вами он начнет войну только после предварительного ее объявления, а тем более в такое время, пока вы сами еще будете так охотно позволять себя обманывать? (14) Да не может этого быть! В самом деле, раз вы сами, страдающие от него, не заявляете против него никаких жалоб, а обвиняете некоторых[9] из своей же среды, тогда с его стороны было бы величайшей на всем свете глупостью прекратить между вами взаимные споры и распри и вызвать вас на то, чтобы вы обратились против него, а вместе с тем отнять и у людей, состоящих у него на жалованье, возможность отвлекать вас речами о том, будто он не ведет войны против нашего государства.
(15) Но есть ли, - скажите ради Зевса, - хоть один здравомыслящий человек, который по словам, а не по делам стал бы судить о ком-нибудь, соблюдает ли он мир, или ведет войну с ним? Конечно, нет ни одного такого! Так вот с самого начала, когда только что был заключен мир[10], когда Диопиф еще не принимал начальства, и люди, находящиеся сейчас в Херсонесе, еще не посылались туда, Филипп уже пытался занять Серий и Дориск и выгнать из Серрийской крепости и Святой горы воинов, которых поставил там ваш полководец[11]. (16) А если он действовал так, то что это значило? Ведь он присягал соблюдать мир[12]. И никто пусть не возражает: "Что за важность? Какое до этого дело нашему государству?" - Нет, было ли это мелочью, или до этого вам не было совсем никакого дела, это уж будет другой вопрос; но благочестие и справедливость, - в малом ли их нарушают, или в большом, - имеют всегда одинаковое значение. Вот и сейчас, когда он посылает наемников в Херсонес, который и царь[13], и все греки признали вашим владением, и когда сам соглашается, что оказывает помощь, и даже присылает об этом письма, - скажите, пожалуйста, что значат эти действия? (17) Он утверждает, будто не воюет; но я не только не могу согласиться, что, действуя таким образом, он соблюдает условия мира, заключенного с вами, но даже и тогда, когда он пытался овладеть Мегарами[14], устраивал тирании на Эвбее[15], когда теперь предпринимает поход против Фракии[16], ведет происки в Пелопоннесе[17], словом, всегда, когда он для достижения своих целей действует при помощи вооруженной силы, я утверждаю, что все эти действия являются нарушением мира и означают войну против вас; или, может быть, и про людей, которые устанавливают осадные машины, вы до тех пор будете утверждать, что они соблюдают мир, пока они не подведут эти машины к самым стенам! Но вы этого не станете утверждать[18], потому что, кто устраивает и подготовляет такие средства, чтобы захватить меня, тот воюет против меня, хотя бы он еще не метал ни камня, ни стрелы[19]. (18) Итак, что же может вам угрожать в случае чего-нибудь такого?[20] А вот что: будет для вас потерян Геллеспонт; неприятель, воюющий с вами, сделается властелином Мегар и Эвбеи; пелопоннесцы станут его сторонниками. Так как же после этого про человека, который развивает такие действия против нашего государства, я буду говорить перед вами, будто он соблюдает мир? (19) Нет, никогда! Но, я считаю, что с того самого дня, как он разгромил фокидян[21], он уже и ведет против нас войну. А вы поступите, я думаю, благоразумно, если немедленно примете меры к обороне; если же оставите дело так, то потом, если и пожелаете, уж не будете в состоянии, мне кажется, сделать даже этого. И я настолько расхожусь во взглядах с остальными советниками, граждане афинские, что, по моему убеждению, сейчас должен идти вопрос даже не о Херсонесе и не о Византии: (20) им надо, конечно, помочь и принять меры, чтобы они не пострадали, Находящимся там сейчас воинам надо послать все, в чем они нуждаются, *но думать надо обо всех вообще греках, так как всем им, по-моему, угрожает большая опасность. Я хочу сейчас рассказать вам, почему я так боюсь за целость государства, и тогда, если мой расчет правилен, вы можете воспользоваться этими соображениями и позаботиться как-нибудь, если уж не хотите обо всех вообще, то по крайней мере хотя бы о самих себе, а если найдете мои слова пустыми и нелепыми, то ни теперь, ни после не смотрите на меня, как на человека в здравом уме.
(21) Так вот о том, что Филипп из малого и ничтожного, каким был первоначально, сделался великим; что греки относятся друг к другу с недоверием и враждою; что гораздо более невероятным было для него тогда сделаться таким сильным из прежнего ничтожества, чем теперь, когда уже так много он захватил в свои руки и подчинил себе остальное, и вообще обо всем, что я мог бы сказать в этом роде, я умолчу. (22) Но я вижу, что все люди, начиная с вас самих, уступили ему то самое, из-за чего до сих пор во все времена велись все войны между греками. Что же это такое? Это возможность делать, что ему угодно, и прямо так поодиночке обирать и грабить каждого из греков и порабощать государства, производя на них нападения. (23) А между тем простатами[22] над греками в течение семидесяти трех лет были вы; были простатами в течение двадцати девяти лет лакедемоняне[23]; достигли некоторой силы и фиванцы в течение вот этого последнего времени, после битвы при Левктрах[24]. Но все-таки ни вам, ни фиванцам, ни лакедемонянам еще никогда, граждане афинские, не предоставлялось греками такого права - делать, что вам вздумается - ничуть не бывало! (24) Но с вами - или, лучше сказать, с афинянами тех времен, - из-за того только, что к некоторым, как казалось, они относились свысока, все - даже и те, которые сами ни в чем не могли вас упрекнуть - считали нужным воевать совместно с обиженными; точно так же опять-таки и с лакедемонянами, когда они, получив главенство и достигнув такого же могущества, как и вы, стали злоупотреблять своей властью и пытались слишком грубо нарушать установившийся порядок[25], тогда все начали войну - даже и те, которые ни в чем не могли упрекнуть их. (25) Да что же говорить об остальных? Мы сами с лакедемонянами, хотя первоначально не могли бы указать ни одного случая каких-нибудь обид друг против друга, но все-таки, если видели в чем-нибудь обиды для остальных, считали нужным из-за этого вести между собой войну. Однако все проступки, совершенные, как лакедемонянами за те тридцать лет, так и нашими предками за семьдесят лет, не могут равняться, граждане афинские, с теми обидами, которые нанес грекам Филипп в течение тринадцати неполных лет[26], за время, когда он выделяется из ряда остальных, или, лучше сказать, они не составляют и малой доли того, что сделано им. *И это легко показать в коротких словах*.
(26) Я не говорю про Олинф, Мефону, Аполлонию[27] и про тридцать два города во Фракии[28], которые он разорил все с такой жестокостью[29], что даже если подойдешь близко к этим местам, затрудняешься сказать, жили ли когда-нибудь в них люди. Обхожу молчанием также и то, что племя фокидян, столь сильное прежде, теперь уничтожено[30]. А в каком положении Фессалия? Разве не уничтожил он там государств и демократического правления и не установил четверовластий[31], чтобы жители были рабами не только по городам, но и по племенам? (27) А города на Эвбее разве уж не управляются тиранами[32] и притом города на острове поблизости от Фив и от Афин? Разве в письмах он не пишет определенно: "А у меня - мир с теми людьми, которые хотят меня слушаться"? И он не только в письмах так выражается, но и на деле поступает не иначе: вот он направился к Геллеспонту, раньше ходил против Амбракии[33], подчинил себе Элиду, такое значительное государство в Пелопоннесе, сделал недавно покушение на Мегары - словом, ни Греция, ни варварская земля не могут насытить жадности этого человека. (28) И мы, все греки, видим это и слышим и все-таки не отправляем друг к другу по этому поводу послов, не выражаем даже негодования, но находимся в таком жалком состоянии, такими рвами окопались одни от других у себя в городах, что вплоть до сегодняшнего дня не можем привести в исполнение ни одной полезной или необходимой нам меры, не можем сплотиться и заключить какого-нибудь союза взаимной помощи и дружбы. (29) Вместо этого мы равнодушно смотрим на то, как усиливается этот человек, причем каждый из нас, на мой по крайней мере взгляд, считает выигрышем для себя то время, пока другой погибает, и никто не заботится и не принимает мер, чтобы спасти дело греков, так как всякий знает, что Филипп, словно какой-то круговорот напастей - приступ лихорадки или еще какого-нибудь бедствия - приходит вдруг к тому, кто сейчас воображает себя очень далеким от этого. (30) При этом вы знаете также и то, что, если греки терпели какие-нибудь обиды от лакедемонян или от нас, то они переносили эти обиды все-гаки от истинных сынов Греции, и всякий относился тогда к этому таким же точно образом, как если бы, например, законный сын, вступивший во владение большим состоянием, стал распоряжаться чем-нибудь нехорошо и неправильно: всякий почел бы его заслуживающим за это самое порицания и осуждения, но никто не решился бы говорить, что он не имел права это делать как человек посторонний или не являющийся наследником этого имущества. (31) А вот если бы раб или какой-нибудь подкидыш стал расточать и мотать достояние, на которое не имел права, тогда - о Геракл! - насколько же более возмутительным и более достойным гнева признали бы это вы все! Но о Филиппе и о том, что он делает сейчас, не судят таким образом, хотя он не только не грек и даже ничего общего не имеет с греками, но и варвар-то он не из такой страны, которую можно было бы назвать с уважением, но это - жалкий македонянин, уроженец той страны, где прежде и раба порядочного нельзя было купить. (32) Но чего же еще не хватает ему до последней степени наглости? Да помимо того, что он разорил города, разве он не устраивает пифийские игры, общие состязания всех греков, и, когда сам не является на них, разве не присылает своих рабов руководить состязаниями в качестве агонофетов?[34] *Разве не завладел Пилами[35] и проходами, ведущими к грекам, и не занимает эти места своими отрядами и наемниками? Разве не присвоил себе также и права первым вопрошать бога, отстранив от этого нас, фессалийцев, дорян и остальных амфиктионов, - права, которым даже и греки не все пользуются?* (33) Разве не предписывает он фессалийцам, какой порядок управления они должны у себя иметь? Разве не посылает наемников - одних в Порфм[36], чтобы изгнать эретрийскую демократию, других - в Орей, чтобы поставить тираном Филистида? Но греки, хоть и видят это, все-таки терпят, и, мне кажется, они взирают на это с таким чувством, как на градовую тучу: каждый только молится, чтобы не над ним она разразилась, но ни один человек не пытается ее остановить. (34) И никто не защищается не только против тех оскорблений, которым подвергается от него вся Греция, но даже и против тех, которые терпит каждый в отдельности. Это уже последнее дело! Разве он не предпринимал похода на Амбракию и Левкаду[37], - города, принадлежащие коринфянам? Разве не дал клятвенного обещания этолийцам передать им Навпакт, принадлежащий ахейцам?[38] Разве у фиванцев не отнял Эхин[39] и разве не отправляется теперь против византийцев[40], своих собственных союзников? (35) Разве у нас - не говорю уж об остальном - он не завладел крупнейшим нашим городом на Херсонесе, Кардией?[41] И вот, хотя мы все страдаем от такого отношения к себе, мы все еще медлим, проявляем малодушие и смотрим на соседей, полные недоверия друг к другу, а не к тому, кто всем нам наносит вред. Но если этот человек относится ко всем с такой наглостью теперь, то как вы думаете, что же он станет делать тогда, когда подчинит своей власти каждого из нас поодиночке?
(36) Что же в таком случае за причина этого? Ведь, конечно, не без основания и не без достаточной причины тогда все греки с таким воодушевлением относились к свободе, а теперь так покорно терпят рабство. Да, было тогда, было, граждане афинские, в сознании большинства нечто такое, чего теперь уже нет, - то самое, что одержало верх и над богатством персов, и вело Грецию к свободе, и не давало себя победить ни в морском, ни в сухопутном бою; а теперь это свойство утрачено, и его утрата привела в негодность все и перевернула сверху донизу весь греческий мир. (37) Что же это такое было? *Да ничего хитрого и мудреного, а только то, что* людей, получавших деньги с разных охотников до власти и совратителей Греции, все тогда ненавидели, и считалось тягчайшим позором быть уличенным в подкупе; виновного в этом карали величайшим наказанием *и для него не существовало ни заступничества, ни снисхождения.* (38) Поэтому благоприятных условий во всяком деле, которых судьба часто дает и нерадивым против внимательных* и ничего не желающим делать против исполняющих все, что следует*, нельзя было купить ни у ораторов, ни у полководцев, равно как и взаимного согласия, недоверия к тиранам и варварам и вообще ничего подобного. (39) А теперь все это распродано, словно на рынке, а в обмен привезены вместо этого такие вещи, от которых смертельно больна вся Греция. Что же это за вещи? Зависть к тому, кто получил взятку, смех, когда он сознается[42], Снисходительность к тем, кого уличают,* ненависть, когда кто-нибудь за это станет порицать - словом все то, что связано с подкупом. (40) Ведь что касается триер, численности войска и денежных запасов, изобилия всяких средств и вообще всего, по чему можно судить о силе государства, то теперь у всех это есть в гораздо большем количестве и в больших размерах, чем у людей того времени. Но только все это становится ненужным, бесполезным и бесплодным по вине этих продажных людей.
(41) Что положение у нас теперь именно таково, это вы сами, конечно, видите, и вам вовсе не требуется моего свидетельства; а что в прежние времена положение было совсем противоположное, это я вам сейчас покажу, приводя не свои собственные слова, а надпись, которую ваши предки занесли на медную доску и поставили на Акрополе* не для того, чтобы самим от нее иметь какую-нибудь пользу (они и без этой надписи были проникнуты сознанием своего долга), но для того, чтобы в ней вы имели для себя напоминание и пример того, как строго надо относиться к подобным делам. (42) Так что же говорит эта надпись?* "Арфмий, сын Пифонакта, зелеец[43], - вот что значится тут, - да будет лишенным гражданской чести и врагом народа афинского и союзников - сам и весь его род". Затем приводится и вина, за которую постигло его это наказание: "за то, что он привез золото от мидян[44] в Пелопоннес". Такова эта надпись. (43) Так вот представьте себе, ради богов, *и вдумайтесь сами про себя*, что имели в виду афиняне того времени, если они так поступали, и какое значение придавали они этому. Какого-то зелейца Арфмия, раба царя[45] (Зелея ведь в Азии), за то только, что он, исполняя волю своего господина, привез золото в Пелопоннес, даже не в Афины, они объявили в надписи самого и весь его род врагами своими и союзников и лишенными гражданской чести. (44) А это не то, что просто можно бы назвать лишением гражданской чести. В самом деле, какое значение это могло бы иметь для зелейца если бы на него не должны были распространяться общие права в Афинах?[46] *Но дело здесь вовсе не в этом.* А в законах об убийствах есть оговорка насчет таких лиц, для которых в случае их убийства законодатель[47] не допускает судебного разбирательства, *но которых считает позволительным убить*; там сказано так: "И пусть умрет лишенным чести". Это именно значит, что кто убьет одного из таких людей, остается чист. (45) Таким образом, в те времена люди считали своей обязанностью заботиться о спасении всех вообще греков; иначе, если бы они не смотрели на дело с такой именно точки зрения, их не беспокоило бы то, что в Пелопоннесе кто-то кого-то подкупает и совращает. Но они наказывали и подвергали возмездию тех, кого замечали в этом, таким способом, что заносили их имена на доску[48]. Вот от этого-то Греция естественно и была страшна варвару, а не варвар грекам. (46) Но не то теперь. Вы совсем не так относитесь и к подобным делам, и вообще ко всему остальному, а как?* Вы сами знаете: к чему во всем обвинять одних вас? А приблизительно так же и ничуть не лучше вас относятся и все остальные греки, почему я и говорю, что настоящее положение вещей требует и большого внимания, и доброго совета. Какого?* Хотите, чтобы я сказал? А вы не разгневаетесь?[49]
(47) Далее какое-то странное рассуждение высказывают те люди, которые хотят успокаивать наше государство тем, что будто бы Филипп еще не так силен, как некогда были лакедемоняне; что те главенствовали повсюду[50] над морем и сушей, царя имели своим союзником и перед ними никто не мог устоять; но что все-таки и их отразило наше государство и само не было сокрушено[51]. Но я лично думаю, что если во всех отраслях, можно сказать, достигнуты большие успехи и теперешнее положение совершенно не похоже на прежнее, ни одна отрасль не сделала больших успехов и не развилась так сильно, как военное дело[52]. (48) Прежде всего тогда, лакедемоняне, как я слышу, да и все остальные, в течение четырех или пяти месяцев, как раз в самую лучшую пору года, вторгнутся бывало, опустошат страну *противников* своими гоплитами, то есть гражданским ополчением[53], и потом уходят обратно домой. Это был до такой степени старинный или, лучше сказать, такой правомерный образ действий, что даже не покупали ни у кого ничего за деньги, но это была какая-то честная и открытая война. (49) Теперь же вы, конечно, видите, что большинство дел погубили предатели и ничего не решается выступлениями на поле битвы или правильными сражениями; наоборот, вы слышите, что Филипп проходит, куда ему угодно, не с помощью войска гоплитов, но окружив себя легковооруженными, конницей, стрелками, наемниками - вообще войсками такого рода[54]. (50) Когда же с этими войсками он нападет на людей, страдающих внутренними недугами, и никто не выступит на защиту своей страны вследствие взаимного недоверия, вот тогда он установит военные машины и начнет осаду. И я не говорю уж о том, что ему совершенно безразлично зима ли стоит в это время или лето, и он не делает изъятия ни для какой поры года и ни в какую пору не приостанавливает своих действий. (51) Все, конечно, должны знать и учитывать это обстоятельство, и потому нельзя подпускать войну в свою землю, нельзя оглядываться на простоту тогдашней войны с лакедемонянами, чтобы не сломать шею, дав себя сбросить с коня; но надо оберегать себя мерами предосторожности и военными приготовлениями, держа врага на возможно более далеком расстоянии от себя, следя за тем, чтобы он не двинулся из своей страны, а не ждать того, когда придется вступать с ним в борьбу, схватившись уже грудь с грудью. (52) Правда, с военной точки зрения у нас есть много естественных преимуществ, но, конечно, граждане афинские, при том лишь условии, если у нас будет желание делать то, что нужно, - именно, природные свойства его страны, которую можно свободно грабить и разорять во многих местах, да и еще тысячи других преимуществ; зато к борьбе он подготовлен лучше нас. (53) Однако нужно не только понимать это и не только военными действиями оборонять себя от него, но надо также сознанием и всем помышлением возненавидеть ораторов, выступающих за него перед вами, имея в виду, что невозможно одолеть внешних врагов государства, пока не покараете пособников их внутри самого государства. (54) А этого, клянусь Зевсом и всеми другими богами, вы не в силах будете сделать, *да и не хотите*, но вы дошли до такой глупости или безумия, или чего-то такого, чего я не умею даже назвать (часто на мысль мне приходило даже опасение, не божество ли какое-нибудь преследует дела нашего государства), что ради ли перебранки или из зависти, или ради потехи, или безразлично по какому случайному поводу, - вы велите говорить людям продажным (из которых иные и отрицать не стали бы, что они действительно таковы) и вы смеетесь, когда они кого-нибудь осыпят бранью. (55) И еще не в этом весь ужас, хотя и это само по себе ужасно. Но этим людям вы предоставили возможность даже с большей безопасностью заниматься политическими делами, чем ораторам, защищающим вас самих. Однако посмотрите, сколько гибельных последствий готовит вам это желание слушать подобных людей. Я расскажу вам дела, которые всем вам будут знакомыми.
(56) В Олинфе среди политических деятелей одни держали сторону Филиппа - и они во всем были его пособниками, - другие же, одушевленные наилучшими намерениями, старались всеми силами спасти своих сограждан от порабощения. Так которые же из этих людей погубили свое отечество? Которые предали своих всадников[55] и этим предательством привели к гибели Олинф? Это приверженцы Филиппа, те люди, которые пока существовал еще этот город, опутывали такими сикофантскими происками и осыпали такими клеветами ораторов, подававших честные советы, что, например, убедили народ олинфский даже изгнать Аполлонида[56].
(57) Впрочем, не у них одних такое отношение причинило всевозможные беды; нет, это бывало и в других местах. Так в Эретрии после изгнания Плутарха[57] с его наемниками народ имел в своих руках власть и в этом городе, и в Порфме[58]. Тогда одни склонялись в политике на вашу сторону, другие на сторону Филиппа. И вот, большею частью или, вернее сказать, почти все время слушая только этих последних, злополучные и несчастные эретрийцы под конец согласились изгонять тех самых людей, которые в речах отстаивали их же пользу. (58) Тогда Филипп, этот союзник их, прислал к ним Гиппоника с тысячей наемников, разрушил стены Порфма и поставил троих лиц в качестве тиранов: Гиппарха, Автомедонта и Клитарха[59], а после этого он выгнал из страны жителей, когда они уже дважды хотели найти себе спасение - *сперва он послал для этой цели наемников под начальством Еврилоха, в другой раз - под начальством Пармениона*.
(59) Да к чему тут особенно много распространятся? В Opee[60] в пользу Филиппа действовали (и это было всем известно) Филистид, Менипп, Сократ, Фоант и Агапей - те самые, которые теперь держат город в своей власти; между тем некто Евфрей, - проживавший одно время здесь у нас[61], - хлопотал о том, чтобы жители оставались свободными и не были ни у кого рабами. (60) Каким вообще оскорблениям и унижениям подвергался со стороны народа этот человек, можно было бы много говорить. Но вот за год до взятия города, разгадав замыслы Филистида и его сообщников, он подал заявление[62], обвиняя их в предательстве. Но тогда собралась возбужденная толпа людей, имея своим хорегом и пританом[63] Филиппа, схватила Евфрея и отвела его в тюрьму под предлогом того, будто бы он устраивает смуту в государстве. (61) Народ же орейский видел это, но вместо того, чтобы помогать ему, а тех запороть на колоде[64], на тех не гневался, а про него говорил, что поделом ему это терпеть и даже злорадствовал по этому поводу. После этого те уже с полной свободой, какой им только и нужно было, повели дело к тому, чтобы город был взят, и стали подготовлять осуществление этого. Из народа же хотя некоторые и видели это, но молчали, пораженные ужасом, помня о той участи, какая постигла Евфрея. У всех было настолько подавленное состояние, что даже под надвигавшейся угрозой такого несчастья никто не осмеливался проронить и слова до тех самых пор, пока к стенам не подступили враги уже в полной боевой готовности. Тут одни взялись за оборону, другие обратились к предательству. (62) И вот, когда город был взят так позорно и подло, эти последние сделались правителями и тиранами; тех же людей, которые тогда ради собственного спасения готовы были, что угодно, сделать с Евфреем, они частью изгнали, частью перебили, а Евфрей этот закололся сам[65], на деле засвидетельствовав, что честно и бескорыстно стоял за своих сограждан против Филиппа.
(63) "В чем же причина, - может быть, возникает у вас недоумение, - почему и олинфяне, и эретрийцы, и орейцы охотнее слушали ораторов, говоривших в пользу Филиппа, чем тех, которые говорили в пользу их же самих?" Да в том же самом, в чем и у вас: ведь люди, которые руководятся в своих речах наилучшими побуждениями, иногда даже при желании не могут сказать вам ничего приятного, потому что всю заботу им приходится обращать на спасение государства; наоборот, эти люди уже самым своим угодничеством действуют на руку Филиппу. (64) Те предлагали делать взносы, а эти говорили, что в этом нет никакой надобности; те, - что надо воевать и относиться с недоверием, а эти, - что надо соблюдать мир, - и так до тех пор, пока не оказались в плену. Да и во всем остальном, мне думается, дело шло таким же образом, - не стану уж рассказывать всего шаг за шагом. Одни говорили так, чтобы угождать, *и старались не доставлять никакой неприятности*, другие говорили то, что должно было принести спасение, *но этим навлекали на себя вражду*. А многое, особенно под конец, народ допускал и не так, ради удовольствия, и не по неведению, а покоряясь необходимости, когда Видел, что в целом уже все потеряно. (65) Вот этого самого, клянусь Зевсом и Аполлоном, я и боюсь, - не случилось бы и с вами, когда при тщательном подсчете всего вы придете к сознанию, что вам ничего уж нельзя поделать. *И когда я вижу людей, вовлекающих вас в это, я не робею, а чувствую стыд, так как сознательно или бессознательно они вовлекают государство в тяжелое положение*. Только пусть никогда, граждане афинские, наше государство не дойдет до этого: умереть десять тысяч раз лучше, чем сделать что-нибудь из лести перед Филиппом *и покинуть кого-либо из ораторов, имевших в виду вашу пользу*. (66) Да, хорошую награду получил теперь народ орейцев за то, что дал руководить собой друзьям Филиппа, а Евфрея отстранял; хорошую награду получил народ эретрийцев за то, что ваших послов отослал[66], а себя отдал во власть Клитарха: он находится в рабстве, избивается бичами, подвергается *пыткам и* казням. Хорошо пощадил Филипп и олинфян - тех, которые избрали в гиппархи Ласфена[67], а Аполлонида изгнали. (67) Глупость и малодушие - обольщать себя такими надеждами и, принимая негодные решения, не желая делать ничего, что следует, но слушаясь ораторов, говорящих на пользу врагам, воображать, будто мы живем в таком большом государстве, которому не страшна никакая опасность, как бы велика она не была. (68) Да кроме того, ведь позором будет, если когда-нибудь впоследствии придется сказать: "Кто бы мог подумать, что это случится?! Конечно, клянусь Зевсом, надо было вот то-то и то-то сделать, а того да другого не делать".- Да, много средств, вероятно, указали бы теперь олинфяне таких, которые могли бы спасти их от гибели, если бы тогда они это предвидели. Много могли бы указать орейцы, много фокидяне, много и все вообще, кто теперь уже погибли. (69) Но какая же им от этого польза? Пока кузов корабля будет еще цел, - большой ли он, или малый, - до тех пор и матрос, и кормчий, и любой человек на нем без различия должны быть наготове и следить за тем, чтобы никто - ни сознательно, ни бессознательно - не опрокинул судна; но когда вода захлестнет, тогда уж ни к чему все старание. (70) Вот так же и с нами, граждане афинские, - пока мы еще целы и владеем величайшим государством, богатейшими средствами, прекраснейшей славой, может быть, иной человек, сидя здесь, уже хотел бы спросить: "Что же нам делать?" Я, клянусь Зевсом, расскажу об этом и даже внесу письменное предложение, так что, если вам будет угодно, вы утвердите его своим голосованием. Прежде всего, надо самим обороняться и готовиться, - я имею в виду подготовку триер, денег и воинов[68]. Ведь, если даже все остальные согласятся быть рабами, нам во всяком случае нужно бороться за свободу. (71) Так вот, сначала подготовим все это у себя и притом постараемся сделать так, чтобы все это видели, и тогда обратимся с призывом ко всем остальным; будем для разъяснения дела отправлять послов* во все стороны, как-то: в Пелопоннес, на Родос, на Хиос, к царю (ведь и его расчетам не противоречит эта задача - не дать Филиппу покорить все своей власти)*- это за тем, чтобы, если вам удастся убедить их, они в случае надобности были у вас соучастниками и в опасностях, и в расходах, а если это не удастся, то чтобы хоть выиграть время для действий[69]. (72) Поскольку предстоит война против отдельного человека и против силы еще не окрепшего государства, то и это не бесполезно, равно как и те прошлогодние посольства по разным местам Пелопоннеса с обличительными речами - посольства, в которые вместе со мной отправлялись и наш почтеннейший Полиевкт, и Гегесипп[70] *Клитомах, Ликург* и прочие послы, и этим мы тогда заставили его остановиться и не дали ни пойти на Амбракию[71], ни двинуться в Пелопоннес. (73) Однако, если я предлагаю вам обратиться с призывом к другим, то это отнюдь не значит, чтобы мы сами могли отказываться от принятия всех необходимых мер для собственной обороны. В самом деле, было бы нелепо, отступаясь от защиты своих собственных владений, заявлять, будто заботимся о чужом, и, пренебрегая настоящим, пугать остальных страхом за будущее. Нет, я не предлагаю этого, но зато я настаиваю на том, что воинам в Херсонесе надо посылать деньги и исполнять все другое, чего они просят, надо самим нам готовиться *и делать первыми то, что следует, а тогда уж* и остальных греков созывать и собирать, осведомлять и убеждать. Это является обязанностью государства, обладающего таким значением, как ваше. (74) Если же вы рассчитываете, что Грецию спасут или халкидяне, или мегарцы[72], вам же самим удастся убежать от этих хлопот, то вы неправильно так думаете: довольно будет, если сами они останутся целы - каждый в отдельности. Нет, именно вам надлежит это сделать, так как вам эту почетную задачу стяжали и оставили в наследство ваши предки ценой многих великих опасностей. (75) Если же каждый будет изыскивать средства к исполнению своего желания, но в то же время будет сидеть сложа руки и думать только о том, чтобы самому не делать ничего, тогда, во-первых, он никогда не найдет для этого дела исполнителей, *так как, если бы таковые были, они уже давно бы нашлись, поскольку сами вы ничего не хотите делать, но их нигде нет*; во-вторых, я боюсь, как бы со временем уже необходимость не заставила нас делать сразу все то, чего мы сейчас не хотим.
(76) Итак, вот каково мое мнение: об этом я вношу и письменное предложение. И я думаю, что еще и сейчас наши дела могут поправиться, если оно будет проводиться в жизнь. Впрочем, если кто-нибудь другой может предложить что-нибудь лучшее, чем мое, пусть он говорит и подает свой совет. Но ваше решение, какое вы примете, пусть послужит - да помогут все боги! - нам на пользу.

ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
Эта речь была произнесена вскоре после речи "О делах в Херсонесе", приблизительно в мае 341 г., и посвящена в сущности той же теме. Настояния Демосфена имели успех, и Диопиф не только не был отозван из Херсонеса, как требовал Филипп, но получил поддержку от афинян. Развитие враждебных действий со стороны Филиппа продолжалось, несмотря на формальный мир с Афинами. Рост его могущества становился все более очевидным, и вместе с тем росла угроза свободе и независимости афинского государства. Указать на эту опасность, показать гражданам весь ужас положения, создавшегося вследствие их безучастности, пагубную деятельность ораторов партии мира и подкупленных агентов Македонии, обольщающих перспективой мира, но в то же время и поднять активность сограждан к борьбе - вот каковы были задачи оратора. Но если в речи "О делах в Херсонесе" оратор, несмотря на насмешки своих противников, не решался открыто предложить разрыв (§ 68 и 76), то здесь он уже излагает целый проект организации общегреческого союза против Филиппа (§ 70 - 76). Эта речь является самым замечательным образцом красноречия Демосфена по силе и пафосу, с которым он изображает положение и призывает к борьбе. Интересна бодрость настроения, с которой он старается пробудить в согражданах мужество и энергию и не дать им опустить руки в отчаянии. Она имела, конечно, крупное значение в деле организации общественного мнения и в разрыве с Филиппом. Практическими последствиями этой речи была посылка в разные места посольств (ср. § 71) для организации совместных действий против Филиппа, возвращение свободы городам Орею и Эретрии, как говорил Демосфен (§ 57 - 62).
Эта речь дошла до нас в двух редакциях - краткой и полной. Полная, повторяя в точности текст краткой редакции, содержит в себе ряд дополнений на только формального характера, но и по существу - с указанием нового фактического материала (например, § 58, 71) и со строгим сохранением стиля Демосфена. Это все свидетельствует о том, что мы здесь имеем не переработку кого-нибудь из позднейших риторов, а работу современника событий, точно знавшего их, скорее всего - самого же Демосфена. Мы отмечаем эти места звездочками.
План речи
Вступление (§ 1-7). 1) Положение до крайности плохо, причины этого - демагогия и предательство; но дело не безнадежно, - надо только взяться за него (§ 1-5). 2) Несмотря на обвинения противников, надо поставить категорически вопрос - есть ли мир (§ 6 - 7).
Главная часть (§8 - 75). I. Современное положение и политика Филиппа (§ 8-20): 1) афинянам надо защищаться, так как Филипп делает только вид, что сохраняет мир, а в действительности ведет войну (§ 8 - 9); 2) Филипп обычно до последнего момента не объявляет войны (§ 10-12); 3) вывод: это угрожает и Афинам (§ 13 -14); 4) действия Филиппа нельзя иначе определить, как ведение войны (§ 15-18); 5) значение этого для всей Греции (§ 19 - 20). II. Значение угрожающей опасности (§ 20-46): вступление (§ 20): 1) рост могущества Филиппа, попустительство греков и сравнение с прежними отношениями (§ 21-25); 2) преступления Филиппа (§ 26 - 27); 3) безучастное отношение греков (§ 28-29); 4) преступления его, как варвара (§ 30-31); 5) оскорбление и угроза для всей Греции (§ 32 - 35); 6) причина - подкупность политических деятелей (§ 36-40); пример из прошлого (§ 41-46). III. Предложения оратора (§ 47-75): 1) не следует подпускать врага близко к себе, так как ошибочны разговоры о легкости войны (§ 47-52); 2) надо принять меры против предателей (§ 53-55), примеры предательства (§ 56-62), тактика предателей (§ 63-64) и гибельные последствия (§ 65-69); 3) надо самим обороняться и организовать остальных к борьбе (§ 70-72); 4) надо помочь херсонесцам (§ 73); 5) надо помнить, что обязанность Афин - спасти Грецию (§ 74-75).
Заключение. Возможность спасения и пожелание этого (§ 76).


[1] Имеются в виду ораторы из партии мира во главе с Эвбулом.
[2] Ритор Дионисий Галикарнасский («Демосфен», 58) цитирует это место в другой редакции: «действовать и делать» — ход πράττειν χαι ποιεϊν, причем порицает его за такой плеоназм. Однако все рукописи дают согласное чтение: «говорить и делать» — χαι λέγειν χαι πράττειν.
[3] Ораторы македонской партии.
[4] Стадий=177,6 м; 40 стадиев=7104 м.
[5] В 346 г. после заключения Филократова мира (см. выше, стр. 427 сл. к речи «О мире»— V). Фокидяне не были союзниками Филиппа: здесь оратор допускает преувеличение.
[6] «Проход»— через Фермопилы. Сторонники Филиппа в Афинах распространяли сведения, будто он идет для расправы с фиванцами; на самом же деле у него был заключен с ними тайный союз.
[7] Феры захвачены Филиппом в 344 г., см. VII, 32 и VIII, 59.
[8] Город Орей на севере острова Эвбеи; он захвачен в 342 г.
[9] Имеются в виду обвинения против Диопифа.
[10] Точнее было бы сказать: «во время процедуры заключения мира» (346 г.), когда афиняне уже принесли присягу, а Филипп еще не принес. Клерухи под начальством Диопифа были отправлены в Херсонес в 343 г.
[11] Разумеется Харет.
[12] Неточность оратора: Филипп еще не присягнул —- см. прим. 10.
[13] Имеется в виду персидский царь. Анталкидов мир 387 г. не утвердил Херсонеса за афинянами; этого они достигли, по-видимому, на съезде в Спарте в 371 г., после битвы при Левктрах.
[14] В 343 г. приверженцы Филиппа в Мегарах (на Коринфском перешейке — Исфме, на границе с Аттикой) пытались передать город в его руки; однако этот план потерпел неудачу вследствие своевременно принятых афинянами мер.
[15] См. ниже, § 57 сл. и VIII, 36.
[16] Поход во Фракию. в 342 г.
[17] Об интригах Филиппа в Пелопоннесе см. во «Второй речи против Филиппа», VI, 15 сл. и VIII, 20-25.
[18] Обратить внимание на настоятельное повторение слова «утверждать» (traductio).
[19] Из метательных машин особенно известны были лифоболы (камнеметы), катапельты (римские катапульты), метавшие стрелы и дротики, стенобитная машина — таран. Особенно развилась техника военного дела в эпоху эллинизма. Ср. прим. 52.
[20] Эвфемизм — вместо выражения «война».
[21] Это случилось через три недели после заключения мира (17 июля 346 г.).
[22] Т. е. главенствовали. Об этом термине см. к «Олинфской третьей» прим. 29. Гегемония Афин — 477-404 гг.
[23] Гегемония Спарты — 404-376 гг., до битвы при Наксосе, в которой афинский полководец Хабрий разбил спартанцев.
[24] Фиванская гегемония 371-362 гг., от битвы при Левктрах до битвы при Мантинее.
[25] Спартанцы в подвластных государствах упраздняли демократию и вводили олигархию, например в Афинах в 404 г., в Фивах в 382 г., во многих местах посадили своих наместников — гармостов.
[26] Филипп стал вмешиваться в греческие дела, начиная с 354 г.
[27] Мефона — город в Македонии на берегу Фермейского залива, взята Филиппом в 353 г.; Аполлония — на Халкидике, взята, по-видимому, в 349 г.
[28] Разумеются города халкидского союза, разрушенные во время войны с Олинфом.
[29] В подлиннике повторение звука «с»: ας απασας ούτως ωμως — аллитерация.
[30] В Фокиде уничтожено Филиппом 22 города (Дем., XIX, 123).
[31] Неясность в этом месте представляет множественное число — τετραρχιας или вариант Гарпократиона — τετραδαρχιάς. В Фессалии Филипп восстановил первоначальное разделение по племенным признакам на четыре области с самостоятельным управлением; и здесь надо бы скорее ожидать единственного числа: τετραρχίαν. Ранее, во «Второй речи против Филиппа» (VI, 22), было сказано об установлении «десятивластия». Как же тогда надо представлять это последнее — как общее правительство всей Фессалии в целом или как отдельные правительства в каждой области? Имеющиеся у нас материалы не позволяют разрешить это недоумение.
[32] См. ниже, § 57 сл.
[33] Поход к Геллеспонту относится к 242 г., в следующем году Филипп победил там Керсоблепта. Амбракия — город в Эпире; нападение на него зимой 343/342 г. было отражено.— В Элиде олигархическая партия в 343 г. одержала победу над демократией и после кровавой резни присоединилась к Филиппу (ср. X, 10; XIX, 260). То же самое хотели сделать олигархи и в Мегарах, но потерпели неудачу вследствие помощи афинян (см. VIII, 18; X, 9 и XVIII, 71).
[34] Агонофеты — устроители или руководители состязаний, специальная должность (однородная должность «афлофетов» известна нам и в Афинах, см. Арист., «Аф. пол.», 60). В 342 г. Филипп вместо себя послал в Дельфы на Пифийские игры кого-то из своих помощников — Пармениона или Антипарта, но в монархических государствах, по мнению афинян, все — рабы, кроме царя.
[35] Пилы — Фермопилы. Филипп захватил их вскоре после заключения мира в 346 г. Тогда же Филипп присвоил себе руководство делами амфиктионии и почетное право первым вопрошать оракула (npopavxeía), о чем см. введение к речи «О мире» (V).
[36] Порфм — гавань Эретрии на Эвбее. В 342 г. Филипп велел своим наемникам срыть стены этого города. Ореем завладел он в том же году.
[37] Амбракия и Левкада — города на берегу Ионийского моря. Поход Филиппа относится к 343 г. Ср. выше, прим. 33.
[38] Навпакт — колония локрийцев на северном берегу Коринфского залива, занятая ахейцами. Филипп захватил и передал город этолийцам в 339/338 г.
[39] Эхин — город в южной Фессалии на берегу Малийского залива.
[40] Поход на Византию, начатый в 341 г., был отражен в 340 г. Вследствие помощи Афин. На союз Византии с Фивами указывает одна надпись (Dittenberger, Sylloge, ed. 3-а, N 210).
[41] Кардия — единственный город Херсонеса, не принадлежавший Афинам. Оратор преувеличил права Афин.
[42] Открыто признавался в этом Филократ (Дем., XIX, 114), который за это был даже осужден.
[43] Об этом факте упоминает Фукидид I, 109; Демосфен, XVIII, 271; Эсхин, III, 258; Динарх, «Против Аристогитона», 24; Диодор, XI, 74; Плутарх, «Фемистокл», 6. Арфмий был финским проксеном (нечто вроде современного консула) в городе Зелее (в Троаде) в период персидских войн и подослан Ксерксом в Пелопоннес, чтобы возбудить спартанцев против Афин. Постановление принято по предложению Фемистокла (Плутарх, «Фем.», 6), следовательно, относится к 70-м годам V в. Впрочем, некоторые ученые, хотя и без достаточных оснований, относят этот случай к более позднему времени, приблизительно к 455 г. Лишение гражданской чести — «атимия», т.е. частичное или полное лишение гражданских прав.
[44] Т. е. персов.
[45] По греческим представлениям, у персов «все — рабы, кроме одного».
[46] Поскольку Арфмий не был афинским гражданином, «атимия» могла иметь следствием только лишение звания проксена.
[47] В Афинах по делам об убийствах сохраняли свою силу законы Драконта.
[48] Точнее: «делали столпниками» — στηλίτας («столп» — στήλη — мраморная или бронзовая плита, на которой делали надпись).
[49] В древних рукописях после этого стоит: «читает по списку». Но это издателями выкидывается как неуместное.
[50] Автор, конечно, имеет в виду только греческий мир.
[51] Имеется в виду Коринфская война (395-387 гг.).
[52] Можно указать новые военные приемы, введенные Ификратом (с отрядами легковооруженных), так называемый «косой строй» Эпаминонда, развитие наемничества, изобретение некоторых военных машин, как лифоболы (камнеметы), катапельты (римской катапульты) и т. д.
[53] Гражданское ополчение в противоположность обычным в это время наемникам. Оратор имеет в виду метод военных действий в эпоху Пелопоннеской войны. Самый длительный набег спартанцев был во второй год войны; он продолжался 40 дней.
[54] Демосфен рисует дело односторонне: например, в битве при Херонее в 338 г. главную силу Филиппа составляли тяжеловооруженные.
[55] Отряд из 500 всадников был предан начальниками Евфикратом и Ласфеном — см. выше, VIII, 40 и XIX, 267.
[56] Аполлонид — руководитель демократической партии. Афиняне дали ему у себя права гражданства, которые позднее отняли (об этом в речи LIX, 91), см. ниже, § 66.
[57] О Плутархе см. V,5.
[58] См. выше, § 33.
[59] События эти относятся к 343-342 гг. Главную роль играл Клитарх (ср. VIII, 36).
[60] См. VIII, 18 и LIX, 9.
[61] Евфрей был учеником Платона и пользовался влиянием при дворе брата Филиппа Пердикки, и по его настоянию Пердика уступил брату небольшое княжество, в котором Филипп и начал свое правление. Проведя некоторое время в столице Македонии — Пелле, он хорошо познакомился с политикой Филиппа и сделался его решительным противником.
[62] Особое юридическое понятие ενδειξις — заявление должностному лицу о важном преступлении с требованием немедленного ареста преступника.
[63] Метафорическое выражение в смысле: «на деньги и под руководством Филиппа». Хорег — богатый гражданин, которому поручалось на свой счет устройство хоров (драматических представлений). Следовательно, здесь намек на то, что Филипп оплачивал услуги этих людей подкупом. Пританами (πρυτάνεις) во многих греческих государствах назывались высшие сановники, руководившие делами; в Афинах в V и IV ее. до н.э. так называлась дежурная часть Совета пятисот в составе 50 человек, представителей одной филы, которые в течение десятой части года (35-36 дней) управляли делами Совета и Народного собрания.
[64] См. прим. 32 к VIII, 61.
[65] По другим сведениям, он был убит по распоряжению Пармениона.
[66] Это посольство было отправлено по настоянию Демосфена, и он сам принимал в нем участие (XVIII, 79).
[67] Гиппарх — начальник конницы. О факте см. выше, § 56.
[68] Имеется в виду по преимуществу гражданская, а не наемная армия.
[69] Последствием этой речи были посольства: Гиперид отправился на Родос и Хиос, Демосфен — в Византию и Пелопоннес, еще кто-то — в Персию. Позднее, в марте 340 г., был заключен союз с эвбейцами, мегарцами, коринфянами, ахейцами, акарнанцами, левкадянами и керкирцами.
[70] Полиевкт — друг Демосфена, один из ревностных противников Македонии, выдачи которого в 335 г. требовал Александр. По-видимому, он присутствовал на собрании. Гегесипп — автор речи «О Галоннесе» (см. введение к VII речи).
[71] Наступление это было отбито с помощью афинян (ср. § 27 и 34).
[72] Халкидяне и мегарцы в это время единственные союзники афинян; упоминание их — выражение безнадежности дела.

X. Четвертая речь против Филиппа

Переводчик: 
Радциг С.И.

ВВЕДЕНИЕ ЛИБАНИЯ
И эта речь имеет одинаковое содержание с предыдущей и не прибавляет ничего нового и особенного кроме рассуждения о единодушии. Видя враждебное отношение богатых к бедным, Демосфен старается прекратить между ними раздор, причем демократам советует не требовать отобрания в казну имущества богатых, богатым же не возражать против раздачи государственных денег бедным. Кроме того, он убеждает афинян отправить посольство к персидскому царю для переговоров о союзе.

РЕЧЬ
(1) Признавая вопрос, обсуждаемый вами[1], граждане афинские, и важным, и необходимым для государства, я постараюсь сказать о нем то, что считаю полезным. Конечно, немало ошибок было совершено, и не за короткий срок они накопились, приведя наши дела в расстройство. Но во всем этом, граждане афинские, нет в настоящее время ничего более печального, чем то, что мыслями своими вы далеки от этих дел и уделяете им внимание только в то время, пока сидите здесь, слушая разговоры о них, или, когда узнаете какую-нибудь тревожную новость; а затем, едва лишь уйдете отсюда, как ни один из вас уже не только не заботится, но даже и не помнит об этом. (2) Наглость и захватнические наклонности, которые проявляет Филипп в отношении ко всем людям, действительно так велики, как вы о них слышите; а что его нельзя от этого удержать словом и речью перед народом, это, конечно, знает всякий. Кто не имеет никаких других данных, чтобы судить об этом, тот пускай примет в расчет вот что. Мы никогда еще ни в одном случае, где надо было высказаться по вопросу о справедливости, не оказывались побежденными и не бывали признаны неправыми, но всюду всех побеждаем и превосходим силою своего слова. (3) Ну и что же - разве от этого у него идут дела плохо, или у нашего государства хорошо? Да ничуть не бывало! Ведь всякий раз, как он после этих речей идет с оружием в руках, готовый смело подвергать опасности все свое достояние, между тем как мы сидим здесь, сложа руки, - одни, высказав справедливые соображения, другие, прослушав их, - тогда, естественно, я думаю, дела проходят мимо речей, и все обращают внимание не на речи, хотя бы и справедливые, которые мы когда-нибудь высказывали или могли бы теперь высказать, а на то, что мы делаем. А речи не могут спасти никого из тех, кто подвергается насилию; о них уж ни к чему и распространяться. (4) И вот теперь граждане в государствах разбились на две такие части: одни люди не хотят ни держать кого бы то ни было в подчинении путем насилия, ни самим быть чьими-либо рабами, но хотят оставаться гражданами в свободном государстве и под покровительством законов на началах равноправия, а другие, наоборот, стремятся властвовать над согражданами, хотя бы ради этого пришлось самим быть в подчинении у кого-нибудь - у такого человека, с помощью которого, по их расчету, они могли бы добиться своей цели. При этих условиях приверженцы такого человека[2], - люди, стремящиеся к установлению тираний и династий[3], взяли верх повсюду, и я не знаю, остается ли еще хоть одно государство с прочным демократическим управлением кроме нашего. (5) К тому же верх взяли люди, устраивающие в государствах дела с помощью того человека, и достигли этого всеми средствами, какими сейчас вершатся дела: первое из всех и самое действительное - это то, что они имеют человека, готового для их защиты платить деньги всем, кто нуждается в получении их; второе и ничуть не менее важное - это то, что всегда, в какое бы время им ни потребовалось, у них в распоряжении есть сила, готовая привести к покорности противников. (6) Мы же уступаем им, граждане афинские, не только в этом отношении, но мы не можем даже пробудиться от спячки и похожи на людей, выпивших мандрагоры[4] или еще какого-то снадобья в этом роде. Затем, мне кажется (нужно, я полагаю, говорить правду), этим образом действий мы навлекли на себя такой позор и пренебрежение, что из людей, подвергающихся уже непосредственной опасности, одни спорят с нами насчет гегемонии[5], другие насчет места, где должно состояться заседание союзного совета[6], а некоторые решили обороняться лучше собственными силами, чем действовать заодно с нами[7].
(7) Так для чего же я говорю и распространяюсь так об этом? Конечно, клянусь Зевсом и всеми богами, вовсе не для того, чтобы вызывать против себя озлобление. Нет, я хочу только каждому из вас, граждане афинские, внушить мысль и вселить такое убеждение, что беспечность и легкомыслие, проявляемые изо дня в день, дают себя почувствовать, как в частной жизни, так и в государствах, не сразу же после того, как сделано то или иное упущение, но обнаруживаются в конечном итоге всех дел. (8) Смотрите, что было с Серрием и Дориском[8]. Это были первые места, потерянные по беспечности после заключения мира; многим из вас они, может быть, даже неизвестны. Между тем, когда захват их был оставлен нами без возражения и даже без внимания, это привело к потере Фракии и союзника вашего Керсоблепта[9]. Когда затем Филипп снова увидел, что и это оставляется без внимания и что от вас не посылается туда никакой помощи он принялся за разрушение Порфма[10] и устроил, как крепкую опору против вас, тиранию насупротив Аттики - на Эвбее[11]. (9) Ввиду того, что этому не придавалось значения, чуть не были взяты Мегары[12]. Вы и к этому отнеслись совершенно равнодушно и не выразили никакого беспокойства на этот счет, не дали даже ему понять, что не допустите таких действий с его стороны. Тогда он подкупом взял Антроны[13], а немного времени спустя захватил власть в Opee[14]. (10) Еще о многом я уж не упоминаю, как-то: о Ферах[15], о походе на Амбракию, о резне в Элиде и о тысячах других дел; говоря об этом, я вовсе не имел в виду перечислить всех пострадавших от насилий и обид со стороны Филиппа, но только хотел вам показать, что Филипп не перестанет наносить обиды всем людям, а некоторые области даже подчинять своей власти, если кто-нибудь его не остановит.
(11) Есть[16] такие люди, которые имеют обыкновение, еще не выслушав рассказа о положении дел, сейчас же спрашивать: "Так что же надо делать?" Но спрашивают они вовсе не для того, чтобы, услыхав на это ответ, что-нибудь сделать (тогда они были бы самыми полезными людьми на свете), но только чтобы отделаться от оратора. Но все-таки нужно сказать, что следует делать. Прежде всего, граждане афинские, вам надо твердо признать самим про себя то, что Филипп ведет войну против нашего государства и что мир он уже нарушил; что он относится к нам недружелюбно и является врагом всему нашему государству и даже самой почве государства - прибавлю еще - и богами обитающим в городе (да погубят они его окончательно!), но ни с кем не воюет он так ожесточенно, как с свободным государственным строем, ни против кого не питает таких злобных замыслов и ни о чем вообще не хлопочет он так усердно, как о том, чтобы низвергнуть этот строй. (12) И сейчас это приходится ему делать до некоторой степени в силу необходимости[17]. В самом деле, рассчитывайте это так. Он хочет властвовать, а в этом он видит противников только в одних вас. Преступления против вас совершает он уже с давних пор и это сам отлично знает. Владея вашим прежним достоянием, он через это обеспечивает себе обладание всем остальным: так если бы он упустил их рук Амфиполь и Потидею, тогда не мог бы и оставаться у себя на родине. (13) Таким образом он знает обе эти вещи: и то, что сам имеет враждебные замыслы против вас, и то, что вы это замечаете. Но поскольку он считает вас за благоразумных людей, он и думает, что вы вправе его ненавидеть. Помимо этих столь важных соображений[18], он знает отлично, что, если даже он всех остальных подчинит себе, никакое владение не будет у него прочным, пока у вас будет демократическое правление, но что, если только его самого постигнет какая-нибудь неудача, каких много может случиться с человеком, тогда все находящиеся сейчас в насильственном подчинении у него придут к вам и у вас будут искать себе прибежища. (14) Ведь вы по природе не имеете такого свойства, чтобы самими польститься на чужое и забрать в руки власть, а наоборот, - способны помешать другому в захвате ее и отнять у похитителя, и вообще готовы оказать противодействие любому, кто стремится к власти, и всех людей готовы сделать свободными. Поэтому он и не хочет, чтобы выгодам его положения угрожала стоящая наготове свежая сила приносимой вами свободы[19], и расчет его не плохой и не напрасный. (15) Таким образом в первую очередь нужно вот что - признать, что он враг свободного государственного строя и демократии и враг непримиримый; во-вторых, надо ясно себе представлять, что все решительно свои теперешние действия и все замыслы он направляет именно против нашего государства. Нет ведь между вами ни одного настолько непонятливого человека, который мог бы вообразить, что Филипп стремится завладеть только трущобами во Фракии (в самом деле, как же иначе можно было бы назвать Дронгил, Кабилу, Мастиру и все те местечки, которыми он, как говорят, сейчас владеет?) и что ради приобретения их терпеливо переносит и труды, и непогоды, и крайние опасности, (16) но что не гонится за обладанием афинскими гаванями, верфями, триерами, *серебряными рудниками, такими большими доходами*, всем местоположением и славой - не дай бог ни ему, ни кому-либо другому подчинить наше государство и сделаться властелином над всем этим! - и что всем этим он предоставит владеть вам, а ради проса да полбы, спрятанных во фракийских погребах, проводит зиму в этой яме. (17) Быть этого не может! Нет, и это, и все остальное он предпринимает ради того только, чтобы завладеть местами здесь. Так вот каждый из вас должен знать это и отчетливо представлять себе, и потому нельзя, клянусь Зевсом, от оратора, выступающего с наилучшими советами и соблюдающего полную справедливость, требовать, чтобы он внес письменное предложение с объявлением войны: этого могут требовать только люди, которые желают найти, с кем бы начать войну, а не действуют на благо государства. (18) Да вот смотрите. Если бы при первом же случае, когда Филипп нарушил мир, или хоть при втором, или при третьем (таких ведь случаев, следовавших один за другим, было много), кто-нибудь внес письменное предложение о том, что надо воевать с ним, а Филипп вот так же, как и теперь, когда никто из вас не вносит предложения о войне, оказывал помощь жителям Кардии[20], - разве тогда не был бы тотчас же схвачен человек, написавший такое предложение, и разве не стали бы все обвинять его в том, что из-за него Филипп подал помощь жителям Кардии? (19) Поэтому не ищите, на кого обратить свою ненависть за те преступления, которые совершает Филипп, и кого отдать на растерзание его наемникам; а если вынесете постановление, что надо вести войну, тогда уж не думайте спорить между собой о том, нужно или не нужно было вам это делать, но, каким способом ведет войну он, таким же ведите и вы по его примеру, тех, кто уже сейчас обороняется[21], снабжайте деньгами и всем, в чем они нуждаются, а сами делайте взносы, граждане афинские, и снаряжайте войско, быстроходные триеры, лошадей, корабли для перевозки конницы и вообще все, что требуется для войны. (20) Ведь смешно сказать, как сейчас мы относимся к делам, и сам Филипп, я думаю, не мог бы пожелать, клянусь богами, чтобы наше государство действовало как-нибудь иначе, чем так, как вы действуете теперь: вы запаздываете, растрачиваете средства, ищете, кому бы поручить дела, возмущаетесь, друг друга обвиняете. А что за причина этого - я вам объясню да расскажу также и то, как вам это прекратить. (21) Ни разу еще ни одного дела, граждане афинские, вы не поставили и не подготовили правильно с самого же начала, но всегда только гоняетесь вслед за событиями, а потом, когда запоздаете, бросаете начатое дело; затем, случись опять что-нибудь иное, снова начинаете готовиться и поднимаете суматоху. (22) А это не годится[22]. Никогда нельзя добиться нужного успеха посылкой одних вспомогательных отрядов, но следует снарядить целое войско, снабдить его продовольствием, назначить к нему казначеев и государственных рабов, установить по мере возможности самую строгую бережливость в деньгах и после этого уже требовать отчета в денежных вопросах с этих лиц, а в военных действиях - с военачальника и не оставлять никакой отговорки для этого начальника, чтобы плыть не туда, куда следует, или действовать не так, как указано. (23) Если вы все так сделаете и подлинно пожелаете держаться такого образа действий, тогда вы принудите Филиппа честно соблюдать мир и оставаться в пределах своей страны или же будете вести войну на равных условиях с ним. И, как теперь вы стараетесь разузнать, что делает Филипп и куда он отправляется, так, может быть, да, может быть, *граждане афинские*, тогда он будет беспокоиться, куда пошло войско нашего государства и где оно должно появиться.
(24) С другой стороны, если кто-нибудь думает, что это сопряжено с большими расходами, со многими трудностями и хлопотами, он рассуждает совершенно правильно. Но когда он представит себе последствия, какие ожидают наше государство в дальнейшем, если оно не согласится на эти меры, тогда он увидит все преимущество самим добровольно исполнять то, что требуется... В самом деле, пусть бы даже кто-нибудь поручился - из богов, конечно, так как из людей никто бы не мог быть надежным поручителем в таком важном деле - за то, что, если вы будете оставаться спокойными и все предоставите своему течению, он не придет в конце концов сюда против вас самих; (25) тогда все-таки позорно, клянусь Зевсом и всеми богами, и недостойно вас и установившейся славы нашего государства и деяний наших предков - из-за собственной беспечности ввергнуть в рабство всех решительно остальных греков, и я лично согласился бы скорее умереть, чем это предложить. (26) Впрочем, если кто-нибудь другой говорит так и это вам представляется убедительным, пусть будет по-вашему - не обороняйтесь, бросьте все на произвол судьбы. Но если никто не разделяет такого взгляда, - наоборот, если мы все знаем, что, чем больше владений мы позволим ему захватить у нас, тем более упорного и сильного будем в нем иметь врага, тогда где же тот предел, до которого мы будем все отступать? Чего мы ждем? Когда же, граждане афинские, у нас явится желание исполнять свои обязанности? - "Тогда, клянусь Зевсом, когда это будет необходимо". (27) Но то, что можно назвать необходимостью с точки зрения свободных людей, не только есть налицо, но у нас давно уже позади; что же касается той необходимости, какая бывает у рабов, то надо молиться, чтобы она никогда не наступала. А в чем разница? В том, что, если для свободного человека необходимостью бывает стыд за происходящее (и я не знаю, какую еще можно бы назвать другую выше этой), то для раба это - побои и телесные наказания (да минует нас это!), о чем и говорить-то не пристало.
(28) Затем, конечно, граждане афинские, всякие проволочки с такими обязанностями, которые каждый должен выполнять личным трудом и на собственные средства, неуместны, никоим образом не допустимы, но все-таки они могут находить хоть некоторое оправдание. А вот если вы не хотите даже слушать о таких делах, которые следует не только прослушать, но и обсудить, это уже заслуживает всяческого осуждения. (29) Вы обыкновенно ни о чем не хотите слушать, пока не настанут, как теперь, решительные события, и ничего не хотите обсуждать в спокойных условиях; но в то время, как тот человек готовится, вы вместо того, чтобы самим делать то же самое и со своей стороны приготовляться, относитесь беспечно, и если кто-нибудь говорит об этом, того гоните с трибуны[23]; когда же узнаете о падении или хотя бы об осаде какого-нибудь города, тогда только начинаете слушать и готовиться. (30) Между тем выслушать и обсудить дело нужно было именно в то время, когда вы этого не хотели, теперь же нужно бы уже действовать и пользоваться сделанными приготовлениями, тогда как вы еще только слушаете. Разумеется, такие привычки и приводят к тому, что вы одни из всех людей поступаете совсем не так, как остальные: остальные люди обыкновенно, прежде чем приняться за дело, занимаются обсуждением, а вы - тогда, когда дело уже сделано.
(31) Так вот я и буду говорить о том, что остается и что давно следовало бы сделать, но не потеряло значения и теперь. Ни в чем вообще не нуждается наше государство для предстоящих ему теперь дел в такой степени, как в деньгах. Сложилось само собой благоприятное стечение обстоятельств, и, если мы сумеем воспользоваться им надлежащим образом, тогда, может быть, у нас все и выйдет, как нужно. Прежде всего, те люди, которым персидский царь верит и которых считает в числе оказавших ему услуги, ненавидят Филиппа и ведут с ним войну[24]. (32) Затем, помощник и сообщник Филиппа во всех его замыслах против царя, схвачен и увезен[25], и таким образом обо всех этих делах царь услышит не по обвинениям со стороны нас, у которых он может предположить желание говорить в своих собственных расчетах, а со слов самого исполнителя и руководителя, что придаст тем сообщениям достоверность, и останется еще слово за нашими послами, которое царь тогда выслушает с особенным удовольствием (33) - именно о том, что надо совместными силами отомстить нашему общему обидчику и что для царя гораздо опаснее будет Филипп, если нападет сперва на нас, потому что, если мы, оставшись без помощи, потерпим какое-нибудь несчастье, он уже без всякого опасения может пойти против него[26]. Так вот насчет всех этих вопросов, я думаю, и надо отправить посольство, чтобы оно договорилось с царем, и надо отказаться от нелепого взгляда, который много раз причинял нам ущерб: "да он варвар", или "он общий враг для всех" и все тому подобное. (34) Так я нередко вижу, как кто-нибудь, с одной стороны, высказывает опасения против лица, находящегося в Сузах или Экбатанах[27], и утверждает, будто оно враждебно относится к нашему государству, хотя оно и прежде помогло нам поправить дела государства[28], да и теперь предлагало это (если же вы вместо того, чтобы принять предложение, отвергли его, в этом не его вина), а с другой стороны, тот же человек говорит совершенно в ином духе про грабителя греков, растущего вот так близко у самых наших ворот в середине Греции. Таким рассуждениям я лично всегда удивляюсь и боюсь этого человека, кто бы он ни был, поскольку он не боится Филиппа.
(35) Далее, есть и еще одно дело, которое весьма вредит нашему государству. Опороченное несправедливой бранью и недостойными речами, оно дает предлог людям, которые не хотят вовсе исполнять справедливых требований в свободном государстве. И на него именно, как вы увидите, сваливают вину за все упущения у нас в делах, когда кто-нибудь не выполняет своих обязанностей. Хотя я и весьма боюсь говорить об этом, но все-таки скажу. (36) Я думаю, что с пользой для государства сумею высказать справедливые соображения и в защиту бедных против богатых, и в защиту состоятельных против неимущих. Если бы нам удалось устранить из обращения, как те нарекания, которые некоторыми несправедливо делаются на зрелищную казну, так и опасение, что этот порядок рано или поздно приведет к какому-нибудь крупному несчастью, тогда не было бы дела более важного для государства, которое мы могли бы внести со своей стороны и которое вообще могло бы более укрепить все государство в целом. (37) Но смотрите на дело вот с какой точки зрения. Я скажу сперва о людях, которые, очевидно, находятся в нужде. Было недавно у вас такое время, когда доходы у государства не превышали ста тридцати талантов[29], и все-таки тогда среди людей, могущих по состоянию исполнять триерархию или делать взносы[30], не было никого, кто бы отказывался от исполнения падавших на него обязанностей под предлогом, что не имеет избытков, и у нас и триеры плавали, и деньги находились, и все обязанности мы выполняли. (38) После этого судьба на наше благо умножила общественное достояние, и теперь получается дохода четыреста талантов вместо прежних ста, и при этом никто из состоятельных людей не только не терпит никакого ущерба, но всякий получает еще прибыль, так как все состоятельные приходят, чтобы получить свою долю в этом - и правильно поступают. (39) Так какое же есть у нас теперь основание бранить за это друг друга и находить в этом отговорку, чтобы не исполнять ничего *из своих обязанностей* или, может быть, мы завидуем бедным за эту помощь, явившуюся им от самой судьбы? Я со своей стороны не мог бы обвинять их за это, да и не нахожу справедливым. (40) Да ведь и в частных домах я не вижу ни одного решительно человека из людей в зрелом возрасте, который так относился бы к старшим или был настолько несознателен и неразумен, что отказывался бы сам делать что-нибудь, если все не будут делать того же, что и он: он подлежал бы в таком случае ответственности по законам о худом обращении[31], так как, я думаю, справедливость требует исполнять по отношению к родителям тот долг, который определен им одинаково и природой, и законом, и выполнять его чистосердечно. (41) И вот, как у каждого из нас в отдельности есть свой родитель, так и всех вообще родителей надо считать общими родителями всего государства в целом, и у них не только не следует отнимать ничего из тех благ, которые дает им государство, но даже, если бы не было этих благ, так надо бы изыскать их откуда-нибудь еще, чтобы ни в чем у них не было недостатка по нашей невнимательности. (42) Так вот, если богатые будут держаться такого взгляда, их образ действия, мне кажется, будет не только справедливым, но и полезным. И в самом деле, лишать кого-нибудь в государственном порядке необходимых средств - это значит вызывать у многих недовольство существующим положением. А нуждающимся я посоветовал бы отказаться от того требования, которым недовольны состоятельные и за которое справедливо осуждают их. (43) Сейчас я постараюсь таким же образом, как только что сделал относительно бедных, объяснить и точку зрения богатых, не побоявшись высказать правду. Именно, по моему мнению, нет вообще ни одного настолько низкого и жестокого по умственному складу человека, - не говоря уж про афинян, *но и среди остальных людей*, - кто бы стал сожалеть, видя, что эту помощь получают люди бедные и нуждающиеся в необходимом. (44) Но в чем же выходит тут затруднение и чем это дело вызывает против себя неудовольствие? Это бывает тогда, когда видят, что некоторые люди начинают переносить этот порядок от общественной собственности на частную, и что, хотя оратор, предлагающий это, становится у вас сейчас же великим, прямо бессмертным по своей неприкосновенности, но все-таки тайный приговор бывает отличен от явного шума одобрений[32]. Вот это и вызывает недоверие и даже возмущение. (45) Да, граждане афинские, нужно установить между собой справедливые взаимоотношения в государстве, - богатые должны иметь уверенность, что у них жизнь вполне обеспечена принадлежащей им собственностью и что им за нее нечего бояться, в случае же опасности они обязаны отдавать ее отечеству на общее дело ради спасения; остальные должны общественное достояние считать общим и иметь в нем свою долю, а частную собственность каждого отдельного лица - достоянием владельца. Так и малое государство становится великим, и великое спасается. Итак, если говорить о том, что требуется от обеих сторон, то сказанным, вероятно, все это исчерпывается, а как это может быть осуществлено - это должно быть установлено законом[33].
(46) Что касается настоящего положения вещей и теперешнего тревожного состояния, то это имеет много причин, идущих издалека. Об этом, если вам угодно слушать, я и хочу рассказать. Вы, граждане афинские, отступились от того основания, которого завещали вам держаться ваши предки: вставать во главе греков и, имея наготове постоянное войско, защищать всех притесняемых; это вы теперь, послушавшись некоторых политических деятелей, признали за излишнее дело и за напрасную трату средств, зато в том, чтобы прозябать в спокойствии и не исполнять никаких обязанностей, но уступать одно за другим все свои владения и отдать их таким образом во власть другим, - в этом вы стали находить удивительное счастье и важное средство к безопасности. (47) А воспользовавшись этим, вот этот другой человек занял тот пост, на котором следовало бы стоять вам, и он стал славным и великим и властителем многих областей, - и это естественно; действительно, то почетное, великое и славное дело, из-за которого все время спорили друг с другом величайшие из наших государств, теперь он взял на себя всеми покинутое, после того как лакедемоняне потерпели неудачу[34], фиванцы оказались занятыми фокидской войной, а мы не хотим о нем думать. (48) Вот так, в то время, как на долю всех вообще остался только страх, ему достается много союзников и большая сила; вместе с тем всех греков теперь обступили со всех сторон столько таких трудностей, что нелегко даже найти нужный совет.
(49) Но если, граждане афинские, теперешние обстоятельства создают, как я полагаю, угрозу для всех, то никто во всем свете не подвергается большей опасности, чем вы, не потому только, что против вас более всего направляет свои замыслы Филипп, но и потому, что сами вы наиболее бездеятельные из всех людей. К тому же, если вы, видя у себя большое количество товаров и изобилие продовольствия на рынке, так очарованы этим, что не замечаете никакой опасности для государства, то вы недооцениваете положение дел и неправильно судите о нем. (50) Конечно, о состоянии рынка и праздничной ярмарки, плохо или хорошо они снабжены, по этим данным, пожалуй, можно судить, но насчет государства, которое, по представлению того, кто бы всегда хотел властвовать над греками, одно только могло бы дать ему отпор и вступиться за свободу, - о таком государстве судить надо, клянусь Зевсом, не по тому, хорошо ли снабжено оно товарами, но по тому, может ли оно рассчитывать на преданность союзников и достаточно ли сильно оно своим вооружением. Вот на что надо смотреть в нашем государстве. А это все у вас ненадежно и отнюдь не в благополучном состоянии. (51) Вы убедитесь в этом, если взглянете на дело вот с какой точки зрения. Когда в делах у греков было наиболее тревожное состояние? Да другого такого времени, как теперь, никто, пожалуй, не укажет. Действительно, в прежнее время греческий мир всегда разделялся лишь на две таких стороны - лакедемоняне и мы, а из остальных одни подчинялись нам, другие им. Царь же сам по себе внушал недоверие одинаково всем; но если он оказывал поддержку тем, которые терпели поражение на войне, он сохранял за собой доверие лишь до тех пор, пока не добивался равновесия между теми и другими, но после этого уже и те, кого он спасал, ненавидели его не менее, чем те, которые были его врагами с самого начала. (52) А сейчас, во-первых, у царя установились дружественные отношения со всеми греками, и хуже всего эти отношения именно с нами, если только теперь мы хоть немного не поправим их. Во-вторых, повсеместно образуется много простасий[35] и, хотя на первенство заявляют притязания все, но на деле все отступились от этого и только все завидуют и не доверяют друг другу, а не тем, кому следовало бы; все держатся особняком, сами по себе - аргосцы, фиванцы, лакедемоняне, коринфяне, аркадяне, мы. (53) Но хотя весь греческий мир разделился на столько частей и на столько династий[36], все-таки, если сказать откровенно всю правду, ни у кого из них в государственных учреждениях и советах нельзя увидать, чтобы греческие[37] дела обсуждались так редко, как у нас; и это естественно: любит ли кто-нибудь нас, верит ли нам или боится - все равно никто не вступает с нами в переговоры. (54) А причина этого не в какой-нибудь одной ошибке, граждане афинские (тогда легко было бы вам это исправить), но во многих и разнообразных ошибках, сделанных за все время; все их одну за другой я не стану перечислять, но назову только одну, к которой восходят все остальные, причем попрошу вас, если буду говорить откровенно сущую правду, отнюдь не сердиться на меня за это. Выгоды всякого благоприятного положения у вас проданы, и вы получили на свою долю праздное существование и покой; прельстившись этим, вы не возмущаетесь против своих обидчиков, а награды достаются другим людям. (55) Конечно, всех вообще примеров такого рода не стоит нам разбирать сейчас; скажу только об одном[38]: всякий раз как зайдет речь об отношениях к Филиппу, сейчас же встает кто-нибудь и заявляет, что не надо заниматься пустыми разговорами и писать предложение о войне, и сейчас же прибавит к этому для сравнения одно за другим: "какое хорошее дело - мир!" - "как тяжело содержать большое войско!" или: "некоторые люди хотят расхищать государственные деньги!" или еще какие-нибудь речи в этом же роде, стараясь придать им вид как можно более правдоподобный. (56) Но, конечно, относительно соблюдения мира не вас надо убеждать, поскольку вы и так вполне убеждены в этом и потому сидите, сложа руки, но того, кто войною только и занят: если он согласится на это, то с вашей стороны все это уже есть налицо. А тяжелыми надо считать не те затраты, которые мы делаем на свое спасение, но бедствия, которые постигнут нас в случае, если мы не согласимся на эти затраты; разговоры же о том, что "будут расхищены государственные деньги", надо прекращать, изыскав меры к их сохранению, а вовсе не отказываясь от собственной пользы. (57) Но меня возмущает уже само по себе то обстоятельство, как некоторые из вас сокрушаются при мысли, что будут расхищены деньги, хотя от вас зависит и беречь их, и карать грабителей, но не сокрушаются о том, что Грецию всю, вот так - одно место за другим, расхищает Филипп и притом расхищает, собирая силы против вас. (58) Так в чем же, значит, причина такого несоответствия, граждане афинские, почему про одного человека, который так явно совершает преступления, захватывает города, никто из этих людей ни разу не сказал, что он совершает преступление и является зачинщиком войны, а между тем ораторов, которые советуют не допускать этого и не оставлять без помощи эти города, они обвиняют в том, будто они затевают войну? Это потому, что вину за огорчения, ожидающие нас от войны (неминуемо ведь, конечно, неминуемо, что от войны бывает много горя), они хотят свалить на тех ораторов, которые обычно предлагают ради вашей пользы наилучшие меры. (59) Они думают, что, если вы единодушно и согласно будете обороняться против Филиппа, вы его победите, и им не дадите возможности получать деньги в качестве наемников, а если, наоборот, после первой же тревоги вы начнете обвинять кого-нибудь и привлекать к суду, тогда сами они будут выступать в качестве обвинителей против них и достигнут этим сразу двух целей - ив ваших глазах приобретут себе славу, и от него получат деньги, а вы за то самое, за что следует покарать их, будете карать людей, которые в своих речах защищали вашу же пользу. (60) Вот на что они рассчитывают и на чем строят свои обвинения, будто некоторые люди хотят затеять войну. Но я лично знаю хорошо, что, хотя до сих пор никто из афинян не писал предложения относительно войны, Филипп захватил уже многие города, принадлежащие нашему государству, и вот теперь послал помощь в Кардию[39]. Конечно, раз мы сами не хотим видеть того, что он воюет с нами, он был бы самым безумным из всех живых людей, если бы сам стал раскрывать это. Действительно, уж раз сами обижаемые отрицают это, что же еще делать обидчику? (61) Но что мы будем говорить тогда, когда он пойдет уже против нас самих? Он, конечно, и тогда не будет говорить, что воюет, как не говорил и орейцам, когда его воины были уже в их стране, как еще раньше того не говорил ферейцам, когда подступил уже к их стенам, и как не говорил вначале олинфянам до тех пор, пока не вступил со своим войском в самую страну их. Или, может быть, и тогда про людей, которые станут призывать к обороне мы все еще будем говорить, что они затевают войну? В таком случае нам остается только... быть рабами: ведь другого нет ничего. (62) Да кроме того, и опасность, которая угрожает вам, совсем не такова, как всем остальным: ведь Филипп хочет не просто подчинить своей власти наше государство, а совершенно его уничтожить. Он знает отлично, что рабами быть вы и не согласитесь, и хоть бы даже согласились, - не сумеете, так как привыкли главенствовать, затруднений же ему доставить при случае будете способны более всех остальных людей, взятых вместе. Ввиду этого он и не пощадит вас, если выйдет победителем. (63) Итак следует иметь в виду, что борьба сейчас предстоит за самое существование, и потому людей, явно продавшихся ему надо Ненавидеть и* запороть на колоде. Нельзя ведь, никак нельзя одолеть внешних врагов государства, пока вы не покараете врагов внутри самого государства, но вы будете натыкаться на них, как на подводные камни, и по необходимости не поспевать за теми. (64) Как вы думаете, почему теперь он надругается над вами (иначе никак нельзя, мне кажется, назвать то, что он делает) и не прибегает даже к обману, хотя бы под видом благодеяния, как это делает по отношению ко всем остальным, но уже прямо угрожает? Так, например, фессалийцев он путем многих подачек вовлек в теперешнее состояние рабства; а уж сколько раз он обманывал злополучных олинфян, когда сначала отдал им Потидею, потом и еще много других мест, про то и сказать никто не мог бы. Вот теперь он старается обольстить фиванцев, передав им под власть Беотию и избавив их от долгой и тяжелой войны. (65) Таким образом все они получили какие-нибудь выгоды сами для себя, но за это одни уже теперь поплатились, как всем известно, другие еще поплатятся, когда только настанет время. А вы - я молчу о том, чего вы лишились прежде, - но как вы были обмануты при самом заключении мира, скольких владений вы лишились при этом! Разве не покорил он фокидян, Пилы, области во Фракии, Дориск, Серрий, самого Керсоблепта? Разве сейчас не завладел он государством кардийцев и разве не признает этого сам? (66) Почему же к вам он относится совершенно иначе, чем ко всем остальным? - А потому, что из всех вообще государств в одном только вашем предоставляется свобода говорить на пользу врагам и, получив взятку, без страха выступать перед вами, хотя бы вам пришлось лишиться вашего собственного достояния. (67) Не было бы безопасно в Олинфе высказываться в пользу Филиппа, если бы заодно с этими людьми не был облагодетельствован и народ олинфский предоставлением в его распоряжение Потидеи. Не было бы безопасно в Фессалии высказываться за Филиппа, если бы народ фессалийцев не был облагодетельствован тем, что Филипп изгнал у них тиранов и вернул им участие в Пилейской амфиктионии. Не было это безопасно в Фивах, пока он не отдал им Беотию и не разгромил фокидян. (68) А вот в Афинах, хотя Филипп не только отнял Амфиполь и землю кардийцев, но и обращает Эвбею в укрепленный оплот против вас и теперь идет походом на Византию, можно безопасно говорить в пользу Филиппа. Да и недаром же некоторые из этих людей быстро делаются из нищих богатыми, из неизвестных и бесславных славными и именитыми, а вы, наоборот, из славных бесславными и из богатых бедными; (69) для государства ведь богатством я считаю союзников, доверие и общее расположение, а всем этим как раз вы теперь и стали бедны. А вследствие того, что к этим вещам вы относитесь беспечно и предоставляете их своему течению, он благоденствует и велик, и страшен всем - грекам и варварам, а вы одиноки и унижены, блистаете изобилием продовольствия на рынке, но до смешного слабы в подготовке того, что нужно для войны.
(70) Между тем некоторые из ораторов, подавая свои советы, руководятся, как я наблюдаю, одними соображениями, когда дело касается вас, и другими, когда касается их самих; именно, вам они говорят, что надо оставаться спокойными, даже если кто-нибудь действует вам во вред, сами же они никак не могут у вас оставаться спокойными, хотя никто не наносит им вреда. Но если бы кто-нибудь, не допуская никакой брани, спросил тебя, Аристомед[40]: "Скажи, пожалуйста, - в чем тут дело? - раз ты знаешь определенно (никого ведь нет, кто бы не знал таких вещей), что жизнь частных людей идет без потрясений, без хлопот и опасностей, тогда как жизнь политических деятелей сопряжена с обвинениями, неустойчива и полна изо дня в день борьбы и невзгод, так почему же все-таки ты избираешь не ту спокойную и безмятежную жизнь, а эту полную опасностей?" - что бы ты на это ответил? (71) Да, если бы мы предложили тебе указать по правде самое лучшее, какое можешь, основание, - именно, что на все это ты идешь ради чести и славы, тогда я не понимаю, почему же себе самому ты считаешь нужным для достижения этого все делать - и трудиться, и подвергаться опасностям, между тем, когда дело идет о государстве, ты советуешь ему бросить без раздумья все, как пришлось. Ведь, не скажешь же ты, что тебе самому надо занимать в государстве видное положение, тогда как государству нашему никакого значения среди греков не нужно иметь. (72) Также я не вижу и того, чтобы безопасность нашего государства требовала от него заниматься только своими собственными делами, а чтобы тебе, наоборот, было опасно не вмешиваться вовсе, подобно всем остальным, в чужие дела; нет, напротив, я вижу, что именно для тебя от твоей деятельности и вмешательства во все дела происходят крайние опасности, тогда как для государства - от бездействия. (73) Или, клянусь Зевсом, может быть, у тебя есть дедовская или отцовская слава, и позорно будет, если на тебе она кончится, тогда как у государства предки были неведомые и ничтожные? - Нет, и это не так! У тебя отец был вор, если он был похож на тебя, а у нашего государства отцами были такие люди, которых знают все греки, поскольку благодаря им сами они *дважды* спаслись от величайших опасностей. (74) Но, как видно, некоторые политические деятели не умеют относиться к делам личным и к делам своего государства так, как того требует справедливость и гражданское сознание. Нет, - если из этих людей некоторые, едва выйдя из тюрьмы, забывают про себя, кто они, разве справедливо допустить, чтобы наше государство, которое до сих пор главенствовало над остальными и занимало первое место, теперь находилось в полном бесславии и унижении?
(75) Хотя много еще я мог бы сказать и о многих делах, я все-таки кончаю, так как думаю, что и сейчас, и во всякое другое время дела государства приходят в упадок не от недостатка речей; но это бывает тогда, когда вы, прослушав обо всех необходимых мерах и единодушно признав правильность сделанных предложений, после этого с таким же вниманием, сидя здесь, слушаете ораторов, которые хотят губить и портить все это, и это вы делаете не потому, чтобы не знали их (вы знаете отлично, едва поглядев на человека, кто говорит за плату и действует в пользу Филиппа и кто в самом деле имеет в виду наилучшие цели), но только для того, чтобы, обвинив последних и подняв на смех и разбранив это дело, самим ничего из своих обязанностей не исполнять. (76) Вот вам истинная правда, наилучший совет, высказанный со всей откровенностью, просто из преданности, - речь, не пропитанная ради лести ни пагубой, ни обманом не способная принести деньги оратору, но зато и не направленная на то, чтобы предать дела государства в руки врагов. Итак, надо или покончить с этими обычаями, или уж никого другого не винить в плохом состоянии всех дел, кроме самих себя.

ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
Эта речь по своему содержанию тесно примыкает к речи "О делах в Херсонесе" и "Третьей речи против Филиппа". Основная точка зрения и тут сводится к тому, что, хотя некоторые боятся поддержкой своих союзников против Филиппа вызвать разрыв с ним, на самом деле Филипп уже ведет войну; но вместе с тем оратор предостерегает от открытого разрыва и призывает действовать по примеру самого Филиппа и энергично готовиться к войне. Датировка ее - несколько сбивчивая. Древний ритор Дионисий Галикарнасский и александрийский ученый Дидим (оба - деятели конца I в. до н. э.) относят ее к 341-340 гг.; другие относят ее к 342-341 гг. Однако упоминание в ней некоторых событий указывает на несколько более раннюю дату: Эвбея и город Орей еще в руках приверженцев Филиппа (§ 8, 9, 68), тогда как Эретрия была освобождена в 340 г., а Орей в 341 г., кроме того, говорится о походе Филиппа против Византии, который относится к концу 340 г. Странным является то, что часть этой речи (§ 11, 13-27 и 55 - 70) повторяет дословно или в переработке места из речи "О делах в Херсонесе", часть (§ 12 -13) - из "Второй речи против Филиппа". Неожиданностью оказывается та часть (§ 35 - 45), в которой ведется защита раздачи зрелищных денег, тогда как в других речах Демосфен боролся против этой системы. Целый ряд подобных соображений говорит как будто против принадлежности ее Демосфену. Однако наличие некоторых ценных исторических данных не допускает считать ее за простую декламацию поздней эпохи, а стилистическая близость с речами Демосфена приводит к заключению, что в ней надо видеть обработку подлинных материалов из каких-то речей оратора, сделанную неизвестным ритором позднейшего времени.
План речи
Вступление (§ 1-10). Бездействие афинян и энергия Филиппа (§ 1-3); предательство некоторых людей (§ 4 - 6); необходимость дать отпор Филиппу (§ 7-10).
Главная часть (§ 11 - 74). I. Необходимость борьбы против Филиппа (§ 11 - 27): 1) все действия Филиппа направлены против Афин (§ 11 -14); 2) афинянам необходимо организовать оборону (§ 15-23); 3) важность этого в данный момент (§ 24 - 27). II. Решение и средства (§ 28 - 34): 1) необходимость иметь готовое решение (§ 28-30); 2) средства можно получить от персидского царя (§ 31-34). III. О зрелищном фонде (§ 35 - 45): 1) общее значение вопроса (§ 35 - 36); 2) обязанность богатых делиться с бедными (§ 37-42); 3) обязанность бедных не посягать на состояние богатых (42-45). IV. общий упадок (§ 46-69): 1) отступление от прежней политики Афин (§ 46-48); 2) опасное положение Афин (§ 49-50); 3) сравнение с прошлым (§ 51-52); 4) упадок интереса к общегреческим делам (§ 53); 5) продажность политических деятелей (§ 54-59); 6) захватническая политика Филиппа (§ 60-62); 7) помощь ему предателей (§ 63-69). V. Разоблачение своекорыстной деятельности Аристомеда (§ 70-74).
Заключение. Необходимость решительных мер против предателей (§ 75-76).


[1] Слова «вопрос, обсуждаемый вами» отсутствуют в цитатах у риторов Аристида и Гермогена, вследствие чего исключаются некоторыми издателями. Неясность мысли, получающуюся вследствие этого, они объясняют плохой сохранностью начальной части речи.
[2] Т. е. люди второго направления, но под этим общим обозначением разумеются приверженцы Филиппа.
[3] Термин «династия» имеет у греков специальное значение «правления небольшой кучки аристократических родов» (Фукидид, III, 62). Ниже, в § 53, этот термин прилагается к группам государств.
[4] Мандрагора (Scopolia — семейства Solanaceae) — растение, из корня которого добывалось наркотическое средство; этому средству древние приписывали усыпляющее действие. Древние критики считали выражение «выпивших мандрагоры» вульгарным и недостойным Демосфена.
[5] Неизвестно, кого именно подразумевает здесь оратор. В 338 г. перед битвой при Херонее афиняне разделили гегемонию с фиванцами.
[6] Город Халкида (на Эвбее) возражал против устройства заседания в Афинах.
[7] Дело идет о Византии. Первоначально она отвергла союз с Афинами, но во время произнесения «Третьей речи против Филиппа» уже изменила точку зрения (см. IX, 19 сл.).
[8] Серрий и Дориск — во Фракии. Филипп захватил их после того, как афиняне уже присягнули на соблюдение мира (см. VII, 37; VIII, 64; IX, 15 сл.).
[9] Керсоблепт — фракийский царек (см. VIII, 64).
[10] Порфм — гавань города Эретрии (на Эвбее), бывшая оплотом демократии (см. IX, 58 и XVIII, 71).
[11] О насаждении Филиппом тирании на Эвбее см. VIII, 36.
[12] Поход Филиппа на Мегары в 343 г. был отбит благодаря помощи афинян.
[13] Антроны — город в южной Фессалии на берегу Малийского залива, захвачен в 342 г.
[14] Орей — город на северной оконечности Эвбеи. О взятии его Филиппом см. IX, 59-62.
[15] Феры — город в Фессалии, в 352 г. отнятый Филиппом у тирана Пифолая, в 342 г. занят гарнизоном Филиппа.— Об экспедиции Филиппа в Амбракию (город в Эпире) в 343/342 г. см. IX, 27, 34, 72; VII, 32. — Элида — область Пелопоннеса, захваченная Филиппом с помощью местной аристократии. Об избиениях там см. XIX, 260. Ср. IX, 27 и XVIII, 295.
[16] В этом месте (§ 11) — переработка из VIII, 38-40.
[17] В этом месте (§ 12 — 13) — переработка из VI, 17-18.
[18] В этом месте (§ 13 — 16) — переработка из VIII, 41-45.
[19] О борцах, которые остались без пары, см. прим. 22 к VIII, 42, ср. прим. 15 к V, 15.
[20] Кардия — город на Херсонесе, см. VIII, 58 и ниже, § 60.
[21] Имеются в виду действия Диопифа, о котором см. речь «О делах в Херсонесе» (VIII).
[22] В атом месте (§ 22 — 27) переработка из VIII, 47-51.
[23] Греческие слушатели нередко сводили или даже силой стаскивали не понравившихся ораторов с трибуны.
[24] Дело идет о персидских сатрапах (см. ниже, XI, 5), среди них особенно о Менторе. В 340 г. он оказал помощь городу Перинфу, осажденному Филиппом.
[25] Гермий из Атарны был агентом Филиппа, известен, как друг Аристотеля. Его арест и казнь относятся к 341/340 г.
[26] Это соображение, как известно, сбылось впоследствии: после Филиппа Александр докончил покорение и с помощью самих греков пошел на завоевание Персии.
[27] Персидский царь. Сусы и Экбатаны — столицы Персии. В дальнейшем имеется в виду не один определенный царь (Артаксеркс III Ох, 359-338 гг.), но вообще властитель Персии. Артаксеркс присылал в Афины посольство с предложением дружбы в 344/343 г. Древний ученый Дидим говорит, что это посольство было однако отвергнуто афинянами.
[28] В 394 г. афинский полководец Конон, находясь на службе у персидского царя Артаксеркса II Мемнона (404-358 гг.), разбил спартанский флот близ Книда; после этого в 393 г. он восстановил так называемые Длинные стены, разрушенные после окончания Пелопоннесской войны. Мирные предложения персидского царя отвергнуты были афинянами а 344/343 г.
[29] 130 талантов — около 312 тыс. рублей. Показание довольно неясное. К взносам союзников это не может относиться, так как после Союзнической войны (357-355 гг.) они понизились до 60 талантов (т. е. около 150 тыс. рублей), по Эсхину (II, 71), или даже до 45 талантов (108 тыс. рублей), по Демосфену (XVIII, 234). Скорее всего здесь имеется в виду сумма подоходного налога из времени финансовых затруднений в связи с Союзнической войной (357-355 гг.). Дидим, греческий ученый I в. до н. э., относил это ко времени после разгрома в Пелопоннесскую войну.
[30] О чрезвычайных взносах см. прим. 12 к VIII, 23; прим. 27 к XIV, 25.
[31] Закон «о худом обращении» имеет в виду невыполнение сыновних обязанностей по отношению к отцу или худое обращение опекуна с опекаемыми, мужа с женой и т. п. Здесь это представление распространено на все вообще государство.
[32] В пору финансовых затруднений в Афинах нередки были случаи, когда судьи произносили обвинительные приговоры против богатых ради того только, чтобы конфискацией их имущества поправить финансовое положение государства. Защитительная речь богача встречается с одобрением, но приговор, несмотря на это, выносился обвинительный. Таким образом, не только общественное достояние идет в раздел между всеми, но и имущество частных лиц в случае их осуждения. Впрочем, данное место содержит много неясного.
[33] Такой закон нам неизвестен.
[34] Имеется в виду поражение спартанцев при Левктрах и Мантинее (371 и 362 гг.); фиванцы были заняты так называемой Священной войной (355-346 гг.). Ср. эту мысль в «Третьей Олинфской речи» (III, 27 сл.).
[35] «Простасия» — «покровительство» — то же, что у римлян патронат, ср. простат — патрон (прим. 29 к «Третьей Олинфской речи»), в данном случае разумеется патронат одного государства над другими.
[36] См. прим. 3 к этой речи.
[37] Имеются в виду дела общегреческого характера в противоположность местным.
[38] В этом месте (55-70) начинается переработка из VIII, 52—67.
[39] См. прим. 29 к VIII, 58.
[40] Аристомед, по прозвищу «Медный» — какой-то политический деятель этого времени, которого нередко осмеивали в современных комедиях (см. Дидим, «О Дем.», 9, 61 сл.). Он берется в данном случае как образец пошлого политикана-честолюбца.

XI. В ответ на письмо Филиппа

Переводчик: 
Радциг С.И.

ВВЕДЕНИЕ ЛИБАНИЯ
Филипп отправил к афинянам письмо, в котором обвинял их и прямо объявлял им войну. Ввиду этого оратор уже не убеждает афинян воевать (это стало уже неизбежным), но ободряет их на опасное дело, доказывая им возможность победы над Филиппом.

РЕЧЬ
(1) Что мир, граждане афинские, который заключил с вами Филипп, был на самом деле не миром, а только отсрочкой войны, это теперь стало всем вам очевидно. Действительно, после того как он передал Гал[1] фарсальцам, после того, как расправился с фокидянами[2] и покорил всю Фракию, с тех самых пор под разными вымышленными причинами и несправедливыми предлогами он давно уже на деле ведет войну против нашего государства, а на словах он признал это только сейчас в письме, которое прислал. (2) Но что вам не надо ни страшиться его силы, ни впадать в малодушие, выступая против него; что, наоборот, надо и воинов, и средства, и корабли и, коротко говоря, вообще все, ничего не щадя, обратить на войну, вот это я постараюсь вам объяснить. Во-первых, как естественно, граждане афинские, величайшими союзниками и помощниками вам будут боги, по отношению к которым он презрел верность и совершил клятвопреступничество, когда вопреки справедливости нарушил мир. (3) Во-вторых, те средства, которыми он в прежнее время достиг могущества, обманывая каждый раз кого-нибудь и суля великие благодеяния, - все это теперь уже отошло в прошлое; перинфяне, византийцы и их союзники понимают уже, что он хочет поступить с ними так же, как прежде с олинфянами[3]; (4) также и фессалийцы знают прекрасно, что он главной целью своей ставит господствовать, а не предводительствовать союзниками; и фиванцы смотрят подозрительно на то, что Никею[4] он занимает своим отрядом, что проник в амфиктионию[5], что посольства, направленные к ним из Пелопоннеса, он уводит к себе и переманивает у них союзников[6]. Таким образом, из прежних его друзей одни[7] теперь ведут с ним непримиримую войну, другие уже не выказывают охоты помогать ему в борьбе, но все относятся к нему подозрительно и ненавидят его. (5) Кроме того (и это тоже имеет немаловажное значение), сатрапы, правящие в Азии, недавно помешали ему взять осадой Перинф, послав туда наемные войска, а сейчас, когда у них установились враждебные отношения с ним и стала близкой опасность в том случае, если будет подчинена Византия, (6) не только сами охотно помогут на войне, но и царя персидского побудят, как хорега, снабжать нас деньгами, а он ведь обладает таким богатством, какого нет и у всех остальных вместе, и такой силой для вмешательства в здешние дела, что еще и прежде, когда мы вели войну с лакедемонянами, он давал превосходство над противниками той из двух сторон, к которой сам присоединялся[8], и теперь, если станет на нашу сторону, легко победит на войне силу Филиппа.
(7) Далее[9], как ни важны все эти обстоятельства, но и помимо них, я не могу отрицать еще и того, что, пользуясь миром, он успел взять у нас много укреплений; гаваней и других подобных мест, полезных с точки зрения войны; а с другой стороны, я вижу, что, когда успех в делах обеспечивается взаимным расположением и все участники войн имеют общие выгоды, тогда налаженное единство остается прочно, когда же вследствие злонамеренности и захватнических побуждений это единство поддерживается обманом и насилием, как теперь вот у него, тогда достаточно незначительного повода и случайного толчка, чтобы быстро потрясти и разрушить его. (8) И часто, раздумывая над этим, я прихожу к заключению, граждане афинские, что не только союзники начинают относиться к Филиппу подозрительно и враждебно, но и собственная его держава не имеет хорошей и дружной сплоченности и вовсе не такова, как люди представляют ее себе. Вообще[10] ведь сила Македонии в качестве придачи к чему-нибудь другому может представлять известное значение и пользу; но сама по себе она слаба и с точки зрения таких важных задач не заслуживает особенного внимания. (9) К тому же и этот человек своими войнами, походами и вообще всеми действиями, по которым можно было бы судить о его могуществе, сделал эту силу для себя еще более шаткой. Да, граждане афинские, не думайте, что одно и то же доставляет радость и Филиппу, и его подданным. Наоборот, представьте себе, что он жаждет славы, а им нужна безопасность; что он не может достигнуть своей цели без опасности, а они не видят никакой необходимости покидать на родине детей, родителей и жен, и при этом самим страдать и изо дня в день подвергаться опасности ради него. (10) Так вот по этим данным можно видеть, как относится к Филиппу большинство македонян. Что же касается состоящих при нем дружинников[11] и предводителей наемников, то вы найдете, что, хотя они и составили себе славу своим мужеством, но живут в гораздо большем страхе, чем люди неизвестные: последним угрожает опасность только со стороны врагов, а этим приходится больше бояться льстецов и клеветников, чем сражений. (11) Притом простые люди сражаются вместе со всеми против наступающих врагов, а этим и от военных тягостей выпадает отнюдь не наименьшая доля, да помимо этого, еще приходится и лично бояться нрава своего царя. Далее, если из народа кто-нибудь совершит проступок, он получает наказание по своим делам; эти же люди тогда именно, когда достигнут особенного успеха, и подвергаются более всего ненависти[12] и незаслуженным унижениям. (12) И этому легко может поверить всякий понимающий дело человек: честолюбие того человека так велико, как говорят люди, имевшие с ним дело, что он все самые лучшие дела хочет выдавать за свои собственные и потому бывает более недоволен такими полководцами и начальниками, которые сделают что-нибудь достойное похвалы, нежели теми, которые потерпят полную неудачу. (13) Тогда почему же, раз это все так, они вот уже много времени все еще остаются ему верными? Это потому, что сейчас, граждане афинские, успех его оставляет в тени все такие дела, так как удачи бывают способны скрыть и затенить преступления людей; но случись какое-нибудь несчастье, тогда все это разоблачится вполне ясно. (14) Происходит тут то же самое, что бывает в нашем теле: пока человек здоров, он совершенно не замечает недомоганий в отдельных частях, когда же заболеет, то тут все у него дает себя чувствовать - перелом ли, вывих ли, или вообще какое-нибудь из прежних повреждений, которые не вполне залечились; то же самое бывает и с царствами и с династиями[13]: пока на войне они имеют успех, недостатки незаметны для большинства, когда же потерпят какую-нибудь неудачу, - что теперь естественно может с ним случиться, так как он берет на себя слишком непосильное бремя, - тогда все их слабые стороны становятся очевидными для всех.
(15) Впрочем, если[14] кто-нибудь из вас, граждане афинские, видя эти успехи на стороне Филиппа, представляет себе его страшным и трудноодолимым на войне, тот рассуждает предусмотрительно, как следует благоразумному человеку: действительно, во всех делах человеческих судьба - это великая сила или, лучше сказать, - это все. Однако есть много данных за то, что всякий, вероятно, скорее согласится взять себе наше счастье, чем его. (16) Именно, наше преуспеяние мы унаследовали от предков еще намного раньше не только, чем он, но, коротко говоря, и чем все цари, царствовавшие в Македонии; а эти цари также платили взносы[15] афинянам, тогда как наше государство никогда еще не платило решительно никому. Кроме того, мы имеем тем больше оснований в сравнении с ним рассчитывать на благоволение богов, что всегда более соблюдали в своих поступках благочестие и справедливость. (17) Так почему же он в последнюю войну[16] имел больший успех, чем мы? - Потому, граждане афинские (я уж буку говорить вам откровенно), что он сам отправляется в походы, терпит лишения и участвует в опасностях, не упуская ни удобного случая, ни благоприятной поры года, а мы (придется сказать правду) сидим здесь, ничего не делая, вечно только собираясь, вынося псефисмы и осведомляясь на площади, нет ли каких-нибудь новостей. А что может быть более нового, чем то, когда македонянин не считается с афинянами и осмеливается присылать письма вроде тех, какие вы слышали недавно? (18) Кроме того, у него на службе состоят наемные воины да еще, клянусь Зевсом, помимо них, и некоторые из наших ораторов; а эти последние, думая только о том, чтобы получить себе в дом подарки от него, не стыдятся жить на пользу Филиппу, и не видят, что за малую подачку продают все решительно - и дела государства, и свое собственное существование. А мы ни мер никаких не принимаем, чтобы хоть внести какое-нибудь расстройство у него в делах, ни наемников не хотим содержать, ни сами не решаемся отправляться в походы. (19) Ввиду этого нет ничего странного, если он получил некоторый перевес над нами в прошлую войну; скорее странно то, как мы, не делая ничего, что следует людям, находящимся в состоянии войны, рассчитываем победить человека, который все выполняет, что нужно для достижения превосходства.
(20) Все это, граждане афинские, нам нужно принять во внимание и дать себе отчет в том, что сейчас даже не от нас зависит говорить о соблюдении нами мира (ведь тот человек уже не только объявил войну, но и на деле ее начал), и таким образом надо не щадить никаких средств[17] ни государственных, ни частных, но выступать в поход, когда это представится нужным, всем с полной решимостью, а полководцев взять лучших, чем до сих пор. (21) Пусть никто из вас не подумает, что те же самые люди, по вине которых дела государства пришли в такой упадок, будут способны потом поправить их и привести в лучшее состояние. Не думайте также, что, если вы будете относиться с такой же беспечностью, как до сих пор, другие будут с особенным усердием бороться за ваше дело. Нет, представьте себе только, какой же это позор - после того как отцы ваши перенесли много трудов и великие опасности в войне с лакедемонянами, (22) вы не хотите проявить решимости в защите даже того, что они вам передали, добыв справедливым путем и в противоположность этому человеку, который хоть он и уроженец Македонии, так смело идет в опасности, что ради расширения своей державы в боях с врагами получил раны по всему телу[18], вы, будучи афинянами, которым отцами завещано никому не покоряться, но всех побеждать на войне, - вы по беспечности или по малодушию покидаете дела предков и пользу отечества.
(23) Не стану слишком распространяться, а скажу только, что надо самим быть готовым к войне и что греков надо призывать к союзу с нами не словами, а делами, так как всякое слово[19] является пустым, раз не сопровождается делами, а тем более слово, исходящее от нашего государства, поскольку мы, по общему мнению, пользуемся им свободнее, чем все остальные греки.

ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
В 340 г. Филипп прислал письмо с жалобами на нарушение мира. Оно заканчивалось угрозой войны. Народное собрание, обсудив создавшееся положение, приняло это письмо за окончательный разрыв и объявление войны, низвергло по предложению Демосфена плиту, на которой был написан текст мирного договора, и постановило готовиться к войне. Об этом рассказывает сам Демосфен в речи "За Ктесифонта о венке" (XVIII, 76) и историк конца IV и начала III в. до н.э. Филохор в своей "Атфиде" (Дионисий, "К Аммею", I, 11). Демосфен, судя по этим данным, призывал сограждан к мужественной обороне. Тем более странным представляется то, что приводимая ниже речь не содержит этих основных данных. Нет в ней и ответа на обвинения Филиппа в письме, которое приведено далее (XII). Таким образом, это во всяком случае не та речь, которая была произнесена Демосфеном по поводу письма Филиппа; она не содержит исторического материала, кроме того, что известно из других речей. По содержанию она лишена конкретности и в значительной степени состоит из переработки мотивов, взятых из других речей. Стиль ее несколько напоминает манеру школы Исократа. Александрийский ученый Дидим (I в. до н.э.) считал ее за подделку, вышедшую из рук какого-нибудь ритора. Современные ученые разделяют эту точку зрения. Высказывают даже предположение, что эта речь взята из исторического труда "Истории Филиппа" ритора Анаксимена конца IV в. до н.э.
План речи
Вступление. Мир был только видимостью; на самом деле Филипп не прекращал войны. Но не следует падать духом (§ 1 - 6).
Главная часть. Характеристика сил перед войной (§ 7 - 22). I. Слабость Македонии (§ 7-14): 1) она держится на обмане и насилии (§ 7); 2) союзники относятся к ней с недоверием (§ 8); 3) шаткость внутреннего состояния вследствие войн (§ 9) и затирания талантов (§ 10-12); 4) успехи придают только видимость силы (§ 13 -14). II. Преимущества Афин (§ 15 -19): 1) счастье (§ 15 -16); 2) превосходство Филиппа основано только на его энергии, подготовленности военных сил и на подкупе (§ 17 -19). III. Необходимость энергично бороться, взяв пример с самого Филиппа (§ 20-22).
Заключение. Надо быть готовыми к войне и подавать другим пример не словами, а делами (§ 23).


[1] Гал — город в Фессалии, бывший первоначально в союзе с Афинами. В 346 г. во время переговоров о заключении Филократова мира он был взят Филиппом и передан во власть фессалийского города Фарсала, державшего сторону Филиппа (Дем., XIX, 39 и 163).
[2] О разгроме фокидян см. введение к речи «О мире» и особенно в речи «О преступном посольстве» (XIX, 29 сл.). В 340/339 г. Филипп захватил 230 торговых судов и получил за них выкуп 700 талантов (более 11/2 млн. рублей).
[3] Здесь переработка из «Олинфской второй» (II, 5).
[4] Никея — город близ Фермопил на берегу Малийского залива. После разгрома фокидян Филипп передал этот город фессалийцам. Фиванцы обращают внимание на то, что в данное время в нем стоит македонский гарнизон (ср. VI, 22).
[5] См. введение к речи «О мире», ср. V, 14; VI, 22; VIII, 65; XIX, 327.
[6] Имеются в виду Мессена и Мегалополь, которые со времени фиванской гегемонии сделались оплотом против Спарты; Филипп пытается перетянуть их на свою сторону. См. введение к речи «За мегалопольцев» (XVI).
[7] «Одни» — жители Перинфа и Византии, «другие» — фессалийцы.
[8] Во время Пелопоннесской войны персы субсидировали спартанцев, а позднее поддерживали афинян против Агесилая, царя спартанского (ср. X, 51).
[9] В этом месте (§ 7) — переработка из II, 9.
[10] В этом месте (§ 8 —14) — переработка из II, 14 — 21.
[11] Дружинники (εταίροι) — нечто вроде лейб-гвардии; см. прим. 15 к II, 17.
[12] В подлиннике грубое выражение: σκορακίζονται — «их посылают к воронам» (вроде нашего: «к чёрту») — выражение, чуждое языку Демосфена.
[13] О термине «династия» см. прим. 3 к речи X.
[14] В этом месте (§ 15 —19) — переработка из II, 22 — 23.
[15] Т.е. как члены афинского морского союза (см. III, 24; VII, 12).
[16] Первая война с Македонией (357-346 гг.), кончившаяся Филократовым миром.
[17] Под этим общим выражением разумеется, очевидно, и злободневный вопрос о зрелищном фонде.
[18] Дидим перечисляет следующие ранения: под Мефоной в 353 г. у Филиппа был выбит глаз; во время похода в Иллирию в 345 г. ранен в бедро; во время похода в страну трибаллов в том же году ранен сариссой (длинным копьем) в правое бедро. Другие (схолиаст к речи «О венке», XVIII, 67) говорят, что в Иллирии он был ранен в ключицу и в Скифии — в голень и в руку.
[19] Это место (§ 23) — переработка II, 12.

XII. Письмо Филиппа

Переводчик: 
Радциг С.И.

(1) Филипп Совету и Народу афинскому привет!
Хотя уже много раз я присылал к вам послов[1] насчет того, чтобы обеим сторонам соблюдать присягу и договоры, вы не придавали этому никакого значения. Вот поэтому я почел нужным направить к вам письмо о тех делах, в которых вижу нарушение своих прав. Не удивляйтесь однако обширности моего письма: ввиду того, что причин для неудовольствий много, необходимо по всем делам объясниться вполне ясно.
(2) Во-первых, когда наш глашатай Никий был захвачен и увезен из моих владений, вы не только не подвергли взысканию виновных, но продержали потерпевшего десять месяцев в заключении, а наше письмо, которое он вез, вы прочитали с трибуны[2]. Во-вторых, когда фасосцы[3] принимали у себя триеры византийцев[4] и из морских разбойников всех, кто выражал желание, вы оставляли это совершенно без внимания, хотя в договоре определенно сказано, что за врагов надо считать тех, кто так поступает. (3) Далее, около того же времени Диопиф вторгся в нашу страну, причем жителей Кробилы и Тиристасы[5] обратил в рабство, а прилегающую к ним область Фракии опустошил; наконец, он дошел до такого беззакония, что когда в качестве посла для переговоров относительно пленников пришел Амфилох[6], он схватил его и, подвергнув крайне жестокому обращению, отпустил за выкуп в девять талантов, и эти действия его были одобрены народом. (4) Но ведь нарушение прав глашатая и послов у всех вообще людей признается за нечестие, а у вас в особенности. По крайней мере, когда мегарцы убили Анфемокрита[7], ваш народ был так возмущен этим, что отлучил их от мистерий[8], а на память об этом преступлении поставил статую[9] перед воротами. Но разве не возмутительно, что вот теперь вы явно совершаете дела столь же недопустимые, как и те, за которые вы так возненавидели виновников тогда, когда сами были пострадавшими? (5) Далее, ваш полководец Калий[10] захватил все населенные города у Пагасейского залива, несмотря на то, что неприкосновенность их была обеспечена вашими же клятвами, а со мной они были в союзе; людей же, направлявшихся морем в Македонию, он всех продавал, поступая с ними, как с врагами. И за эти дела вы высказывали ему одобрение в своих псефисмах. Ввиду этого я теперь даже не представляю себе, какая же будет разница, если вы уже прямо признаете, что воюете со мною; ведь и в то время, когда у нас был открытый разрыв, вы посылали разбойников и продавали в рабство людей, направлявшихся к нам, оказывали помощь нашим противникам и разоряли мою страну.
(6) Мало того, вы дошли до такого беззакония и враждебности, что отправляли послов даже к персидскому царю[11] с поручением склонить его к войне против меня. Этому особенно приходится удивляться. Ведь перед тем, как он занял Египет и Финикию, вы вынесли псефисму о том, чтобы в случае каких-либо враждебных действий с его стороны призывать и меня наравне со всеми остальными греками[12] против него. (7) Но теперь у вас накопилось столько ненависти против меня, что вы ведете переговоры с ним о заключении союза. Между тем в прежнее время ваши отцы, как я слышу, ставили в вину Писистратидам то, что они возбуждали персидского царя к походу на греков. А вы не стыдитесь делать то самое, в чем постоянно обвиняли тиранов[13].
(8) Но помимо всего прочего, вы еще пишете в своих псефисмах требования, чтобы я предоставил Теру и Керсоблепту[14] править Фракией, так как они будто бы афинские граждане. Но я лично знаю то, что они и не принимали участия вместе с вами в заключении мирного договора, и что имена их не были записаны на столбах, и что они не были афинскими гражданами; зато я знаю, что Тер вместе со мною отправлялся в поход против вас, а Керсоблепт собирался принести присягу перед моими послами отдельно от вас, но не был допущен к этому вашими военачальниками, заявлявшими, что он враг афинян[15]. (9) Ну разве это последовательно или справедливо - то утверждать, когда это для вас выгодно, что он враг государства, то про него же доказывать, когда хотите, как сикофанты, клеветать на меня, что он ваш гражданин? Или, как после смерти Ситалка[16], которому вы дали права гражданства, вы сейчас же завязали дружбу с его убийцей, не так ли и теперь вы хотите из-за Керсоблепта начать войну с нами? А вы ведь знаете отлично, что из людей, получающих подобные награждения[17], никто не считается совершенно ни с законами, ни с вашими псефисмами. (10) Впрочем, если, минуя все остальное, сказать коротко,- вы дали права гражданству Евагору Кипрскому[18] и Дионисию Сиракузскому и их потомкам. Так вот, если вы убедите тех, которые изгнали потомков того и другого, снова вернуть власть изгнанным, тогда берите и у меня Фракию - ту часть ее, которой правили Тер и Керсоблепт. Но раз вы даже обвинять ни в чем не хотите их победителей, тогда как мне ставите всякого рода препятствия, - разве не вправе я принимать оборонительные меры против вас?
(11) Насчет этого я мог бы привести еще много справедливых соображений, но предпочитаю об них не говорить. Кардийцам же я действительно помогаю и признаю это, так как стал их союзником еще до заключения мира[19], но вы не хотели решить дела судом[20], хотя я много раз и предлагал вам это, а нередко просили и они. Таким образом разве я не был бы самым низким из людей, если бы покинул своих союзников и думал более о вас, ставивших мне всякого рода препятствия, чем о людях, которые всегда оставались моими верными друзьями?
(12) Далее нельзя обойти молчанием и этого: вы дошли до такой самоуверенности, что если прежде обвиняли меня только в вышесказанном, теперь, совсем недавно, когда жители Пепарефа[21] стали говорить, будто подверглись жестокой расправе, вы велели своему полководцу отомстить мне за них, хотя их я наказал слабее, чем следовало: именно, несмотря на мир, они заняли Галоннес и не хотели сдать ни крепости, ни занимавшей ее охраны, сколько раз я ни посылал им своих требований об этом. (13) Вы не придали никакого значения тем проступкам, которые совершили жители Пепарефа против меня, но обратили внимание только на постигшее их наказание, хотя обо всем имели точные сведения. Между тем этого острова я не отнимал ни у них, ни у вас, но у разбойника Сострата[22]. Значит, если вы утверждаете, что сами передали его Сострату, то этим самым признаете, что посылаете туда разбойников; если же он владел им без вашего разрешения, тогда что же ужасного для вас в том, если я отнял этот остров у него и сделал это место безопасным для проезжающих? (14) Нет, несмотря на то, что я проявлял такую внимательность к вашему государству и предлагал даже в подарок ему этот остров, ваши ораторы не допускали принимать подарка, но советовали вам взять его себе обратно, как свою собственность,- все это в таком расчете, что раз только я подчинюсь этому требованию, я тем самым признаю, что владею чужим, а если, наоборот, не уступлю места, вызову подозрение у народа. Рассудив так, я предложил спор с вами об этом разрешить третейским судом, чтобы, если место будет признано моим, оно было мною дано вам в подарок, если же будет признано вашим, я возвратил его народу. (15) И вот, хотя я много раз высказывал такое пожелание, вы не придавали этому значения, а между тем остров заняли жители Пепарефа. Так что же оставалось мне делать? Разве не следовало наказать тех, которые так нагло бесчинствовали? Действительно, если остров принадлежал жителям Пепарефа, тогда какое же основание было у афинян требовать его себе? Если же он был ваш, тогда почему же вы не выражаете негодования на тех, которые захватили чужое владение?
(16) Но враждебные отношения между нами обострились до такой степени, что, когда я хотел перебросить свои корабли в Геллеспонт, я вынужден был провожать их через Херсонес под охраной сухопутного войска[23], так как клерухи[24], согласно постановлению, внесенному Поликратом, вели войну с нами и так как вы утверждали такие действия своими псефисмами, а ваш военачальник призывал к себе на помощь византийцев и всем объявлял, что вы даете ему распоряжение воевать, когда представится удобный случай. И вот, несмотря на такое нарушение моих прав, я все-таки не стал ничего предпринимать ни против города, ни против триер, ни против вашей области, хотя имел возможность завладеть большей частью их или даже всеми; но я все время приглашал вас передать наши обоюдные обвинения на рассмотрение третейского суда. (17) Но смотрите, как лучше решать дело - оружием или переговорами, самим ли быть судьями, или убедить кого-нибудь другого взять это на себя. При этом подумайте вот о чем: в прошлое время например, вы, афиняне, заставили фасосцев и маронейцев[25] разрешить их спор из-за Стримы[26] путем словесных переговоров, так какая же несообразность, если вы сами не хотите теперь разрешить таким же способом наших разногласий, особенно когда понимаете, что в случае проигрыша вы ничего на потеряете, а в случае успеха получите то, что сейчас находится под нашей властью.
(18) Но самым нелепым во всем этом мне представляется то, что, хотя я присылал послов от всего союза в целом[27], для того, чтобы они были свидетелями, и хотя я выражал желание установить с вами справедливое соглашение по делам греков, вы даже речей по этому вопросу не стали слушать от послов; а ведь вы могли бы или вывести из опасного положения тех, которые подозревали что-нибудь худое с нашей стороны, или явно изобличить меня, как самого низкого из всех людей вообще. (19) Таким образом для народа это было, конечно, полезно, но для ораторов не было выгодно. Недаром у вас люди, опытные в политических делах, мир считают для себя за войну, а войну за мир[28], потому, что действуют ли они заодно с военачальниками, или ведут против них сикофантские происки, они всегда что-нибудь получают от них, а кроме того, когда они осыпают с трибуны бранью самых именитых из граждан и самых славных из иноземцев, они таким способом приобретают себе в глазах толпы славу людей, преданных демократии.
(20) Конечно, мне нетрудно прекратить брань с их стороны, - стоит только хоть немного потратить своих денег[29], - и нетрудно заставить их произносить хвалебные речи в честь нас. Но мне было бы стыдно, если бы у вас получалось впечатление, будто ваше расположение я покупаю у тех самых людей, которые, помимо всего прочего, дошли до такой дерзости, что пытаются оспаривать наши права даже на Амфиполь[30], насчет которого, я думаю, мои собственные слова будут гораздо более справедливыми, чем речи этих ораторов, заявляющих на него притязания. (21) В самом деле, если он должен принадлежать тому, кто с самого начала им овладел, тогда разве не по праву мы им теперь владеем, так как предок наш Александр[31] первым занял это место и даже послал оттуда в качестве начатков добычи от пленных мидян золотую статую для постановки в Дельфах? Если, с другой стороны, против этого кто-нибудь будет возражать и станет заявлять, что он должен принадлежать тому, кто позднее им завладел, тогда на моей стороне и это право, так как я овладел этим местом, взяв осадой тех, которые изгнали оттуда вас и были там поселены лакедемонянами. (22) Но ведь все мы живем в городах или потому, что наши предки передали нам по наследству, или потому, что мы сами подчинили их военной силой. Между тем вы, хотя и не взяли этот город первыми, да и теперь не занимаете его и только самое короткое время пробыли в этих местах, все-таки выражаете притязание на него, да еще после того, как сами же дали вернейшее подтверждение в нашу пользу; ведь уж много раз, когда я в письмах затрагивал вопрос относительно него, вы признавали законность нашего обладания им, так как заключили мир в то время, когда город был в моих руках, а потом заключили и союз на тех же самых условиях[32]. (23) А разве может какое-нибудь иное владение быть прочнее, чем это, оставленное нам первоначально по наследству предками, потом опять ставшее моим в силу войны, и, наконец, уступленное вами,- людьми, привыкшими спорить даже из-за вещей, на которые не имеете никаких прав?
Итак, вот к чему сводятся жалобы с моей стороны. А так как вы нападаете первыми и, пользуясь моей сдержанностью, проявляете уже все более враждебный образ действий по отношению ко мне, кроме того, стараетесь всеми возможными средствами наносить вред, то я с полным правом буду обороняться против вас и, взяв богов в свидетели, разрешу наш спор с вами[33].

ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
Приводимое ниже письмо Филиппа занято перечислением ряда обвинений против афинян и заканчивается полными серьезного значения словами: "Я с полным правом буду обороняться против вас и, взяв богов в свидетели, разрешу наш спор с вами". Эти слова - настоящее объявление войны. Необходимо иметь в виду следующие основные данные: в 342 г. Филипп занял область Фракии, в которой правили союзники Афин царьки Керсоблепт и Тер; в 340 г. Филипп сделал попытку захватить Перинф и Византию - важные гавани на пути в Черное море. Византия, прежде принадлежавшая к Афинскому морскому союзу и отпавшая от него при начале Союзнической войны в 357 г., теперь при виде угрожающей опасности примкнула опять к Афинам. В Херсонесе энергичное сопротивление планам Филиппа оказывал Диопиф во главе колонии афинских клерухов. Сторону Филиппа держал на этом полуострове только город Кардия. О письме Филиппа упоминает Демосфен в речи "За Ктесифонта о венке" (XVIII, 79), причем отмечает, что имени Демосфена в нем не названо. То же говорил и историк Филохор (Дионисий, "К Аммею", I, 11). По одной неточности (смешение имен фракийских царей Ситалка и Котиса, § 9) и по особенностям риторической обработки некоторые ученые предполагали, что это письмо сочинено каким-нибудь позднейшим ритором. Однако эти мотивы нельзя признать достаточными, а самое письмо богато ценными историческими указаниями. Все это говорит скорее за подлинность его; но, по всей вероятности, оно дошло до нас в сокращении. Ответ на него дает речь Демосфена, приводимая выше (XI речь).
План письма
Вступление. Мотивировка письменного обращения (§ 1).
Главная часть. I. Перечень неудовольствий Филиппа: захват корреспонденции, поддержка Диопифа, действия Каллия (§2 - 5). II. Возражения афинянам (§6 - 15): 1) протест против требований афинян о восстановлении прав Тера и Керсоблепта во Фракии (§6 - 10); 2) помощь Кардии (§ 11); 3) объяснение захвата острова Пепарефа (§ 12 - 15). III. Оправдание своих действий (§ 16 - 23): 1) миролюбивая политика в Херсонесе (§ 16 - 17); 2) корыстолюбие афинских ораторов (§ 18 - 19); 3) несправедливость афинских притязаний на Амфиполь (§ 20 - 23).
Заключение. Решимость всеми мерами отстаивать свои права (§ 23).


[1] О посольствах от Филиппа упоминалось в VI, 28; VII, 1, 18 сл., 46, о письмах — в VIII, 16, IX, 16.
[2] Личность этого Никия более ниоткуда не известна. В числе захваченных писем было письмо Филиппа к его супруге Олимпиаде. Афиняне, как передает Плутарх («Деметрий», 22, «Политические наставления», 3, 10), проявили такую деликатность, что отослали это письмо Филиппу нераспечатанным.
[3] Фасос — остров в Эгейском море у берегов Фракии.
[4] С Византией в это время уже началась война.
[5] Кробила — город во Фракии, местоположение неизвестно. Тиристаса — гавань Херсоиеса на берегу Мраморного моря.
[6] Амфилох — личность более ниоткуда не известная.
[7] Анфемокрит — афинский герольд, убитый мегарцами перед началом Пелопоннесской войны (Плутарх, «Перикл», 30). Фукидид об этом факте не упоминает.
[8] Разумеются Великие Элевсинские мистерии.
[9] Об этой статуе у дороги в Элевсин упоминает Павсаний (1, 36, 3).
[10] Полководец Каллий из Халкиды поднял на Эвбее восстание против Филиппа. После освобождения города Орея в 341 г. он перешел на противоположный берег Пагасейского залива. Каллию даны были права афинского гражданства, но только позднее, и слова Филиппа «ваш полководец» — намеренное извращение действительности.
[11] О посольстве к персидскому царю см. IX, 71 и X, 31.
[12] Имеются в виду приготовления против Персии, о которых см. в речи «О симмориях» (XIV, 3 и 4). В 354 г. поднялось восстание в Египте, Финикии и на Кипре. Когда царь стал делать приготовления к походу туда, в Греции распространились слухи о походе его против греков.
[13] Писистратиды, изгнанные в 510 г. из Афин, нашли покровительство при персидском дворе и вели агитацию за поход в Грецию, рассчитывая таким образом вернуть себе власть. Так, Гиппий привел персов в 490 г. под Марафон (Геродот, V, 96; VI, 94).
[14] Тер и Керсоблепт — фракийские царьки, лишенные владений Филиппом.
[15] Во время принесения присяги при заключении мира в 346 г. представитель Керсоблепта не был допущен к этому Филиппом; здесь у Филиппа полное искажение истины (см. XIX, 174).
[16] Ситалк — фракийский царек, современник Перикла, вовсе не имевший прав афинского гражданства и убитый в сражении (Фукидид, II, 29 и IV, 101). Предшественником Керсоблепта был Котис, убийцы которого получили права афинского гражданства (Демосфен, XXIII, 119). Имеется ли тут смешение имен Ситалка и Котиса или разумеется какой-нибудь другой Ситалк, невозможно решить за недостаточностью сведений.
[17] Т.е. награждение правами гражданства.
[18] Евагор — тиран Кипрский (410-374 гг.), помог афинскому полководцу Конону в борьбе со спартанцами и за это был награжден правами афинского гражданства. Дионисий Старший — тиран Сиракузский (405-367 гг.), также получил права афинского гражданства (сохранился декрет — Dittenberger, Sylloge, ed. 3-а, N 159); его сын Дионисий Младший (367-345 гг.) был изгнан из Сиракуз.
[19] Филократов мир 346 г. О Кардии см. введение к речи VIII и VII, 41 сл.; VIII, 58.
[20] О предложении третейского суда см. VII, 7.
[21] Пепареф — остров к северу от Эвбеи, близ Галоннеса. Об опустошении его Демосфен рассказывает в речи «О венке» (XVIII, 70).
[22] Об этом см. VII, 2 слл. Спор из-за Галоннеса к моменту отправления данного письма, как видно, еще не кончился.
[23] В 341 г. Филипп предпринял поход против Перинфа и Византии; чтобы провести свой флот в Мраморное море, он с сухопутной армией провожал его по берегу Херсонеса. Это явное нарушение прав афинян он представляет как вину их самих.
[24] О клерухах под командой Диопифа см. в речи «О делах в Херсонесе» (VIII). Предложение Поликрата (342 г.) имело в виду покорение Кардии.
[25] Маронея — приморский город во Фракии.
[26] Стрима — город во Фракии, колония Фасоса. В 361 г. Маронея заявила притязание на обладание этим городом (Демосфен, L, 14 и 20 слл.).
[27] По-видимому, дело тут идет о том посольстве, о котором говорится в VII, 18-23.
[28] Эта ссылка на опытных политиков является цитатой из речи Исократа (идеолога македонской партии) «Филипп», 73: «Я вижу, что на тебя клевещут люди, которые тебе завидуют, а свои государства обычно повергают в смуты, а мир, общий для всех остальных, считают войной с точки зрения своих личных расчетов».
[29] Филипп набрасывает на ораторов антимакедонской партии подозрение в подкупности. Так, ему удалось погубить патриотического деятеля Леонта в Византии.
[30] О правах на Амфиполь см. VII, 26.
[31] Дело относится ко времени бегства персидской армии после поражения при Платеях в 479 г. Конечно, упомянутый тут факт не дает Филиппу права на обладание городом. В 422 г. жители прогнали афинян и присоединились к спартанцам.
[32] Текст этого места плохо сохранился и содержит некоторую неясность. Филипп имеет в виду, что Филократов мир 346 г. основывался на принципе: «каждый должен владеть тем, что он имеет в данное время» (έκατέρους έχειν ά έχουσιν).
[33] Сохранившийся отрывок из комментария Дидима показывает, что заключительная часть этого письма подверглась некоторому сокращению.

XIII. О распределении средств

Переводчик: 
Радциг С.И.

ВВЕДЕНИЕ ЛИБАНИЯ
Эта речь не принадлежит к числу "филиппик", а просто совещательная. Именно, когда афиняне на одном заседании Народного собрания обсуждали вопрос о зрелищных деньгах, Демосфен выступил с речью. Он убеждает их ввести у себя правильное распределение средств и восстановить старый порядок, именно, выступать самим в походы и нести на себе опасности за греков; при этом он сравнивает теперешнее состояние с тем, какое оно было при предках, и показывает, что оно гораздо хуже и ниже прежнего.

РЕЧЬ
(1) Что касается наличного запаса денег и того вопроса, который сегодня поставлен на обсуждение Народного собрания, граждане афинские, то, по-моему, ни одна из двух имеющихся у нас возможностей не представляет трудности: если я стану порицать сторонников распределения и раздачи общественных средств, через это легко будет заслужить добрую славу в глазах людей, видящих в этом вред для государства; с другой стороны, если я стану поддерживать предложение и доказывать, что надо получать деньги, нетрудно будет угодить людям, которые особенно нуждаются в получении их. Все дело в том, что ни те, которые хвалят, ни те, которые порицают это дело, не думают о пользе государства, но те и другие рассуждают так, как им подсказывает их собственное положение, - живут ли они в нужде, или в избытке. (2) Я же со своей стороны не взял бы на себя ни предложить этого, ни сказать, что не следует получать; я советую только вам самим про себя иметь в виду и принимать в расчет, что деньги, о которых у вас обсуждается вопрос, невелики, зато порядок, который устанавливается вместе с этим, имеет важное значение. Таким образом, если вы обеспечите каждому за исполнение каких-нибудь обязанностей соответствующую оплату, вы не только не повредите, но и принесете величайшую пользу государству и самим себе. Если же для получения денег достаточно будет праздника и любого подобного повода, а насчет исполнения помимо этого каких-нибудь обязанностей вы не пожелаете слушать даже речей, тогда смотрите, как бы те самые действия, которые вы сейчас считаете правильными, не пришлось вам со временем признать крупной ошибкой. (3) Я лично считаю необходимым вот что (уж вы, пожалуйста, не прерывайте криками того, что я собираюсь говорить, но сначала выслушайте, а потом судите!): как по вопросу о получении денег мы назначили заседание Народного собрания, так и насчет распределения средств и подготовки к войне надо тоже назначить заседание Народного собрания, и каждый пусть проявит со своей стороны не только охоту об этом слушать, но и желание исполнять намеченное: тогда вы, граждане афинские, свои расчеты на хороший исход поставите в зависимость от самих себя, и вам не нужно будет справляться о том, что делает такой-то или такой-то. (4) При этом из всех поступающих в государство доходов, - как из ваших собственных средств, которые вы сейчас растрачиваете без всякой нужды, так и из тех, которые поступают к вам от союзников, - вы должны получать, по моему мнению, каждый справедливую долю - люди призывного возраста в качестве воинского жалования, люди, не включенные в призывной список по возрасту, в качестве вознаграждения за надзор или за исполнение какой-нибудь другой обязанности, как бы ни назвать эту оплату, а в походы вы должны отправляться сами и не уступать этого дела никому другому; (5) войско должно быть у государства свое собственное[1], составленное за счет указанных средств, - тогда и средств у вас будет вполне достаточно, и вместе с тем вы будете выполнять свои обязанности; военачальник должен стоять во главе этого войска и тогда с вами, граждане афинские, не будет происходить таких случаев, как теперь: вы привлекаете к суду военачальников и в итоге этих дел у вас остается только одно: "такой-то, сын такого-то, внес на такого-то исангелию[2], а кроме этого, ничего другого. (6) Но что же в таком случае вам нужно? Во-первых, нужно, чтобы союзники дружественно относились к вам не под угрозой поставленных у них отрядов, но в сознании общей для вас и для них пользы; во-вторых, военачальники с отрядами наемников не должны никоим образом грабить и разорять союзников, в глаза не видя врагов, - выгоды от этого достаются им самим, а ненависть и обвинения падают на все Государство в целом; вместо этого, они должны иметь в своем распоряжении войско из граждан и с помощью его поступать с врагами так, как они сейчас поступают с друзьями. (7) А помимо итого, еще много других обстоятельств требует вашего личного присутствия на местах, и не только нам в своих домашних воинах выгодно пользоваться собственным войском, но это необходимо и для всех остальных дел. Ведь если бы для вас было вполне достаточно самим оставаться спокойными и совершенно не вмешиваться в то, как идут дела у остальных греков, тогда был бы другой разговор. (8) Но вы хотите первенствовать и разрешать правовые споры между остальными; однако такого войска, которое бы наблюдало за этим и стояло на страже, вы не подготовили и не подготовляете. Напротив, при полном бездействии с вашей стороны и при вашей оторванности от остальных низвергнута демократия у митиленцев[3], при полном бездействии низвергнута демократия у родосцев[4]. "Это потому, что они - наши враги", - скажет, пожалуй, кто-нибудь; но надо, граждане афинские, придавать больше значения вражде к олигархиям, в силу самого их направления, чем к демократиям из-за чего бы то ни было. (9) Но вернусь к тому, с чего я начал. По-моему, вам надо ввести правильное распределение средств у себя и установить строгое соответствие между получением денег и исполнением обязанностей. Я беседовал с вами об этом и прежде[5] и объяснял подробно, как вы можете ввести у себя правильное распределение средств - между гоплитами, всадниками и теми, кто уже вышел из их состава, - и как у всех в общем может получиться некоторый достаток. (10) А что более всего показалось мне досадным, об этом я скажу вам прямо и без утайки: это то, что хотя во всем этом деле есть много важных и прекрасных соображений, но ни о чем другом никто не помнит, а помнят все только о двух оболах[6]. Между тем они больше двух оболов и не могут стоить, остальные же вещи, о которых я говорил в связи с этим, стоят сокровищ персидского царя - именно, если государство, имеющее столько гоплитов, триер, лошадей и денежных доходов, будет иметь правильное распределение средств и будет подготовлено.
(11) Так зачем же я говорю сейчас об этом? Затем, что, раз некоторые находят недопустимым всем получать оплату, но зато все признают полезным ввести у себя правильное распределение средств и подготовиться к войне, то с этого, по-моему, вам и нужно начать дело, и надо предоставить всем желающим высказать по этому вопросу свое мнение. Дело обстоит так: если вы согласитесь, что сейчас действительно своевременно заняться этим, то потом, когда это вам потребуется, у вас будет все готово; если же признаете это неуместным теперь и оставите без внимания, то вам придется по необходимости заниматься приготовлениями тогда, когда нужно будет уже пользоваться готовым.
(12) Но кто-то уже, граждане афинские, - конечно, не из числа вас, не из народа, а из людей, готовых лопнуть от досады, если это сбудется,- уже говорил, заявляя что-то в таком роде: "Какая вам польза от речей Демосфена? Выступит он, когда ему вздумается, прокричит вам все уши своими речами, разбранит теперешние порядки, превознесет похвалами предков и, подняв ваш дух и преисполнив гордостью, сойдет с трибуны". (13) Но, что касается меня, то будь я действительно в силах склонить вас на какое-нибудь из моих предложений, я принес бы, мне кажется, столько пользы нашему государству, что многие не поверили бы мне, если бы все это я попробовал сейчас подсчитать, и сочли бы это прямо невыполнимым. Впрочем, я вижу немалую заслугу с моей стороны уже и в том, если приучаю вас слушать наилучшие советы. Действительно, кто хочет, граждане афинские, сделать что-нибудь хорошее для нашего государства, тот должен прежде всего исцелить ваши уши: они совсем испорчены - так много лживого и всякого, что угодно, только не наилучшего, привыкли вы слушать. (14) Вот, например (пусть только никто не прерывает меня криками, пока я не выскажу всего!), вскрыли недавно какие-то люди описфодом[7]. Так все ораторы стали говорить, что демократия низвергнута, что законов более нет, и тому подобное. Но, граждане афинские,- смотрите, правильно ли я говорю,- виновные в этом, конечно, заслуживали за свое преступление смертной казни, но демократия низвергается не этими делами. В другой раз кто-то украл весла[8]. "Бичевать, пытать!" - стали кричать все Ораторы,- "демократия низвергается!" - А я как думаю? Да, конечно, похититель за свое преступление заслуживает смертной казни - в этом я согласен с ними[9], но демократия низвергается не этими делами. (15) А как она низвергается, этого никто не говорит и не осмеливается сказать. Ну, так я вам скажу. - Тогда, когда вы, граждане афинские, - и вас много, - из-за плохого руководства оказываетесь без средств, без оружия, без надлежащего распределения и без единомыслия между собой, когда ни военачальник, ни кто-либо другой не считается с вашими псефисмами и когда никто не хочет об этом заявлять, не старается поправить дело и никаких мер не предпринимает, чтобы прекратить это,- а это как раз теперь постоянно и бывает. (16) И к тому же, клянусь Зевсом, граждане афинские, к вам нахлынули еще и другие речи - лживые и весьма вредные для государственного порядка, вроде того, что "в судах для вас спасение!" и что "голосованием вы должны охранять государственный строй!"[10] Но я лично знаю, что, хотя эти суды действительно определяют у вас правовые взаимоотношения между людьми, однако врагов надо побеждать оружием, и именно им обеспечивается спасение государства. (17) Ведь вовсе не голосование[11] обеспечивает победу воинам, стоящим под оружием, а, наоборот, воины, которые с оружием в руках будут побеждать врагов, доставят вам возможность и безопасность подавать голоса и вообще делать все, что вам будет угодно: да, с оружием в руках надо быть страшными, а в судах надо быть человечными!
(18) Если кому-нибудь представляется, что я говорю речи, которые обещают больше, чем от меня зависит, то в этом самом есть доля справедливости. Действительно, всякая речь, коль скоро она будет говориться о таком государстве и о подобных вопросах, всегда должна казаться выше способностей отдельного оратора, - она должна близко соответствовать вашему достоинству, а не достоинству говорящего. А почему никто из ораторов, пользующихся у вас уважением, не говорит этого, причины этого я постараюсь вам объяснить. (19) Люди, добивающиеся избрания на государственные должности и желающие занять такой пост[12], обращаются ко всем, как рабы того расположения, которого ищут гари голосовании, так как каждый из них хлопочет только быть как бы посвященным в стратеги, а вовсе не о том, чтобы совершить дело, достойное мужа. Если же кто-нибудь и обладает достаточными способностями, чтобы взяться за какое-нибудь дело, те он понимает, что при теперешнем положении он может, опираясь на славу и имя нашего государства, и при отсутствии достаточно сильных противников манить вас надеждами, не давая ничего другого, и, таким образом, сам наследовать ваше достояние, как это и бывает на самом деле; но помимо этого, он знает и то, что если все дела вы будете исполнять своими собственными силами, тогда ему придется разделять, как труды, так и проистекающие из них выгоды наравне с остальными[13]. (20) Между тем политические деятели, всецело посвятившие себя этим делам, предоставили вам думать о наилучшем устройстве, а сами примкнули к этим людям. И, если прежде вы делали взносы по симмориям, то теперь ведете общественные дела по симмориям. Оратор являйся предводителем[14], и полководец у него в подчинении, и еще триста человек, готовых кричать ему в лад, вы же, все остальные, распределены кто к одним, кто к другим. В итоге всего этого получается у вас, что такому-то воздвигнута бронзовая статуя, такой-то разбогател, - один или двое; они стоят выше всего государства, а вы, все остальные, сидите, как свидетели благополучия этих людей, и ради своей повседневной беспечности уступаете им многообразные и огромные богатства, имеющиеся у вас.
(21) Между тем, посмотрите, как дело обстояло при предках ваших. Да[15], не с чужих людей можно вам брать примеры, а со своих собственных, чтобы знать, как вам следует поступать. Они[16] не ставили, клянусь Зевсом, бронзовых изображений ни Фемистокла, начальствовавшего в морской битве при Саламине, ни Мильтиада, предводительствовавшего при Марафоне, ни многих других, оказавших услуги не такие, как теперешние военачальники, но чествовали их как людей, ничуть не лучших, чем они сами. (22) Именно, они ни одного из деяний, граждане афинские, совершенных тогда, не отнимали у себя, и нет никого, кто бы назвал морское сражение при Саламине делом Фемистокла, но называли это делом афинян, и битву при Марафоне не делом Мильтиада, а делом нашего государства. Теперь же многие так именно и говорят, будто Керкиру взял Тимофей[17], мору спартанцев перебил Ификрат[18] и в морском сражении при Наксосе одержал победу Хабрий[19]. Да, вы сами как будто отказываетесь от этих деяний, воздавая за них чрезмерные почести каждому из этих лиц. (23) Итак они воздавали почести своим согражданам так прекрасно, а вы так неумеренно. А как иностранцам? Фарсальцу Менону, давшему двенадцать талантов серебром на войну у Эиона близ Амфиполя[20] и приславшему на помощь отряд из двухсот всадников, своих собственных пенестов[21], они не постановили дать гражданские права, а даровали только освобождение от повинностей[22]. (24) Да и прежде этого Пердикку, который, будучи царем Македонии во времена нашествия варваров[23], уничтожил части варваров, отступавшие из-под Платей после понесенного ими там поражения, и довершил этим их гибель, не постановили дать гражданские права, а даровали только освобождение от повинностей, потому, вероятно, что считали свое отечество великим, славным и почтенным и стоящим выше какой бы то ни было оказываемой ему услуги. А теперь вы, граждане афинские, делаете своими гражданами негодных людей из домашних рабов, первых бездельников, и получаете за это плату, как и за всякий другой товар. (25) А к такому образу действий вы пришли не потому, чтобы по природе были хуже своих предков, но потому, что они имели основание гордиться собой, вы же, граждане афинские, такую возможность утратили. Но никогда[24] нельзя, я думаю, если занимаетесь мелкими и ничтожными делами, приобрести великий и юношеский смелый образ мыслей, равно, как и, наоборот, если занимаетесь блестящими и прекрасными делами, нельзя иметь ничтожного и низменного образа мыслей: каковы ведь у людей привычки, таков же необходимо бывает у них и образ мыслей.
(26) Но посмотрите[25], какие дела в общем можно бы назвать из того, что совершено ими и что вами: может быть, прослушав это, вы сумеете, если не по своему собственному, так хотя бы по их примеру исправить к лучшему свой образ действий. В течение сорока пяти лет они правили греками с их собственного согласия, более десяти тысяч талантов собрали на Акрополе и много прекрасных трофеев воздвигли в сухопутных и морских сражениях, которыми еще и теперь мы гордимся. Но вы имейте в виду[26], что они их воздвигли не для того только, чтобы мы восхищались, созерцая их, но для того, чтобы мы и подражали доблестям воздвигших их людей. (27) Так вот они поступали так; ну, а мы, имея вокруг себя такое безлюдье, какое все вы видите, посмотрите, поступаем ли мы хоть приблизительно так, как они. Разве у нас не растрачено попусту более полуторы тысячи талантов на греческих бедняков[27], разве не истрачены и все частные состояния отдельных лиц[28], и общественное достояние государства, и взносы союзников, а те, кого мы во время войны приобрели себе в качестве союзников, разве не утеряны теперь во время мира? (28) - "Но, клянусь Зевсом, - возразит мне кто-нибудь, - это одно только и было тогда лучше, чем теперь; все же остальное тогда было хуже". - Нет, ничуть не бывало! Но давайте рассмотрим, что хотите. По крайней мере, что касается построек и украшения города, храмов, гаваней и тому подобных сооружений - все это оставили они после себя в таком прекрасном виде и в таком множестве, что ни для кого из следующих поколений уже не осталось возможности их превзойти: так они передали нам в наследство вот эти Пропилеи[29], корабельные дома, портики и прочие сооружения, которыми они украсили город; (29) наоборот, частные дома людей, достигавших влиятельного положения, они оставили настолько скромными и соответствующими самому названию демократического государства, что, например, дома Фемистокла, Кимона, Аристида и других знаменитых людей того времени, - если кто-нибудь из вас знает, каковы они, тот это видит, - каждый из них в отдельности не был нисколько великолепнее, чем дом соседа. (30) А теперь, граждане афинские, в общественной жизни наше государство довольствуется тем, что сооружает дороги, водопроводы, белит стены и делает еще разные пустяки - и не в упрек предложившим это говорю я, отнюдь нет, но вам самим, раз вы это считаете достаточным для себя: зато в частной жизни из таких людей, которые ведали каким-нибудь из общественных дел, одни соорудили себе частные дома роскошнее общественных зданий, не говорю уж - великолепнее, чем у большинства людей, другие занимаются сельским хозяйством, скупив себе столько земли, сколько никогда и во сне не мечтали иметь. (31) Причина всего этого в том, что тогда народ был господином и хозяином над всем, и каждому из граждан было лестно получать от народа свою долю в почете, управлении и вообще в чем-нибудь хорошем, а сейчас наоборот, всеми благами распоряжаются эти люди и через их посредство ведутся все дела, а народ оказался в положении слуги и какого-то придатка, и вы бываете довольны, если получаете то, что эти люди вам уделяют.
(32) Так вот те причины, почему дела нашего государства и оказываются в таком состоянии, что ни один человек, которому пришлось бы прочитать ваши псефисмы и вслед за тем разобрать подробно все ваши действия, не мог бы поверить, что и то, и другое принадлежит одним и тем же людям. Так, например, в деле с проклятыми мегарцами[30], когда они пытались захватить священный участок, вы постановили в своей псефисме выступать в поход против них, мешать им и не допускать этого; затем, в деле с флиасийцами[31], когда они в недавнее время были изгнаны, вы постановили идти на помощь, не допускать этого злодеям, призывать на помощь всех охочих людей в Пелопоннесе. (33) Все эти решения, граждане афинские, прекрасны, справедливы и достойны нашего государства, но действия, последовавшие за этим, ничего не стоят. Таким образом этими псефисмами вы только навлекаете на себя ненависть, а выполнить ни одного из дел вы не оказываетесь в состоянии, так как, хотя псефисмы вы выносите и отвечающие достоинству государства, но войска, способного осуществить ваши постановления, вы не имеете. (34) Я со своей стороны предложил бы вам (уж вы на меня за это не прогневайтесь!) смирить свою гордость и ограничиваться ведением своих собственных дел, а если не хотите этого, то готовьте себе более сильное войско. Конечно, если бы я знал, что вы - сифнийцы[32] или кифнийцы, или какие-нибудь люди в этом роде, тогда я и советовал бы вам смириться; но так как вы - афиняне, то я предлагаю вам подготовить себе войско: ведь позорно вам, граждане афинские, позорно покинуть пост вашего высокого сознания, который передали вам в наследство ваши предки. (35) А кроме того, это и не в вашей власти, даже если вы захотите отступиться от греческих дел; ведь много дел совершено вами за все время, и позорно будет покинуть своих наличных друзей без помощи, нельзя довериться своим действительным врагам и дать им возможность усилиться. Вообще же, как это бывает у вас с политическим деятелями, которым нельзя отказаться от своей деятельности тогда, когда захотят, вот так теперь обстоит дело и с вами, поскольку вы являетесь политическими руководителями среди греков.
(36) А сущность всего, граждане афинские, что было высказано мной, сводится вот к чему. Никогда не бывает, чтобы ораторы делали вас негодными или честными; наоборот, вы делаете их, какими хотите: не вам ведь приходится угадывать, чего они хотят, а они стараются угадать то, что, по их мнению, желательно для вас. Значит, вы сами в первую очередь должны иметь благородные желания, и все тогда пойдет хорошо, потому что или вообще никто не скажет ничего худого, или же сказавший это ничего не добьется для себя, раз не будет людей, готовых его слушаться.

ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
Темой настоящей речи служит проект реорганизации внутреннего порядка в государстве. Первым стоит вопрос о распределении казенных денег, в том числе о разделе так называемых "зрелищных" денег. Среди граждан существуют два противоположных взгляда: одни считают такую раздачу вредной, другие видят в этом способ поддержки бедного населения. Вопрос этот в данной речи разбирается лишь в общей форме, так как подробное обсуждение переносится на другое заседание (§ 3). Автор не примыкает ни к той, ни к другой группе; не возражая против раздачи, он хочет, чтобы с этим соединялось исполнение гражданских обязанностей, особенно в военном деле, именно, участие самих граждан в походах. Его задачей является дать гегемонию государству и вместе с тем обеспечить средствами беднейших граждан. Эта часть речи и дала основание для заголовка речи (περι συντάξεως, ср. § 3, 9, 10, 11). Автор говорит, что и ранее выступал с речью о необходимости организации (§ 9), отзывается о себе со скромностью и противополагает себя другим, более известным ораторам (§ 18). Таким образом, хронологически эта речь может быть отнесена только к раннему периоду деятельности Демосфена. Упоминаемый в ней (§ 32) поход против мегарцев относится к 350/349 г. до н.э. О низвержении демократии в Митилене и на Родосе (§ 8) упоминает Демосфен в речи "О свободе родосцев" (XV, 19). Странно поражает в этой речи отвлеченность рассуждений, отсутствие конкретных данных. Странно и то, что, наряду с упоминанием мелких событий данного времени (§ 14), ни слова не говорится про угрозу со стороны Филиппа и об опасном положении Олинфа. Кроме того, бросаются в глаза совпадения, иногда дословные, с другими речами Демосфена - с "Первой против Филиппа" 351 г., с речью "Против Аристократа" 352 г., особенно с "Олинфскими". Эти соображения приводят современных критиков к заключению о подложности этой речи. Ценность ее заключается в том, что автор ее, какой-то древний ритор, воспользовался, по-видимому, некоторыми подлинными материалами из речей Демосфена.
План речи
Вступление. Средняя точка зрения оратора и необходимость обсудить вопрос в особом заседании (§ 1 - 3).
Главная часть. Предложение нового порядка распределения средств (§ 4- 35). I. Важность нового порядка (§ 4-10): 1) план распределения средств между всеми (§ 4 - 5); 2) необходимость гражданского войска (§6 - 8); 3) получение денег должно соединяться с обязанностью служить (§ 9); 4) ничтожность платы (§ 10). II. Необходимость немедленной подготовки (§ 11). III. Важность дела (§ 12 -17): 1) ответ на личные нападки (§ 12); 2) слушателей надо приучать к правдивым речам (§ 13); примеры нелепых заключений (§ 14 -15); 3) дело решается не судом, а оружием (§ 16 -17). IV. Достоинство государства и несоответствие речей ораторов (§ 18-20). V. Сравнение с прежними порядками (§ 21-31): 1) представление о чести государства прежде и теперь. (§ 21 - 25); 2) сравнение дел (§ 26 - 30); 3) вывод: тогда всем руководил народ, теперь - ораторы (§ 31). VI. Характеристика современного положения (§ 32 - 35): 1) постановления хороши, а дела плохи (§ 32 - 33); 2) необходимость иметь сильную армию (§ 34 - 35).
Заключение. Народ сам должен служить образцом для политических деятелей (§ 36).


[1] Т.е. армия, составленная из граждан, а не наемников.
[2] Чрезвычайное заявление (εισαγγελία) по делам особенной государственной важности, см. прим. 15 к VIII, 28.
[3] Митилена — город на острове Лесбосе, принадлежавший прежде к морскому союзу. В 351 г., вскоре после отпадения от Афин, в нем была низвергнута демократия. Она восстановлена в 347/346 г. с помощью Афин.
[4] См. введение к речи «О свободе родосцев». Мысль о вражде к олигархии ср. XV, 17 сл.
[5] Ср. ту же мысль в I, 20 и III, 35. Вероятно, тут предполагается какая-нибудь несохранившаяся речь.
[6] Два обола (около 12 коп.) — плата за вход на театральные представления. Однако намек неясен, и возможно, что он имеет в виду какое-нибудь предложение из не дошедшей до нас речи.
[7] Описфодом — задняя часть греческого храма, служившая казнохранилищем. Здесь имеется в виду описфодом Парфенона, где хранилась не только храмовая, но и государственная и во времена союза союзная казна.
[8] Очевидно, из государственного арсенала. Похищение весел делало корабль неспособным к движению.
[9] Т.е. требовавшие казни преступников.
[10] Суд присяжных рассматривался как оплот демократии.
[11] Имеется в виду голосование на суде.
[12] Выборы на должность архонтов, членов Совета и т.п. производились в это время по жребию; здесь надо разуметь должности финансовые (казначей, заведующий государственным хозяйством, заведующий зрелищным фондом и т.п.) и военные, которые замещались по выбору открытым голосованием через поднятие рук.
[13] Дело идет о стратегах и начальниках наемных дружин.
[14] Здесь подражание II, 29.
[15] Здесь подражание III, 23.
[16] Здесь подражание XXIII, 196 — 200.
[17] Взятие Керкиры, острова в Ионийском море, относится к 375 г.
[18] Мора — шестая часть спартанской армии. Ификрат с отрядом легковооруженных в 392 г. в окрестностях Коринфа истребил мору спартанцев. После поражений, понесенных в Пелопоннесскую войну, эта победа получила особенную славу у афинян.
[19] Хабрий — афинский полководец. Он нанес решительное поражение спартанцам при острове Наксосе в 376 г. и этим возвратил афинянам господство на море, утраченное после Пелопоннесской войны.
[20] Эион — город во Фракии, гавань Амфиполя. Имеется в виду экспедиция сюда Кимона в 470 или 469 г.
[21] Пенесты — крепостные у фессалийцев — вроде спартанских гелотов.
[22] Освобождение от повинностей — важная привилегия для метеков, плативших особую подать. Однако для лиц, оставшихся жить вне Аттики, это было лишь почетной формой. В другой речи Демосфена (XXIII, 199 сл.) говорится, что Менону и Пердикку даны были гражданские права. Ср. Фукидид, I, 98; II, 21; Диодор, XI, 70.
[23] Так как в 480 и 479 гг., во время персидского нашествия, в Македонии был царем Александр (ср. «Письмо Филиппа», XII, 21), то очевидно, что здесь разумеется какой-то из подручных царьков.
[24] Здесь заимствование из III, 32.
[25] Это место (§ 26 — 31) — переработка из III, 23 — 31.
[26] Здесь подражание XV, 35.
[27] Так называются здесь наемники — беднота, собранная из всей Греции.
[28] Разумеется, через выполнение богатыми литургий, тяжелых материальных повинностей.
[29] С холма Пникса, на котором происходили заседания Народного собрания, открывался вид прямо на Пропилеи (см. рис. N 4).
[30] Поход против мегарцев в 350-349 гг. кончился разделом спорной земли; см. прим. 18 к III, 20.
[31] Флиунт — город в Пелопоннесе близ Коринфа. Дело идет о каких-то столкновениях между аристократией и демократией, в которых, по-видимому, приняли участие афиняне.
[32] Сифн и Кифн — маленькие островки среди Кикладских; они названы здесь как контраст с могуществом афинского государства.

XIV. О симмориях

Переводчик: 
Радциг С.И.

ВВЕДЕНИЕ ЛИБАНИЯ
Так как распространилась молва, что персидский царь делает приготовления к походу против греков, афинский народ встревожился и уже готов был созывать греков и сейчас же начать войну. Но Демосфен советует не спешить с выступлением, а дожидаться, пока сам царь не начнет враждебных действий. Сейчас ведь, рассуждает он, мы не сумеем убедить греков вступить в союз с нами, так как они воображают, что им не грозит никакой опасности; тогда же сама опасность заставит их присоединиться к нам. Таким образом он убеждает их, не нарушая спокойствия, наладить у себя порядок и подготовиться к войне. При этом он подробно излагает им, каким образом им следует установить этот порядок. Поэтому речь и озаглавлена "О симмориях": симморией у жителей Аттики называется объединение граждан, исполняющих литургию.

РЕЧЬ
(1) Люди, восхваляющие ваших предков, граждане афинские, задаются, мне кажется, целью сказать приятную речь, но делают дело бесполезное для тех, кого они прославляют. Именно, принимаясь говорить о делах, которых ни один из них по достоинству не мог бы выразить своим словом, они сами себе снискивают славу искусных ораторов, но доблесть тех людей представляют ниже сложившегося о ней у слушателей мнения. Я же полагаю, что для них высшей похвалой является время: хотя с тех пор прошел уже большой срок, выше тех деяний, которые совершены ими, никто другой ничего не мог исполнить. (2) Я сам лично постараюсь рассказать вам, каким способом вы лучше всего, на мой взгляд, можете подготовиться. Дело вот в чем: если бы мы все, собирающиеся выступать с речами, оказались искусными ораторами, то ваши дела, я уверен, от этого ничуть не улучшились бы; но если бы один кто-нибудь, кто бы это ни был, выступив, сумел разъяснить дело и убедить вас, какое снаряжение потребуется, в каком количестве и откуда оно может быть взято, чтобы послужило на пользу государства, тогда весь наш теперешний страх рассеется. Я со своей стороны вот это по мере возможности и постараюсь сделать; но только предварительно скажу вам коротко, как я смотрю на вопрос об отношениях к царю[1].
(3) Я лично считаю царя общим врагом всех греков, но все-таки в этом я еще не вижу основания к тому, чтобы посоветовать вам совершенно одним без чужой помощи начать войну против него. Ведь и сами греки, как я вижу, не все находятся между собой в дружелюбных отношениях, но некоторые доверяют больше ему, чем иным из своей среды. Вот почему и важно для вас я думаю, если уж начинать войну, то соблюдать такое условие, чтобы ее начало было для всех равным и справедливым, а приготовления следует делать все, какие нужны, и это должно быть главным. (4) По-моему, граждане афинские, если бы грекам стало ясно и очевидно, что царь предпринимает что-то против них, они не только заключили бы союз, но и были бы весьма благодарны тем людям, которые стали бы за них и вместе с ними бороться против него. Но если уж теперь, когда это еще не стало очевидным, мы сами наперед навлечем на себя враждебное отношение, тогда я боюсь, граждане афинские, как бы нам по необходимости не пришлось воевать не только с царем, но и с теми людьми, за которых мы теперь хлопочем. (5) Царь, конечно, выждет временно со своими военными предприятиями, если действительно решил выступать против греков; он одарит деньгами некоторых из них и посулит им дружбу, а они, желая поправить дела в своих частных войнах и думая только об этом, проглядят общее спасение всех. Но мой совет вам - смотрите, не ввергните наше государство в эту свалку и в это безрассудство.
(6) Да нет! - остальные греки, как я вижу, держатся совершенно иных взглядов на вопрос об отношениях к царю, чем вы; но в то время, как многие их них считают, мне кажется, допустимым ради какой-нибудь выгоды лично для себя пожертвовать остальными греками, вам, наоборот, даже, когда терпите обиду, честь не позволяет применить по отношению к своим обидчикам такого возмездия, - допустить, чтобы некоторые из них подпали под власть варвара. (7) А раз это так, надо смотреть, чтобы ни мы в случае войны не оказались в неравных условиях, ни он, который наверное, как мы думаем, что-нибудь замышляет против греков, не снискал у них доверия под видом друга. Как же это может быть достигнуто? - При том условии, если сила нашего государства будет у всех на виду как испытанная и подготовленная, и если всем будет ясно, что государство, опираясь на нее, стремиться блюсти справедливость[2]. (8) Людям же, которые кичатся отвагой и с большой охотой предлагают воевать, я могу сказать, что нетрудно и тогда, когда, требуется обсуждение, приобрести славу мужества, и тогда, когда близка какая-нибудь опасность, показать себя искусным оратором, но вот что трудно и что именно нужно: в опасностях - выказывать свое мужество, а на совещаниях - уметь внести предложения благоразумнее остальных. (9) Я лично, граждане афинские, думаю, что война с царем может оказаться тяжелой для государства, но военные действия, с ней сопряженные, легкими. Почему? Да потому, что все войны обязательно, как я думаю, требуют триер[3], денег и подходящих мест, а это все у него, по моему расчету, есть в большей степени, чем у нас. Военные же действия ни в чем другом, как я вижу, не нуждаются столько, как в доблестных воинах, а этих последних, я полагаю, больше у нас и у тех, кто решается воевать на нашей стороне.
(10) Так вот по этим соображениям я и советую войну никоим образом не начинать первым, но к военным действиям, по-моему, нам необходимо подготовиться, как следует. Конечно, если бы военные силы для обороны от варваров были одного какого-нибудь рода, а для борьбы с греками - другого рода, тогда естественно, может быть, мы и выдали бы себя, что собираемся выступать против царя. (11) Но так как всякое военное приготовление ведется одним и тем же способом и всякая военная сила должна иметь своей главной задачей одно и то же - именно, чтобы была способна отразить врагов, помогать своим наличным союзникам, спасать имеющееся достояние, тогда зачем же мы, имея врагов общепризнанных[4], ищем еще других? Нет, будем готовиться против них, а тем самым мы защитим себя и от царя на случай, если он станет предпринимать что-нибудь против нас. (12) И вот теперь вы призываете к себе на помощь греков[5]; но если вы не будете исполнять того, что они предлагают, поскольку некоторые относятся к вам недоброжелательно, тогда как же можно рассчитывать, чтобы кто-нибудь вас послушался? - "Да ведь они, клянусь Зевсом, от нас услышат, что царь имеет замыслы против них". А сами они, - скажите ради Зевса, - разве, вы думаете, не видят этого? Я по крайнем мере, полагаю, что видят. Но только боязнь этого еще не пересилила у некоторых вражды к вам и друг к другу. Значит, не чем иным, как пустыми сказами рапсодов[6] будут речи послов, когда они станут обходить города. (13) Но, если только будет исполняться то, что сейчас имеем в виду мы, тогда, конечно, из всех решительно греков не будет уже ни одного столь самоуверенного, который, видя в вашем распоряжении тысячу всадников, гоплитов[7] в любом количестве, корабли в числе трехсот, не пришел бы к вам и не стал обращаться с ходатайствами, понимая, что при наличии этих данных он всего вернее может найти спасение. Таким образом, если станете приглашать теперь, то придется просить и в случае безуспешности получить даже отказ; если же вы выждете время и вместе с тем подготовите заранее свои собственные силы, тогда вы будете в состоянии спасать тех, кто станет обращаться к вам за помощью, и можете быть уверенными, что все к вам придут.
(14) Я, граждане афинские, принимая во внимание эти и подобные им соображения, не хотел придумывать никакого слишком смелого или широковещательного, но несбыточного предложения. Зато относительно подготовки, чтобы она была проведена как можно лучше и быстрее, я весьма много потрудился, стараясь тщательно продумать этот вопрос. Я полагаю таким образом, что вам следует прослушать этот план и, если будет угодно, принять его своим голосованием. Итак, первым условием этой подготовки, граждане афинские, и самым важным является такое отношение с вашей стороны, чтобы каждый сознательно и с охотой исполнял все, что потребуется. (15) Вы, разумеется, видите, граждане афинские, что, если когда-либо по каким-нибудь делам вы все согласно высказывали свое пожелание и, если после этого каждый в отдельности признавал исполнение этого дела своей личной обязанностью, ни одно никогда не ускользало от вас; но в тех случаях, когда вы, раз высказав пожелание, после этого обращали взоры друг на друга, причем каждый думал про себя, что сам не будет этим заниматься, а что исполнит кто-то другой, в этих случаях ничего никогда у вас не удавалось. (16) Ввиду того что у вас сейчас такое настроение и что вы так возбуждены, я предлагаю число тысячу двести[8] пополнить и довести до двух тысяч, прибавив к прежним еще восемьсот. Дело в том, что если вы поставите это число, то, я думаю, когда выключить наследниц[9], сирот[10], имения клерухов[11], общие владения[12] и таких людей, которые окажутся неплатежеспособными, то и получится у вас тысяча двести лиц. (17) Так вот из этих лиц, по-моему, надо составить двадцать симморий, как это есть теперь, по шестидесяти лиц в каждой. Из этих симморий я предлагаю каждую разделить на пять частей по двенадцати человек, пополняя их состав каждый раз равномерно с расчетом, чтобы на одного особенно богатого приходилось всегда несколько наименее состоятельных. И вот личный состав я предлагаю распределить таким образом; а почему - это вы узнаете, когда прослушаете весь порядок этого устройства[13]. (18) А как же с триерами? - Все количество их я предлагаю определить в триста, затем образовать двадцать частей по пятнадцати в каждой, причем предоставить из первой сотни на каждую часть по пяти, из второй по пяти и из третьей по пяти; затем по жребию распределить на каждую симморию людей по пятнадцати кораблей, а симмория в свою очередь должна каждой своей части дать заказ на три триеры. (19) Когда все это будет так сделано, я в дальнейшем предлагаю,- ввиду того, что ценз всей страны составляет шесть тысяч талантов[14], а ведь у вас должен быть составлен расчет и на деньги, - разделить эту сумму и образовать сто частей по шестидесяти талантов в каждой, затем пять таких частей в шестьдесят талантов назначить по жребию на каждую из двадцати больших симморий, а симмория должна каждому из своих подразделений дать по одной единице в шестьдесят талантов. (20) Таким образом, если вам потребуется сто триер, расход на каждую будет оплачиваться с суммы в шестьдесят талантов, и триерархов[15] будет двенадцать; если потребуется двести триер, сумма в тридцать талантов будет оплачивать расход на каждую, и шесть лиц будут исполнять обязанности триерархов; если потребуется триста триер, тогда двадцать талантов будут оплачивать расход на каждую, и четыре лица будут нести обязанности триерархов[16]. (21) Таким же точно образом и оснастку для триер, оставшуюся сейчас, граждане афинские, невыполненной[17], я предлагаю всю подвергнуть оценке по расчетной ведомости и распределить на двадцать частей; затем по жребию разложить между большими симмориями - по одной части должников на каждую, а каждой симморий назначить их на каждую из ее частей поровну; двенадцать лиц в каждой такой части обязаны будут взыскать недоимки и представить в готовом виде триеры, какие каждому из них достанутся по жребию. (22) Покрытие расходов, постройка корабельных кузовов, назначение триерархов и поставка снастей - все это, я думаю, таким именно способом могло бы лучше всего быть достигнуто и подготовлено. Что же касается набора экипажа - как сделать его верным и легким, об этом я буду говорить позднее[18]. По моему мнению, стратегам[19] следует распределить верфи[20] на десять участков с таким расчетом, чтобы корабельные дома были расположены по тридцати как можно ближе друг к другу: когда сделают это, пускай они назначат две симморий и тридцать триер на каждый из этих участков, а затем по жребию наметят филы[21]. (23) В свою очередь и каждый таксиарх[22] должен тот участок, который достанется ему по жребию, разделить на три части, а таким же порядком и корабли, затем кинуть жребий между тритиями[23], так чтобы среди всех вообще верфей для каждой из фил был отведен один участок, а в каждом участке третью часть занимала триттия: тогда в случае надобности вы будете знать, во-первых, где размещена данная фила, затем, где данная триттия, далее, кто - триерархи и какие там триеры, и тогда каждая фила будет иметь тридцать триер, а каждая триттия десять[24]. Когда это будет таким образом поставлено на правильный путь, то если даже что-нибудь мы сейчас упускаем из виду (сразу все предусмотреть, конечно, нелегко), само дело найдет себе средство исправления, и будет тогда единый порядок и со всеми вообще триерами, и с каждой частью их.
(24) Что касается денег и некоторого, теперь уже очевидного, их источника, то хотя я и знаю, что слова мои покажутся неожиданными, но все-таки это надо будет сказать. Именно, я уверен, что для всякого, кто сумеет правильно взглянуть на вещи, станет очевидно, что один только я говорил правильно и предвидел будущее. Я лично полагаю, что сейчас не к чему говорить о деньгах. Дело в том, что у нас есть в случае надобности источник - большой, прекрасный и справедливый; но если мы будем его искать сейчас, мы должны будем себе представить, что потом в нужное время у нас его может не оказаться; тем более не следует нам пользоваться им теперь. А если сейчас мы оставим его в неприкосновенности, он у нас будет. Что же это за источник, которого сейчас нет, но который потом явится? Да, это похоже на загадку. (25) Я объясню. Вы видите наше государство, граждане афинские, все вот это[25]. В нем богатств чуть ли не столько же, сколько во всех остальных государствах вместе взятых. Но владельцы этих богатств держатся такого взгляда, что если бы все ораторы стали пугать их, говоря, будто придет царь, будто он уже пришел, будто иначе и быть не может, и если бы наряду с ораторами столько же прорицателей[26] стали предсказывать это же самое, они и тогда не только не сделали бы взносов[27], но и в ведомости не показали бы и даже не признались бы, что имеют такие средства. (26) Но если бы они воочию увидели, как эти вещи, сейчас столь страшные на словах, сбываются на деле, тогда не будет ни одного столь глупого человека, который сам не предложил бы и даже первым не сделал бы взносов. Кто в самом деле предпочтет погибнуть сам со всем своим состоянием, чем внести часть своего имущества ради спасения себя и остального достояния? Так вот насчет денег я и говорю, что они будут тогда, в случае действительной надобности, а ранее этого - нет. Поэтому и искать их я не советую. Ведь то, что вы теперь сумели бы достать, если бы решили доставать, еще более смехотворно, чем ничего. (27) Ну что, если, представим себе, кто-нибудь предложит вносить сотую часть?[28] Это составит шестьдесят талантов[29]. Или может быть, кто-нибудь предложит пятидесятую часть, двойное количество? Это составит сто двадцать талантов[30]. Но что это значит по сравнению с тысячей двумястами верблюдов, которые возят для царя деньги, как утверждают вот они?[31] Или, если вам угодно, мне надо положить, что мы внесем двенадцатую часть, т.е. пятьсот талантов?[32] Но и вы не согласитесь на это; да если и внесете эти деньги, они слишком ничтожны для предстоящей войны. (28) Вы должны, значит, сделать все остальные приготовления; что же касается денег, то в настоящее время надо оставить их на руках у владельцев, так как нигде в другом месте не будут они в лучшей сохранности у государства. Если же когда-нибудь наступит такая крайность, тогда они будут сами добровольно вносить их, и вы так получите их. Это и возможно, граждане афинские, и кроме того, будет благородным и полезным для вас делом; да и кстати будет, если про вас будет сообщено царю; это вызовет у него немалый страх. (29) Он, конечно, знает, что в битве с двумястами триер[33], из которых сто выставили мы, его предки потеряли тысячу кораблей; а тут он услышит, что теперь вы сами наготове имеете их триста. Таким образом он и поймет, хотя бы был совсем помешанным, что окажется в далеко не легком положении, если сделает своим врагом наше государство. Но, конечно, если он имеет основание кичиться своим богатством, то все-таки и в нем он найдет более слабую опору, чем та, какая есть у вас. (30) Он, говорят, золота получает много. Но если он раздаст его, ему придется искать нового: ведь и источники, и колодцы, естественно иссякают, если из них часто берут все целиком. Про нас же, наоборот, он услышит, что у нас основой является ценз всей страны, *именно шесть тысяч талантов*[34]; а как мы будем защищать ее от наступления врагов, это лучше всего могли бы знать те из его предков, которые сражались при Марафоне[35], а пока мы будем владеть своей землей, средства у нас, конечно, не могут истощиться.
(31) Далее, если некоторые опасаются, что он, обладая средствами, соберет себе большое войско наемников, то и это тоже не представляется мне верным. Именно, я полагаю, что против Египта и Оронта[36] и вообще против некоторых из варваров охотно пошли бы к нему на службу в качестве наемников многие из греков - вовсе не из такого расчета, чтобы он победил кого-нибудь из этих людей, но каждый в отдельности думал бы только о том, чтобы получить какое-нибудь обеспечение для самого себя и через это освободиться от теперешней своей бедности. Но против Греции, я думаю, не пошел бы ни один грек. Действительно, куда он сам обратится тогда? Во Фригию[37] что ли пойдет, чтобы быть там рабом? (32) Ведь никакой другой цели не преследует война с варваром[38], как защиту страны, жизни, обычаев, свободы и всего тому подобного. Кто же настолько несчастный человек, что захочет предать себя, родителей, могилы, отечество из-за ничтожной корысти? Я лично думаю, что никто на это не решится. Да, с другой стороны, и царю нет расчета с помощью наемников одолеть греков, так как те, кто победят нас, уж конечно, сильнее его; но он хочет вовсе не того, чтобы, уничтожив нас, оказаться под властью других, но главным образом того, чтобы самому властвовать, если не над всеми, то по крайней мере над имеющимися у него теперь рабами.
(33) Далее, если кто-нибудь думает, что фиванцы будут на его стороне, трудно перед вами говорить о них, потому что вы из-за ненависти к ним не захотите послушать доброго слова о них, хотя бы то была и правда. А все-таки людям, которые берутся за рассмотрение важных вопросов, не следует упускать из виду ни одного полезного соображения ни под каким предлогом. Я, со своей стороны, думаю, что фиванцы не только никогда не пойдут совместно с ним против греков, (34) но, наоборот, сами дали бы большие деньги,- если бы могли их дать,- за то только, чтобы представился им какой-нибудь случай искупить свои прежние прегрешения по отношению к грекам[39]. Ну, а если- уж кто-нибудь считает фиванцев от природы настолько несчастными во всех отношениях, то все вы, конечно, понимаете то, что раз фиванцы будут настроены в его пользу, тогда их противники[40] обязательно будут держать сторону греков.
(35) Итак, я лично держусь того мнения, что в этом и заключается дело справедливости и что сторонники ее одержат верх над предателями и над варваром во всех отношениях. Следовательно, не надо, по-моему, ни чрезмерно предаваться страху, ни дать себя увлечь, чтобы первыми начать войну. Да и из остальных греков никто, как я вижу, естественно, не устрашился бы этой войны. (36) Ведь кто же из них не знает, что, пока они считали его своим общим врагом и хранили согласие между собой, они обладали многими благами, но как только они стали считать его своим другом и завели между собой распри из-за личных споров - вот тут и постигли их такие бедствия, каких ни один даже заклятый враг не мог бы придумать для них? Так неужели же нам бояться того человека, кого судьба и божество показывают бесполезным в качестве друга и полезным в качестве врага? Ни в коем случае! Но зато не будем и задевать его: этого не следует, как ради нас самих, так и ввиду неладов и взаимного недоверия среди прочих греков; (37) ведь, конечно, если бы можно было единодушно всем вместе напасть на него одного, тогда я такое действие против него даже не почел бы за несправедливость. Но раз этого нет, то, по-моему, надо соблюдать осторожность, чтобы не дать предлога царю выступать в качестве защитника за права остальных греков. Ведь, если вы будете держаться спокойно, он всяким действием такого рода будет возбуждать подозрение; если же вы первыми начнете войну, тогда, естественно, будет казаться, что он из вражды к вам хочет быть другом всем остальным. (38) Итак, смотрите же, не раскройте, в каком плохом состоянии находятся дела в Греции, - не созывайте людей в такое время, когда они не откликнутся, и не начинайте войны, когда не в состоянии будете ее вести. Нет, держитесь спокойно, сохраняя мужество и делая приготовления; и если будут доходить о вас сведения до царя, - то пускай он слышит не о том, клянусь Зевсом, будто все греки, и афиняне в том числе, испытывают затруднения, будто находятся в страхе или в тревоге, (39) - нет, совсем не об этом, а, наоборот, о том, что если бы ложь и клятвопреступление не считались у греков таким же позором, как у него считаются славным делом, тогда уж давно бы вы пошли походом против него; но что в данное время вы этого не сделали бы из своих собственных соображений, а только молите всех богов наслать на него такое же безумие, как некогда на его предков. И если он станет вдумываться в такое положение, он найдет, что вы не плохо принимаете свои решения. (40) Ему по крайней мере известно, что благодаря войнам с его предками наше государство сделалось богатым и великим, а вследствие спокойствия, которое оно некогда хранило[41], оно не могло тогда возвыситься ни над одним из греческих государств в такой степени, как теперь. Кроме того, он видит что и грекам нужен какой-то посредник - сам ли взявший это на себя, или в силу обстоятельств - и таковым мог бы явиться для них - он знает это - он сам[42], если бы начал войну. Значит, знакомыми и правдоподобными будут для него сообщения, которые он услышит от своих осведомителей.
(41) Однако, чтобы не утомлять вас, граждане афинские, слишком длинной речью, я сейчас уйду, указав только главные черты своего предложения. Готовиться надо против явных врагов - вот что я предлагаю; обороняться же и против царя, и против всех, кто только сделает попытку нанести вам обиду, надо, по-моему, с помощью все одних и тех же сил, но самим не быть зачинщиками в несправедливости ни словом, ни делом. Надо стараться, чтобы не только речи на трибуне, но и дела наши были достойны предков. И если вы будете так поступать, вы сделаете полезное не только для самих себя, но и для тех людей, которые стараются убедить вас в противном, так как вам не придется на них гневаться потом, совершив ошибку теперь.

ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
Симмории - особые компании или группы богатых граждан, на которые возлагалось исполнение так называемых литургий, т.е. общественных обязанностей, требовавших крупных расходов, например триерархия, т.е. постройка или оснастка и снаряжение военного трехпалубного корабля, триеры. Ранее, в V в., эти литургии исполнялись единолично, но в IV в., в связи с оскудением материальных и моральных сил после Пелопоннесской войны, единоличного исполнения уже нельзя было требовать; это дело стали распределять между целыми группами богатых граждан. Распределением их заведовали стратеги. Впервые этот порядок введен в архонтство Навсиника в 378/377 г. Первоначально к этой повинности привлекались все граждане, но позднее, начиная с 357/356 г., ее стали возлагать только на богатых. При этом- нередко происходили споры и неудовольствия, особенно оттого, что наиболее богатые, внося вперед всю требующуюся сумму, потом с лихвой взыскивали ее с остальных участников.
Речь "О симмориях" - первая из сохранившихся до нас политических речей Демосфена была произнесена в Народном собрании в 354 г. до н.э. В этом году в Афинах началась паника и связи с распространившимися слухами о больших военных приготовлениях персидского царя Артаксеркса III Оха. Эти приготовления на самом деле были вызваны отпадением Финикии, Кипра и Египта, но так как афиняне помогали восставшему сатрапу Артабазу, то явилось предположение, что готовится поход в Грецию, подобный походам Дария и Ксеркса в 492, 490 и 480 гг. Некоторые ораторы призывали к войне. Однако положение Греции было не такое, как во время персидских войн V в. Среди греков не было единодушия. Афины были истощены тяжелой и безуспешной войной с отпавшими союзниками (357-355 гг.). Демосфен, как и некоторые другие дальновидные политики, полагал, что, пока еще слухи остаются не подтвержденными, воинственная политика может обострить политические отношения и привести к действительному вторжению персов. Но, отклоняя мысль о столкновении в ближайшее время, он считал необходимым воспользоваться этим случаем, чтобы поднять боеспособность государства, - он уже предвидел угрозу со стороны растущей силы Македонии, с которой, хотя и вяло, велась война с 357 г.
В связи с этим Демосфен предложил проект новой организации симморий. В основе его плана лежит система, практиковавшаяся уже до этого, начиная с 357 г. Так как из основного кадра 1200 богатых граждан значительная часть (до 800) числится лишь номинально, получая освобождение по разным основаниям, он предложил довести номинальную цифру до 2000, чтобы было 1200 фактических участников. При этом он стремится к большой равномерности в распределении, объединяя в отдельных группах людей разной состоятельности и уравнивая общую материальную способность самих групп. Хотя речь эта была принята с одобрением, как видно из следующей речи "О свободе родосцев" (XV, 6), но осуществилась только первая ее часть: никаких военных действий против персов не было начато; проект же новой, более справедливой организации симморий осуществился лишь много позднее, в 340 г., когда назрело решительное столкновение с Македонией.
План речи
Вступление. Нужны не красивые слова, а дельный совет (§ 1 - 2).
Главная часть. I. Вопрос о войне с персами (§ 3 -13). Не следует объявлять войну персам, так как остальные греки в данный момент не поддержат афинян и, может быть, даже примкнут к персам. Надо вообще готовиться к войне, и это пригодится и на случай войны с персами. II. Сущность предложения оратора: 1) организация симморий (§ 14 -17); надо самим делать, не рассчитывая на других (§ 14-15); 2) вопрос о триерах (§ 18-23); 3) вопрос о средствах: в случае опасности граждане сами дадут средства (§ 24-30). III. Опровержение возражений противников: 1) опасность со стороны наемных войск царя (§ 31-32); 2) опасность перехода фиванцев на сторону персов (§ 33 - 34); 3) война с персами не страшна, но начинать ее самим не следует в такой момент, когда они могут привлечь на свою сторону многих греков (§ 35 - 40).
Заключение. Основная сущность предложения: делать приготовления, но самим военных действий не начинать (§ 41).


[1] Под словом «царь» (βασιλεύς, как собственное имя без члена), без дальнейших пояснений, везде разумеется персидский царь.
[2] Принимаем чтение второстепенных рукописей: ετίι ταύτη φρονεΤν αίρουμε νη.
[3] Триера — военный трехпалубный корабль, на котором гребцы располагались в три яруса.
[4] Здесь, как и в § 41, намек на Филиппа Македонского, с которым уже с 357 г. велась война, но очень нерешительно и вяло. Это — первое открытое выступление Демосфена против Филиппа.
[5] Имеется в виду призыв ко всем грекам некоторых ораторов, например Исократа, Объединиться для борьбы с персами.
[6] Рапсодами назывались исполнители эпических поэм, например Гомера. Поскольку они не создавали новых произведений и исполняли только готовое и в то же время в личных отношениях часто отличались крайней самоуверенностью и самомнением (ср., например, тип, выведенный Платоном в диалоге «Ион»), к ним в греческом обществе установилось довольно пренебрежительное отношение.
[7] Гоплиты — тяжеловооруженная пехота, составлявшая основное ядро греческой армии. В одной сохранившейся надписи от 356/355 г. состав флота определяется в 383 триеры.
[8] Об устройстве симморий см. введение к данной речи.
[9] Термин «наследницы» (έπίκληροι) — в греческих отношениях имеет особое значение: если по смерти гражданина у него не оставалось мужских потомков, наследственные права переходили к дочери, причем ближайший родственник обязывался жениться на ней, хотя бы пришлось ради этого развестись со своей женой, если он был женат, и таким образом продолжать его род. Права таких девушек-наследниц тщательно ограждались аттическими законами.
[10] Сироты всех вообще граждан на время своего малолетства освобождались от несения повинностей. Но здесь имеются в виду сироты воинов, павших в боях за отечество. Они воспитывались на казенный счет и пользовались всевозможными привилегиями.
[11] Клерухи — афинские граждане, которые получили земельные наделы (κλήροι) в других странах, особенно в завоеванных областях, чем обеспечивалась прочность завоевания.
[12] Когда после смерти гражданина наследство его оставалось за малолетством наследников неразделенным, оно не подлежало обложению уже потому, что каждая часть его в отдельности могла оказаться ниже нормы, подлежащей обложению.
[13] См. § 20.
[14] 6000 талантов (около 14 400 000 рублей) — сумма доходов, подлежащих обложению. Цифра эта, очевидно, округленная. В 378/377 г. в архонтство Навсиника была произведена оценка имущества, давшая цифру 5750 талантов. Остается спорным, обнимает ли эта цифра сумму всего имущества Аттики (мнение Белоха, Das Volksvermogen von Attica, Hermes XX, Ss. 236—261 и Das attische Timema, Hermes XXII, Ss. 371 — 377), или стоимость только той части имущества, которая подлежала обложению.
[15] Триерархами назывались те граждане, на которых возлагалось снаряжение триеры в качестве общественной повинности — один из видов так называемых литургий — λητουργιαι. Они же исполняли обязанности капитанов на оборудованных ими кораблях.
[16] При общем цензе государства в 6 ООО талантов постройка или оснастка каждой триеры при их количестве в триста триер приходится пропорционально на сумму в 20 талантов и падает на обязанность четырех лиц в качестве триерархов, при количестве в двести триер на сумму в 30 талантов — на шестерых триерархов, при количестве в сто триер на сумму в 60 талантов — на двенадцать триерархов. Разумеется, стоимость самого дела считается одинаковой, но налоговая тяжесть при различном распределении изменяется, так как раскладывается на разные доли имущественных средств налогоплательщиков.
[17] Очевидно, триерархи предыдущего, 355 г. не выполнили своих обязанностей. Такие случаи бывали нередко: пример этого указывается в речи Демосфена «Против Эверга», XLVII, 20.
[18] О комплектах экипажа Демосфен говорил, очевидно, в какой-то другой, несохранившейся речи.
[19] Стратеги — коллегия из десяти лиц, избиравшаяся голосованием по одному от каждой из десяти фил, основного деления Аттики (см. прим. 21), из состоятельных граждан для руководства военными делами под председательством архонта-полемарха.
[20] Судостроительные заводы или верфи (νεώρια) и корабельные дома (νεώσοιχοι)— нечто вроде парков или сараев, служивших как бы доками для вытащенных на сушу кораблей, для каждого отдельный.
[21] Со времени законодательства Клисфена в 508 г. вся Аттика разделена по территориальному принципу, в противоположность прежнему родовому, на десять частей — фил, составленных из трех подразделений — так называемых триттий (третий), принадлежавших к трем различным по социальному составу районам: пригородному, горной области и побережью. При оборудовании трехсот триер на каждую филу приходится по тридцати.
[22] Таксиарх — начальник пехоты отдельной филы.
[23] Триттия — третья часть филы, см. прим. 21.
[24] Последние слова, начиная с: «и тогда каждая фила...», некоторые издатели вычеркивают, как неподлинные, но для этого нет серьезного основания.
[25] В Афинах заседания Народного собрания происходили на холме Пниксе, с которого открывался вид на город и окрестности.
[26] Греки, как и все древние народы, были суеверны; гадания и пророчества были весьма распространены, и некоторые прорицатели оказывали влияние на политические события. Известны, например, Лампой в период сицилийского похода в 415 г., Диопиф во времена Перикла.
[27] Военные предприятия, требовавшие больших расходов, ложились тяжелым бременем на имущие классы, которые облагались особенно крупными единовременными взносами (εισφορά).
[28] Сотая часть, т.е. 1%, пятидесятая часть, т.е. 2% с имущества.
[29] 60 талантов — около 144 ООО рублей.
[30] 120 талантов — около 288 ООО рублей.
[31] Имеется в виду группа ораторов, призывавших к войне с Персией. — Богатства персидского царя вошли в пословицу.
[32] Разумеется 1/12 от общей суммы государственного ценза в 6000 талантов, т.е. 500 талантов — около 1 200 000 рублей.
[33] Сражение при Саламине в 480 г. до н. э. Однако Геродот (VIII, 44 и 48) говорит, что греческий флот состоял из 378 кораблей, из которых 180 были афинские. Демосфен в речи «О венке» (XVIII, 238) приводит круглые цифры — на 300 греческих кораблей 200 афинских; Эсхил, участник этой битвы, в «Персах» (ст. 339 сл.) исчисляет размер греческого флота в 310 судов; Фукидид (I, 74) дает общую цифру греческих кораблей около 400, а афинских считает две трети. У персов и Эсхил (там же), и Геродот (VII, 89 и 184) насчитывают 1207 кораблей.
[34] Слова, отмеченные звездочками, по-видимому, являются позднейшей вставкой.
[35] При Марафоне в 490 г. до н. э. большая армия персов разбита афинянами под начальством Мильтиада.
[36] Оронт — персидский сатрап в Мизии (в Малой Азии), который в 362 г. поднял восстание против персидского царя. Одновременно происходило восстание и в Египте (Диодор, XV, 90 сл.; XVI, 40).
[37] Фригия — область Малой Азии. Отсюда было много рабов в Греции, отличавшихся крайней распущенностью и изнеженностью.
[38] Варвар, т.е. в данном случае перс; имеется в виду царь, как представитель всего народа.
[39] Фиванцы во время греко-персидских войн были изменниками общему делу и стали на сторону вторгшихся персов. Среди греков фиванцы были известны своей грубостью и невежеством. В 379 г. им удалось изгнать от себя спартанский гарнизон и на некоторое время, от 371 до 362 г., установить даже свою гегемонию в Греции. Это вызвало к ним враждебное отношение со стороны афинян; но в битве при Мантинее афиняне вместе со спартанцами потерпели поражение. Однако предположения Демосфена оправдались, и фиванцы поддержали восстание сатрапа Артабаза против персидского царя.
[40] Таковы фокидяне, с которыми в 355 г. началась так называемая Священная война.
[41] Некогда, т.е. до греко-персидских войн.
[42] Так называемая третья Священная война (355-346 гг.) разделила греков на два лагеря. Демосфен высказывает ту мысль, что, если бы персидский царь в этот момент сам начал войну, он мог бы сделаться посредником между греками и примирителем, так как греки по необходимости должны были бы объединиться для борьбы с ним. В этой войне руководство взял, по предложению фиванцев, Филипп Македонский.

XV. О свободе родосцев

Переводчик: 
Радциг С.И.

ВВЕДЕНИЕ ЛИБАНИЯ
Так называемую Союзническую войну начали против афинян хиосцы, родосцы и византийцы, бывшие прежде в подчинении у них, а в это время заключившие между собой союз против афинян. Родосцы, находясь в соседстве с Карией, воображали, что находятся в дружественных отношениях с правителем ее Мавсолом. Однако он, добившись мало-помалу доверия с их стороны, подстроил заговор против народа и, низвергнув у родосцев демократию, отдал государство в рабство немногим особенно богатым. Так вот Демосфен и советует не допускать этого, но подать помощь народу родосцев; он указывает при этом, что для афинян выгодно существование в городах демократического строя. "А если родосцы,- говорит он,- и виноваты перед нами, то все-таки честь наша и обычай требуют обеспечивать свободу даже таким из греков, которые причинили нам какую-нибудь неприятность, и не помнить обид за теми, кто делал что-нибудь против нашего государства".

РЕЧЬ
(1) Я думаю, граждане афинские, что, раз мы обсуждаем такие важные вопросы, надо предоставлять свободу высказываться всякому, кто выступает со своим советом. Я лично никогда не видел трудности в том, чтобы объяснить вам, какие меры будут наилучшими (вообще говоря, все вы, мне кажется, понимаете это), но трудность я вижу в том, чтобы убедить вас их выполнять. Ведь когда вопрос решен и принят голосованием, тогда он еще так же далек от осуществления, как и до принятия решения. (2) Напротив, одним из таких обстоятельств, за которые, как я полагаю, вы должны благодарить богов, является то, что те самые люди, которые недавно по своей самонадеянности вели с вами войну, теперь в вас одних видят надежду на свое спасение. Стоит порадоваться представившемуся случаю: он дает вам возможность, если вы примете надлежащее решение на этот счет, все нарекания на наше государство, распространяемые его клеветниками, опровергнуть на деле и с доброй славой. (3) Именно, нас обвиняли хиосцы, византийцы и родосцы в злых умыслах против них и под этим предлогом затеяли против нас совместно эту последнюю войну[1]. Но сейчас выяснится, что тот, кто во всем этом был зачинщиком и кто убедил это сделать, Мавсол, выдававший себя за друга родосцев, на самом деле отнял у них свободу, а те, которые объявили себя союзниками,- хиосцы и византийцы, не помогли им в несчастьях; зато вы, которых они боялись, одни на всем свете будете виновниками их спасения. (4) Если для всех это станет очевидным, вы достигнете того, что народное большинство во всех государствах будет считать условием своего спасения быть в дружбе с вами. А для вас не может быть никакого блага выше того, как снискать добровольное и вполне искреннее расположение со стороны всех людей.
(5) Но я удивляюсь, что те же самые люди, которые в вопросе об египтянах убеждали наше государство действовать против царя, в вопросе о родосской демократии выражают боязнь перед ним. Между тем одни, как все это знают,- греки, другие же - подданные его державы. (6) Некоторые из вас, я думаю, помнят, что, когда вы обсуждали вопрос об отношениях к царю, я выступил и первый дал этот совет - и, кажется, даже я единственный или, может быть, с кем-нибудь вдвоем - высказал этот взгляд, именно, что, по-моему, с вашей стороны было бы благоразумно не выставлять в качестве предлога для военных приготовлений вражду к нему, но, подготовляясь против наличных врагов, в то же время принимать меры для обороны и против него, если бы он начал наносить вам обиды[2]. И если я тогда высказал такую мысль, то и вам не казались мои слова неправильными; но вы и сами их также одобряли. (7) Таким образом моя сегодняшняя речь продолжает ту мысль, которая была высказана тогда. Действительно, что касается меня, то, если бы я находился при дворце царя и он взял меня в советники, я посоветовал бы ему то же самое, что и вам - за свои собственные владения вести войну в случае сопротивления со стороны кого-нибудь из греков, а на те области, на которые у него нет никаких прав, совершенно не предъявлять притязаний. (8) Значит, если вы, граждане афинские, вообще решили уступать все области, которыми завладеет царь, сумев опередить или обмануть некоторых людей в городах, то ваше решение неудачно, как я лично думаю. Если же за свои права вы считаете нужным и воевать в случае надобности, и переносить какие бы то ни было невзгоды, тогда, во-первых, у вас будет настолько же меньше необходимости в этом, насколько тверже будет ваше решение на этот счет; а во-вторых, вы покажете, что вы держитесь правильного взгляда на дело.
(9) А нового ничего нет ни в том, что я сейчас говорю, предлагая освободить родосцев, ни в том, что вы сделаете, если послушаете меня; на этот счет я напомню вам кое-что из того, что уже делалось раньше и оказалось полезным. Вы, граждане афинские, однажды послали Тимофея[3] на помощь к Ариобарзану[4], сделав в своей псефисме[5] оговорку: "с тем условием, чтобы он не нарушал мирного договора с царем[6]. Но когда Тимофей увидел, что Ариобарзан явно отложился от царя, а Самос занят отрядами Кипрофемида, которого назначил царский управитель Тигран, Ариобарзану он прекратил помощь, а остров обложил осадой и, подав помощь, освободил[7]. (10) И вот у вас до сего дня не было никакой войны из-за этого. Ведь, конечно, не одинаково будет воевать человек,- ведется ли война с целями захвата или в защиту своих владений, но когда у людей отнимают достояние, в защиту его все воюют до последних сил; когда же война идет в целях захвата, относятся уже иначе - проявляют настойчивость, пока противник уступает, но когда встретят отпор, не бывают нисколько в обиде на тех, кто окажет сопротивление.
(11) А мне кажется, что теперь, если бы наше государство вмешалось в эти дела, Артемисия[8] даже не оказала бы никакого сопротивления таким действиям. Относительно этого выслушайте короткое объяснение и судите на основании его, правильны ли мои расчеты, или нет. Я лично думаю, что, если бы у царя в Египте все шло так, как он хотел[9], тогда Артемисия особенно постаралась бы подчинить Родос его власти - не из расположения к царю, но просто из желания, оказав ему важную услугу во время его пребывания поблизости от нее, снискать через это наиболее милостивое отношение к себе. (12) Но раз дела идут у него так, как рассказывает молва, и раз он потерпел неудачу в своих замыслах, она понимает, что этот остров, как это и есть на самом деле, ни для какой другой цели не может быть нужен царю в настоящее время, как только в качестве оплота против ее собственной власти на случай каких-нибудь враждебных действий с ее стороны. Поэтому, мне кажется, она скорее согласится на то, чтобы вы владели им, хотя и не уступит его вам открыто, чем пожелает, чтобы царь завладел им. Напротив, я думаю, она и помогать ему не станет, а если и будет это делать, то кое-как и плохо. (13) Также и насчет царя,- сказать наверное, что он предпримет, этого, клянусь Зевсом, я не берусь, но что для нашего государства важно выяснить теперь же, будет ли он делать попытки подчинить себе государство родосцев, или не будет, это я могу утверждать решительно. Дело в том, что не о родосцах только нужно нам думать, если их он не станет подчинять себе, но и о нас самих, и обо всех вообще греках.
(14) Впрочем, если бы даже родосцы, проживающие там теперь[10], самостоятельно управлялись в своем государстве, я не советовал бы вам вступать в дружбу с ними, хотя бы все ваши пожелания они обещали вам исполнить. Я ведь вижу, что они сначала в целях низвергнуть демократию привлекли себе на помощь некоторых из граждан; когда же добились своего, то в свою очередь изгнали их. Вот я и думаю, что люди, которые не соблюдали верности ни тем, ни другим, и по отношению к вам не могут стать надежными союзниками. (15) И этого я никогда бы не сказал, если бы считал это полезным только для родосской демократии: ведь ни я не состою их проксеном[11], ни из них никто не является лично мне гостем[12]. Да будь я даже тем и другим, я и тогда не сказал бы этого, если бы не считал полезным для вас. Ведь, что касается родосцев, то если позволительно это сказать человеку, выступающему в своей речи за их спасение, я одинаково с вами радуюсь тому, что с ними случилось. Ведь, помешав вам получить то, что должно быть вашим, они потеряли свою свободу и, хотя имели возможность участвовать в союзе на равных правах с другими греками и даже с лучшими, чем сами, они оказываются теперь в рабстве у варваров-рабов[13], которых приняли в свои акрополи. (16) Я почти готов сказать, что, если вы согласитесь им помочь, это несчастье даже послужит им на пользу. Ведь будь у них все благополучно, они едва ли пожелали бы образумиться, будучи родосцами[14]; но когда на деле по опыту познали, что неразумие становится причиной многих бедствий для народа, они, может быть, доведись дело до этого, станут более благоразумными на будущее время. А это я считаю для них немалой пользой. Итак, по-моему, надо стараться спасти и лихом не поминать прошлого, представляя себе, что иной раз и вы сами бывали введены в обман злонамеренными людьми и все-таки ни за одно из этих дел не сочли бы справедливым самим понести наказание.
(17) А вы, граждане афинские, имейте в виду также и то, что много войн вы вели и с демократиями, и с олигархиями. Впрочем, это вы знаете и сами. Но из-за чего с теми и с другими бывает у вас война, этого, может быть, никто из вас не представляет себе. Так из-за чего же ведется война? С демократиями - или из-за частных недоразумений, когда отдельные государства не сумеют разрешить споров в общественном порядке, или же из-за участка земли, о границах, из-за соперничества или из-за гегемонии. А с олигархиями - уже совсем не по таким причинам, а из-за государственного устройства и за свободу. (18) Поэтому я со своей стороны не задумался бы сказать, что, по-моему, выгоднее было бы, если бы все греки, имеющие демократическое управление, с вами воевали, чем, если бы государства с олигархическим устройством были вашими друзьями. Именно, с людьми свободными, я думаю, вам не трудно было бы заключить мир, когда пожелаете, с людьми же, имеющими олигархическое устройство, даже и дружбу я не считаю надежной. Невозможно ведь допустить, чтобы олигархическое меньшинство относилось благожелательно к народному большинству и чтобы люди, домогающиеся власти, питали расположение к людям, избравшим себе жизнь с равноправием слова[15].
(19) Я удивляюсь, как никто из вас не представляет себе того, что если у хиосцев и митиленцев[16] существует олигархическое управление и если теперь родосцы и, можно сказать, чуть ли не все люди вовлекаются в такое рабство, тогда вместе с этим подвергается известной опасности и наш государственный строй, и как никто не учитывает того, что если повсюду установится олигархический строй, тогда никоим образом не оставят демократии у вас. Все ведь знают, что тогда никого другого уж не будет, кто мог бы возвратить опять свободу государствам. Так вот то место, откуда ожидают возможность какой-нибудь беды для самих себя, и захотят уничтожить. (20) Таким образом, если вообще всех людей, наносящих кому-нибудь обиды, надо считать врагами самих потерпевших, то людей, низвергающих демократический строй и изменяющих его на олигархию, я советую считать общими врагами всех, кто стремится к свободе. (21) Затем, это и справедливо, граждане афинские, раз вы сами имеете демократическое устройство, показывать и другим людям, что когда другие демократии терпят несчастье, вы переживаете это с таким же чувством, какое вы сами хотели бы встретить со стороны остальных, если бы когда-нибудь - не будь того никогда! - с вами случилось что-нибудь подобное. Вот так и тут, если даже кто-нибудь скажет, что родосцы потерпели по заслугам, то не подходящее теперь время этому радоваться: счастливые всегда должны проявлять благожелательное отношение к несчастным, так как никому из людей не известно, что их ожидает впереди.
(22) А вот еще я слышу, как здесь у вас часто кое-кто повторяет, что, когда у нас демократию постигло несчастье[17], некоторые люди выражали согласное желание ее спасти. Из этих людей я коротко упомяну сейчас об одних аргосцах. Я не хотел бы, чтобы вы, которые всегда пользуетесь славой как спасители людей в несчастьях, показались в этом отношении хуже аргосцев. А эти последние, живя в области, пограничной с областью лакедемонян, хотя и видели, что те господствуют на суше и на море, не смутились и не побоялись открыто показать свое сочувствие к вам, но даже, когда пришли из Лакедемона послы, как говорят, с требованием выдачи некоторых из ваших изгнанников, они вынесли постановление такого рода, что, если эти послы не удалятся от них до захода солнца, они будут считать их за врагов[18]. (23) Так после этого разве не позорно, граждане афинские, имея перед собой пример того, как народ аргосцев в тогдашних условиях не побоялся власти и силы лакедемонян, вам, настоящим афинянам, бояться какого-то варвара, да при том еще женщины? А между тем аргосцы могли бы сослаться на то, что часто терпели поражения от лакедемонян, тогда как вы, наоборот, много раз побеждали царя, а поражения не потерпели ни разу[19] ни от рабов царя, ни от него самого. Ведь, если царь где-нибудь и побеждал наше государство, то только благодаря тому, что подкупал деньгами самых негодных из греков или предателей из их числа, а иным способом не побеждал никогда. (24) Да и это ему не помогло, но вы найдете, что, хотя наше государство он и ослабил с помощью лакедемонян[20], но и сам в то же время подвергался опасности потерять свой престол в столкновении с Клеархом и Киром[21]. Таким образом, ни в открытых действиях он не победил, ни в тайных происках не имел успеха. А все-таки я вижу, что некоторые из вас, относясь часто с пренебрежением к Филиппу, как к совершенно ничтожной величине, боятся царя, как сильного врага для тех, против кого он наметит свой удар. Но если от одного мы не будем обороняться, как от ничтожного, другому будем во всем уступать, как слишком страшному, тогда против кого же, граждане афинские, мы будем ополчаться?
(25) Да, есть у вас, граждане афинские, люди, умеющие очень хорошо говорить перед вами о справедливости, когда дело касается других. Им я посоветовал бы только одно - стараться перед всеми другими говорить о справедливости по отношению к вам; тогда они и показали бы первые, что исполняют свой долг. Нелепо ведь поучать вас насчет требований справедливости тому, кто сам не соблюдает справедливости; а конечно, не справедливо, будучи вашим гражданином, иметь наготове речи[22] против вас, а не в защиту вас. (26) Вот, например, смотрите, ради богов, почему же в Византии никто не разъяснит гражданам, что им не следует занимать Халкедон[23], который сейчас принадлежит царю, но прежде принадлежал вам и на который у них не было никаких прав; или что Селимбрию, город, который в прежнее время был в союзе с вами, им нельзя вводить в свое податное объединение и включать ее область в границы владений Византии вопреки присяге и договору, в котором значится, что они должны быть самостоятельными?[24] (27) Равным образом и Мавсолу, пока он был жив, а после его смерти - Артемисии никто не объяснит, что нельзя захватывать Кос, Родос и некоторые другие греческие города, которые царь, господин их, по договору[25] уступил грекам и из-за которых много опасностей и славные бои выдержали греки в те времена[26]. А если и говорит кто-нибудь тем и другим непосредственно, то нет, как видно людей, которые бы послушались такого человека. (28) Я лично считаю справедливым вернуть родосских демократов. Впрочем, если бы это и не было справедливо, то все-таки, когда я погляжу на то, что эти люди делают, я нахожу уместным давать этот совет о необходимости их возвращения. Почему? Дело вот в чем, граждане афинские: если бы все задались целью поступать справедливо, позорно было бы вам одним отказываться от этого; но когда все остальные подготовляют свои силы к совершению каких-нибудь несправедливостей, нам одним выставлять соображения справедливости, ничего не предпринимая со своей стороны,- это я считаю не справедливостью, а малодушием. Я вижу, что все люди могут рассчитывать на осуществление своего права лишь постольку, поскольку сами имеют в распоряжении силу. (29) И я могу сослаться на всем вам известный пример. Есть у греков с царем два договора - один, который заключило наше государство и который все восхваляют, и есть еще другой, который после этого заключили лакедемоняне и который все осуждают[27]. В обоих этих договорах не одинаково определяются правовые положения. Частное право, какое применяется в свободных государствах, законы распространяют в одинаковой и равной степени как на слабых, так и на сильных; наоборот, права общегреческие определяются сильными в отношении слабых.
(30) И вот теперь, когда вы уяснили себе, в чем заключаются требования справедливости, вам надо подумать о том, чтобы и осуществить их было в ваших руках. А это возможно, если в вас будут видеть общих заступников свободы всех. Но для вас, мне кажется, будет, естественно, особенно трудным делом выполнить то, что требуется, У всех остальных людей есть одна борьба - это борьба против явных врагов, и если их они победят, тогда им уже ничто не мешает быть распорядителями своих благ. (31) У вас же, граждане афинские, борьба двоякая - одна такая же, как у всех остальных, а кроме того, другая, еще более срочная и важная, чем первая,- именно, вы должны, когда обсуждаете дела, еще преодолеть сопротивление таких людей, которые задались целью действовать у вас во вред государству. Таким образом, пока по вине этих людей ни одна из насущных потребностей не может удовлетворяться без напряжения сил, вам, естественно, приходиться терпеть много неудач. (32) Но если многие без всякого опасения избирают себе такой именно путь в государственной деятельности, то, вероятно, причиной этого являются главным образом те выгоды, которые получают они от людей, содержащих их у себя на жалованье; впрочем, по справедливости и вас самих можно винить за это. Ведь, конечно, вам, граждане афинские, нужно бы смотреть на пост, занимаемый человеком в государственной деятельности, совершенно так же, как и на пост в военном строю. В чем же состоит этот взгляд? Человека, покинувшего свой пост в строю, назначенный ему начальником, вы считаете нужным подвергать лишению гражданской чести и не допускать к участию ни в каких общественных делах[28]. (33) Вот так же нужно бы и людей, покинувших завещанный предками пост в государстве и поддерживающих олигархический порядок, лишать чести подавать советы вам самим. Но в действительности выходит так, что, если из союзников вы признаете самыми преданными тех, которые поклялись одного и того же с вами иметь врагом и другом[29], то из политических деятелей вы считаете самыми верными тех, кто заведомо для вас держит сторону врагов.
(34) Впрочем, главная трудность заключается не в том, чтобы найти, какое обвинение выставить против них или какой упрек бросить остальным, т.е. именно вам, а нужно найти такие слова и такие действия, с помощью которых можно было бы исправить то, что сейчас у нас неблагополучно. Конечно, может быть, сейчас и не время говорить обо всем. Но если то, что вы себе наметили, вы сумеете подкрепить каким-нибудь полезным действием, тогда, может быть, шаг за шагом постепенно поправится и все остальное. (35) Я, со своей стороны, думаю, что вам надо взяться за эти дела решительно и действовать так, как того требует достоинство государства, памятуя все время о том, с каким удовольствием вы слушаете, когда кто-нибудь восхваляет ваших предков, рассказывает о совершенных ими делах и говорит о воздвигнутых трофеях[30]. Так имейте же в виду, что ваши предки воздвигли эти памятники не для того только, чтобы вы восхищались, созерцая их, но для того, чтобы вы и подражали доблестям воздвигших их людей.

ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
Большой остров Родос в 357 г. вместе с рядом других союзников - Хиосом, Косом, Византией и др., недовольных эксплуататорской политикой Афин, поднял восстание, которое привело к тяжелой для Афин Союзнической войне (357-355 гг. до и. э.) и к распадению союза. Пользуясь создавшимся положением, царек карийского города Галикарнасса (на юго-западном берегу Малой Азии), вассал персидского царя Мавсол, а после его смерти его вдова, царица Артемисия, стали поддерживать восстание, имевшее целью низвергнуть в восставших городах демократический строй, установленный афинянами, и ввести олигархию. Изгнанные с Родоса демократы, естественно, обратились в 351 или 350 г. до н. э. за помощью в Афины. Афиняне всегда гордились своим призванием защищать демократический строй. Но в данном случае положение оказывалось затруднительным. Союзническая война кончилась тем, что афиняне должны были дать обязательство не вмешиваться во внутренние дела своих прежних союзников. Кроме того, опасно было вступать в столкновение с персами, которые поддерживали олигархов. Наконец, трудно было отрешиться от тяжелого чувства, что приходится помогать своим недавним противникам. Вот при каких условиях произносил свою речь Демосфен. Требовалось большое мастерство, чтобы рассеять предубеждение слушателей и постепенно подготовить их мнение к необходимости принять неприятное для них решение. Этим психологическим расчетом и определяется все построение данной речи. Она полна осторожных рассуждений и оговорок. В целом оратор доказывает в ней необходимость держаться обычной политики Афин и защищать везде, а следовательно, и на Родосе, демократический строй. Эта речь, хотя и была выслушана в Народном собрании, практических последствий не имела, но в 346 г. Родос был подчинен Идриеем, преемником Артемисии (ср. Демосфен, "О мире", V, 25).
План речи
Вступление. Трудность вопроса и преимущество данного момента: кто прикидывался другом, оказался врагом; кого считали врагами, те были друзьями (§ 1-4).
Главная часть. Надо помочь родосцам. I. Точка зрения оратора: 1) опасность со стороны царя несерьезна, и это было признано уже раньше (§ 5 - 8); 2) пример Тимофея (§ 9-10); 3) противодействие Артемисии не может быть серьезным (§ 11 -12); 4) вопрос имеет значение для всех вообще греков (§ 13). II. Необходимость оказать помощь родосцам: 1) это диктуется собственными интересами (§ 14 -16); 2) эта война имеет целью защиту свободы (§ 17 -18); 3) Афинам, как демократическому государству, следует защищать демократию (§ 19-21). III. Возражение противникам: 1) пример Аргоса (§ 22-24); 2) несправедливая точка зрения некоторых ораторов и право сильного в политике (§ 25-27); 3) необходимость соединять право с реальной силой (§ 28-29). IV. Трудность положения вследствие продажности некоторых политиков (§ 30 - 33).
Заключение. Дело идет не о взаимных обвинениях, а о пользе государства (§ 34). Надо подражать примеру предков (§ 35).


[1] Хиос, Родос и Византия — члены морского союза, поднявшие в 357 г. до н. э. восстание против Афин. Это так называемая Союзническая война. См. введение к речи.
[2] Оратор ссылается на свою речь «О симмориях» (XIV), в которой первая часть посвящена вопросу о возможности войны с Персией.
[3] Тимофей — сын известного афинского полководца Конона и сам не менее известный полководец первой половины IV в., неоднократно упоминаемый Демосфеном.
[4] Ариобарзан — персидский сатрап в Малой Азии, поднявший восстание против царя. Сначала оно было замаскировано под видом борьбы с другими сатрапами. Когда же разрыв сделался открытым, Тимофей, командированный афинянами к нему на помощь, должен был заняться другими делами, чтобы не нарушать мирных отношений с царем.
[5] Псефисма — постановление Народного собрания.
[6] Имеются в виду условия так называемого Анталкидова мира 387 г.
[7] Занятие персами острова Самоса было нарушением Анталкидова мира. В 365 г. Самос после десятимесячной осады был взят Тимофеем.
[8] Артемисия, царица Карий, вдова Мавсола. См. введение.
[9] Поход Артаксеркса III Оха в Египет в 351 г. окончился полной неудачей. Подчинить Египет ему удалось только в 345 г.
[10] Имеются в виду олигархии, правившие в это время на Родосе.
[11] Проксен — нечто вроде консула в современных государствах: гражданин, которому в его отечестве иностранное государство поручает защиту интересов своих граждан.
[12] Словом «гость» (ξένος) обозначаются особого рода отношения гостеприимства в древнем мире между гражданами разных государств; в силу этих отношений гражданин одного государства был обязан своему иноземному другу — «гостю», даже не зная его лично, а только на основании семейных связей, оказывать всякого рода юридическую и материальную помощь.
[13] «Рабы» — в том смысле, что у персов, по представлению греков, «все рабы, кроме одного». Здесь разумеются сатрапы и другие должностные лица.
[14] «Родосцы» сказано в противоположность афинянам — в том смысле, что
[15] Свобода и равноправие речи (παρρησία χαιΙσηγορία) в Афинах считаются основными принципами демократического равенства.
[16] Митилена — важнейший город на острове Лесбосе.
[17] Имеется в виду несчастный для Афин конец Пелопоннесской войны и учреждение под давлением Спарты олигархического правления «Тридцати» в 404 г. до н. э.
[18] Другие авторы говорят об этом событии весьма кратко: Аргос принял афинских изгнанников и отказался выдать их спартанцам. (Диод., XIV, 6).
[19] Ораторское преувеличение; например, в Египте в 456 г. было понесено тяжелое поражение. — О рабах см. прим. 13.
[20] Помощь спартанцам (денежная) во время Пелопонесской войны была оказана Дарием II. Дальнейшее относится уже ко времени его преемника Артаксеркса II. Демосфен имеет в виду не определенную личность, а вообще власть персидского царя.
[21] В 401 г. до н. э. сатрап Малой Азии Кир, так называемый Кир Младший, поднял восстание против брата своего царя Артаксеркса II, желая его свергнуть с престола. Главную силу его армии составлял небольшой отряд из 13 тысяч греческих наемников, среди которых особенную роль играл Клеарх. Этот отряд при Кунаксах в сентябре 401 г. одержал победу над армией Артаксеркса, но Кир был при этом убит и цель похода пропала. Греческий отряд, окруженный со всех сторон врагами и испытывая материальные трудности, сумел пробить себе путь и вернуться в Грецию. Поход этот описан одним из участников его, Ксенофонтом, в «Анабазисе».
[22] В подлиннике έσχέφίθαι — термин из риторской техники. Ораторы обрабатывали и разучивали речи для публичного произнесения. Демосфен хочет сказать, что для нападок на Афины у ораторов всегда есть наготове разученные речи, а речей для защиты нет.
[23] Халкедон — город на азиатском берегу Босфора, совр. Скутари. По условиям Анталкидова мира он должен был принадлежать персам. Селимбрия — город на европейском берегу Мраморного моря по условиям мира должен был оставаться автономным. Введение нескольких государств в одно податное объединение (συντέλεια) — особый вид государственного объединения, ограничивавшегося несением сообща податей.
[24] По миру 355 г., которым закончилась Союзническая война, отдельным государствам обеспечивалась независимость.
[25] Господин Мавсола и Артемисии — персидский царь. — Договор, о котором тут идет речь, — условия Анталкидова мира.
[26] Имеется в виду особенно период так называемой Коринфской войны 395-387 гг.
[27] Первый договор, так называемый Кимонов мир 449 г., сделавший все греческие государства независимыми; второй — Анталкидов мир 387 г.
[28] Здесь разумеется так называемая атимия, т.е. умаление или даже лишение гражданских прав за важные противогосударственные проступки.
[29] С кем-нибудь иметь одного и того же врагом или другом — обычная формула оборонительного и наступательного союза.
[30] О слове «трофей» см. прим. 26 к III, 24.

XVI. За мегалопольцев

Переводчик: 
Радциг С.И.

ВВЕДЕНИЕ ЛИБАНИЯ
Когда лакедемоняне, побежденные фиванцами при Левктрах в Беотии, оказались в крайне опасном положении вследствие того, что аркадяне отпали от них и примкнули к фиванцам, афиняне заключили союз с лакедемонянами и тем самым спасли их. Позднее лакедемоняне, оправившись от опасностей и снова приобретая силу, повели наступление против Мегалополя, города в Аркадии, и через послов приглашали афинян принять участие вместе с ними в войне. Со своей стороны и мегалопольцы прислали послов в Афины, призывая их к себе на помощь. Так вот Демосфен и советует не допускать, чтобы Мегалополь был уничтожен и чтобы усилились лакедемоняне. Он указывает при этом, что для афинян выгодно, если не будет опасности со стороны Лакедемона.

РЕЧЬ
(1) Обе стороны, мне кажется, граждане афинские, одинаково заблуждаются - как те, которые высказывались в пользу аркадян, так и те, которые говорили в пользу лакедемонян. Словно все это люди, пришедшие сюда в качестве уполномоченных от двух противных сторон, а не сограждане вас самих, к которым те и другие присылают посольства, - так они сыплют обвинения и клеветы друг на друга. Но так говорить подобало бы только каким-нибудь пришлым людям; тем же, которые здесь хотят быть советниками, следовало бы говорить беспристрастно по существу дела и думать без всякой зависти только о наилучшем ради вашей пользы. (2) А на самом деле - если только отнять у них, что они всем вам известны и говорят на аттическом наречии, многие, я думаю, приняли бы их - кого за аркадян, кого за лаконцев. Я, конечно, вижу, как трудно говорить самое лучшее. Когда вы все введены в обман и одни рассчитывают на одно, другие на другое, при таких условиях, если кто-нибудь станет предлагать нечто среднее и при этом у вас не хватит терпения дослушать до конца, он не угодит ни тем, ни другим, но только навлечет на себя недовольство с обеих сторон. (3) И все-таки я предпочту скорее сам, если уж на то пошло, прослыть за пустого болтуна, чем вопреки тому, что считаю наилучшим для государства, позволить некоторым людям ввести вас в обман. Итак, отдельные подробности я изложу, если вам будет угодно, позднее; сейчас же начну с того, что согласно признается всеми, и на основании этого постараюсь прежде всего показать, что, по-моему, является самым существенным.
(4) Итак, ни один человек не может оспаривать того мнения, что выгоды нашего государства требуют ослабления, как лакедемонян, так и этих вот фиванцев. Притом дела наши сейчас, если судить по речам, часто высказывавшимся у вас, находятся в таком приблизительно положении, что фиванцы в случае восстановления Орхомена, Феспий и Платей[1] будут ослаблены, лакедемоняне же, если подчинят себе Аркадию и возьмут Мегалополь, опять сделаются сильными. (5) Значит, нам надо наблюдать за тем, чтобы не дать этим последним сделаться опасными и могущественными ранее, чем те будут уже слабыми, и как бы не проглядеть, если лакедемоняне усилятся значительно более того, насколько нам выгодно ослабление фиванцев. Ведь, конечно, у нас не может быть речи, чтобы вместо фиванцев мы хотели приобрести себе противниками лакедемонян, и вовсе не об этом мы хлопочем, а только о том, чтобы ни те, ни другие не могли причинять нам вреда, так как при этом условии лучше всего была бы обеспечена наша безопасность.
(6) "Правда, клянусь Зевсом, - скажем мы, - это действительно так и должно быть, а все-таки странно будет, если тех самых людей, против кого мы выступали при Мантинее[2], мы теперь возьмем себе в союзники, да при том еще будем помогать им против тех, с которыми тогда сами делили опасности". - Да, я и сам это признаю; но тут, по-моему, требуется еще условие, чтобы я другая сторона была согласна соблюдать справедливость. (7) Значат, если все согласятся соблюдать мир, мы не будем помогать мегалопольцам, так как в этом не будет никакой надобности. В таком случае с нашей стороны ничего не будет сделано против тех, которые выступали совместно с нами; но одни уже сейчас состоят нашими союзниками, как и сами они указывают, другие же присоединятся теперь. Чего же еще другого можно было бы нам желать? (в) Ну, а если лакедемоняне будут нарушать справедливость и почтут нужным вести войну?... Если тогда нам придется решать вопрос только о том, следует ли отдать Мегалополь в руки лакедемонян или нет, тогда, пожалуй, хоть это, конечно, и не будет справедливым, но я допускаю, что мы согласимся на такую уступку и не станем оказывать никакого сопротивления этим людям, поскольку они делили с нами опасности. Но, раз все вы знаете., что, стоит им взять его, они пойдут на Мессену, так пусть же ответит кто-нибудь из тех людей, которые сейчас так сурово относятся к мегалопольцам, что тогда посоветует он нам делать. Но нет! Этого никто не скажет. (9) Кроме того, вы все, конечно, понимаете, что советуют ли это они или нет, все равно помощь надо оказать, как по условиям присяги, которую мы дали мессенцам[3], так и ради нашей собственной выгоды, которая требует, чтобы этот город существовал. Так сообразите же сами про себя, с чего вам будет прекраснее и благороднее начать, если хотите <не допускать, чтобы лакедемоняне совершали несправедливости, - с защиты ли Мегалополя, или с защиты Мессены. (10) Сейчас вы покажете, что, если помогаете аркадянам, то вместе с тем стараетесь обеспечить прочность мира, ради которого вы подвергались опасностям и выступали в походы. А тогда вы обнаружите перед всеми, что отстаиваете существование Мессены не столько из соображений справедливости, сколько из страха перед лакедемонянами. Между тем во всех расчетах и действиях надо, конечно, руководствоваться требованиями справедливости, хотя в то же время надо следить и за тем, чтобы при этом соблюдалась и собственная польза.
(11) Далее, мои противники делают такого рода возражение, что нам нужно что-то предпринимать для возвращения себе Оропа[4] и что, если мы в тех людях, которые могли бы нам оказать помощь в деле возвращения его, наживем себе врагов, мы останемся без союзников. Я лично насчет того, что надо пытаться вернуть Ороп, согласен и сам; о том же, что лакедемоняне якобы будут нам теперь врагами, если мы примем к себе в союзники тех из аркадян, которые хотят быть нашими друзьями, об этом, по-моему, даже и говорить нельзя одним людям - именно тем, которые убедили вас помогать лакедемонянам, когда они находились в опасности. (12) Да, ведь вовсе не такие речи говорили они в то время, когда все пелопоннесцы[5] пришли к вам и совместно с вами хотели идти против лакедемонян,- и вот тогда они убедили вас не принимать их к себе, что и заставило их обратиться к фиванцам, так как другого им ничего не оставалось; а ради спасения лакедемонян они убедили вас и деньги вносить, и лично подвергаться опасностям[6]. Но у вас, конечно, и желания не было бы их спасать, если бы эти люди предупреждали вас, что спасенные вами, они никакой благодарности не будут питать к вам за спасение, если вы снова не предоставите им свободы делать, что им будет угодно, и наносить обиды. (13)Право же, если большой помехой для замыслов лакедемонян оказывается заключение нами союза с аркадянами, то им следует все-таки больше быть благодарными за то, что были спасены нами, когда подверглись крайней опасности, чем сердиться за то, что встречают теперь отпор в своих несправедливых поступках. Следовательно, как же не должны они помочь нам в деле с Оропом, и разве в противном случае не заслужат они славу самых подлых людей? Нет, клянусь богами, я этого себе не представляю.
(14) Далее, я удивляюсь также и ораторам, которые высказывают такой взгляд, будто если мы сделаем своими союзниками аркадян и если будем действовать подобным образом, то государство обнаружит изменчивость своего направления и отсутствие твердых устоев. Нет, граждане афинские, я представляю себе как раз обратное. Почему? - Потому, что из всех решительно людей никто, я думаю, не мог бы возразить, что и лакедемонян, и еще прежде[7] фиванцев, и, наконец, эвбейцев[8] наше государство спасло и что после этого оно сделало их своими союзниками, причем во всех случаях оно стремилось к одной и той же цели. (15) В чем же она заключается? - В том, чтобы спасать притесняемых. Значит, если дело обстоит так, то уже не мы должны оказаться этими "изменчивыми", но те, которые не хотят соблюдать требований справедливости, и тогда ясно, что по вине людей, преследующих свои захватнические цели, вечно изменяется общее положение, а вовсе не наше государство.
(16) А по-моему, лакедемоняне действуют как весьма хитрые люди. Вот, например, теперь они говорят, что элейцы[9] должны получить некоторые области Трифилии, флиасийцы[10] - Трикаран, еще некоторые из аркадян - свои исконные области, а мы - Ороп, но говорят это вовсе не потому, чтобы хотели каждого из нас видеть в обладании своими областями, - вовсе не поэтому - это было бы запоздалым благородством с их стороны. (17) Нет, этим они хотят только всем показать, будто помогают отдельным государствам получить то, что те считают своим достоянием; в действительности же они делают это с тем расчетом, чтобы, когда сами пойдут на Мессену, все эти люди приняли участие в походе вместе с ними и помогали им со всей охотой: ведь в противном случае все они явно показали бы свою несправедливость, так как заручившись их согласием в своих притязаниях на те области, на которые отдельные из них предъявляли права, потом не воздавали бы им соответствующей благодарности. (18) Я лично полагаю, прежде всего, что, если даже мы не отдадим некоторых из аркадян во власть лакедемонян, государство и без того может получить Ороп - как с их помощью, если они пожелают быть справедливыми, так и с помощью остальных, которые не считают допустимым, чтобы фиванцы владели чужой собственностью. А уж если бы выяснилось для нас, что, не позволяя лакедемонянам покорить Пелопоннес, мы тем самым отнимем у себя возможность получить Opoп, тогда, я думаю, для нас предпочтительнее, если можно так выразиться, отказаться от Opoпa, чем отдать лакедемонянам Мессену и Пелопоннес. Ведь, я думаю, не об этих местах только пришлось бы нам вести переговоры с ними[11], а... нет, уж не стану говорить того, что приходит мне сейчас на мысль; но, вероятно, многие места оказались бы у нас в опасности.
(19)Но, конечно, если мегалопольцам ставить в вину то, что было сделано ими против нас[12], - как говорят, под давлением фиванцев,- то странно будет теперь, когда они, наоборот, хотят сделаться друзьями и помогать нам, за это самое порицать их и изыскивать способы, как бы помешать им в этом, и, наконец, странно не понимать того, что, чем большей представят эти люди преданность, проявленную тогда ими по отношению к фиванцам, тем большего негодования будут заслуживать по справедливости они сами, раз лишили наше государство таких союзников, когда они к вам приходили раньше, чем к фиванцам[13]. (20) Но так рассуждать, я думаю, могут только люди, которые вторично хотят их сделать союзниками других[14]. Я же уверен - насколько вообще может предполагать человек по своему разумению - я думаю и большинство из вас сказало бы то же самое, - что если лакедемоняне возьмут Мегалополь, тогда опасность будет грозить Мессене, а если они и ее возьмут, тогда уж мы - я могу это сказать наверняка - станем союзниками фиванцев. (21) Таким образом, гораздо благороднее и лучше самим принять к себе фиванских союзников и не допустить посягательства лакедемонян, чем, не решаясь сейчас спасти фиванских союзников, бросить их на произвол судьбы, но зато потом спасать самих фиванцев, да к тому же еще и находиться в страхе за самих себя. (22) Да, я по крайней мере считаю это не безопасным для нашего государства, если лакедемоняне возьмут Мегалополь и снова сделаются могущественными. Они ведь и теперь, как я вижу, рассчитывают воевать не с той целью, чтобы предотвратить от себя какое-нибудь несчастье, но для того, чтобы вернуть себе прежнюю силу. А к чему они стремились тогда, когда ей обладали, это вы, вероятно, знаете лучше меня и потому, естественно, станете этого бояться.
(23) Я хотел бы спросить у ораторов, заявляющих о своей ненависти, как к фиванцам, так и к лакедемонянам, что побуждает их ненавидеть тех, кого они ненавидят, - сочувствие ли к вам и желание вашей пользы, или все дело в том, что одни ненавидят фиванцев из-за сочувствия к лакедемонянам, другие ненавидят лакедемонян из-за сочувствия к фиванцам. Если - сочувствие к этим государствам, так не следует слушать ни тех, ни других, как выживших из ума. Если же ответят, что - сочувствие к вам, тогда зачем же они так непомерно возвышают других? (24) Есть ведь, есть способ смирять фиванцев, не давая усилиться лакедемонянам, и даже гораздо более легкий; а какой, - это я постараюсь вам рассказать. Все мы знаем, что все люди, хотя бы и не хотели, все-таки до известной степени стыдятся не соблюдать требования справедливости, а несправедливому противятся явно, особенно те, которые сами страдают от этого. И губит все, как мы увидим, и является началом всех своих бедствий именно то, что люди просто не желают соблюдать справедливость. (25) Так вот, чтобы предлагаемое дело не помешало ослаблению фиванцев, будем настаивать на необходимости восстановить Феспии, Орхомен и Платеи, будем сами помогать в этом их гражданам и от других требовать того же самого (ведь дело благородства и справедливости - не допускать, чтобы оставались разоренными старинные города), а с другой стороны, не покинем Мегалополь и Мессену на произвол их притеснителей и ради Платей и Феспий не будем закрывать глаза на разорение существовавших населенных городов. (26) И если такое положение дел будет всем ясно, тогда не найдется никого, кто бы не захотел принудить фиванцев отказаться от обладания чужими землями. Иначе же мы прежде всего будем, естественно, иметь в этих людях[15] противников в данном вопросе, раз они будут представлять себе, что восстановление тех мест несет гибель им самим; в таком случае тщетными будут и наши собственные старания. Ведь где же будет действительно конец, когда вечно мы будем допускать разорение существующих городов и требовать восстановления разрушенных?
(27) Далее, некоторые - и это как раз те, чьи слова как будто представляются наиболее справедливыми,- говорят, что мегалопольцы должны убрать все столбы[16], содержащие договоры с фиванцами, если хотят прочно оставаться нашими союзниками. Но те возражают, что с их точки зрения не столбы с договорами создают дружбу, а приносимая польза и что за союзников они считают лишь тех, кто им помогает. Я же лично, если в большинстве своем они и держаться таких взглядов, сам смотрю на дело вот каким образом. По-моему, надо одновременно и от них требовать, чтобы убрали столбы, и от лакедемонян, чтобы соблюдали мир, а если какая-нибудь из сторон не захочет выполнить этого, тогда уже мы должны действовать об руку с теми, которые соглашаются на эти условия. (28) Так, например, если мегалопольцы, несмотря на заключенный мир, все-таки будут держаться союза с фиванцами, тогда всем станет очевидно, что они отдают предпочтение захватническим стремлениям фиванцев перед справедливостью; точно так же, если мегалопольцы сделаются вполне честно нашими союзниками, но лакедемоняне не захотят соблюдать мир, то всем станет, конечно, ясно, что лакедемоняне хлопочут вовсе не о восстановлении Феспий, а о том, как бы самим в такое время, когда фиванцам со всех сторон грозит война[17], подчинить своей власти Пелопоннес. (29) К моему удивлению, находятся такие люди, которые высказывают опасение, как бы в союз с фиванцами не вступили враги лакедемонян, а в то же время не находят ничего страшного в том, если их покорят лакедемоняне. И это мне тем более удивительно, что время на деле уже показало нам примеры того, как фиванцы всегда пользуются ими в качестве союзников против лакедемонян, лакедемоняне же, когда имели их под своей властью, пользовались ими против нас.
(30) Наконец, по-моему, нужно иметь в виду еще и такое соображение, что если вы не примете под свое покровительство мегалопольцев и они вследствие этого будут побеждены и расселены по разным местам[18], тогда сразу же могут сделаться сильными лакедемоняне; если же только мегалопольцы спасутся, как это не раз уже бывало даже против ожидания, они будут - и справедливо - верными союзниками фиванцев. Но в том случае, если вы примете их под свое покровительство, им тотчас же будет обеспечено спасение благодаря вам. Что же касается дальнейшего, то предоставим другим учитывать размеры опасности, а сами будемте наблюдать все это на примере фиванцев и лакедемонян[19]. (31) Таким образом, если будут окончательно побеждены фиванцы, как им и следует, тогда лакедемоняне не усилятся чрезмерно, так как будут иметь себе противников вот в них, в своих близких соседях - аркадянах. Ну, а если фиванцы соберутся с силами и выйдут целыми, они будут все-таки слабее, так как на нашей стороне будут союзниками аркадяне и так как нам они будут обязаны своим спасением. Следовательно, со всех точек зрения выгодно и не бросить на произвол судьбы аркадян, и не допустить того, чтобы, если они спасутся, создалось впечатление, будто спасением своим они обязаны самим себе или кому-нибудь другому, кроме вас.
(32) Итак, что касается меня, граждане афинские, то клянусь богами, я говорил сейчас не имея ни к той, ни к другой стороне ни пристрастия, ни вражды, но высказал то, что считаю полезным для вас. И я советую вам не отдать на произвол судьбы мегалопольцев, да и вообще никого из более слабых во власть более сильному.

ПРИМЕЧАНИЕ
Введение
Мегалополь - город в Аркадии, в средней части Пелопоннеса, основанный фиванцами во главе с Эпаминондом в 369 г. путем объединения (синойкисм) 39 отдельных общин. Этот город сделался в Пелопоннесе оплотом всех элементов, недовольных владычеством Спарты, в том числе мессенцев, освобожденных в это же время из-под ига спартанцев. Когда в 355 г. началась так называемая Священная война против фокидян, фиванцы, взявшие на себя руководство в этой войне, стали терпеть неудачи; при этих условиях они уже не могли оказывать нужной поддержки своим союзникам в Пелопоннесе. Тогда мегалопольцы обратились за помощью в Афины, и им это было обещано в том случае, если спартанцы на них нападут. Спартанцы, пользуясь неудачами фиванцев, задумали уничтожить ненавистный им город и, для того, чтобы получить свободу действий, обещали некоторым другим государствам удовлетворение их претензий за счет соседей или за счет фиванцев, как, например, восстановление городов Орхомена, Платей и Феспий, разгромленных фиванцами, Флиунту - возвращение Трикарана, элейцам - возвращение Трифилин, некоторым арка-дянам, державшимся спартанской ориентации, - удовлетворение их домогательств. Точно так же и афиняне рассчитывали вернуть себе отнятый у них фиванцами пограничный город Ороп. В Афинах образовалось два направления: одни держали сторону Спарты, указывая на совместные действия со спартанцами после сражения при Левктрах (371 г.) и особенно во время битвы при Мантинее (362 г.); другие отстаивали интересы аркадян (в том числе и мегалопольцев) и фиванцев. В конце 353 или в начале 352 г. в Афины прибыли послы той и другой стороны, причем оба посольства старались склонить афинян в свою пользу. Тут на заседании Народного собрания Демосфен и выступил с речью, в которой защищал интересы Мегалополя, доказывая важность для Афин сохранения политического равновесия, исключающего чрезмерное преобладание как Спарты, так и Фив. Он ссылался при этом на то, что общий принцип политики Афин - всегда поддерживать слабых и угнетенных против притеснения со стороны сильных. Он говорил не первым. Другими ораторами уже были изложены обстоятельства дела и внесены практические предложения. Демосфену приходилось сосредоточивать внимание на опровержениях. Практических результатов речь Демосфена не имела. Афиняне не предприняли никаких шагов в этом деле. Но в 352 г. противники Спарты в Пелопоннесе получили помощь от Филиппа Македонского, который, разгромив фокидян, решил создать себе оплот в Пелопоннесе против Спарты (на эту опасность как раз и указывал Демосфен в данной речи - § 20), и этим Филипп действительно обеспечил себе нейтралитет пелопоннесских государств при решительном столкновении с Афинами в 338 г. Это показывает, что точка зрения Демосфена была правильной.
План речи
Вступление. Ошибочность взглядов аркадской и спартанской партий; затруднительность проведения средней точки зрения (§ 1 - 3).
Главная часть. I. Общее положение: важность сохранения политического равновесия - ослабления и спартанцев, и фиванцев (§ 4-5). II. Возражения сторонникам Спарты. А. Вопрос о Мегалополе: а) прежнему союзу со Спартой не противоречит поддержка Мегалополя (§ 6-7); б) необходимость помощи Мегалополю, так как есть опасность, что, победив его, спартанцы пойдут на Мессену (§ 8 - 9); в) дело чести для афинян (§ 10). Б. Вопрос об Оропе: справедливость требует, чтобы спартанцы дали возможность афинянам вернуть Оропе (§ 11 -13). В. Вопрос о неустойчивости афинской политики: помощь угнетенным есть требование справедливости (§ 14 -15). Г. Разоблачение политики спартанцев: а) обещаниями всевозможных уступок они только прикрывают собственное стремление покорить Мессену (§ 16 -17); б) для Афин выгоднее пожертвовать Оропом, чем Мегалополем и Мессеной (§ 18). III. Предложения оратора: а) надо самим привлечь на свою сторону союзников Фив, так как иначе они обратятся к другим, а Спарта усилится (§ 19 - 22); б) основой афинской политики должны быть не односторонние суждения ораторов фиван-ской и спартанской партий, а справедливость (§ 23-24); г) условием поддержки со стороны Афин должно быть для каждой стороны соблюдение мира (§ 27-29). IV. Важность оказания помощи аркадянам (§ 30-31).
Заключение. Польза Афин требует не покидать слабых на произвол сильных (§ 32).


[1] Орхомен, Феспии и Платеи — города Беотии, разрушенные фиванцами за их тяготение к Афинам — первый в 364/363 г., а второй и третий еще в 374/373 г. до н. э. Орхомен был восстановлен вождем фокидян Ономархом в 353 г.; обещанием восстановить Феспии и Платеи завлекал Филипп послов при заключении Филократова мира в 346 г. Ниже (§ 25) говорится еще только о важности восстановления этих городов. Мы принимаем поэтому чтение с добавлением частицы av, придающей значение лишь возможности.
[2] При Мантинее в Пелопоннесе в 362 г. соединенные силы спартанцев и афинян были побеждены фиванцами под начальством Эпаминонда.
[3] В начале так называемой Священной войны (355-346 гг.), когда поколебалась сила Фив, Мессена искала покровительства Афин против Спарты, и афиняне обещали ей свою помощь в том случае, если спартанцы вторгнутся в Мессену.
[4] Ороп — город на границе между Аттикой и Беотией, служивший постоянно причиной раздоров между Афинами и Фивами. С 366 г. он находился в руках фиванцев. Спартанцы обещали афинянам свою помощь при условии, если они предоставят им свободу действий в Пелопоннесе.
[5] В 370 г. пелопоннесцы, желавшие освободиться от власти Спарты, обратились в Афины за помощью, но, получив здесь отказ, воспользовались покровительством Фив.
[6] Это было в 369 г.
[7] В 379 г. фиванцы изгнали из Кадмеи, своего кремля, спартанский гарнизон, а в 378 г. с помощью афинян принудили к отступлению из Беотии спартанского царя Агесилая.
[8] В 357 г. афиняне освободили остров Эвбею от владычества фиванцев. См. Демосфен, речь «О делах в Херсонесе», VIII, 74.
[9] Элейцы — жители Элиды — постоянно спорили с аркадянами из-за обладания Трифилией, областью Пелопоннеса к югу от Элиды.
[10] Флиасийцы — жители города Флиунта в северо-восточной части Пелопоннеса — хотели завладеть крепостью Трикараном, находившимся в это время в руках аргосцев.
[11] Последние слова, начиная с «только», отсутствуют в цитате ритора Гермогена (II в. н. э.), который приводит его как пример фигуры «умолчания» (άποσιώπησις).
[12] Разумеется время Эпаминонда, когда основан был Мегалополь, который сделался союзником фиванцев; между тем афиняне стали в это время на сторону спартанцев.
[13] Об этом посольстве мегалопольцев в Афины вместе с другими государствами Пелопоннеса см. в этой речи § 12.
[14] Под «другими» надо разуметь Филиппа Македонского. Слова Демосфена вскоре же оправдались, так как Филипп действительно сумел воспользоваться создавшимся положением.
[15] Т. е. в аркадянах и мессенцах, которые считали свои интересы тесно связанными с интересами фиванцев.
[16] Государственные договоры, как и многие другие документы общественного и частного значения, публиковались обычно в виде надписей, вырезанных на каменных или бронзовых плитах (стелах). Таких плит много сохранилось до нашего времени.
[17] Это так называемая Священная война (356-346 гг.), которую вели против фокидян первоначально главным образом фиванцы. Они как раз в это время понесли несколько тяжелых поражений.
[18] Основание Мегалополя является примером так называемого синойкисма: 39 отдельных общин были объединены в одно государственное целое и поселены в одном городе. Так как этот город создан был в качестве оплота против спартанцев, то эти последние хлопотали об уничтожении его.
[19] Смысл этого неясного места, по-видимому, таков: пусть другие, т.е. лакедемоняне и фиванцы, испытают на себе все опасности и воюют между собой, а мы будем оставаться в стороне в качестве зрителей, да и мегалопольцы будут спокойны под нашей защитой. Мы даем перевод согласно толкованию Фокса (союз καί вычеркивается, как интерполяция). Чтение Бласса, сохраняющего союз καί, дает такой перевод: «а последствия и расчет угрожающей опасности переложим на других и будем наблюдать все это на примере фиванцев и лакедемонян». Или: «будем наблюдать, какие будут последствия, на фиванцах и лакедемонянах, переложив на других также и расчет опасности».

XVII. О договоре с Александром

Переводчик: 
Радциг С.И.

ВВЕДЕНИЕ ЛИБАНИЯ
Так как Александр вернул в Мессену сыновей тирана Филиада, оратор обвиняет его в том, что он сделал это вопреки договору его с афинянами и прочими греками. Он говорит также, что македоняне нарушили договор еще и во многих других отношениях, и советует не оставлять этого без внимания. Однако Демосфену эта речь приписывается, по-видимому, неправильно. По своему стилю и внешним признакам эта речь не похожа на остальные речи Демосфена, но более подходит к свойствам речи Гиперида; она содержит, между прочим, некоторые выражения, подходящие более ему, чем Демосфену, как, например, "новоявленные богачи" или "обнаглеет"[1].

РЕЧЬ
(1) Надо прислушиваться, граждане афинские, с особенным вниманием к речам тех людей, которые призывают соблюдать присягу и договоры, если только они делают это по убеждению. Я по крайней мере думаю, что ни о чем в такой степени не подобает хлопотать людям, имеющим демократическое устройство, как о равенстве и справедливости. Значит, тому, кто особенно настойчиво призывает к этому, уже нельзя, нагоняя только тоску пустыми речами об этом, на деле поступать совершенно иначе, но надо сначала подвергнуть это все тщательному рассмотрению и таким образом или обеспечить за собой в дальнейшем ваше согласие по этим вопросам, или же устраниться самим и дать возможность высказаться таким людям, которые лучше умеют выразить требования справедливости. (2) В таком случае вы или сами добровольно будете выносить обиды и тем самым будете потворствовать своему обидчику, или же, поставив выше всего справедливость, будете без всяких нареканий с чьей-либо стороны соблюдать свою пользу[2] и действовать без всякого промедления. Но если посмотреть на дело с точки зрения самого договора и присяги о соблюдении общего мира[3], тогда можно сейчас же увидеть, кто его нарушители. Со всей краткостью, какую только допускает важность этого предмета, я изложу вам его сущность.
(3) Так вот, если бы кто-нибудь спросил вас, граждане афинские, кто особенно вызвал бы ваше негодование, если бы стал вас к чему-нибудь принуждать, я думаю, это такой человек, который насильственно заставлял бы вас вернуть сюда Писистратидов, будь они еще живы в настоящее время, и вы тогда, я думаю, сразу же взялись бы за оружие и пошли на любую опасность, чтобы только не допустить их к себе, так как иначе, раз согласившись на это, сделались бы рабами наподобие каких-то купленных за деньги - и это тем более, что раба своего никто не убьет умышленно, тогда как люди, живущие под властью тиранов, как можно видеть, не только погибают без суда сами, но и страдают еще от оскорблений, наносимых их детям и женам. (4) Значит, если Александр вопреки присяге и условиям, значащимся в общем договоре о мире, возвратил в Мессену бывших тиранов, сыновей Филиада[4], разве он помышлял о справедливости, разве не проявил, наоборот, свой нрав настоящего тирана, мало считаясь с вами и с общим договором? (5) Стало быть, как вы были бы сильно возмущены, если бы кто-нибудь стал насильственно принуждать вас к этому, так нельзя относиться спокойно и не принять мер к соблюдению присяги и в том случае, когда это случилось где-нибудь в другом месте вопреки данной вам присяге; так же точно, если вот тут некоторые выступают с призывами к нам соблюдать присягу, тем более мы не должны потворствовать столь явным нарушителям ее. (6) Нет, нельзя этого допускать, если с вашей стороны будет желание, чтобы соблюдалась справедливость: ведь в договоре прибавлена еще такая оговорка, что за врага все участники мира должны считать того, кто поступает, как теперь Александр, а равно и страну его, и что все должны идти против него войной. Таким образом, если мы хотим исполнять условия договора, мы должны смотреть, как на врага, на того, кто возвращает изгнанных. (7) Но, конечно, эти сторонники тиранов могут, пожалуй, сказать, что сыновья Филиада правили мессенцами в качестве тиранов еще до заключения договора и что на этом основании их и восстанавливает Александр. Однако, если с Лесбоса, именно из Антиссы и Эреса, он изгнал тиранов[5] под предлогом того, что это есть беззаконное правление, хотя они были тиранами еще до заключения договора, то смехотворно утверждение, будто он вовсе не придает такого значения тирании в Мессене, хотя и тут она остается одинаково ненавистной. (8) К тому же и договор прямо в самом же начале говорит, что греки должны быть свободными и самостоятельными. Поэтому, раз вы признаете одним из условий договора требование самостоятельности и свободы, то разве не является высшей нелепостью, что в действиях человека, обратившего людей в рабство, вы не хотите видеть преступления против общего договора? Значит, нам, граждане афинские, если мы хотим соблюдать договоры и присягу и поступать по справедливости, к чему, как я только что сказал, призывают эти договоры, необходимо взяться за оружие и идти в поход против нарушителей всего этого со всеми желающими. (9) Или вы думаете, что когда-нибудь благоприятное стечение обстоятельств может и независимо от справедливости приносить пользу? А сейчас, когда сошлись сразу к одному и справедливость, и благоприятные условия, и польза, неужели вы будете ждать еще какого-то другого времени, чтобы взяться за дело не только своей собственной свободы, но и свободы всех вообще греков?
(10) Обращаюсь теперь к другому правовому вопросу из числа тех, которые значатся в договоре. Именно, в нем сказано, что, ежели какие люди попытаются низвергнуть государственный строй, существовавший в каждом отдельном государстве в то время, когда приносили присягу на соблюдение мира, все такие люди да будут врагами всем участникам мира. Представьте же себе, граждане афинские, что ахейцы в Пелопоннесе имели демократическое управление, и вот теперь в Пеллене у них низверг демократию македонский царь, причем изгнал большинство граждан, имущество же их отдал рабам, а борца Херона[6] поставил тираном. (11) Но мы ведь принимаем участие в мирном договоре, который требует считать врагами тех, кто так поступает. А в таком случае что же - не должны ли мы подчиняться общим требованиям и относиться к этим людям, как к врагам, или может быть, кто-нибудь из этих людей, состоящих на жалованье у македонского царя и разбогатевших во вред вам, настолько обнаглеет, что станет отрицать это? (12) Ведь для них, конечно, не составляет тайны ни одно из этих данных, но они дошли до такой дерзости, что, находясь под охраной вооруженных отрядов тирана, призывают вас соблюдать им же нарушенную присягу, как будто он и в клятвопреступничестве является полновластным владыкой, заставляют вас нарушать собственные законы, освобождая преступников, осужденных в судебных отделениях, и вынуждая совершать и еще великое множество подобных же противозаконни. (13) Это и естественно: тем, которые продали себя, чтобы совершать действия, противные благу отечества, не может быть дела до законов и присяги; они только прикрываются этими словами и вводят в заблуждение людей, которые, заседая тут в Народном собрании, относятся поверхностно, не вникают в суть дела и не думают о том, что теперешнее их равнодушие может когда-нибудь впоследствии сделаться причиной нелепого и большого потрясения. (14) Я со своей стороны предлагаю, как сказал в самом начале, следовать советам вот этих ораторов, которые твердят, что нужно соблюдать общие договоры; но, конечно, это возможно лишь при том условии, если они, говоря так о необходимости соблюдения присяги, не имеют в виду задней мысли - они рассчитывают, что никто этого не заметит, - будто нет никакого вреда от того, если вместо демократии устанавливаются тирании и если в государствах низвергается свободный политический строй.
(15) Но вот что еще более смехотворно: в договоре значится, что члены Союзного совета[7] и лица, поставленные на страже общего дела, должны заботиться о том, чтобы в государствах, участниках мирного договора, не применялись ни казни, ни изгнания, вопреки установленным в этих государствах законам, ни отобрания в казну имуществ, ни передел земли, ни отмена долгов, ни освобождение рабов в целях государственного переворота[8]. Между тем эти люди не только не препятствуют таким мероприятиям, но еще и сами содействуют им. Так разве не заслуживают они за это погибели? Ведь они подготовляют в государствах такие тяжелые бедствия, что сама их важность заставляла заботу об их предотвращении возложить на Совет во всем его составе.
(16) Укажу и еще на одно обстоятельство, являющееся нарушением договора. Там значится, что из государств, участников мирного договора, изгнанникам воспрещается предпринимать вооруженные походы с военными целями против какого бы то ни было из государств, участников этого договора; в противном случае то государство, из которого они предпримут поход, подлежит исключению из договора. И несмотря на это, македонский царь с такой легкостью повел военные действия, что не только ни разу не останавливал их до сих пор, но еще и теперь ходит с войском всюду, куда только может, а сейчас даже в большей степени, чем прежде: давая только распоряжения, он возвратил разных лиц по отдельным местам и в том числе педотриба[9] в Сикион. (17) Следовательно, если уж соблюдать общие условия договора, как настаивают эти люди, то государства, позволившие себе такой образ действий, должны быть исключены у нас из договора. Конечно, если нужно скрывать истину, тогда не стоит объяснять, что это - македонские города. Но раз прислужники македонского царя, действующие против нас, не перестают требовать исполнения условий общего договора, тогда удовлетворим их, поскольку эти требования справедливы, исключим согласно с тем, как велит присяга, те города[10] из договора и обсудим, как надо поступать с людьми, которые ведут себя, как господа, ничем не стесняясь, и все время либо затевают что-нибудь против нас, либо предъявляют нам свои требования и насмехаются над общим мирным договором. (18) В самом деле, зачем эти люди будут возражать против такого порядка вещей? И разве не настаивают они соблюдать в нерушимости договор лишь постольку, поскольку он идет в ущерб нашему государству, и разве допустят оставаться в силе тому, что служит нам на пользу? Разве можно признать справедливым такое положение дела? И разве не будут они всегда стараться придать силу такому условию в присяге, которое выгодно врагам и идет в ущерб нашему государству? Наоборот, если что-нибудь с нашей стороны, справедливое и вместе с тем полезное для нас, будет идти во вред им, разве не будут они считать своей обязанностью вести против этого непрестанную борьбу?
(19) Но вам, конечно, полезно будет знать еще определеннее, что никто из греков никогда не будет вас обвинять в нарушении какого-нибудь из принятых всеми условий, но, наоборот, все будут вам даже благодарны, так как вы одни изобличите людей виновных в этом; с этой целью я расскажу вам кое-что на этот счет из многих случаев такого рода. В договоре, например, сказано, что все участники мирного договора имеют право плавать по морю и никто не должен препятствовать им и захватывать принадлежащие кому-либо из них суда; всякий же, кто окажется виновным в нарушении этого, должен почитаться за врага всеми участниками мира. (20) Так вот, граждане афинские, вы видели совершенно ясно, что это как раз и делали македоняне. Они дошли до такой наглости, что увели к Тенеду все суда, шедшие из Понта[11], и не прекращали своих преследований до тех пор, пока вы не постановили в псефисме производить посадку людей на сто триер и спускать их сейчас же на воду и не поставили военачальником над ними Менесфея[12]. (21) Так разве не странно это, что, хотя так много столь важных проступков совершено другими, их здешние друзья останавливают вовсе не тех нарушителей права, а убеждают вас соблюдать столь грубо попранные условия? Словно в договоре прибавлено еще и такое условие, что одним позволительно делать всякие правонарушения, другим же нельзя даже обороняться! (22) А разве это не было с их стороны не только беззаконием, но вместе с тем и безрассудством, так как, нарушив присягу, они из-за этого едва не лишились, как того заслуживали, гегемонии на море?[13] Да еще и теперь они предоставляют это право без возражений нам во всякое время, когда мы захотим действовать, потому что, если они и перестали совершать преступления, от этого нисколько не уменьшается допущенное ими нарушение общего договора. (23) Но их счастье в том, что они могут пользоваться вашей беспечностью, которая не выказывает намерения добиваться даже своих прав. Вот это и является верхом наглости с их стороны, что в то время, как все остальные греки и варвары боятся вступать во враждебные отношения с вами, одни эти новоявленные богачи[14] заставляют вас презирать самих себя, действуя на вас то убеждением, то насилием, словно они ведут политическую деятельность где-нибудь среди абдерцев и маронейцев[15], а не среди афинян. (24) И вот, с одной стороны, они умаляют ваши силы и преувеличивают силы врагов, а в то же время, с другой стороны, сами того не замечая, признают наше государство неодолимым, поскольку убеждают его охранять справедливость несправедливыми мерами[16], как будто ему легко будет справиться со своими врагами, если только оно поставит себе целью достижение собственных выгод. (25) А до этого дошли они естественным образом. Действительно, пока у нас будет возможность неоспоримо оставаться господами на море, и притом единственными, то против соперников на суше, конечно, можно найти, помимо наличных сил, еще и другие, более сильные средства обороны, тем более, что теперь судьба положила конец могуществу людей, действовавших под охраной войск тирана[17], причем некоторые из них погибли, другие разоблачены и показали свое полное ничтожество.
(26) Итак, македонский царь, помимо всего уже сказанного, совершил такие правонарушения в отношении торговых судов. Но верхом наглости и высокомерия со стороны македонян является случай, происшедший недавно, именно - они посмели войти в Пирей вопреки взаимному договору у нас с ними. И, хотя это была всего одна триера, граждане афинские, однако нельзя умалять значения этого дела, так как очевидно, что это была лишь попытка узнать, оставим ли мы это дело без внимания и не представится ли потом возможности делать это уже с более крупными силами, а также и потому, что они не считались с общими постановлениями, совершенно так же, как и с ранее упомянутыми. (27) Действительно, что это было способом постепенного проникновения и средством приучать нас к таким наездам, видно вот из чего: человек, заехавший тогда на корабле, - его тогда нужно было бы вам немедленно уничтожить вместе с триерой! - просил о разрешении ему построить мелкие суда в наших гаванях; судя по этому, разве не очевидно, что они изобретали способ не просто 'заходить сюда, а водвориться тут прочно? И если мы допустим постройку мелких судов, то спустя немного времени допустим строить и триеры, и если сначала немного, то вскоре и в большом количестве. (28) Ведь нельзя же сказать, что в Афинах есть в изобилии кораблестроительный лес (отсюда его подвозят издалека и с трудом) и что, наоборот, запасов его не хватает в Македонии - она и всем остальным, кто только желает, поставляет его по самым низким ценам, - нет, они рассчитывали, что тут в гавани они не только будут строить себе корабли, но будут набирать и состав людей, хотя в общем договоре точно разъяснена недопустимость чего-либо подобного, а также рассчитывали, что это можно будет продолжать и потом и каждый раз все в более крупных размерах. (29) Вот так те люди во всех делах проявляют пренебрежительное отношение к нашему государству, действуя по указаниям здешних учителей, которые подсказывают им, что надо делать. Вот так же признали они совместно с этими людьми и какой-то неописуемый упадок и малодушие в нашем государстве и не предполагают, чтобы у нас была способность предвидеть дальнейшие события или сколько-нибудь умения учитывать то, как относится тиран к общим договорам.
(30) Этих требований договора, граждане афинские, советую вам строго держаться таким именно образом, как я уже объяснял, и я могу вас уверить, насколько это позволяет опыт человека в моем возрасте[18], что мы и справедливость соблюдем, не навлекая на себя нареканий, и с наибольшей безопасностью воспользуемся благоприятными условиями, направляющими нас к нашей же пользе. Ведь в договоре еще прибавлено: "Если нам будет угодно участвовать в общем договоре о мире". А это выражение: "если нам будет угодно" имеет и обратный смысл[19], если иметь в виду, что надо же нам когда-нибудь покончить с этим позорным положением - ходить только по следам за другими, а иначе никогда и не вспоминать про ту любовь к славе, которая была нам присуща с древнейших времен и проявлялась чаще и в большей степени, чем у кого бы то ни было другого. Итак, если вы, граждане афинские, найдете это нужным, я готов внести письменное предложение сообразно с тем, как повелевает договор, именно, что надо вести войну с его нарушителями.

ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
В этой речи дело идет о договоре, заключенном греческими государствами с Македонией сначала после победы над ними Филиппа в 338 г., а потом возобновленном после воцарения Александра в 336 г. Этим договором гарантировались свобода и независимость всех участников союза, свободное плавание по морю, невмешательство во внутренние дела и т. д. Тогда же для общего руководства всеми делами греческих государств был заключен союз; управление им было поручено Союзному совету из представителей отдельных государств, заседавшему в Коринфе. Темою речи являются многократные нарушения этого договора Александром: он восстановил тиранию в Мессене (юго-западная часть Пелопоннеса), установил тиранию в Пеллене (в Ахайе - в северном Пелопоннесе) и в Сикионе (в Пелопоннесе близ Коринфа) и, наоборот, низложил ее на острове Лесбосе в городах Антиссе и Эресе, вмешивался во внутренние дела разных государств, захватывал афинские суда на пути из Черного моря и т. д. Оратор, отмечая такие нарушения договора, призывает воспользоваться благоприятным моментом, когда соединяются справедливость и выгода, и объявить войну.
Древние критики (см. Либаний, Гарпократион и др.) отмечали, что эта речь лишена типичных свойств Демосфена - его силы и выразительности; кроме того, она отличается по своему строению и по языку. Древние предполагали авторство Гиперида или Гегесиппа. Во всяком случае есть основание думать, что она принадлежит кому-нибудь из современников Демосфена. По времени написания она относится, по-видимому, приблизительно к началу 335 г., так как в ней еще не упоминается о разгроме Фив - в сентябре или октябре 335 г. и о начале войны с Персией - 334 г.; флот македонский еще представляется более слабым, чем афинский (§ 25), тогда как позднее он усилился вследствие захвата персидских кораблей.
План речи
Вступление. Необходимо требовать неукоснительного соблюдения условий мира (§ 1-2).
Главная часть. Нарушения мира Александром (§ 3 - 29). I. Восстановление тирании в Мессене (§ 3-9): 1) договор воспрещает вмешательство во внутренние дела (§ 3-6); 2) Александр признал недопустимой тиранию на Лесбосе (§ 7); 3) однако он сам нарушает свободу и независимость государств (§ 8); 4) момент благоприятен для борьбы (§ 9). II. Нарушение договора (§ 10 -15): 1) установление тирании в Пеллене (§ 10-11); 2) вмешательство в судебные решения (§ 12-13); 3) необходимость соблюдать присягу {.% 14); 4) попустительство членов Союзного совета (§ 15). III. Насильственное возвращение изгнанников и действия во вред Афинам (§ 16 -18). IV. Сравнение тактики Афин и Македонии (§ 19-25): 1) захват судов {§ 19-20); 2) Македония прикрывает свои противозакония призывом других к законности (§ 21-22); 3) беспечность афинян (§ 23-25). V. Новый пример хитрости Македонии 26 - 29).
Заключение. Справедливость и польза требуют решительных действий (§ 30).


[1] См. § 11 βδελυρεύσεται — «обнаглеет», § 23 νεόπλουτοι — «новоявленные богачи».
[2] В рукописи стоит: χρήστε τω συμφέροντι — «... будете соблюдать свою выгоду» — выражение, весьма сомнительное в данном месте.
[3] Мир между Македонией и всей вообще Грецией был заключен Филиппом в 338 г., а после его смерти в 336 г. возобновлен Александром на двух съездах в Коринфе.
[4] Неон и Фрасилох, сыновья Филиала, были тиранами в Мессене во времена Филиппа (ср. Дем., XVIII, 295). Изгнанные демократической партией, они были восстановлены Александром.
[5] Оратор дает одностороннее освещение. Эти тираны были изгнаны за то, что держали сторону персов. В 332 г. они были казнены.
[6] Выражение «борец», обозначающее профессионала в этом деле, употреблено с презрительным оттенком. Однако спортом занимались особенно знатные и богатые люди. Упомянутый тут Херон был учеником философов Платона и Ксенократа, преемника Платона по управлению Академией (Павсаний, VII, 27, 7 и Афиней, XI, р. 509 В).
[7] После победы над греками Филипп организовал союз из греческих государств, которым управлял Союзный совет, заседавший в Коринфе (Диодор, XVII, 80; Юстин, IX, 5).
[8] Казни, изгнания, конфискация имущества, передел земли, отмена долгов, освобождение рабов — различные меры, характеризующие государственный переворот и свидетельствующие о кризисе рабовладельческого строя.
[9] Педотриб — лицо, заведовавшее гимнастическими занятиями в школах (палестрах); иногда они бывали начальниками таких школ. Кого автор разумеет здесь под этим обозначением, нам неизвестно.
[10] Речь идет о македонских городах.
[11] Тенед — островок в Эгейском море около входа в Геллеспонт (Дарданеллы); тут пролегает важнейший для Афин торговый путь, по которому подвозились товары и особенно хлеб с северных берегов Черного моря.
[12] Менесфей — сын известного полководца Ификрата.
[13] Имеется в виду тот случай, если бы дело дошло до вооруженного столкновения с Афинами на море.
[14] Оратор говорит о представителях македонской партии в Афинах.
[15] Абдера и Маронея — города во Фракии. Их имена взяты здесь как пример мелких государств, неспособных вести самостоятельную политику, в противоположность могущественным Афинам.
[16] Ораторы македонской партии призывают афинян к спокойствию, отвлекая их внимание от незаконных действий Македонии. Это спокойствие есть уже нарушение договора, требующего вмешательства против нарушителей его.
[17] Т. е. Александр (ср. § 4, 12 и 29).
[18] Демосфену, если ему принадлежит данная речь, было во время ее произнесения около 49 лет.
[19] Подразумевается, что афиняне могут и не захотеть; здесь подчеркивается, что этим договором афиняне не связаны в своих действиях. Текст последующего места весьма ненадежен.

XVIII. За Ктесифона о венке

Переводчик: 
Радциг С.И.

ВВЕДЕНИЕ ЛИБАНИЯ
(1) Оратор воздвиг для защиты афинян стену более несокрушимую и благородную, чем эти обычные стены, создание человеческих рук - именно, свою преданность родному государству и свое ораторское мастерство, как сам он выразился: "не камнями и кирпичами укрепил я Афины, а большими силами и многочисленными союзами, как сухопутными, так и морскими"[1]. Впрочем, он сделал немалый вклад в создание для государства ограды и рукотворной. Именно, ввиду того, что стены у афинян во многих частях были повреждены, решено было их поправить, и были выбраны для этой цели десять человек по одному от каждой филы, которые должны были взять на себя только хлопоты, тогда как расходы принимались на счет государства. (2) В числе этих лиц был и наш оратор, и он, не в пример остальным, внес в это дело не только свои хлопоты, но и выполнил его безукоризненно, а кроме того, пожертвовал в пользу государства и деньги из собственных средств. Эту преданность его одобрил Совет и за усердие наградил золотым венком[2]: афиняне ведь всегда охотно воздают благодарность своим благодетелям. (3) Ктесифонт был тем лицом, которое внесло предложение о том, что надо увенчать Демосфена, и притом в определенное время - на празднике Дионисий, и в определенном месте - в театре Диониса, перед глазами всех греков, которых привлечет это общее собрание; далее, глашатай должен объявить в присутствии их, что государство увенчивает Демосфена, сына Демосфена, пеанийца, за все его заслуги и преданность по отношению к государству. (4) Эта честь была удивительной со всех точек зрения и потому возбудила зависть, и против псефисмы внесена была жалоба на противозаконие. Именно, Эсхин, бывший врагом Демосфена, возбудил против Ктесифонта дело о противозаконии, ссылаясь на то, что Демосфен, как человек, занимавший государственную должность и еще не сдавший отчета, является подотчетным, закон же не разрешает увенчивать подотчетных; затем он приводил еще закон, повелевающий, если народ афинский кого-либо увенчивает, объявлять об этом увенчании в Народном собрании, если же Совет, то в здании Совета, но отнюдь не в каком другом месте. (5) Кроме того, он утверждает, что в отношении Демосфена эти похвалы являются лживыми, так как политическая деятельность оратора является якобы негодной, а он сам -- взяточник и виновник многих бедствий для государства. При этом Эсхин строит свое обвинение в таком порядке, что сначала говорит относительно закона о подотчетных, потом - относительно закона об объявлениях через глашатаев и наконец - о политической деятельности; при этом он требовал, чтобы и Демосфен держался того же порядка. (6) Однако наш оратор и начал со своей политической деятельности и потом снова обратил свою речь к этому вопросу - ив этом проявил свое мастерство: ведь так и нужно начинать с более сильных данных и такими же кончать. В среднюю же часть он поставил вопрос о законах, причем закону о подотчетных лицах он противопоставил собственные соображения, закону об объявлении через глашатая - другой закон или вернее часть закона, как сам он говорит, в которой разрешается и объявление в театре, если такое постановление сделают Народ и Совет.
ДРУГОЕ ВВЕДЕНИЕ[3]
(1) Афиняне и фиванцы, ведя войну с Филиппом, потерпели поражение при Херонее, городе Беотии. Македонский царь после этой победы поставил гарнизон в Фивах и держал это государство под своей властью в порабощении. Афиняне опасались такой же участи и для себя и, ожидая с часу на час нападение тирана, приняли меры к тому, чтобы поправить пострадавшие от времени части стен, и ввиду этого от каждой филы были назначены "строители стен". В качестве такого и Пандионида[4] выбрала с этой целью из своей среды нашего оратора. Взяв работу в свои руки, оратор ввиду недостаточности денег, отпущенных государством, покрыл расходы из своих собственных средств и не поставил их в счет государству, а отдал в дар. (2) Это и дало основание одному из политических деятелей, Ктесифонту, внести относительно него в Совете следующее предложение: ". Ввиду того, что Демосфен, сын Демосфена, в течение всей своей жизни всегда выказывает преданность государству, а теперь в должности строителя стен, видя недостаток денег, взял их из собственных средств и отдал в дар,- ввиду этого Совет и Народ решили увенчать его золотым венком в театре при постановке новых трагедий" [вероятно, именно в такое время, когда собирается особенно много народа, желающего смотреть новые драмы[5]]. (3) Когда эта пробулевма вносилась затем на рассмотрение Народа, против Ктесифонта выступил в качестве обвинителя Эсхин, бывший их противником на политической почве, и заявил, что псефисма противоречит трем законам - во-первых, тому, который не позволяет увенчивать человека подотчетного, пока он не сдаст отчета; а Демосфен, по его словам, еще не сдал его и в качестве распорядителя зрелищных денег, и в качестве строителя стен, и таким образом нужно было выждать и отсрочить вопрос о награде до тех пор, пока проверка не покажет его чистоту. (4) Во-вторых, он прочитал закон, повелевающий увенчивать на Пниксе в Народном собрании, и при этом обвинял граждан, принявших решение провозгласить об увенчании Демосфена в театре. Третий закон имеет в виду всестороннюю проверку жизни и политической деятельности, - именно, он решительно не позволяет вносить неправильных грамот в храм Матери[6], где находятся все вообще государственные грамоты; а Ктесифонт, по словам Эсхина, дал ложное показание о преданности и ревности Демосфена, так как тот оказывается якобы скорее злонамеренным и враждебным государству. (5) Поскольку этот третий закон оказывался на пользу нашему оратору, он, ухватившись за него, как за какой-то якорь, побил своего противника, прибегнув к самому искусному и остроумному приему против обвинителя - нашел слабое место, чтобы одолеть и положить на землю своего врага. Два других закона (о подотчетных лицах и об объявлении через глашатая) он отнес в среднюю часть речи, как настоящий стратег - "слабых отвел в середину"[7]; наиболее же сильным он воспользовался по краям, подкрепляя с обеих сторон слабости остальных частей. (6) В построении своей речи он явно руководствовался соображением пользы и не выставлял слишком откровенно на показ своего искусства. Хотя в начальных частях он как будто обходит требования законности, но на самом деле он пользуется законностью для иной цели. Так, Эсхин привел закон относительно людей, вносящих ложные предложения, а наш оратор, отвечая ему, нашел случай включить в свою речь объяснение собственной политической деятельности, под видом того, что борется оружием этой законности. Таково построение речи; главную силу Эсхин полагает в законности, а наш оратор в справедливости; общим же у обоих является в одинаковой степени вопрос пользы, хотя он прямо и не рассматривается. Постановка вопроса[8] - "буквальная, деловая", так как вопрос идет о точном выражении.
(7) Хотя обвинение было внесено еще при жизни Филиппа, но речь и судебное разбирательство относятся к тому времени, когда принял власть Александр. Дело в том, что когда был убит Филипп, и фиванцы, ободрившись, прогнали от себя гарнизон, Александр, увидав в этом пренебрежение к себе, разрушил до основания Фивы, но потом сам раскаялся в сделанном и, стыдясь этого, ушел из Греции и предпринял поход против варваров; тогда афиняне признали это время подходящим, чтобы предать суду изменников, совершивших преступление против Греции, и таким образом было устроено судебное разбирательство[9].
РЕЧЬ
(1) Прежде всего, граждане афинские, я молю всех богов и богинь, чтобы такая же благожелательность, какую я всегда питаю по отношению к государству и всем вам[10], была и мне оказана вами в настоящем процессе; затем, - и это особенно важно для вас и вашего благочестия и славы, - чтобы боги внушили вам руководствоваться не советами моего противника[11] о том, как надо вам слушать меня (это было бы ужасно!), (2) а законами и присягой, в которой наряду с различными требованиями справедливости имеется в виду и обязанность выслушать одинаково обе стороны[12]. А это значит,- что у вас не только не должно быть никакого предвзятого мнения и не только вы обязаны отнестись с одинаковым вниманием, но также что вы должны дать возможность каждому защищающемуся применить такой порядок и способ защиты, какой он пожелает и найдет наилучшим.
(3) Конечно, много у меня есть в настоящем процессе невыгодных условий в сравнении с Эсхином, но два из них, граждане афинские, имеют и важное значение. Во-первых, это - то, что цели нашей борьбы не равные: не одинаковое ведь дело - я ли лишусь теперь вашего расположения, или он не выиграет дела; но для меня это... не хочу уж сказать какого-нибудь недоброго слова[13] в начале своей речи; между тем он обвиняет меня из тщеславия. Во-вторых, от природы присуща всем людям такая черта, что, выслушивая охотно брань и обвинения, они возмущаются, когда кто-нибудь восхваляет сам себя. (4) Так вот то из этих условий, которое приносит удовольствие, досталось ему, а то, которое у всех, можно сказать, вызывает досаду, остается на долю мне. И конечно, если я, опасаясь этого, не стану рассказывать о том, что сделано мной, получится впечатление будто я не могу опровергнуть возведенных на меня обвинений и представить доказательств, за какие заслуги я рассчитываю получить почетную награду; если же я буду обращаться к тому, что я сделал и какова была моя политическая деятельность, я буду вынужден часто говорить о себе самом. Итак, я постараюсь делать это как можно реже. Но если о некоторых вещах я буду вынужден говорить обстоятельствами самого дела, вину за это по справедливости должен нести вот он, - тот, кто затеял весь этот процесс.
(5) Я думаю, все вы, граждане афинские, согласитесь, что настоящий процесс является общим для меня и для Ктесифонта и от меня он требует ничуть не меньшего внимания, потому что если вообще лишаться чего бы то ни было бывает обидно и тягостно,- тем более, когда это случается с человеком по проискам врага,- особенно тяжело лишаться расположения и милости с вашей стороны, поскольку и достигнуть этого является величайшим преимуществом[14]. (6) А так как из-за этого именно идет настоящий процесс, я убедительно прошу одинаково всех вас выслушать беспристрастно мои возражения против высказанных обвинений - так именно, как требуют те законы, за которыми сам законодатель Солон, искренний друг ваш и подлинный демократ, при самом же издании их считал нужным обеспечить постоянную силу не только тем, что написал их, но и тем, что судей обязывал приносить присягу. (7) И это он сделал, на мой по крайней мере взгляд, вовсе не из недоверия к вам, а просто по наблюдению, что поскольку обвинитель имеет преимущество, выступая с речью первым, подсудимому невозможно преодолеть обвинений и клеветнических наветов, если каждый из вас, судей, не будет, как и велит ему благочестие по отношению к богам, доброжелательно принимать справедливых доводов также и от последующего оратора и если не будет разбираться во всех обстоятельствах дела, выслушивая обоих беспристрастно и с одинаковым вниманием.
(8) Предполагая сегодня давать отчет во всей, кажется личной жизни и в общественно-политической деятельности, я хочу еще раз призвать богов, и вот здесь перед вами молюсь прежде всего о том, чтобы такое же расположение, какое я неизменно питаю к нашему государству и ко всем вам, было оказано вами в сегодняшнем процессе по отношению ко мне; затем, чтобы они помогли всем вам по данному делу найти решение, которое оказалось бы полезным и для доброй славы всех вообще, и для совести каждого в отдельности.
(9) Конечно, если бы Эсхин ограничился в своем обвинении только теми вопросами, по которым начал судебное преследование, тогда и я сейчас же стал бы отвечать относительно самой пробулевмы[15]. Но поскольку он не меньшую часть речи потратил на посторонние рассуждения и поскольку большая часть сказанного им про меня была ложью, я считаю необходимым, а вместе с тем и справедливым, граждане афинские, сказать вкратце сперва об этом, чтобы никто из вас, под впечатлением не идущих к делу разговоров, не стал относиться с некоторой предубежденностью, слушая справедливые доводы с моей стороны насчет самого обвинения.
(10) Что касается клеветы, которую он, браня меня, наговорил о моих личных делах[16], посмотрите, как просто и справедливо то, что я на это отвечаю. Если вы знаете, что я действительно таков, каким он представлял меня в своем обвинении (ведь жил я не где-нибудь в другом месте, а именно у вас), тогда не терпите и голоса моего, хотя бы я все общественные дела выполнил самым отличным образом, но встаньте сейчас же и подайте голоса за обвинение; если же вы имели случай убедиться и знаете, что и я сам, и мои родственники гораздо лучше его, что мы происходим от лучших людей и не уступаем,- не в обиду будь это сказано, - никакому из средних людей, тогда ему вы не верьте и ни в чем другом, потому что, очевидно, и все остальное он одинаково выдумал, ко мне же отнеситесь и теперь с той же благосклонностью, какую вы всегда выказывали во многих прежних процессах[17]. (11) Ты, Эсхин, при всем твоем злобном хитроумии оказался на этот раз совершенно неразумным[18], если подумал, что я не стану говорить о выполненных мною делах и о моей политической деятельности и обращусь к высказанной тобой брани. Нет, этого я не сделаю: не настолько же я потерял рассудок; но я разберу свою политическую деятельность, про которую ты распространял ложь и клевету, а об этой шутовской ругани[19], рассыпанной тобою без удержу, я поговорю позднее, если им[20] будет угодно это слушать.
(12) Так вот, обвинений высказано много и некоторые из них имеют в виду такие преступления, за которые по законам полагаются тяжелые и даже высшие наказания. Но суть настоящего процесса такова, что в основе его лежит озлобление врага, кичливость, брань вместе с надругательством и все тому подобное; однако, если бы высказанные жалобы и обвинения были и справедливы, все-таки государство не может подвергнуть, хотя бы и приблизительно, достойному наказанию виновного. (13) Ведь нельзя никого лишать права обращаться к народу и получать слово[21], а тем более не годится делать это из чувства злобы и из зависти: это, клянусь богами, неправильно, не соответствует духу свободного государства и несправедливо, граждане афинские. Нет, если он видел какие-нибудь преступления с моей стороны против государства, - притом столь тяжкие, как он это сейчас так трагически[22] и так пространно представлял, следовало бы ему требовать наказания по законам тотчас же вслед за преступлениями: если он видел, что они заслуживали исангелии[23], надо было вносить об этом заявление и таким способом привлекать на суд к вам; если находил, что я вношу незаконные предложения, подавать жалобу на противозаконие. Ведь если Ктесифонта он может преследовать из-за меня, не может же быть, чтобы он не сумел привлечь к суду меня самого, если бы рассчитывал доказать мою вину. (14) Затем, если уж он видел, что я совершаю преступления против вас вообще в чем-нибудь таком, о чем он сейчас клеветал и пространно говорил, или в чем-нибудь другом, то ведь существуют по всем этим делам законы, наказания, процессы и суды,* располагающие средствами суровых и строгих взысканий*: все это было в его распоряжении, и, если бы видно было, что он выполнил и использовал эти средства против меня, тогда теперешнее обвинение согласовалось бы с его действиями. (15) Но на самом деле он отступил от прямого и справедливого пути и, вместо того чтобы воспользоваться уликами сразу же вслед за делами, он спустя столько времени[24] собрал груду обвинений, едких острот и брани и разыгрывает свою роль. Кроме того, хотя он обвиняет меня, но судит он его[25], и, хотя главным основанием в этом процессе он выставляет вражду против меня, однако как вы видите, до сих пор ни разу не выступал с этой целью против меня, а теперь он явно добивается лишить гражданской чести другого[26]. (16) Между тем, граждане афинские, помимо всего прочего, что можно было бы сказать в оправдание Ктесифонта, было бы, по моему мнению, даже очень уместно привести еще и такое соображение: ведь в нашей взаимной вражде справедливо было бы, по-моему, разбираться между собой нам самим, а не оставлять в стороне этот личный спор, для того только, чтобы изыскивать, кому бы другому причинить вред. Это уж есть верх несправедливости.
(17) Так вот из этого и можно увидеть, что и во всех его обвинениях точно так же нет ни слова справедливости и истины. Но я хочу разобрать еще и каждое из них в отдельности, особенно те обвинения, в которых он наговорил столько лжи про меня в вопросе относительно мира и о посольстве[27], сваливая на меня то, что сам сделал совместно с Филократом. Необходимо, граждане афинские, и даже, может быть, кстати будет напомнить вам, каково было положение дел в то время, чтобы каждое обстоятельство вы представляли себе применительно к тогдашним условиям.
(18) Когда началась фокидская война[28],- а это произошло не по моей вине (я тогда еще не выступал в качестве политического деятеля[29],- у вас сначала было такое настроение, что фокидянам вы желали остаться целыми, хотя вы и видели несправедливость их образа действий; в отношении же фиванцев, какое бы несчастье не постигло их, вы готовы были порадоваться этому, так как не без основания и по справедливости были сердиты на них ввиду того, что успехом, который им достался при Левктрах[30], они не сумели воспользоваться с умеренностью. Далее, в Пелопоннесе был полный разброд, и при этом ни те, которые ненавидели лакедемонян[31], не были настолько сильны, чтобы одолеть их, ни те, которые прежде благодаря им получили власть над государствами[32], не могли удержать ее, но между ними и между всеми другими был какой-то неразрешимый спор и смута. (19) Это видел Филипп - да этого и нельзя было не видеть - и, расходуя деньги на предателей, которые у всех были[33], натравлял одних на других и поселял между ними смуты. И вот, пользуясь ошибками и недальновидностью других, он сам делал приготовления и усиливался за счет всех. А так как было для всех очевидно, что утомленные длительной войной[34] фиванцы, в то время еще надменные, теперь же несчастные[35], будут вынуждены обратиться за помощью к вам, Филипп, чтобы предотвратить это и не допустить сближения между нашими государствами, вам предложил мир[36], а им - свою помощь. (20) Что же поспособствовало ему в том, что вы дали почти добровольно ввести себя в обман? Это было - не знаю уж, как назвать это - малодушием ли остальных греков, или недальновидностью, или тем и другим вместе, но во всяком случае в то время, когда вы вели упорную и продолжительную войну[37], и притом войну ради общей пользы, как это обнаружилось на деле, они не помогали вам ни деньгами, ни людьми, ни чем бы то ни было другим. Вот за это вы справедливо и основательно сердились на них и потому охотно согласились на предложение Филиппа. Итак, вот каковы были причины, почему мы тогда согласились заключить мир, а вовсе не по моей вине, как он клеветнически утверждал. Нет, причиной создавшегося теперь положения были преступления и взяточничество их самих при заключении мира, как в этом может убедиться всякий, кто станет по справедливости разбирать дело. (21) Об этом обо всем я распространяюсь со всей точностью ради восстановления истины. Ведь если в этих именно делах и можно видеть какое-нибудь преступление, то ко мне оно во всяком случае не имеет никакого отношения. Но первый, кто заговорил и упомянул о мире, был актер Аристодем, а подхватил его мысль, внес письменное предложение и продался с этой целью совместно с ним[38] - это Филократ из Гагнунта[39] - твой сообщник, Эсхин, а не мой, хотя бы ты надорвался от лжи!, - поддержали же его, по каким бы то ни было соображениям (я пока этого не касаюсь), Евбул[40] и Кефисофонт; меня же вовсе нет тут нигде[41]. (22) Но, хотя все это и так и таким оказывается в самой действительности, Эсхин дошел до такого бесстыдства, что осмеливался говорить, будто я не только оказался виновником мира, но и помешал государству заключить его совместно с общим советов греков[42]. Ну, а ты - уж не знаю, как тебя правильно было бы назвать! - ты, лично присутствуя и видя, как я отнимаю у государства осуществление этого дела и заключение такого союза, о каком ты сейчас подробно говорил, выразил ли когда-нибудь свое негодование, сообщил ли, выступив с речью, и разъяснил ли то, в чем сейчас меня обвиняешь? (23) А ведь, если я в самом деле продался Филиппу с тем, чтобы помешать объединению греков, тебе следовало бы не молчать, а кричать, свидетельствовать перед всеми и разъяснять дело вот им. Однако ты ни разу не сделал этого, и никто не слыхал даже твоего голоса об этом. *Оно и понятно*. Ведь тогда ни посольства ни к кому из греков не было послано, так как отношение всех их было давно выяснено, ни он сам не сказал об этом ничего здравого. (24) Но кроме этого, он еще и на государство навлекает величайший позор своими лживыми заявлениями. Ведь если бы вы призывали греков воевать, а сами в то же время посылали послов к Филиппу относительно мира, тогда вы делали бы дело Еврибата[43], а не дело государства и честных людей. Но это не так; да, не так! Да и с какой стати вы стали бы в такое время приглашать их? Ради мира? Но он уже предоставлялся всем. Или ради войны? Но ведь вы сами обсуждали вопрос о мире. Таким образом ясно, что не я первый подал мысль о мире и не я был виновником его; да и вообще во всем, в чем он лживо обвинил меня, не видно ни слова правды.
(25) Ну, а вот в то время, когда наше государство заключило мир, поглядите опять-таки, какими делами тогда каждый из нас предпочитал заниматься. Из этого вы и узнаете, кто тогда во всех делах был приспешником Филиппа и кто действовал за вас и добивался пользы для государства. Так вот я тогда, будучи членом Совета[44], внес письменное предложение, чтобы послы немедленно отплыли в те места, где по их сведениям будет находиться Филипп, и там принимали от него присягу. Однако эти люди, несмотря даже на внесенное мною письменное предложение[45], не захотели выполнять его. (26) А какое значение имело это, граждане афинские? Я вам объясню. Для Филиппа было выгодно как можно дольше затянуть принесение присяги, для вас же, наоборот, - добиться этого как можно скорее. Почему? Да потому, что вы не только с того дня, когда принесли присягу, но еще с того, когда только явилась надежда на заключение мира, уже прекратили все военные приготовления, он же все время об этом только и хлопотал, понимая (как оно и вышло на самом деле), что будет прочно владеть всеми теми местами из владений нашего государства, которые успеет захватить, прежде чем принесет присягу: не станет ведь никто из-за этого разрывать мир. (27) Вот это я и предвидел, граждане афинские, и принимал в расчет, когда писал псефисму о том, чтобы плыть в те места, где будет находиться Филипп, и как можно скорее принимать присягу от него. Это было нужно для того, чтобы присяга состоялась, пока ваши союзники фракийцы[46] еще занимали те крепости, над которыми сейчас издевался этот человек, - Серрий, Миртен и Эргиску[47], и чтобы он не успел раньше завладеть этими выгодными местами и не стал через это хозяином Фракии, а затем, запасшись там в избытке деньгами[48] и воинами, не прибрал легко к своим рукам всего остального. (28) Так вот про эту псефисму он не упоминает и не требует ее прочтения. Между тем, если я в качестве члена Совета высказывался за то, что надо допустить послов[49], это он ставит мне в вину. Но что же было мне делать? Написать предложение, что не следует допускать послов, которые за тем и пришли, чтобы вести переговоры с вами? Или предложить, чтобы архитектор не отводил им почетных мест в театре?[50] Но, если бы им не было сделано приглашение, они смотрели бы, сидя на местах за два обола[51]. Что же? Мне нужно было беречь у государства пустяки, а целое продать - вот так, как они? Нет, никогда! Так возьми-ка да прочитай[52] вот эту псефисму, которую нарочно он обошел, хотя и отлично ее знал.
(Псефисма Демосфена[53]
(29) [При архонте Мнесифиле, тридцатого Гекатомбеона[54], в при