О множестве друзей

Περί πολυφιλίας

Автор: 
Переводчик: 
Источник текста: 
Перевод выполнен по изданию: Plutarch’s Moralia. London: William Heinemann Ltd; Cambridge, Massachusetts: Harvard University press, 1962. V. 2. P. 41-69 (Loeb Classical Library). simposium.ru

Введение.

Это сочинение Плутарха о дружбе было, возможно, при каких–либо обстоятельствах, лекцией, но это предположение невозможно ни доказать, ни опровергнуть. Из того, что нам известно об отношениях Плутарха с его друзьями, мы можем быть уверены, что он был исключительно счастлив в своих дружеских отношениях и ему, следовательно, вполне пристало говорить на эту тему. Он также был хорошо знаком с литературой о дружбе и поэтому это его сочинение заслуживает того, чтоб его прочесть. С данным трактатом Плутарха полезно также сравнить сочинение Цицерона «О дружбе» (De amicitia).

О множестве друзей

I Менона, фессалийца, чувствовавшего себя весьма опытным в спорах и, по выражению Эмпедокла
восседающим на вершинах мудрости {1}
Сократ спросил как–то, что такое добродетель {2}; и когда тот ответил ему слишком смело и поспешно, что добродетель присуща детям и старикам, мужчинам и женщинам, государственным мужам и частным лицам, господам и рабам, то Сократ воскликнул: «Превосходный ответ! Я тебя спрашивал об одной добродетели, ты ж расшевелил их целый рой», верно умозаключив, что тот, кто называет столько добродетелей, на самом деле не знает ни одной. И разве это не смешно, когда мы, не хранящие прочно и одной дружбы, опасаемся, что невольно можем быть вовлечены в полифилию. Ведь при этом мы едва ли отличаемся от тех, кто будучи изувечен или слеп, опасаются, что могут стать сторуким Бриареем {3} или же всевидящим Аргусом {4}. И поэтому мы более всего одобряем юношу из комедии Менандра, сказавшего, что любой должен счесть за небывалое благо, если он нашёл хоть подобие друга:
Нашёл ты друга хоть подобие –
Считается, что благо небывалое {5}.
II Одно среди многого иного особенно противно нашим попыткам обрести дружбу — это желание иметь слишком многочисленных друзей, словно множество развратных женщин {6}, ведь из–за близости со слишком многими различными людьми мы не можем удержать обладание нашими самыми близкими друзьями, которые оказываются у нас в пренебрежении и отдаляются от нас. Самое здесь лучшее сравнение, возможно, это маленький питомец Гипсипилы; восхищённый пестротой цветущего луга он
не может отвесть глаза от цветов,
срывает один цветок за другим,
как будто весь луг желая обнять {7}.
Так со всеми нами: оттого, что новое влечёт нас, но вскоре нам надоедает, всегда новый и словно б только что расцветший друг привлекает нас и производит в нас перемену даже когда мы заводим дружбу и близость одновременно со многими, которая впрочем длится недолго, оттого что в нашем влечении к тем, кого мы добиваемся, мы пренебрегаем и оставляем без внимания то, что у нас уже в руках.
Потому позвольте нам начать, как говорится, от очага, с напоминания о тех, кого история сохранила нам как примеры непоколебимой дружбы и взять себе в качестве свидетелей и советчиков в нашем обсуждении давние и отдалённые века, в которые сохранялись в качестве примера связанных крепчайшими узами дружбы Тесей с Пирифоем {8}, Ахилл с Патроклом, Орест с Пиладом {9}, Финтий с Дамоном {10} и Эпаминонд с Пелопидом. Ведь дружба — это вещь, которая требует себе одного товарища; она не сходна со стадами скота, что собирается и пасётся вместе или же со стаями галок и когда кто–либо смотрит на друга как на второе я и зовёт его εταιρος (друг) словно бы ετερος (второй), это не означает ничего иного, кроме того что парность — мера дружбы. Невозможно приобрести задешево множество рабов или множество друзей. Что же более всего придаёт цену дружбе? Доброжелательность и взаимное согласие в сочетании с добродетелью — нет более редкого сочетания в природе. Таким образом отсюда следует, что прочная взаимная дружба со многими разом — невозможна, ведь подобно тому как реки, разделившись на много рукавов и каналов текут слабо и мелко, так и любовь и привязанность, от природы сильные в душе, разделившись между многими людьми, до крайности ослабевают. Это, кстати, причина того, почему у животных более привязаны к своему потомству те, кто рождают только одного детёныша; и Гомер называет любимого сына «единственный, позднорождённый» {11}, то есть иными словами, рождённый родителями, которые не имели и не могли когда–либо иметь другое дитя.
III Мы не настаиваем на том, что наш друг должен быть «единственный», но, помимо всего прочего, мы хотим, чтоб у нас был хоть один «позднорождённый», «долгожданный в печали», который бы съел с нами, по пословице, пуд соли {12}, а не новомодный, из таких, которого именуют уже другом выпив с ним по кубку, сыграв в мяч или в кости, проспав с ним ночь под одной крышей и таким образом приобретя дружбу где–нибудь в трактире, в палестре или же на агоре. Люди, видя в домах богачей и правителей шумную толпу посетителей свидетельствующих хозяевам своё почтение, чего–то домогающихся и толкающихся, думают, что должны быть счастливы те, кто имеет такое множество друзей. Если бы они заглянули в те дома на кухню, то увидели бы там ещё больше мух. Но ни мухи там не остаются, если вдруг заканчивается пища, ни все эти посетители, если вдруг патрон окажется для них бесполезен. Истинная дружба, кроме всего прочего, ищет трёх вещей: добродетели как прекрасного, близости как приятного, пользы как необходимого, чтобы получать от друга здравое суждение, наслаждаться близостью с ним и пользоваться им, когда случится в том нужда и всему этому полифилия вовсе не способствует и особенно первому и наиважнейшему — здравому суждению. И когда всё это так, мы обязаны прежде всего здраво рассудить, что когда за короткое время невозможно составить верное мнение даже о танцовщиках в хоре, что танцуют вместе, о гребцах, что гребут совместно, о рабах — управителях или воспитателях детей, то ещё менее того возможно испытать множество друзей на предмет того, кто из них готов претерпеть ради нас превратности фортуны, чтобы каждый из них
вносил свои удачи в общий пай,
а неудачи выносил без огорчения {13}
Ведь ни один корабль на море не избегает удачно столько штормов, ни один человек, возводя крепостные стены, дамбы и молы для гаваней, не упреждает тем опасностей столь многочисленных и столь великих, сколько дружба, верно и надёжно испытанная, позволяет избежать и упреждает. Но когда кто–то лезет к нам со своею дружбой, качества которой мы не знаем и случается, что он подобен, коли доведётся испытать его, плохой монете, то
те, кто их лишились, рады
те же, у кого они ещё остались, молятся об избавлении {14}
Впрочем здесь мы встречаем затруднение: нелегко порой избавиться или разорвать вас неудовлетворяющую дружбу, но как вредная и дурная пища, коли вы её употребили, не может ни пребывать в организме без того, чтоб не вызывать боли и вреда, ни быть извергнута в том виде, как была принята во внутрь, но лишь в виде отвратительной и отталкивающей массы, так же и бесчестный друг огорчает и вызывает сильный дискомфорт продолжительным общением, а насильственно извергнутый подобно желчи, порождает злобу и вражду.
IV Вот поэтому–то нам не следует с лёгкостью заводить разные случайные знакомства или более того, слишком к ним привязываться, не следует делать друзьями тех, кто нас домогается, но скорее мы должны искать тех, кто достоин нашей дружбы. Ведь не следует хватать то, за что легко ухватиться. Надо ведь вытаптывать или раздвигать ежевику и шиповник, что мешают нам держать путь к винограду и оливкам {15}. Крайне важно не водить близкого знакомства с теми, кто всегда готов нас заключить в объятья, но скорее уж, по собственному побуждению, самим заключать в объятия тех, кого мы считаем достойными нашего внимания и для нас полезными.
V Как Зевксид {16}, когда кто–то упрекнул его в том, что он рисует слишком медленно, остроумно ответил: «Да, я пишу медленно, но зато надолго», так же надо сохранять, коль уж мы вынесли некогда о них суждение, апробированную долгим временем дружбу и интимную близость. Верно ли, таким образом, что в то время как составить мнение о большом количестве друзей очень нелегко, одновременно общаться с ними просто, или это всё же невозможно? Ведь это факт, что удовольствие от дружбы связано с интимной близостью и приятнейшую часть её составляет ежедневное дружеское общение:
Больше с тобой, как бывало, вдали от друзей мирмидонских
Сидя, не будем советы советовать {17}
И Менелай говорит Одиссею:
Часто видались, тогда бы, соседствуя мы, и ничто бы
Нас разлучить не могло, веселящихся, дружных, до злого
Часа, в который бы скрыло нас чёрное облако смерти {18}
Таким–то образом, полифилия, то есть дружба со многими оказывается чем–то противоположным дружбе между двумя. Последняя сводит воедино, скрепляет и удерживает вместе, сплачивая общением и доброжелательством
словно когда сычужина сбивает и сплачивает белое молоко {19},
по словам Эмпедокла, ибо дружба стремится создать такого рода единство и сплочённость, а полифилия разъединяет, отрывает и отвращает друзей друг от друга, ибо, отзывая назад и перенося то к одному, то к другому другу, она не даёт произойти слиянию и спайке благожелательности в пропитанном и затвердевшем приятельстве. Одновременно, надо указать и на неравенство оказанных услуг, которое в ней должно возникнуть и на случающиеся при этом разные нелепости, так как все обычные элементы дружбы остаются практически бесполезными при чрезмерно большом количестве друзей. Ведь
в заботах жизни
люди разные ведут себя по разному; {20}
не всех ведь природа побуждает к действию с помощью одних и тех же свойств, не всем ведь день за днем выпадает одна и та ж судьба и обстоятельства, побуждающие совершать различные поступки, подобны ветрам: некоторым из друзей они на их пути помогают, будучи благоприятны, а другим они враждебны.
VI Даже если б всё это множество друзей хотело одного и то было б трудно удовлетворить их всех, в отношении ли их советов, их общественной жизни, их желаний или оказания гостеприимства. Если же случится так, что они одновременно будут заниматься различными делами и один позовёт нас спутником в дальнее плавание, другой попросит помочь ему в суде в защите дела, третий — там же в поддержке обвинения, четвёртый — в совершении покупок и продаж, пятый — в организации свадьбы, а шестой — похорон {21}, то будет
город весь наполнен фимиамом,
и молениями и стоном {22}
от такого множества друзей. Ведь со всеми быть будет невозможно, а ни с кем — нелепо, если же оказывать услугу одному, а другими пренебречь, это вызовет у них досаду, ибо {23}
если кто–то любит, он собой пренебрежёт, но всё снесёт охотно за любимого.
Люди ведь достаточно терпимы к невниманию и пренебрежению со стороны своих друзей и без гнева принимают от них такие оправдания как «я забыл» или «я не знал», но тот кто скажет « не пришёл к тебе, когда тебя вызвали в суд, потому что я защищал другого друга» или «я не пришёл и не повидал тебя, когда ты был в лихорадке, потому что занят был тем, что помогал такому–то устроить пирушку для друзей», приводя таким образом в качестве причины своего невнимания внимание к другим, не избавит тем себя от порицания, но только усугубит затруднение, взрастив ревность. Но большинство людей, как кажется, смотрит на обладание множеством друзей лишь с той точки зрения, что такая дружба им способна дать и упускают из виду то, чего она требует взамен, забывая, что тот, кто пользуется для своих нужд услугами многих, сам взамен обязан оказать столько же услуг многим в их нужде. И точно так же как Бриарей, наполняя пятьдесят желудков ста руками, не имеет преимущества над нами, наполняющими один двумя руками, так и пользование множеством друзей подразумевает оказание множества услуг и участие в их тревогах, заботах и волнениях. Ведь не стоит доверять Еврипиду, когда он говорит:
Людям друг друга любить
Надо в меру, чтоб в самое сердце любовь
Не проникла, чтоб мог ты по воле своей
То ослабить, то снова покрепче стянуть
Узы дружества, {24}
таким образом ослабляя дружбу с кем–либо или подтягивая её по мере надобности, словно корабельный парус. Но позволь нам, дорогой мой Еврипид, применить этот твой совет к нашим недругам, чтобы мы придерживались «меры» в наших несогласиях, чтоб «в самое сердце они не проникали» и чтобы ненависть, гнев, недовольство и подозрения можно было б «по воле своей ослабить» и как советует нам пифагорейская максима «не пожимать руки многим» {25}; ведь не станут многие вашими друзьями, не создастся с ними общей, не делающей никаких различий дружбы или даже дружбы с кем–нибудь одним, если дружба эта входит в чью–либо жизнь с множеством разного рода огорчений, в то время как отказ разделять с другим заботы, тяготы, труды и опасности совершенно неприемлем для свободнорождённого и благородного. Есть истина в замечании мудрого Хилона, который отвечая человеку хваставшемуся тем, что у него вовсе нет врагов, сказал: «Видимо у тебя нет так же и друзей» {26}. Ведь вражда сопутствует дружбе и тесно с нею связана, так как ведь для друга невозможно не разделять заблуждений, дурной славы и осуждения, выпадающих на долю друга; (VII) ведь враги кого–либо так же смотрят и на друга его с подозрением и ненавистью, а прочие его друзья часто оказываются ревнивы и завистливы и стараются донимать его разного рода треволнениями. И как оракул, данный Тимесию относительно его колонии возвещал:
Скоро будут пчёл твоих рои изгнаны осами {27},
точно так же тот, кто стремится обрести целый рой друзей поневоле сталкивается с осиными гнёздами врагов. Кроме того, злоба врага и благосклонность друга вовсе друг друга не уравновешивают. Вспомни как обошёлся со своими друзьями и с близкими Филоты и Пармениона {28} Александр, с Дионом{29} — Дионисий, с Плавтом {30} — Нерон, с Сеяном {31} — Тиберий, пытав и убив их. Ведь как златой венец и риза дочери не помогли Клеону, но он, пав на неё и обняв, вдруг охвачен был огнём, что его, так же как и дочь, сжёг и погубил {32}, так и некоторые люди, не получив никакой выгоды от удач своих друзей, погибли, претерпев вместе с ними бедствия. И это особенно часто случалось с людьми образованными и тонкими; так Тесей, например, разделил с Пирифоем его осуждение и заключение
в ярмо впряжённый прочно долга, что не человеком сделано{33}
и Фукидид {34} утверждает, что во время чумы самые добродетельные погибали вместе со своими заболевшими друзьями, ибо не щадили себя, посещая тех, кто претендовал на их дружбу.
VIII Но, однако, всё это не повод злоупотреблять нашей добродетелью, присоединяя и приплетая её то туда, то сюда, ведь её скорее надо обращать лишь на тех достойных, кто способен выказать к нам то же соучастие, то есть тех, кто в состоянии, так же как и мы их, нас любить и всё с нами разделять. И совершенно ясно, что полифилия — величайшее к этому препятствие, так как дружба возникает через сходство. В самом деле, если даже бессловесные животные сходятся с другими, от себя отличными, только если их к тому принуждают обстоятельства, припадая к земле и выказывая взаимное негодование в попытках избежать друг друга, в то время как животные одного и того же вида и породы сходятся с обоюдным удовольствием и с готовностью приветствуют друг друга, то как же возможно, чтобы дружба зарождалась в тех, кто различен по характеру, кто несходен по своим чувствам и существовала меж теми, чьи привычки и образ жизни совершенно различны? Да, конечно, это верно, что гармония, порождаемая арфой или лирой, достигается с помощью тонов противоположной высоты и так или иначе возникает согласие между более высокими и более низкими тонами; но в созвучии и гармонии дружбы не должно быть элементов несходных, неравных или же неправильных, но всё должно быть сходно, чтобы порождать согласие в словах, советах, мнениях и чувствах и всё должно быть словно бы одна душа разделилась меж двумя или даже более телами.
IX Есть ли, таким образом, кто–либо столь неутомимый, столь переменчивый, столь легко ко всему приспособляющийся, чтоб он смог уподобиться и приспособиться к столь многим людям, чтоб он всерьез, без усмешки смог принять совет Феогнида, когда тот говорит:
Полипа многоизвивного имей уклад; к какой скале
Прижился, таков он и сам видом {35}.
Однако же перемены у полипа неглубоки, они целиком на его поверхности, которая, благодаря плотности или разрежённости своего строения, принимает истечения от предметов, находящихся поблизости; дружба же стремится к сходству в характерах, ощущениях, разговорах, занятиях и нравах. Столь многоразличные приспособления по плечу разве что Протею {36} и то не всегда удачливому и не столь порядочному, который с помощью магии мог во всякий миг превращаться из одного лица в другое, с учёными — читать книги, с борцами — кататься в пыли, а так же охотиться со страстными охотниками, пить с пьяницами и принимать участие в собраниях политиков, не имея своего собственного прочного характера. И как натурфилософы говорят о бесформенной и бесцветной субстанции и материи, которая лежит в основании всего и сама превращается во всё, то, что находилось в состоянии горения, делая жидким, а потом газообразным и наконец, твёрдым, так и основанием полифилии с неизбежностью может быть душа лишь очень впечатлительная, разносторонняя, пластичная и крайне переменчивая. Дружба же ищет постоянного и стойкого характера, который не переменяется, но остаётся столь же устойчивым и близким другу, как и прежде. Потому–то неизменный друг — это что–то редкое и трудно находимое.


{1} Diels, Fragmente der Vorsokratiker, I, p. 225. Во «Фрагментах ранних греческих философов» (М, 1989) это фрагменты Эмпедокла 408 и 409; Эмпедокл (ок. 490 , Агридженто — ок. 430) — философ, врач, государственный деятель, жрец. Ему принадлежит поэма «О природе», из которой сохранилось 340 стихов, а также религиозная поэма «Очищения» (сохранилось около 100 стихов). Его биография трудноотделима от легенд, на которых во многом основана приводимая Диогеном Лаэртским история Эмпедокла. Часть информации о нём восстанавливается из его собственных сочинений, известных по фрагментам. Деятельность его протекала в сицилийском городе Акраганте (Агригенте). О нём ходили легенды как о чудотворце необычайной силы, который смог воскресить женщину, находившуюся до этого целый месяц без дыхания. Владел искусством красноречия и даже основал школу ораторского искусства в Сицилии. Разрабатывая учение о переселении душ, сам о себе Эмпедокл сообщал, что был раньше мужчиной и женщиной, рыбой, птицей, зверем. По некоторым сведениям, он одно время был пифагорейцем, однако за огласку учений Пифагора был изгнан. Широкое распространение получила легенда о его смерти, связываемая с идеей превращения человека в бога. Рассказывают, что он, предчувствуя смерть, бросился в жерло вулкана Этна. Одним из объяснений самоубийства была вытекающая из прижизненного самообожествления и надежды на славу попытка скрыть свою смерть для того, чтобы быть причисленным к богам. Однако самоубийство Эмпедокла рассматривается не только как попытка считаться божеством, но и как вытекающая из его философии попытка на самом деле стать богом. По легенде, боги действительно приняли его к себе, но не полностью — бронзовые сандалии философа были выброшены из вулкана. Основу учения Эмпедокла составляет концепция о четырёх стихиях, которые образуют «корни» вещей, так называемое архэ. Этими корнями являются огонь, воздух, вода и земля. Им соответствовали Аид, Зевс, Нестис (сицилийское божество воды) и Гера. Они заполняют всё пространство и находятся в постоянном движении, перемещаясь, смешиваясь и разъединяясь. Они неизменны и вечны. Все вещи как бы складываются из этих стихий, «вроде того, как стена сложена из кирпичей и камней». Прочие боги также были производными этих 4 « корней». Наиболее равномерно эти 4 «корня» вещей распределены в крови человека. «Корни» вещей являются «пассивными» началами. Эмпедокл отвергает мыль о рождении и смерти вещей. Последние образуются посредством смешения и соединения стихий в определённых пропорциях. Так, кость состоит из двух частей воды, двух частей земли и четырёх частей огня. Источником движения, происходящего в природе, являются не сами «корни», так как они неизменны, а две противоположные силы — Любовь (Филея), олицетворяющая единство и добро, и Ненависть (Нейкос), олицетворяющая множество и зло. Они являются «активными» началами. Эти две силы обладают вполне определёнными физическими качествами. Так «липкая Любовь» имеет все свойства влаги, а «губительная Ненависть» — свойства огня. Таким образом, весь мир представляет собой процесс смешения и разделения смешанного. Если начинает господствовать Любовь, то образуется Сфайрос — шар, при котором Ненависть находится на периферии. Когда Вражда проникает в Сфайрос, то происходит движение стихий и они оказываются разделёнными. Затем начинается обратный процесс, который заканчивается воссозданием Сфайроса — однородной неподвижной массы, имеющей шаровидную форму. Итого было 4 фазы: 1) акосмическая — господство и победа Любви (Сфайрос); 2) космическая — переход от Любви к Ненависти; 3) акосмическая — господство и победа Ненависти; 4) космическая — переход от Ненависти к Любви. Человечество жило в четвёртую фазу. Таким образом, концепция Эмпедокла сводится к следующей схеме. В мире существует единство и множества, но не одновременно, как у Гераклита, а последовательно. В природе происходит циклический процесс, в котором сначала господствует любовь, соединяющая все элементы — «корни всех вещей», а затем господствует вражда, разъединяющая эти элементы. Когда господствует Любовь, тогда в мире воцаряется единство, качественное своеобразие отдельных элементов пропадает. Когда же господствует вражда, появляется своеобразие материальных элементов, появляется множество. Господство Любви и господство вражды разделяется переходными периодами. Мировой процесс и состоит из этих повторяющихся циклов. В процессе всех происходящих изменений сами элементы не возникают и не уничтожаются, они вечны. В своей философии Эмпедокл высказывал много гениальных мыслей, но в то время, когда он жил, они не могли быть подтверждены эмпирически. Так он писал, что свету требуется определённое время для своего распространения, то есть скорость света является очень большой, но всё же конечной величиной. Даже Аристотель в IV вю до н. э считал это мнение ошибочным. Эмпедокл, подобно элеатам, признавал закон сохранения — из ничего не происходит ничего. Также замечательной была идея Эмпедокла о выживаемости биологических видов, которые отличались целесообразностью. В этом можно заметить уже зачатки, хотя и наивные, подхода к теории естественного отбора. Подобно Анаксимандру, считал, что живое произошло из неживого, но отличие заключалось в том, что в начале произошли части тела и органы, далее, по мере усиления Любви в мире, они произвольным образом соединялись, в результате чего появлялись двухголовые, четырёхрукие и т. п. Наиболее приспособленные организмы выжили, в этом и прослеживается некий целесообразный план. В медицине Эмпедокл — один из родоначальников направления, представители которого полагали, что знать врачебное искусство невозможно тому, кто предварительно не исследовал, что такое человек. В своей теории чувственного восприятия Эмпедокл выдвигает глубокую мысль, что процесс чувственного восприятия зависит от строения телесных органов. Познание осуществляется следующим образом: подобное постигается подобным. Например органы чувств приспосабливаются к ощущаемому, если же строение органа чувств такое, что не может приспособиться к воспринимаемому, то этот предмет не воспринимается. Или космическая Любовь познаётся подобно человеческой любви. Органы чувств имеют своеобразные поры, через которые проникают «истечения» от воспринимаемого объекта. Если поры узкие, то «истечения» не могут проникнуть, и восприятия не происходит. Теория ощущений Эмпедокла оказала большое влияние на последующую древнегреческую мысль — Платона, Аристотеля, атомистов. В сохранившейся частично поэме «Очищения» он изложил пифагорейское учение о переселении душ, возмездии и искуплении.
{2} Plato, Meno, 71e; Менон — военачальник, родом из Ларисы в Фессалии, один из стратегов греческих наёмников Кира Младшего в «Анабасисе» Ксенофонта. Ксенофонт (II, 6, 21-29) даёт ему уничтожающую характеристику: « (21)Известно, что Менон–фессалиец изо всех сил стремился к богатству и желал власти и почёта ради того, чтоб побольше захватить. Он также искал дружбы самых могущественных людей с целью безнаказанно вершить дурные дела. (22) Самый краткий путь к намеченной цели, по его мнению, вёл через клятвопреступление, ложь и обман, а открытый образ действия и любовь к правде приличествовали глупцам. (23) Насколько можно было заметить, он никого не любил, но если он уверял кого–нибудь в дружбе, то несомненно скрывал злой против него умысел. Он никогда не насмехался над врагами, но обо всех окружающих всегда отзывался с насмешкой. (24) И он не помышлял о захвате имущества врагов, так как полагал, что трудно захватить богатства у людей, находящихся настороже. Но что касается богатства друзей, то он, хвалясь этим как своим открытием, полагал, что захватить его легко, как имущество не охраняемое. (25) Тех, кого он знал как клятвопреступников и людей несправедливых, он опасался как лиц, хорошо защищённых, а с теми, кто был благочестив и праведен, он поступал как с людьми слабыми. (26) В то время как другие гордятся благочестием, правдой и честностью, Менон гордился способностью обманывать, изобретать ложь, насмехаться над друзьями, ибо он всегда считал людей, неспособных на хитрости, дураками. Когда он хотел стать чьим–нибудь лучшим другом, то клеветал на других его друзей и думал таким образом достичь своей цели. (27) А добиваясь послушания со стороны солдат, он думал достичь этого путём совместного участия в дурных поступках. Он требовал уважения к себе и почёта, намекая на то, что мог бы при желании сделать людям много зла. Когда кто–нибудь покидал его, он считал большим со своей стороны благодеянием, что не погубил его, пока ещё пользовался услугами этого человека. (28) Можно ещё ошибаться, когда речь идёт о его делах, не ставших общим достоянием, но вот что известно всем. У Аристиппа он добился начальства над наёмниками, ещё будучи цветущим юношей, а у варвара Ариейя он ещё в юношеском возрасте тоже стал самым близким человеком. (29) Когда погибли его товарищи стратеги, за то, что вместе с Киром отправились в поход против царя, он, совершивший то же самое, уцелел. Но он был казнён по приказанию царя после смерти других стратегов и не так, как Клеарх и его товарищи, путём отсечения головы, что считается самым скорым видом смерти; говорят, он окончил свою жизнь как злодей, в течение года подвергаясь мучениям». Но характеристика эта, видимо, пристрастна. Менон был соперником Клеарха и претендовал на первое место среди стратегов греческих наёмников Кира. Ксенофонт считал его предателем и виновником смерти четырёх других стратегов, в том числе Клеарха и друга Ксенофонта Проксена, и сильно сгустил краски, оценивая Менона как военачальника и человека. По крайней мере, у Платона Менон охарактеризован иначе. Однако дурная слава Менона как предателя укрепилась среди эллинов и дожила до поздней античности (Athen., XI, 505).
{3} Бриарей — сын бога неба Урана и богини земли Геи. Чудовищное существо с 50 головами и сотней рук, один из трёх братьев «сторуких» (Hes., Theog., 147-153 ; 713-717) — участников титаномахии. Когда боги восстали против Зевса, его спас призванный на помощь богиней Фетидой Бриарей, одним своим видом устрашивший врагов Зевса (Hom., Il, I, 399-406). Бриарей — супруг дочери Посейдона (Hes, Theog., 817-819). Хтоническое, страшное порождение земли, Бриарей служит своей силой новому поколению богов, устанавливающих принцип упорядоченности в устройстве мира.
{4} Аргус — великан, сын Геи–земли (Apollod., II, 1, 2-3). Тело Аргуса было испещрено бесчисленным множеством глаз (по другим версиям, сто или четыре глаза), причём спали одновременно только два глаза. Гера приставила неусыпного Аргуса стражем и пастухом к Ио, возлюбленной Зевса, превращённой в корову. По приказу Зевса, не вынесшего страданий Ио, Аргус был убит Гермесом, предварительно усыпившим его игрою на свирели и рассказом о любви Пана к наяде Сиринге. Гера перенесла глаза Аргуса на оперение павлина (Ovid., Meth., I, 624-723). Архаический образ Аргуса переплетается с представлениями об Аргусе — сыне Зевса и Ниобы, эпониме города Аргоса в Пелопоннесе и основателе земледелия, а также с Аргусом — правнуком предыдущего и освободителем людей от чудовищ (бык в Аркадии, эхидна); этот Аргус — переходная фигура от архаики к героизму, в дальнейшем — персонификация звёздного неба (Aeschyl, Prom., 569-679).
{5} Кок (Kock, Com. Attic. Frag. III., Menander, No. 554) относил этот фрагмент к комедии «Epiclerus». В. Н. Ярхо (Менандр Комедии. Фрагменты М., 1982) относит его (фр. 404(743) к фрагментам из неизвестных комедий.
{6} Ср. Lucian, Tozaris, 37.
{7} Вероятно из «Гипсипилы» Еврипида (Nauck, TGF, Euripides, No 754). Cм. также Moralia, 661 f; Гипсипила — дочь правителя Лемноса Фоанта, во время царствования которого лемносские женщины отказались почитать Афродиту; в наказание за это богиня наделила их таким дурным запахом, что мужья их оставили. Оскорблённые женщины умертвили всех мужчин Лемноса, только Гипсипила спасла своего отца и помогла ему бежать. Она стала правительницей острова. Когда по пути в Колхиду на Лемнос прибыли аргонавты, Гипсипила стала возлюбленной Ясона и родила ему сыновей Эвнея и Фоанта или Неброфона (Hom., IL, VII, 468; Apoll. Rhod., I, 607; Apollod., I, 9,17). После отплытия аргонавтов стало известно, что Гипсипила спасла своего отца, и за это она была изгнана (вариант: бежала, спасаясь от казни). Её захватывают пираты, продают в рабство царю Немеи Ликургу (вариант: царю Фив — Лику), и она становится нянькой его сына Офелета (Архемора). Она помогает участникам похода семерых против Фив найти источник питьевой воды; в этот момент оставленного без присмотра Офелета удушила гигантская змея. Разгневанный Ликург хотел казнить Гипсипилу, но подоспевшие сыновья (вариант: герои Амфиарай и Адраст) спасли мать. В память Офелета были учреждены Немейские игры, а Гипсипила с сыновьями возвратились на Лемнос (Apollod., III, 6,4). Миф о Гипсипиле является разновидностью мифов об амазонках. О судьбе Гипсипилы рассказывается в сохранившихся отрывках одноимённой трагедии Еврипида, в недошедших трагедиях Эсхила и Софокла. Смерть Офелета изображена на эллинистическом рельефе (Рим, Галерея Спада).
{8} Тесей и Пирифой. Пирифой — царь лапифов, сын Иксиона и Дии (Apollod., I, 8,2; вариант: Зевса и Дии – Hom., Il., II, 741). C именем Пирифоя связан ряд мифов. На свадьбе Пирифоя и Гипподамии произошла битва лапифов с кентаврами (Ovid., Met., XII, 210-340). Полипойт, сын от брака Пирифоя и Гипподамии, один из претендентов на руку Елены (Apollod., III, 10,8). Пирифой — участник калидонской охоты (Apollod., I, 8,2; Ovid., Met., VIII, 304), куда прибыл вместе с Тесеем. Дружба с Тессем была неразрывной. Пирифой помог Тесею похитить двенадцатилетнюю Елену и привезти её в Афидны (Apollod., III, 10,7; epit., I,23). Пирифой и Тесей вместе пытались похитить Персефону из Аида и были наказаны; в дальнейшем Геракл освободил Тесея, а Пирифой так и остался в наказание прикованным к камню у входа в аид (Apollod, II, 5,12), поэтому в походе аргонавтов оба друга не участвовали (Apoll. Rhod., I, 101-104). Пирифой и Тесей похитили также царицу амазонок Антиопу, ставшую супругой Тесея (Paus., I,2,1), пытались похитить жену царя феспротов, но были взяты в плен, а в это время Диоскуры овладели Афиднами (Ibid., I, 17, 4-5). Пирифой и Тесей ходили также походом на Лакедемон (Ibid., I, 18,5), дав друг другу клятву верности. В Афинах вблизи академии было святилище Пирифоя и Тесея (Ibid., I, 30,4). В образе Пирифоя очевидны черты архаического героя, отсюда сюжеты калидонской охоты, похищения женщин, военных набегов.
{9} Орест и Пилад. Пилад — сын Строфия, царя Фокиды, в доме которого воспитывался спасённый после убийства Агамемнона его малолетний сын Орест (Apollod., epit., VI, 24ff). В афинской трагедии V в. до н. э Пилад неизменно выступает как верный друг Ореста, поддерживающий его и в момент совершения мести над убийцами его отца, и в выпадавших затем на долю Ореста испытаниях. Особенно значительна его роль в трагедиях Еврипида «Ифигения в Тавриде» (здесь Пилад готов пожертвовать своей жизнью ради спасения Ореста) и «Орест» (где Пилад приходит на помощь другу, осуждённому гражданами Аргоса на смерть за убийство родной матери). После разрешения конфликта Пилад женился на сестре Ореста Электре. Имя Пилада в сочетании с именем Ореста стало символом верной и преданной дружбы.
{10} Дамон и Финтий — два пифагорейца из Сиракуз, образец истинной дружбы. Финтий за покушение на жизнь Дионисия Младшего был приговорён к смерти, но для устройства семейных дел попросил отпустить его на короткий срок, оставив своего друга Дамона заложником вместо себя. Непредвиденные обстоятельства задержали Финтия, и Дамон уже был отведён на место казни; но тут, запыхавшись, является Финтий. Дионисий простил его и просил принять и его третьим в столь тесную дружбу, от чего те отказались. Таков рассказ о них Аристоксена у Ямблиха. По Цицерону, это происходило при Дионисии Старшем. Другие называют иные имена; так, Гигин называет Мера и Селинунтия; история Дамона и Финтия служила сюжетом разных поэтических произведений; шиллеровская баллада «Die Bürgschaft» написана по Гигину.
{11} Hom., Il., IX, 482; Od., XVI, 19.
{12} Пословица. Ср. напр. Сic.,De amicitia, XIX, 67: «И справедливо говорится, что надо съесть вместе много модиев соли, дабы долг дружбы оказался исполненным». Модий — 8, 75 литра. Плутархом употребляется также в Moralia, 482b; см. также Aristotle, Eth. Nicom., VIII, 3.
{13} Стих неизвестного автора. См. Nauck, TGF, Adespota, No 366.
{14} Стих из неизвестной пьесы Софокла. См. Nauck, TGF., Sophocles, No 779; цитируется Плутархом так же в Moralia, 768 e.
{15} Ср. Moralia, 709 e.
{16} Ср. Plut, Pericl, XIII; Зевксид — греческий живописец, работавший в 420-380 гг. до н. э. Родился в Гераклее, был учеником Аполлодора; последнее, самое славное время своей жизни провёл в Эфесе и положил основание тамошней школе живописи, произведения которой отличались реалистичностью и внешней прелестью. Своими трудами он составил себе огромное состояние и громкую известность, развившую в нём непомерную гордость; дошло до того, что он не хотел работать за деньги, а дарил свои картины царям и городам, говоря, что его произведения превосходят всякую цену; вел очень роскошную жизнь и показывался в публичных местах, особенно во время праздников, в золоте и пурпуре. Писал фигуры в размере несколько большем против натуры; главное его достоинство заключалось в колорите, рисунок же у него был небезукоризнен. Соперничая с Паррасием в реализме, однажды он написал виноград столь правдоподобно, что птицы прилетали клевать его. Но лучше всего передавал он красоту молодого, здорового женского тела. Особенно славилась его «Елена», написанная для кротонцев, которые с большими издержками пригласили к себе великого мастера нарочно для исполнения этой картины, приняли его со всевозможными почестями и прислали ему на показ всех красивейших девушек своего города, дабы из них он выбрал себе подходящих натурщиц. Из их числа художник выбрал пятерых, и таким образом, списывая то с одной, то с другой, создал столь идеальный образ женщины, что взглянуть на него было неземным наслаждением. В другой картине Зевксиса, «Семье кентавров», по свидетельству древних писателей, грация соединялась с живой характерностью. Из прочих его картин пользовались большой славой «Пенелопа», «Зевс, окружённый сонмом богов», «Связанный сатир Марсий», «Геркулес–дитя», «Эрот, увенчанный розами». По утрате Грецией независимости лучшие произведения Зевксиса попали в Рим; отсюда, впоследствии, они были перевезены в Константинополь, где погибли все до одного при неоднократно случавшихся пожарах. Картину «Семья кентавров» римский военачальник Сулла вместе с другими произведениями искусства отправил в Италию, но около мыса Малей корабль затонул, и все они погибли, в том числе и эта картина.
{17} Hom., Il., XXIII, 77; эти слова произносит Ахиллу тень Патрокла.
{18} Hom., Od., IV, 178; эти строки Плутарх цитирует также в Moralia, 54f.
{19} Diels, Fragmente der Vorsokratiker, I, p. 239; возможно это реминисценция стиха 902 пятой песни «Илиады»:
Словно смоковничий сок, с молоком перемешанный белым.
{20} Стих неизвестного автора; Bergk, Poet. Lyr. Graec., III, p. 721, Adespota, No 99.
{21} Это, как кажется, распространение мысли Аристотеля (Ethica Nicom., IX, 10).
{22} Софокл, Царь Эдип, стк. 4-6; цитируется Плутархом также в Moralia 169 d; 445 d; 623 c.
{23} Стих из неизвестной комедии Менандра; см. Cock, Com. Attic. Frag, III, p. 213; цитируется также в Moralia, 491 c.
{24} Eurip., Hippol., 253-255.
{25} См. Moralia, 12 e; там эта максима равна «не заводи слишком легко себе друзей».
{26} Ср. Moralia, 86c et Aulus Gellius, I,3.
{27} Тимесий Клазоменский — основатель фракийских Абдер, политический деятель и астроном (1-ая пол. VII в. до н. э). О нём Плутарх подробнее сообщает в «Наставлении о государственных делах» (812а): «Тимесий Клазоменский был в прочих отношениях хороший правитель своего города, но тем, что хотел всё делать самолично, навлёк на себя злобу и даже ненависть, о чём не подозревал, пока случай не открыл ему глаза; как то раз когда он проходил по улице, мальчишки пытались вышибить бабку из какой–то ямы, и одни кричали, что её мол не вышибить, а тот, кто бил, вскричал: «Если б так же верно было, что я вышибу мозги Тимесию, как верно то, что я вышибу бабку!». Поняв из этого, что недоброжелательство к нему охватило всех, Тимесий сейчас же повернул к дому, рассказал обо всём жене и велел ей собираться в путь, после чего незамедлительно покинул Клазомены, так и не переступив порога своего дома». Гораздо более достоверно сообщение о нём у Геродота (I, 168): «Город этот [Абдеры- Julius] основал ранее Тимесий из Клазомен; основав же город, он, однако, не сумел воспользоваться плодами своих трудов, потому что был изгнан фокейцами. Теперь зато теосцы, поселившись в Абдерах, воздают ему героические почести».
{28} О Парменионе см. пр. 123 к трактату «Как отличить друга от льстеца», о Филоте пр. 124 к тому же трактату.
{29} О Дионе см. пр. 33 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
{30} Рубеллий Плавт — сын Рубелия Бланда и Юлии. Сведения о нём сообщают нам Тацит (Annales, XIV, 57ff) и Дион Кассий (LXII, 14). В 55 г. он был замешан в процессе Агриппины, матери Нерона, которую подозревали в желании сделать Рубеллия своим супругом и возвести на престол вместо Нерона. Ему удалось избежать обвинения, но через несколько лет он был отослан в Азию для проживания в дедовских имениях. Когда в 62 году городским префектом был назначен Тигеллин, Нерон, по наговорам последнего, решил отделаться от Рубеллия. Предуведомленный своим тестем Луцием Антистием Ветером об опасности, Плавт решил, что лучше умереть, чем жить, ежеминутно находясь под угрозой смерти; он был убит центурионом, которого Нерон послал разыскать его и покончить с ним. Рубеллий Плавт принадлежал к поклонникам стоической философии и отличался высокой нравственностью; не имея возможности проводить свои взгляды в общественной жизни Рима, он удалялся от государственных дел и только в провинции, вдали от императора находил некоторый простор для практического осуществления своих философских взглядов, стараясь воскресить древнеримские добродетели и вооружаясь против безнравственности и развращённости своего века.
{31} Луций Элий Сеян — (ок. 20 г. до н э. — 18 октября 31 г. н. э) — государственный и военный деятель Римской империи, командующий преторианской гвардией с 14(или 15) г, консул 31 г., временщик при принцепсе Тиберии. Основной и наиболее ранний, но неполный и пристрастный источник сведений о Сеяне — «Анналы» Тацита. Сеян родился во всаднической семье в Вольсиниях. Его отцом был Луций Сей Страбон. Луций Сей, второй сын Страбона, впоследствии был усыновлён Луцием Элием Галлом в также плебейском, но более влиятельном роду Элиев и стал именоваться Луцием Элием Сеяном. Во 2 г. н. э принцепс Октавиан Август назначил Страбона префектом преторианской гвардии и тот командовал ею до конца жизни Августа. Тремя годами позже, по сведениям Тацита, молодой Сеян сопровождал Гая Цезаря в его армянском походе (Tac., Ann., IV,1); иных сведений о Сеяне при жизни Августа нет. Вскоре после прихода к власти Тиберия Сеян (подчинённый Друзу Младшему, сыну Тиберия) уже сам командовал преторианцами против мятежных войск в Паннонии; в этом походе Друз коварством захватил главарей мятежа и дело обошлось без боя (Tac., Ann., I,24). В 15 г. н. э, когда Страбон отправлен был управлять Египтом, Сеян единолично возглавил гвардию. При нём был упразднён институт совместного командования гвардией двумя префектами — Сеян сосредоточил в своих руках и собственно командование, и кадровые вопросы. Именно при нём преторианцы стали важнейшей политической силой. В 23 г. Тиберий произвёл Сеяна в преторы. Эта и другие почести привели к столкновению между Сеяном и Друзом Младшим, который по праву считался наследником принципата; дело дошло до открытой кулачной драки (Tac., Ann., IV,3). По мнению Тацита, Сеян планировал извести всё большое потомство Тиберия и всего рода Юлиев—Клавдиев, и начал именно с Друза, сговорившись с его женой Ливиллой. Друз умер 23 сентября того же года, предположительно — от медленного отравления. Тиберий, лишившийся сына, ушёл в себя, предоставив Сеяну всю полноту власти. В живых оставались внуки Тиберия, дети усыновлённого им Германика и Агриппины Старшей; но влияние Ливии, матери Тиберия, некоторое время удерживало временщика от активных действий. После смерти Ливии в 29 г. Сеян обрушился на род Германика, и к концу 30 года в живых остался лишь один Гай Юлий Германик, будущий принцепс Каллигула. По мнению Светония (Suet, Tib., 65), в событиях 31 года Тиберий манипулировал Сеяном — вначале, удовлетворяя тщеславию Сеяна, сделал его консулом, обольстил его надеждой на родство (женитьбой на Ливилле) и трибунскую власть, а затем публично обвинил в заговоре с целью убийства императора. Тиберий использовал ненавистное массам имя Сеяна, чтобы отвести от себя гнев при физическом уничтожении рода Германика (в том числе после смерти Сеяна — Агриппина Старшая и её сын Друз погибли в 33 году) (Suet, Tib., 61). По мнению Тацита, Сеян до конца выступал как самостоятельное лицо, замышляя полный захват власти. Современные историки, однако, ставят под сомнение саму возможность воцарения Сеяна — на этом этапе истории ему бы потребовался номинальный принцепс из рода Юлиев—Клавдиев. Детальная история падения Сеяна, опущенная и Светонием, и Тацитом, приводится Дионом Кассием. Тиберий, вначале переманив на свою сторону сторонников партии Сеяна, объявил о своей отставке с консульского поста; то же самое, по обычаю, был вынужден сделать Сеян. Одновременно, Тиберий публично возвысил Калигулу, чтобы получить поддержку партии рода Германика. Лишив Сеяна массовой поддержки, Тиберий вызвал его в сенат под предлогом передачи трибуната. Когда 18 октября 31 года Сеян пришёл в сенат, там было зачитано письмо Тиберия с обвинениями в адрес Сеяна, а в это же время командование гвардией захватил ставленник Тиберия, Макрон; в этот же день сенат приговорил Сеяна к смерти; казнь состоялась незамедлительно. Сенат постановил уничтожить саму память о Сеяне (damnatio memoriae): его имя было стёрто со стен домов, документов и даже с монет. Все дети Сеяна были умерщвлены в тот же год. Аликата, первая жена Сеяна, покончила с собой; в предсмертном письме к Тиберию она обвинила Ливиллу в отравлении Друза. Ливилла так же покончила с собой. За этим последовала череда судов и расправ; при этом наибольший удар пришёлся именно по сторонникам Юлиев—Клавдиев. Среди убитых был и историк Гай Веллей Патеркул, единственный римский автор, поддерживавший Сеяна.
{32} Вся эта история подробно излагается в «Медее» Еврипида (1136-1221).
{33} Строка из Еври пида, возможно из «Пирифоя», Nauck, TGF, Euripides, No 595; так же цитируется в Moralia, 482 a, 533a, 763f.
{34} Thuc., II, 51.
{35} Theogn., 215-216 ; Феогнид Мегарский — греческий поэт 2 пол. VI в. до н. э. Представитель родовой аристократии, Феогнид был изгнан из родного города и скитался по разным областям Греции. Пессимизм и отчаяние разбитой аристократии, ненависть к демосу — «подлым», к богатеющим горожанам и их вождям — «тиранам», Феогнид облёк в форму коротких нравоучительно–политических «элегий», застольных стихотворений. Элегии эти обращены к юноше Кирну, которого Феогнид по старинному дорийскому обычаю наставляет в основных вопросах аристократической этики, но традиционные нравоучения греческой гномики перемежаются с острыми взрывами политической озлобленности и жажды мщения. Лирика Феогнида представляет собой один из ярчайших в мировой литературе образцов аристократической ненависти и презрения к демосу. Призывая к консолидации аристократии, Феогнид ополчается против браков между разоряющейся знатью и богатыми представителями «худородного» демоса, в результате чего «порода граждан тускнеет». Биологически ухудшается. Элегии Феогнида пользовались широкой популярностью у афинской аристократии и служили материалом для застольного пения; имя автора стало почти собирательным для «застольной» поэзии и дошедший до нас сборник представляет собой в сущности «пировой песенник», который содержит очень большое количество стихотворений, не принадлежащих Феогниду и относящихся к разному времени. Традиционные советы чтить богов и предков привлекали к нему внимание в античности, но в то же время В. Н. Ярхо отмечает, что сам он плохо верит в справедливость богов, коль скоро они даруют лучшую долю «худым» (демосу).
{36} Протей — в греческой мифологии морское божество. Как сын Посейдона (Apollod., II, 5,9) наделён всеми традиционными чертами морских богов: старостью, обилием детей (протидов) или подопечных (тюленей), способностью принимать облик различных существ и многознанием; он — пастух тюленьих стад (Verg., Georg., IV, 387; Ovid., Amor., II, 15,10). Как сын Египта (Apollod., II, 1,5) и супруг Псаматы (Eur., Hel., 6) Протей царствует в Мемфисе; Геродот (II, 112 ; 116-118) считает имя Протея титулом «па–рути» («фараон»). Протей скрывает свой пророческий дар от всякого, кто не сумеет поймать его истинный облик. У Протея в Египте находилась настоящая Елена ( в то время как Парису достался только её призрак, поскольку Зевс или Гера подменили подлинную Елену; Lycophr., 112 ; Eur., Hel., 1-20; Hdt., II, 112-121). После падения Трои Протей рассказывает Менелаю о судьбе греческого войска; Менелай добился этого с помощью дочери (или жены) Протея Эйдотеи (Hom., Od., IV, 387 или Эйдо, Aeschyl, fr. 212), предупредившей, что хотя Протей и будет превращаться в разных зверей (льва, пантеру, змею, быка, кабана, птицу и обезьяну), потом в огонь, воду и дерево, его нужно держать до тех пор, пока он не остановится на собственном облике — сонливого старичка (Philostr., Imag., II, 17,10). Эпизод «Одиссеи» (IV, 351-424) уже в древности стал объектом аллегорических толкований: стоики (Schol. Hom. Od., 384) видели в Протее аллегорию материи, оформляемой Эйдотеей (букв. «богиней формы»).