Как осознать свои успехи в добродетели

Πώς αν τις αίσθοιτο εαυτού προκόπτοντος επ’ αρετή

Автор: 
Переводчик: 
Источник текста: 
Перевод выполнен по изданию: Plutarch’s Moralia. London: William Heinemann Ltd; New York: G. P. Putnam’s sons, 1927. V.1. P. 397-457 (Loeb Classical Library). Перевод Symposium.ru

Введение.

Трактат «Об успехах в добродетели» — один из полемических трактатов Плутарха против стоиков и он направлен главным образом против двух доктрин стоической философии. Первая состоит в том, что лишь один мудрец добродетелен и мудрость с сопутствующей ей добродетелью — это внезапное озарение без каких–либо предварительных этапов, а вторая — неизбежное следствие первой, состоит в том, что если человек не совершенен (т. е не мудр) то можно утверждать, что не имеет значения в какой мере он ничтожен в своём несовершенстве и велики или нет его ошибки. «Тот, кто согрешил в одном, виновен во всём».
Против таких доктрин как эти восстаёт глубокий здравый ум Плутарха и он стремится доказать не только то, что моральное развитие возможно, но и то, что существует множество признаков, по которым его можно распознать.
Трактат адресован Квинту Сосию Сенециону, одному из многочисленных римских друзей Плутарха, который дважды был консулом в первые годы правления Траяна. Он просил, чтоб Плутарх сочинил «Застольные беседы», в которых его имя часто бы упоминалось и для него были также написаны параллельные жизнеописания Тесея и Ромула, Демосфена и Цицерона, Диона и Брута. Плутарх много времени проводил с ним в Риме, а он посещал Плутарха в Греции. Это несомненно тот же самый Сосий, к которому обращается Плиний Младший с двумя письмами (I, 13 и IV, 4), которые дошли до нас.

Как осознать свои успехи в добродетели

I Что за довод или же какое мнение, дорогой мой Сосий Сенецион [1], в состоянии были б поддержать в человеке убеждение, что он становится лучше в отношении добродетели, если бы его развитие не вело в своей последовательности к уменьшению его неразумия, но когда бы действие всякого рода пороков с равной силой влекло б его всегда назад,
Словно свинцовые грузила, что позволяют сети рыбака погружаться? [2] Ведь если бы это было так, то тогда, скажем, в музыке или же в грамматике человек не мог бы добиваться никаких успехов, ведь в процессе обучения он нисколько бы не уменьшал неведения в том, чему его учили и недостаток его опыта оставался бы всегда на одном и том же уровне. Точно также и в случае с больными курс лечения не только не приводил бы ни к какому облегчению и ослаблению болезни, вынуждая её отступать и терять свою власть над ними, но и даже не было бы никакого ощущения перемены к лучшему до тех пор пока не восстановится прежнее состояние, а тело окончательно не войдёт в прежнюю свою силу. И как и во всех других делах успех нельзя считать успехом, если он не приводит к ослаблению того, что прежде угнетало человека, так что когда чаша весов перевесит и они качнутся в противоположном направлении, можно было бы заметить перемену, так и в изучении философии не будет ни успеха, ни какой–либо уверенности в нём если душа не отбросит прочь ничего из тяжкого своего неразумия и таким образом не очистится и если до того момента как она достигнет абсолютного и совершенного блага она сочетается со злом, которое также абсолютно. Если б это было так, то тогда мудрец разом или по прошествии самого краткого времени мог бы перейти от самой худшей возможной развращённости к состоянию непревзойдённой добродетели и все его пороки, от которых он за долгие годы не мог даже в самой малой степени избавиться, он внезапно совершенно бы отбросил от себя.
А с другой стороны, ты конечно знаешь, что авторы подобных утверждений доставляют себе массу треволнений и великих затруднений от несведущих людей, которые не в силах осознать тот факт, что он сделался вдруг мудрецом и не решаются поверить в его преображение, которое должно было бы явиться итогом постепенного и длительного отказа от одних качеств и приобретения других, итогом пути, который мог бы тихо и незаметно привести в состояние добродетели. Ведь если бы и в самом деле могла б иметь место такая быстрота в переменах и различие было б столь разительным, что человек до крайности порочный утром, мог бы стать самым лучшим к вечеру или если бы могла происходить такая перемена, что некто, легши спать никчёмным дурнем, поутру встал бы мудрецом и изгнав из своей души глупость и ложные понятия дня вчерашнего, мог бы воскликнуть:
О лживый сон! Погибни — ты ничто [3]
кто б тогда отказался бы признать, что великая перемена, подобная этой, совершилась и в нём самом и что свет мудрости сразу вдруг пролился и на него? Мне же проще поверить, чтобы кто–либо, подобно Кенею [4], по молитве превратился б из женщины в мужчину, чем признать, что кто–то глупый, трусливый и распущенный, может сделаться вдруг мудрым, храбрым и умеренным и переменить свою жизнь из скотской чуть ли не в божественную, даже не осознавая, что же с ним случилось.
II Верно ведь говориться, что «подгоняют камень к стене, а не стену к камню» [5]. Те же кто не согласуют свои догматы с фактами, но пытаются принудить последние к противоестественному с первыми согласию, переполняют философию множеством проблем и трудностей, из которых величайшая та, что все люди помещаются в общую категорию негодных, за единственным исключением человека абсолютно безупречного; результат этого — полное прекращение того, что мы называем прогрессом, так как никого и ни в малейшей степени не освобождает от крайней глупости и безрассудства и уравнивает тех, кто уже освободился от страстей и слабостей с теми, кто не свободен ни от одного из наихудших зол. И они сами себя опровергают, когда в своих речах приравнивают проступки Аристида[6] к проступкам Фаларида [7], малодушие Брасида [8] к малодушию Долона [9] и не делают ни малейшего различия между жестокосердием Платона и подобным же Мелета [10], а на деле, в жизни и поступках выказывают отвращение к тем последним людям, избегая их как безжалостно жестоких, в то время как первых, кажется, почитают за людей величайшего достоинства, так как с полным доверием ссылаются на них в самых важных из вопросов.
III Мы ж заметим, что во всяком роде зла есть свои степени, а особенно же в том неопределённом и смутном, что у нас в душе (точно так же существуют и различные степени прогресса, порождаемые ослаблением низости, уменьшающейся словно тень под воздействием разума, постепенно освещающего и очищающего душу). Мы, таким образом не считаем, что те, кто совершают путь наверх словно из глубокой пропасти не в состоянии его осознавать и расчислять, но что есть способы его расчислить. Из них я, без дальнейшего введения, предлагаю рассмотреть вам первый. Подобно тому, как те кто плавают в открытом море вычисляют пройденное ими расстояние по протекшему времени в сочетании с силой ветра, измеряя сколько по прошествии определённого времени, в то время как они влеклись вперёд с определённой силой, они, по всей вероятности прошли, так и в философии человек может пользоваться сам собой в качестве доказательства того, что он обрёл под собой почву для пути непрерывного и единообразного, на котором он не делает ни частых остановок, ни прыжков, ни скачков, но ровно и непрерывно движется вперёд проходит путём философских рассуждений без каких–либо неприятных происшествий. Ведь строки:
Если и малое даже прикладывать к малому будешь
Скоро большим оно станет; прикладывай только почаще [11]
верны не только в том, что касается роста денег, но приложимы ко всему абсолютно и особенно к успехам в добродетели, так разум через это получает помощь постоянной и действенной привычки. Напротив, колебания и непостоянство, часто свойственные тем, кто только начал изучать философию, не только вызывают задержки и остановки в их развитии на пути к знанию, но и также порождают возвратное движение, ведь пороки неизменно совершают нападения на тех, кто поддаётся безделью, и тянут их назад, в обратном направлении.
Математики говорят нам, что планеты, когда их движение вперёд прерывается, на какой–то момент остаются неподвижными, но в изучении философии, нет ни перерыва, когда развитие останавливается, ни чего–либо что бы оставалось неподвижным, но Природа, никогда не будучи свободна от движения, движется то вверх, то вниз, тем не менее сохраняя равновесие, то колеблясь под влиянием лучших побуждений, то под действием противоположных резко двигаясь к тому, что хуже. Если ты, таким образом, будешь следовать совету бога, «сражайтесь с киррейцами непрерывно днём и ночью» [12], сознавая, что и ты точно также должен всегда, днём и ночью, беспрерывно вести жестокую войну с пороками или самое меньшее, никогда не ослаблять бдительности, чтоб к тебе не могли подступиться разные удовольствия, развлечения и игры, которые, как это всегда бывает, посылаются пороками с тем, чтобы заключить с ними перемирие, то тогда станет вполне возможным, чтобы ты смог пройти смело и уверенно всё, что тебе ещё осталось.
IV Однако, даже если и случались перерывы в изучении философии, всё же если более поздние периоды были более постоянными и продолжительными, чем ранние, то это далеко не слабый знак того, что дух безразличия был изгнан с помощью трудолюбия и практики; если ж дело обстоит наоборот, это явно пагубно, а именно когда по прошествии недолгого времени происходят частые и продолжительные перерывы, словно б рвение иссякло. Здесь уместно сравнение с тростником; у него сначала побужденье к росту очень сильно, что даёт ровный постоянный рост длинными отрезками, ибо он не встречает ничего, чтобы сдерживало его и подавляло, но позднее, из–за затруднённости дыхания, по мере того как он поднимается всё выше, рост его слабеет и он покрывается множеством узлов, ведь его жизненные силы подвергаются ударам и многообразным потрясениям. Точно так и с философией, ибо те, кто поначалу преисполнены рвения к долгим экскурсам в её царство, позже сталкиваются с множеством препятствий, без какой–либо надежды на перемену к лучшему и наконец, изнурённые, от неё отказываются. Люди же иного склада «расправляют вновь крыла» [13] и они снова несут их вперёд; сила их и рвение приводят их к успешному исполнению задуманного, отметая прочь отговорки, хоть бы они толпами возникали на пути. Признак начала любви надо искать не в том, что испытываешь удовольствие от присутствия любимого (это дело обычное), но в том, что страдаешь удаляясь от него. Многие, будучи прельщены философией и взявшись за её изучение с великим рвением, после принуждены бывают из–за иных дел и занятий её оставить, рвение их идет на убыль и они более не имеют к тому случая. Но есть и
Тот, в чьём сердце заноза юношеских чувств [14].
И такие люди, когда они присутствуют на философских дискуссиях, могут показаться вам сдержанными и спокойными; но когда они уходят с них и удаляются к себе, то они волнуются и в душе воспламеняются, недовольные всеми своими делами и занятиями и питают безумную страсть к философии, лишь по ней одной тоскуя. Мы ведь вовсе не должны от присутствия на дискуссиях ощущать удовольствие, словно бы от благовоний и когда мы с них уходим, то не пребываем после них в покое и даже чувствуем тревогу; ведь когда мы остаёмся одни, то должны испытывать чувство, сходное с голодом и жаждой, а когда бываем вынуждены временно прекращать философские занятия из–за брака или же богатства, из–за обязанностей дружбы или же из–за военной службы, то должны так скорбеть, чтобы находить истину только в философии. Ведь величайшее благо от неё состоит в том, что наибольшее зло — быть отделённым от неё.
V То же самое или же почти то же самое очень древнее толкование прогресса мы находим и у Гесиода [15], который говорит, что дорога к добродетели не крута, не высока и не длинна, но легка и ровна, если её делает ровной опыт и если она озарена светом, заключённым в изучении философии, после колебаний, ошибок и блужданий, которым подвержены поначалу изучающие философию, подобно людям, что покинув прежнюю свою, столь знакомую им землю и всё еще не видя на горизонте той, которую искали, одержимы беспокойством. Ведь отказавшись от того обычного и близкого, чем обладали прежде, до того как получили знания и вступили в обладание лучшим они мечутся туда и сюда и притом многократно в ложном направлении. Этому примером может послужить история Секстия [16], римлянина, отказавшегося от должностей и почестей ради изучения философии. Так как он был слаб и находил предмет философии поначалу трудным, он уже был очень близок к тому, чтоб её забросить. Сходную историю рассказывают и о Диогене из Синопы[17], что впоследствии служил философии столь ревностно. Говорят, что когда афиняне устроили богам какой–то праздник с театральными представлениями, общественным пиршеством, частными пирушками и увеселениями, продолжавшимися до самого утра, Диоген, кое–как устроившись в своём углу, чтоб попробовать заснуть, впал в тревожные и наводящие уныние раздумья, оттого что добровольно вступив на трудный и странный жизненный путь, оставался теперь добровольно безо всякой доли во всех этих замечательных вещах. Но недолго спустя мышь, говорят, выбежав откуда–то стала есть с его стола крошки, отчего он тотчас же воспрянул духом и сказал себе, порицая себя за малодушие: «Что с тобой, Диоген? Мышь богато кормится твоими крошками, ты же, человек по рождению и воспитанию, жалуешься на судьбу и горюешь, что не можешь, упившись вином, развалиться на мягком и надушенном ложе»? Вот когда такие приступы дурного настроения у вас станут редкостью и когда здравый смысл, возражая и протестуя против них быстро будет приходить на помощь, оправляясь от временного поражения и легко разгоняя наши тревогу и уныние, вот тогда мы вполне можем верить, что успех наш в добродетели зиждется на прочном основании.
VI Но, однако, так как изучающие философию, ведь не только сами, вследствие собственной слабости, на себя влияют, подавляя себя и сами себе противодействуя, но и подчиняются влиянию с виду здравых советов собственных друзей и острой критики (в виде насмешек и сарказма) тех, кто настроен к ним недружелюбно, что конечно ослабляет их волю, а иных вынуждает даже вовсе отказаться от занятий философией, то немалым признаком успеха будет благородство поведения пред лицом подобных критиков, именно когда человек не выходит из душевного равновесия и не раздражается, когда ему говорят, что кто–то в его возрасте процветает при дворе, получил за женой богатое приданое или собирает на форуме толпу, соискав магистратуру или защищая кого–нибудь в суде. Ясно ведь, что тот, кого подобные обстоятельства не способны смутить и взволновать, обрёл уже в философии прочную опору. Ведь перестать состязаться в том, что для подавляющего большинства составляет предмет восхищения, не по силам никому, кроме тех, кто обрёл уже способность восхищаться добродетелью. Ведь теми, кто вступает с окружающими в конфликт движет гнев или безумие; но пренебрегать тем, чем другие восхищаются совершенно невозможно без истинной и прочной мудрости. В этом то причина того, почему её достигшие, сравнивая собственное положение с положением других, превозносятся духом, как Солон:
Многие низкие люди богаты, а добрый беднеет;
Мы же не будем менять доблесть на денег мешок;
Ведь добродетель всегда у нас остаётся, а деньги
Этот сегодня имел, завтра получит другой [18].
Так же точно Диоген сравнивал свои переезды из Афин в Коринф [19] и из Коринфа в Фивы [20] с переездами персидского царя в Сузы [21] — весной, в Вавилон [22] — зимой, в Мидию [23] — летом. Так же и Агесилай [24] замечал по поводу Великого царя: «Чем же он более велик, чем я, если он не справедливей моего»? И Аристотель писал Антипатру [25] об Александре, что тот вовсе не единственный, кто имеет право превозноситься тем, что властвует над многими, ведь нисколько не меньше прав на это у того, кто имеет верное понятие о боге. И Зенон [26], видя Теофраста [27] в восторге от того, что имеет множество учеников, сказал: «Правда, что его хор больше, но зато мой — благозвучнее».
VII И когда бы с помощью такого превосходства выгод добродетели над выгодами внешними, ты бы преуспел в отражении всякой зависти и ревности и всего, что повергает в уныние и мучит многих начинающих изучение философии, это послужило бы великим доводом в пользу твоего успеха. Так же не пустяк и та перемена, что имеет место в речи. Ведь практически все новички в философии склонны пользоваться теми формами речи, которыми пользуются ради славы; некоторые из новичков подобны птицам, которые из легковесности и честолюбия опускаются на сверкающие вершины натуральной философии, в то время как другие «словно бы щенки, находящие удовольствие в том, чтобы всё тянуть к себе и рвать», как сказал Платон [28], ввязываются в споры, обсуждают сложные проблемы и научаются пользоваться словесными увёртками; большинство же погружаются в глубины искусства рассуждения и диалектики, готовясь стать софистами; наконец, есть и такие, что собирают коллекцию апофтегм [29] и анекдотов, но как сказал Анахарсис [30] грекам, что он никогда не видел, чтоб они применяли свои деньги для какой–либо иной цели, кроме как считать их, так и все эти люди даже более глупы, пересчитывая и суммируя свой словарный запас, но при этом не приобретая ничего иного, что могло бы послужить к собственной их выгоде. Очень уместен здесь будет рассказ об Антифане [31], который кто–то сообщил в связи с людьми, близко знавшими Платона. Антифан говорил шутливо, будто бы в некоем городе зимой слова застывали в тот момент, когда слетали с губ, а потом, летом, когда они оттаивали, люди слышали то, что сказал зимой один другому. То же самое, утверждал он, происходило с тем, что они слышали от Платона, будучи его слушателями в юности, ведь они это с трудом, наконец, понимали в старости. Так обычно и происходит с философией, ведь суждение о ней требует здравой устойчивости мысли и должно находиться в согласии с плодотворными движениями души и широтой ума, а на споры следует смотреть как на следы, обращённые, по словам Эзопа, к нам скорее чем от нас [32]. И как Софокл, по его собственным словам, сначала понемногу ослабил напыщенность Эсхила, затем жёсткость и искусственность его композиции и лишь затем, в качестве третьего шага внёс перемены и в язык, большей частью касавшиеся добродетели и нравственности, так и изучающие философию лишь после того как переходят от показного и искусственного к тому роду рассуждений, что имеет дело с душой и чувствами, начинают делать подлинные и непритворные успехи.
VIII Итак, заметим, что не только когда вы внимательно читаете сочинения философов и слушаете их беседы, вы не должны уделять больше внимания их языку, чем предмету рассуждения и более обращать внимания на те места, которые содержат в себе что–то трудное и необычное, чем на те, которые выражают что–либо полезное, значимое и благотворное, но и когда вы занимаетесь поэзией или же историей, вы должны следить, не пропустили ли какие–либо из идей, удачно выражающих человеческий характер и склоняющих к его усовершенствованию или же умеряющих страсти. Ведь как сказал Симонид о пчёлах, что они, перелетая с цветка на цветок
Делают жёлтый мёд [33]
в то время как все прочие довольствуются только цветом их и запахом, не извлекая из них никакой иной пользы, так и, в то время как все прочие обращаются к стихам ради удовольствия или развлечения, то резонно допустить, что если человек, по своей собственной воле, разыскивает и собирает что–то ценное, то, наконец, в силу привычки и пристрастия к тому, что прекрасно и уместно, сделается сам способным оценить это по достоинству. Если ж кто, например, пользуется Ксенофонтом [34] и Платоном только ради языка и ничем в них не интересуется, кроме чистоты аттического стиля, подобного росе и цветам, то что можете вы о нём сказать, кроме того, что он подобен человеку, довольствующегося приятным запахом и ароматом лекарства, но не интересующегося его лечебными свойствами, успокаивающими или же слабительными и не намеревающегося принимать его? Те же, кто всё более и более развиваются, всегда в состоянии извлечь для себя пользу, не только из того, что говорится, но из того, что им встречается и делается, отовсюду извлекая то, что уместно и полезно. Множество примеров можно найти в рассказах об Эсхиле и иных подобных им. Эсхил [35] наблюдал за состязаниями по кулачному бою на Истмийских играх [36] и когда один из атлетов получил особенно сильный удар, то толпа взревела. Тогда Эсхил толкнул локтем Иона Хиосского [37] и сказал «Видишь, что такое обучение; тот, кого бьют, молчит, а толпа кричит». Брасид, поймав среди сушёных фиг мышь, будучи укушен ею, выпустил её из рук и затем сказал сам себе: «Клянусь Гераклом, нет никого столь мелкого или слабого, кто не смог бы сохранить свою жизнь, если обладает мужеством защищать её». Диоген, увидев человека, пьющего из рук, выбросил свой кубок. Такое уделяют внимание и такое важное применение делают люди проницательные и восприимчивые, всему, что ведёт к добродетели, из какого бы источника это не проистекало. И это более всего уместно когда они сочетают теорию и практику, не только, как сказал Фукидид «приобретая всё больше опыта, изощряясь в опасностях» [38], но так же и противодействуя наслаждениям и распрям и когда занимаются судебными тяжбами и защитой, отправляют магистратуры, демонстрируя во всём этом собственные принципы иль скорее, ведя все эти дела согласно принципам; те же, кто только ещё обучаясь философии, уже деловито присматриваются, что б такое от неё получить, чтобы быстро проявить себя на форуме, или в обучении молодёжи, или, наконец, на пирушках при дворе, тот не более философ, чем врач тот, кто торгует микстурами и иными снадобьями. Он ведь просто шарлатан и ничем не отличается от той птицы, что описана Гомером; что бы он не добыл, все тащит он во рту своим ученикам, как «бескрылым птенцам»:
Словно как птица, беспёрым птенцам промышляючи корму,
Ищет и носит во рту и, что горько самой, забывает; [39]
ведь ничего из того, что получает, он не может ни обратить в свою пользу, ни усвоить.
IX Следовательно, нам следует тщательно рассмотреть, как на пользу себе, ради самосовершенствования, нам использовать нашу собственную речь и как употреблять её для воздействия на других не для сиюминутной славы, не для удовлетворения амбиций, но скорее из желания услышать что–либо и передать. Но прежде всего мы должны рассмотреть как подавить в себе когда мы обсуждаем что–то дух противоречья и раздора и как перестать пользоваться доводами словно цестами [40] или копьями, сражаясь ими друг с другом и испытывая больше удовольствия от того, что поражаем кого–либо или повергаем наземь, чем от познания и стремления поделиться чем–либо. Ведь благоразумие и умеренность в таких делах и способность обсуждать что–либо без пререканий и прекращать обсуждение без гнева, умение как избегать поношений противника при опровержении его доводов, так и не выходить из себя при защите собственных, ясно демонстрирует, что вы немалого уже достигли. Аристипп [41] продемонстрировал это, когда однажды его сумел переспорить человек самоуверенный и во то же время легкомысленный и глупый. Видя, что он уже ликует и пребывает о себе в весьма высоком мнении, Аристипп сказал ему: «Хоть я и потерпел от тебя поражение, я иду домой, чтоб заснуть более сладким сном, чем ты, одержавший надо мной победу».
Так же при произнесении речей нужно уметь воздействовать на самого себя и если вдруг соберется много слушателей не испытывать страха перед аудиторией и не падать духом, если соберётся мало и пред ними надо будет что–нибудь доказывать, а когда надо выступать пред народом или магистратом, а мы не в состоянии будем, из–за недостатка времени подготовить речь, как то делаем обычно, то не следует упускать из–за этого удобный случай, как рассказывают, случалось с Демосфеном и Алкивиадом [42]. Этот ведь последний, хоть и тонко понимал суть обсуждаемого дела, но ему порой недоставало уверенности в манере выражения и прервавшись посреди рассуждения оттого, что не мог найти сразу и пытался подобрать ускользающее слово в фразе и от этого терпел подчас очевиднейшую неудачу. Но, однако же, Гомер не испытывал ни малейшего смущения от того, что делал первую строку каждой песни неметрической [43]; так уверен он был относительно всего остального. Сказанного, думаю, вполне достаточно, чтобы счесть, что всем, кто стремится к добродетели и чести, надо пользоваться каждым удобным случаем и поводом и менее всего волноваться относительно криков одобрения и аплодисментов, которые могла бы вызвать их манера изложения.
X Далее, все без исключения должны уделять особое внимание не только своим словам, но так же и поступкам, зорко следя превалирует ли в них полезное над показным и является ли целью их скорее истина, чем показуха. Ведь если настоящая любовь юноши и девушки не ищет себе свидетелей, но наслаждается плодами удовольствия, даже будучи принуждена держать своё желание в тайне, то ещё более надо ожидать того, что возлюбивший честь и мудрость, в тесном общении с добродетелью, которая проистекает из его поступков, должен сдерживать свою гордость и молчать, не испытывая необходимости в хвалителях и слушателях. Возьмём, например, случай человека, который в собственном своём доме призывает свою служанку и кричит: «Взгляни на меня, Дионисия; я перестал быть тщеславным»; очень сходно с этим поведение человека, который совершая какие–то добрые дела, частные или же общественные, всем об этом возвещает и передаёт о них повсюду, делая для всех очевидным, что он всё ещё оглядывается назад и всё ещё влечётся к славе и что он всё ещё лишён на добродетель даже и намёка и что, более того, он в действительности даже и не бодрствует, но спит и погружённый в грёзы, бродит среди теней и призраков добродетели и потом выставляет то что сделал на всеобщее обозрение, словно живопись. Далее, верный признак успеха в добродетели состоит не только в том, что когда кто–либо одаряя друга или же оказывая добрую услугу собственным знакомым, воздерживается от того, чтобы хвастать этим пред другими, но и в том, что когда он изрекает истину посреди многочисленного и склонного к неправедным делам большинства, когда он категорически отвергает бесчестные требования богачей или магистратов, когда он считает для себя неприемлемыми взятки и даже когда он посреди ночи чувствуя желание выпить, этого себе не позволяет или же когда, уподобившись Агесилаю [44], сражается против поцелуев очаровательных девушек и юношей, всё это держит в себе, наложив на уста печать молчания. И такой человек, стоя твёрдо на своём мнении и не чувствуя от этого никакого дискомфорта, но одно только удовольствие и удовлетворение от мысли, что является одновременно сведущим свидетелем и наблюдателем достойных дел, демонстрирует, что разум в нём уже пророс и пустил корни и по слову Демокрита для него «становится привычным находить источник удовольствия внутри себя»[45].
Земледельцы с удовольствием смотрят на колосья, что от тяжести клонятся к земле, те же, что вздымаются ввысь, заставляют легковесностью своей земледельцев думать, что они пусты; точно так же обстоят дела с юношами, изучающими философию: те из них, которые наиболее пусты и легковесны держатся наиболее уверенно и своей позой и походкой, так же как и выражением лица неприкрыто выражают высокомерие и презрение; но как только их головы начинают наполняться и накапливать в себе хоть какой–то урожай от слушания лекций и от чтения, то теряют своё самодовольство и поверхностность. И так же как когда пустые сосуды наполняют жидкостью, воздух находящийся внутри вытесняется под её давлением, так же точно и когда человек наполняется истинным благом, то высокомерие вытесняется под его давлением, а его самомнение становится куда менее непоколебимым; и перестав заноситься бородой и паллием [46], он переходит к воспитанию своей души и направляет свой язвительный и острый критицизм более всего на самого себя и смягчает собственное отношение к другим. Он уже не заносится как прежде, ибо имя и достоинство философии не позволяют уже, как прежде, быть высокомерным, или даже просто приписывать себе звание философа; ведь способный молодой человек адресует это звание другим, про себя же, устыдившись и усмехнувшись вовремя, скажет так:
Нет, я не бог; как дерзнул ты бессмертным меня уподобить? [47]
Эсхил сказал как–то:
Девицу юную, которая вкусила удовольствия любви,
Горящий выдаст взор, [48]
но с молодыми людьми, вкусившими истинных успехов в философии, всегда ассоциируются слова Сапфо:
Лишь тебя увижу — уже я не в силах
Вымолвить слова.
Но немеет тотчас язык, под кожей
Быстро лёгкий жар пробегает; [49]
и всё ж ты обязан взирать на всё взором ясным и спокойным и при этом жаждать слышать её речь. Ведь дело с ней поначалу обстоит точно также, как при посвящении в мистерии; посвящаемые собираются сначала вместе, с криками и шумом толкают и теснят друг друга, но когда начинаются священные обряды, замолкают в трепете; ведь и у её ворот слышится великий шум, болтовня и при этом многие пытаются грубо и насильственно протолкнуться к славе, что она даёт; тот же, кто вступает внутрь, видя величайший свет из открывшейся святыни, по иному себя уже ведёт, пребывая в молчании и изумлении и «смиренно и в строгом порядке» [50] следует за разумом, словно бы за богом. И шутливое замечание Менедема [51] может здесь, как кажется, быть весьма уместным; он ведь точно заметил, что великое множество тех, кто является в Афины учиться, поначалу мнят себя мудрецами, позже — любителями философии, еще позже полагают, что они ораторы, а со временем начинают считать себя лишь обычными людьми и чем более они укрепляются в своём разуме, тем они всё более отбрасывают прочь самомнение и тщеславие.
XI Из людей, нуждающихся в услугах врача, те у кого болит палец или зуб идут прямо к тому, кто умеет их лечить; те, у кого жар и лихорадка, зовут врача на дом, умоляя его о помощи; но те, кто впали в состояние меланхолии, умопомешательства или слабоумия, подчас не в силах даже вынести посещения врача, но или гонят его прочь, или убегают, из–за гнёта их болезни, не понимая даже, чего он хочет. Так же и с заблудшими: неисправимы те, кто принимают дикую и враждебную позу и выказывают вспыльчивость по отношению к тем, кто делает им выговор и вразумляет; те ж кто терпеливо сносят увещания и даже одобряют их — в менее тяжелом состоянии. И когда тот, кто совершил какой–либо проступок, покоряется порицающим его за это, объясняющим ему, что же с ним случилось, раскрывающим пред ним всю его испорченность и не радуется, если удаётся скрыть свою вину, не пребывает в довольстве, что никто об этом не узнает, но сам признаётся в этом и чувствует потребность в ком–то, кто бы взял его в руки и вразумил — это не малое свидетельство его развития. Так и Диоген сказал, что ради самосохранения человек должен иметь или лучшего друга или злейшего врага, так чтоб либо суровым порицанием, либо доброжелательным вниманием мог бы избежать порока. Но когда кто–либо демонстрирует всем грязь или пятна на своей одежде или дыры на своей обуви, зазнаётся перед всеми, притворяясь ко всему этому совершенно безразличным, пренебрегает, будучи карликом или горбуном, шутками над самим собой, воображая, что тем самым выказывает дух юношеской бравады и одновременно скрывает и утаивает всё уродство собственной души, самые презренные свои поступки, мелочность, зависть, тягу к удовольствиям, так словно б это постыдные болезни, никогда не позволяет их касаться или даже на них взглянуть, страшась быть за них порицаемым — такой человек или очень мало продвинулся в развитии, или же скорее вовсе не продвинулся. Тот же, кто борется со своими заблуждениями и особенно если он жаждет и способен отказаться от порока и отбросить прочь заблуждения, а затем, не пытаясь уклониться, подчинить себя увещаниям другого, как ребёнок после выговора — тот воистину имеет вид того, кто пытается избавиться от низости и её возненавидеть. Несомненно, каждый должен обладать достаточной долей самоуважения, чтобы избегать о себе дурного впечатления; но тот, кто настолько чужд низости, что противится любому пятнышку на репутации, несомненно не должен пытаться уклоняться от нелицеприятных замечаний или возражать на них, когда они могут послужить к его исправлению. Очень кстати здесь будет рассказать об одном замечании, сделанном Диогеном некому молодому человеку, который будучи замечен им в трактире, попытался скрыться внутрь. «Чем дальше ты бежишь внутрь», — сказал он, — «тем ты больше остаёшься в трактире». И так со всем низменным: чем больше человек отрицает его и не признаёт, тем он глубже погружается в пороки и отрезает себе пути к бегству. Так из числа бедных, некоторые из–за своей претенциозности притворяются богатыми, даже будучи беднее прочих; но тот, кто действительно уже развился, берёт пример с Гиппократа[52], который публично признав свою ошибку, согласился с фактами о черепном шве. Ведь такой человек сочтёт для себя ужасным, что Гиппократ заявил о своей собственной ошибке, чтоб другие её не повторяли, а самому ему, мужу стремящемуся сохранить в живых свою душу, не достанет храбрости подчиниться порицанию и признать свою глупость и невежество. Что ж до утверждений Биона [53] и Пиррона [54], то их следует истолковать как свидетельство не просто их успеха, но скорее высшей стадии развития ума и чего–то очень близкого к идеалу. Так Бион говорил самым близким из своих друзей, что они справедливо смогут счесть, что достигли успеха в добродетели, когда тех, кто их оскорбляет, смогут выслушивать так, словно б те им говорили:
Друг, конечно, твой род знаменит: ты, я вижу, разумен [55]
Здравствуй и радуйся! Боги да будут с тобою [56]
А история о Пирроне такова, что когда он, путешествуя по морю, в бурю оказался в опасности, то указал на маленького поросёнка, преспокойно евшего рассыпанный вблизи него ячмень и сказал своим спутникам, что подобное безразличие следует обрести с помощью разума и философии мужу, который желал бы, чтоб его не в силах было вывести из равновесия ничего, что могло бы с ним случиться.
XII Отметим также и значимость утверждения Зенона [57]. Ведь он сказал, что любой может без труда извлечь из своих снов понимание того, что он достиг успеха, если он заметит, что во время сна он не испытывал удовольствия ни от чего бесчестного, не позволял себе и не совершал никаких позорных или непристойных действий, но словно бы прозрачная глубь моря, абсолютно спокойного и не волнуемого никаким приливом, прихотливая и эмоциональная часть его души разгонялась и рассеивалась разумом. Платон, вероятно сумевший достигнуть этого даже раньше, сформулировал и выразил то, как ведёт себя прихотливая и эмоциональная часть тиранической души во время сна. Она пытается совершить инцест, чувствует внезапный голод при великом разнообразии пищи, вообще ведёт себя беззаконным образом, ибо отпущена узда для всех тех желаний, которые в дневное время сдерживаются законом с помощью страха и позора. Но, как хорошо обученные вьючные животные повинуются вожжам, не пытаясь свернуть в сторону и оставить торную дорогу, но идут, как привыкли, на своих местах и без каких–либо происшествий держатся пути, так и люди, у которых разум умерил уже и вполне обуздал иррациональные импульсы с помощью послушания и добросердечия, ни во сне, ни во время болезни, не желают более потакать самонадеянности или беззаконию собственных желаний, но замечают и держат в уме благоприобретённые привычки и это придаёт нашей бдительности силу и энергию. Ведь если в результате тренировки тело в самом деле становится способным сделать себя и свои члены столь послушными повелениям безразличия, что глаза становятся способными удержаться от слёз при виде зрелищ, достойных сострадания, сердце — умерять чрезмерное биение посреди любых ужасов, страсти — не волноваться и не возбуждаться пред лицом юношеской или девичьей красы, то почему бы и не быть и еще более возможным, чтобы тренировка с целью обуздать эмоциональную часть души, будучи направлена на то, чтоб избавиться от непостоянства и капризов наших побуждений и фантазий, делала бы нас способными к подавлению их даже в наших снах? Есть рассказ, иллюстрирующий этот пункт, о философе Стильпоне [58]. Он во сне увидел Посейдона [59], гневавшегося на него за то, что он не принёс ему обычной жертвы — быка; и тот во сне, нисколько не смутившись, отвечал: «Что ты, Посейдон, такое говоришь? Ты явился хныкать тут, словно ты ребёнок, из–за того, что я не залез в долги для того, чтоб наполнить город запахом сжигаемой жертвы»? И тогда ему привиделось, что Посейдон, улыбнувшись, протянул ему руку и сказал, что ради него, Стильпона, дарует мегарянам [60] изобилие анчоусов. Что до тех, кто осчастливлен снами приятными, светлыми и бестревожными, чьи переживания в часы сна не воскрешают ничего ужасного или отвратительного, ничего преступного или же бесчестного, то о них люди подобные Зенону утверждают, что это — явные признаки прогресса, но воспоминания о муках, разного рода треволнения, бегство от опасностей, детские перемены радости и горя, переживаемые в мрачных или же абсурдных снах, подобно приливающим и отливающим волнам, происходят оттого что душа не в силах удержать себя в порядке, но всё еще формируется крайними мнениями и правилами и когда она в часы сна далее всего удаляется от них, то опять становится свободной и открытой для влияния других начал [61]. Потому я прошу тебя, чтобы ты также рассудил, относится ли всё это всё ещё к состоянию усилий достигнуть добродетели и прогресса в ней или же уже к такому состоянию ума, которое обладает постоянством и силой, основанной на разуме и следовательно непоколебимому.
XIII Так как полное безразличие — вещь величайшая и божественная, в то время как усилия его достигнуть представляют собой род ослабления и сдерживания чувств, то нам следует сравнивать наши нынешние чувства и эмоции с прежними, а так же с чувствами и эмоциями других и таким путём устанавливать различия. Сравнивать же их с прежними надо для того, чтоб выяснить стали ли нынешние наши желания, чувства страха и гнева менее интенсивными, чем были прежде, дабы мы, с помощью разума, быстро устранили причины, разжигающие и воспламеняющие их; и мы обязаны, сравнивая их друг с другом, разобраться прибавилось ли в нас склонности ощущать в большей мере стыд, чем страх, чувство соперничества более, чем зависть, стали ли мы питать больше рвения к доброй славе, чем к деньгам и в целом, не пребываем ли мы все ещё в заблуждении, впадая в крайности, склоняемся ли мы скорее, если сравнивать с музыкантами, к суровости дорийского лада, чем к мягкости лидийского [62], выказываем ли себя в нашем образе жизни скорей суровыми, чем слабовольными и вялыми, в поступках скорее осторожными, чем опрометчивыми, наконец, выражаем ли скорее восхищение, пусть порой излишнее, чем презрение к разного рода учениям и людям. Ведь подобно тому как переход болезни в менее жизненно важные части тела — обнадёживающий признак, точно также резонно допустить, что когда пороки тех, кто делает успехи в добродетели видоизменяются в более умеренные чувства и душевные волнения, то они и вовсе будут постепенно исчезать. Когда Фриних [63] добавил две струны к семиструнной лире, то эфоры [64] потребовали, чтобы он убрал или две верхние, или две нижние струны; но в нашем случае требуется удалить и верхние и нижние, если мы хотим достигнуть состояния, среднего меж крайностями. Ведь один первых результатов прогресса в добродетели — это ослабление крайностей и чрезмерной остроты наших чувств, что
В бешенстве волнуются неистовей ,[65]
как сказал Софокл.
XIV Далее, как уже было нами сказано, если мы воплощаем наши решения в дела, и не позволяя словам оставаться только лишь словами, превращаем их в поступки — это более всего иного верный признак прогресса в добродетели. Заключается же он, прежде всего в стремлении соревновать тому, что мы одобряем и горячем желании делать то, чем мы восторгаемся, а с другой стороны — в нежелании совершать или даже выносить то, что мы осуждаем. Например, вовсе не было неожиданным, что все афиняне одобряли мужество и доблесть Мильтиада [66], а признание Фемистокла [67], что трофеи Мильтиада лишают его сна и пробуждают от бездействия, сразу делает ясным, что он был для него предметом не только одобрения и восхищения, но и подражания и соперничества. Потому и мы должны считать, что не сделали никакого особого успеха, до тех пор пока наше восхищение теми, кто его уже достиг, остаётся бездеятельным и не побуждает к подражанию. Ведь фактически любовь к кому–либо недействительна, если не испытываешь некоторой ревности, если горячие и действенные похвалы добродетели не подталкивают нас и не побуждают, и не возбуждают в нас не зависть, но стремление подражать вещам достойнейшим, тем к которым надо наиболее горячо стремиться. Ведь не только, как имел обыкновение говорить Алкивиад, душа должна так страдать от слов философов, чтобы проливать слёзы [68], но и более того, чтобы человек, который продвинулся уже в добродетели, сравнивая себя с делами и вообще с образом действий людей хороших и даже совершенных и осознавая своё несовершенство, всё таки радовался своей надежде и страстному желанию и чувствуя, что хоть ничего еще и не добился, но готов, как сказал Семонид
Хоть мал жеребчик, мчаться в ногу с матерью, [69]
так велико в нём страстное желание уподобиться во всём порядочным. И в самом деле особый признак истинного прогресса в добродетели — это чувство любви и привязанности к расположению, выказываемому теми, кому мы пытаемся подражать и в том факте, что нашим усилиям стать похожими на них всегда сопутствует их благожелательность, которая дарует им заслуженную почётную награду. А с другой стороны, если кто–то преисполнится духом раздора и зависти к лучшим, чем он сам, то пусть знает, что он лишь с завистью наносит уколы славе или власти другого, но не чтит добродетель и ею не восхищается.
XV Итак, когда мы станем так любить порядочных, что не только, как сказал Платон, станем почитать счастливым человека, умеющего владеть собой, «и блаженным, так же любого из тех, кто слушает слова, что исходят из уст такого человека» [70], но так же через наше восхищение и расположение к его привычкам, поступи, взгляду и улыбке возгоримся желанием соединиться и прочно связать себя с ним, вот тогда мы воистину уверуем, что действительно достигли в добродетели прогресса. И еще более мы в этом убедимся, если мы не ограничим наше восхищение временем их безоблачной удачи, но как пламенно влюблённые одобряют даже шепелявость или бледность [71] и как слёзы и уныние Пантеи в её горе и злосчастии поразили сердце Араспа [72], так и мы, хоть и помня об изгнании Аристида, заключении Анаксагора [73], бедности Сократа или же о приговоре, вынесенном Фокиону[74], но веря в то, что добродетель, даже и в несчастии, достойна нашей любви, постараемся к ней приблизиться и каждый такого рода случай выразить стихом Еврипида
Благородный честь себе найдёт во всём. [75]
Ведь страсть, влекущая того, кто ею преисполнен, туда где он не чувствует никакого беспокойства, но только восхищение и стремление подражать тому, что с виду кажется таким ужасным, не может более отвратиться от того, что благородно. Ведь для такого человека становится уже привычным, делая ли дело, исполняя ли обязанности или сталкиваясь с любой милостью Фортуны, иметь пред очами примеры добродетельных мужей прошлого и настоящего и спрашивать себя: «Как поступил бы в таком случае Платон? А как Эпаминонд? [76] Как бы повёл себя Ликург [77] или же Агесилай?». И, образно выражаясь, пред такими зеркалами, они снаряжаются, поправляют свои привычки, подавляют в себе иные, самые низкие свои крайности или противостоят натиску страстей. Как верно то, что те, кто узнают имена идейских дактилей [78], пользуются ими как заклинаниями против всего ужасного, повторяя каждое из них с особым чувством, также верно и то, что воспоминания и размышления о достойнейших мужах почти неизменно приходят на ум и поддерживают тех, кто стремится достигнуть успеха в добродетели и при всяком приступе страстей и во всех затруднениях прямо их поддерживают и обороняют от падения. Потому–то они также служат и опознавательными знаками, по которым можно узнавать людей, устремлённых к добродетели.
XVI Кроме того, их не будет более повергать в великое смущение или в краску, или побуждать скрывать или изменять что–либо в себе внезапное появление человека высокой добродетели и принципов, но они будут без боязни выступать и встречать такого человека, обладая уже некоторой уверенностью, что знают, как себя вести. Так Александр, видя вестника, спешившего к нему чересчур радостно, простирая руки, сказал ему: «Что ты хочешь сообщить такого, друг мой? Неужели же Гомер воскрес ?». Ведь он считал, что в его деяниях нет ничего, что могло бы сохраниться в памяти потомства [79]. Но, однако же, в душе юноши, который ещё только выправляет свой характер, ничто прочней не укрепит в душе любовь к добродетели, чем наслаждение от пребывания среди людей порядочных и благородных, от возможности лицезреть их дома, за столом, с женою и детьми, быть свидетелем их разговоров, их занятий, устных или письменных; а впоследствии он ощутит боль, вспоминая отца или учителя, уже умерших, оттого, что не могут видеть его в нынешнем его состоянии и ни о чём не просит он богов так горячо, как о том, чтоб они смогли бы вновь вернуться к жизни и увидеть нынешнюю его жизнь и поступки. Им противоположны, с другой стороны, такие люди, которые так собой пренебрегают и себя губят, что не могут даже и во сне видеть себя без содрогания и ужаса.
XVII И ещё один и не менее важный признак прогресса в добродетели, если вам угодно, можно прибавить к предыдущим: человек не может более считать ни один из своих поступков незначительным, но тщательно обдумывает и внимательно рассматривает все. Ведь как те, кто отказался от надежды стать когда–либо богатым не делают более прежних малых вкладов, рассудив, что кто прибавляет по малу, не добьётся ничего большого, в то время как Надежда приближает к цели, действуя рука об руку с богатством, ибо вместе с богатством возрастает и стремление к нему[80], так и те, чьи усилия направлены на достижение добродетели: человека не устраивает более такое отношение к своим делам «Какая разница ?», «Сейчас сойдет и так; лучше как–нибудь потом», но он начинает обращать внимание на всё и досадует и раздражается если пороку удаётся найти себе лазейку даже через самую малую из его ошибок, побуждая себе потворствовать. Такой человек ясно уже показывает всем, что он приобрёл себе самое безупречное из сокровищ и что он не позволит пороку запятнать себя ни при каких условиях. С другой стороны, представьте, что что–либо могущее стать причиной великого позора и бесчестия или же иметь огромное значение делает человек легкомысленный и беспечный в малом. Как те, кто строя глинобитную стену или какую–то ограду, кладут в основание вместе со случайными кусками дерева и валявшимися на земле камнями так же и колонны от какого–то упавшего могильного памятника, так и те, кто нравственно нечист беспорядочно сближают и скапливают без разбора вместе самого разного рода действия и поступки; но у тех, кто достиг уже успеха в добродетели, жизнь — словно бы священный храм или царский дворец
Воздвигнутые на золоте [81]
не наудачу, но точно отмеренные разумом, где всё пригнано на своё место и со вкусом. И надо думать, Поликлет именно это и имел в виду, когда сказал, что задача наиболее трудна для тех, кто уже достиг той стадии, когда надо уже пользоваться ногтем пальца [82].


[1] Квинт Сосий Сенецион (лат. Quintus Sosius Senecio) — римский государственный деятель второй пол. I в. — нач. II в. Касательно его происхождения выдвинуто множество различных предположений. Ряд исследователей полагают, основываясь на данных из надписи его дочери из Апамеи, что он был выходцем из восточных провинций: возможно его семья происходила из Киликии или из Фригии. Так же есть мнения, что он был родом из Италии, из Африки или, может быть из испанских провинций, конкретно — из Тарраконской Испании. Он был женат на Юлии Фронтине, дочери трёхкратного консула и писателя Секста Юлия Фронтина. Брак между ними был отпразднован по приказу императора Домициана. У них родилась дочь Сосия Полла, вышедшая замуж за консула–суффекта 108 г. и участника дакийских войн Квинта Помпея Фалькона. Внуком Сенециона был консул 149 г. Квинт Помпей Сосий Приск. Он был другом Плиния Младшего и в одном из писем (IV,4) (датируется периодом между 102 и 105 гг.) Плиний просит его помочь своему знакомому Варизидию Непоту получить звание трибуна. Он также упоминается в числе наследников богача Домиция Тулла, где стоит на втором месте после императора Траяна. Согласно надписи, которая часто ему приписывается, свою карьеру Сенецион начал с членства в коллегии quattuorviri viarum curandarum, ответственных за состояние дорог в Риме. Затем он последовательно занимал должности квестора в провинции Ахайя (где, очевидно, и познакомился с Плутархом), народного трибуна и претора. Следующей ступенью его cursus honorum стало командование в ранге легата (при Домициане или при Нерве) I легионом Минервы, дислоцировавшимся в Нижней Германии. Между 97 и 99 годом он занимал должность легата пропретора Белгики. В 99 г. Сенецион был назначен ординарным консулом вместе с Авлом Корнелием Пальмой Фронтонианом. После консульства, ок. 100 года, он сменил Луция Нерация Приска на посту легата пропретора Нижней Германии. В этой провинции он оставался максимум год и отправился в Мёзию для участия в дакийских походах Траяна. Во время первого похода, между 101и 103 гг. , он занимал должность легата пропретора Верхней Мёзии и вместе с Гаем Юлием Квадратом Бассом занимал главенствующее положение в действующей армии после самого императора. За своё активное участие в боевых действиях Сенецион был награждён Траяном. После возвращения из последнего дакийского похода Сенецион в 107 г. (вместе с Луцием Лицинием Сурой) вторично становится ординарным консулом. За большой вклад в достижение победы в двух дакийских кампаниях он получил триумфальные знаки отличия и был при жизни удостоен бронзовой статуи на Форуме Августа. Скончался он ок. 110 года.
[2] Из неизвестной драмы Софокла (Nauck, TGF, Sophocles, No. 756).
[3] Euripides, Iphigenia in Tauris, 569.
[4] Кеней — персонаж позднеантичного мифа, дева Кенида, обесчещенная Посейдоном и превращённая им, во искупление этого греха, по её просьбе, в мужчину. См. Оvid., Metamorph., XII, 189-209.
[5] Пословица; ср. Leutsch et Schneidewin, Paroemiographi Graeci, II, 625 (88 A).
[6] Аристид (ок. 530-467) — афинский государственный деятель, полководец периода Греко—Персидских войн (500-449 гг). Политическую деятельность начал в качестве сторонника реформатора Клисфена из рода Алкмеонидов. Позже отошёл от группировки Алкмеонидов и занял позицию политика вне группировок — позицию уникальную, отличавшую его от всех государственных деятелей его времени. Причиной восхищённого удивления современников была «справедливость» Аристида — он всегда ставил общегосударственные интересы выше личных и групповых. Назначенный одним из десяти афинских стратегов, он отличился в битве при Марафоне. Год спустя Аристида избрали архонтом–эпонимом, но из–за интриг Фемистокла, стремившегося преобразовать Афины в морскую державу и опасавшегося его соперничества, Аристид в 482 г. подвергся остракизму и уехал на Эгину. Два года спустя, в связи с нашествием Ксеркса на Грецию, Аристид в числе прочих изгнанников был досрочно возвращён. Отложив все свои конфликты с Фемистоклом, он выразил готовность служить под его началом и деятельно включился в борьбу с персами. Он участвовал в битве при Саламине, занял остров Пситталею, очистив его от персидского гарнизона. Ближайшие годы после Саламина стали пиком карьеры Аристида. Год спустя он был избран стратегом, причём его рассматривали не как рядового члена этой коллегии, а как самого авторитетного полководца и политика. Он на некоторое время стал первым лицом в Афинах. В битве при Платеях, покончившей с персидским вторжением в Грецию, он командовал афинским отрядом. В 478 г. Аристид командовал афинским флотом в Эгейском море. По инициативе Аристида и под его руководством Афины создали мощное военно–политическое объединение — Делосский союз, впоследствии преобразованный в Афинскую морскую державу. На долгое время Афинская держава стала одним из ведущих центров силы в Греции. После 478 г. Аристид отошёл от активной политической деятельности. Он был одним из немногих афинских политиков, которые в последние годы жизни не впали в немилость к демосу. Умер в 467 г., похоронен на государственный счёт.
[7] О Фалариде см. пр. 65 к трактату «Как отличить друга от льстеца.
[8] Брасид (? — 422) — сын Теллиса, один из лучших спартанских полководцев периода Пелопоннесской войны. Отличился в первый раз в 431 г., заставив афинян отказаться от нападения на Мефону в Мессении. В 429 г. был помощником наварха Кнема в неудачной битве при Навпакте. Благодаря успеху в Мессении приобрёл полное доверие со стороны сограждан. Поэтому, когда спартанцы, после неудач при Пилосе и на острове Сфактерия решили отвлечь внимание афинян от Пелопоннеса нападением на их колонии на Стримоне, они назначили Брасида начальником небольшого войска. Брасид со своим отрядом быстро прошёл в 424 г. через Грецию и Фессалию и неожиданно появился в Македонии, царь которой Пердикка II был в союзе со Спартой. Благодаря дару убеждения он привлёк многие города на сторону Спарты и среди прочих богатую колонию Амфиполь. Афиняне, опасаясь больших потерь, стали предлагать Спарте мир, а в 423 г. было действительно заключено перемирие на год. Однако не прошло и нескольких дней, как в Афины была принесена весть об отделении города Скиона. Поскольку Спарта отказывалась вернуть этот город на том основании, что он раньше отделился, чем в Македонию пришло известие о заключении перемирия, то афиняне решили вновь начать войну. Одновременно от афинян отпала также и Менда. Пока Брасид вместе с Пердиккой II совершал поход против линкестийцев, афиняне завоевали снова Менду и обложили Скиону. Брасид не смог им помешать. Он сделал тогда неудачную попытку овладеть Потидеей и должен был затем оставаться в бездействии. Между тем (422 г.) афиняне послали в Македонию войско под руководством Клеона, который уступал энергичному, благородному Брасиду. Он завоевал много городов, а затем решил дать битву при Амфиполе. В этой битве афиняне потерпели поражение, потеряв всю Халкидику, но в сражении погибли оба полководца — и Брасид, и Клеон.
[9] Долон — в «Илиаде» троянец, сын Евмеда. По его имени X песнь «Илиады» названа «Долония». Имел пятерых сестёр. Считался лучшим бегуном; после обращения Гектора ко всем троянцам с призывом разведать обстановку в ахейском стане (X, 303-312) вызвался пойти туда и разведать «так ли ахеян суда, как и прежде, опасно стрегомы». В награду за это Гектор обещал «колесницу и яремных коней гордовыйных двух, превосходнейших всех при судах быстролётных данайских». Опасаясь обмана, Долон потребовал от Гектора подтвердить своё обещание клятвой, что тот и сделал (Ibid., 318-331). Готовясь к делу, Долон «сверху покрылся кожей косматого волка седого; шлем же хорёвый надел и острым копьём ополчился» (Ibid., 333-334). Но он был замечен Одиссем и Диомедом, отправившимися в троянский стан для того, чтобы взять языка или подслушать разговоры троян по поводу того «решились ли твёрдо здесь оставаться далёко от города или обратно мнят от судов отступить, как уже одолели данаев» (Ibid., 208-210). Поэтому «они у дороги, меж грудами трупов, оба припали, а он мимо них пробежал, безрассудный» (Ibid., 349-350). Завидев их, Долон пустился в бегство. Хотя он был превосходным бегуном, но «ревность вдохнула Афина сыну Тидея, да в рати никто не успеет хвалиться славой, что ранил он прежде, а сам да не явится после» (Ibid., 366-368). Схваченный, Долон струсил («губы его затряслися, и зубы во рту застучали; с ужаса бледный стоял он» — Ibid., 375-376) и стал предлагать выкуп за свою жизнь («О пощадите! я выкуп вам дам, у меня изобильно злата и меди в дому и красивых изделий железа» — Ibid., 378-379). Хитроумный Одиссей обещал ему жизнь, если тот расскажет «что к кораблям аргивян от троянского стана бредёшь ты в тёмную ночь и один, как покоятся все человеки» (Ibid., 385-389). Долон выложил Одиссею все интересующие того сведения (Ibid., 400- 440), а тот сообщил ему, что Гектор ввёл его в заблуждение насчёт коней Ахилла, так как «их укротить и править для каждого смертного мужа трудно, кроме Ахиллеса, бессмертной матери сына» (Ibid., 403-404). После того, как Одиссей с Диомедом получили от него все интересующие их сведения, он был убит Диомедом («Диомед замахнул и по вые острым ножом поразил и рассёк её крепкие жилы: быстро, ещё с говорящего, в прах голова соскочила» — Ibid., 455-457). После этого Диомед с Одиссеем отправились в стан фракийцев, чтобы похитить коней фракийского царя Реса (Ibid., 470-506). Сын Долона Евмед пережил Троянскую войну, сражался под командованием Энея и погиб в Италии (Virg., Aen., XII).
[10] Мелет — афинянин из дема Питфа, один из обвинителей на процессе Сократа. О жизни его известно мало, за исключением того, что сообщается в сократической литературе, особенно в диалогах Платона, где он назван главным обвинителем Сократа. Так в «Евтифроне» Платон описывает его как самого младшего из трёх обвинителей, «длинноволосого и жидкобородого, да к тому же ещё и курносого», до процесса Сократа человека малоизвестного (Plato, Euthyphro, 2b). Также он кратко упоминается в «Теэтете» (210 d). Принимая во внимание его неопытность как оратора и его молодость на момент смерти Сократа, многие считают его не реальным лидером движения против Сократа, но скорее простым представителем группы, возглавляемой Анитом. Мелет был поэтом по профессии (посредственным трагиком) и религиозным фанатиком, более связанным с обвинениями в безбожии, чем в коррупции, которые также были выдвинуты против Сократа. Некоторые современные учёные полагают, что Мелет мог завидовать поэтической известности такого же, как и он сам, молодого Платона, являвшегося близким учеником Сократа. И поэтому участие в деле, подобном делу Сократа, когда обвиняемый был очень известным человеком, могло рассматриваться Мелетом как возможность вполне успешного пиара, эффективного рекламного хода. Кроме того известно, что во время правления в Афинах «тридцати тиранов» Мелет вёл себя по отношению к ним вполне лояльно и даже выполнял возложенные ими на него поручения. В частности, по сообщению оратора Андокида, он участвовал в подготовке той самой казни Леонта Саламинского, когда Сократ отказался участвовать в столь грязном деле. Поэтому активное участие в процессе против подозреваемого в критике победившего демократического строя, наверняка, рассматривалось им как возможность своей политической реабилитации, удачный шаг, который поможет стереть из памяти людей его недостойное поведение при тирании. Дело Сократа слушалось в одном из 10 отделений гелиеи — суда присяжных. В каждом из них было по 500 человек плюс 1 , чтоб число гелиастов было нечётным. Кроме того, на процессе мог присутствовать любой член афинского Народного собрания. Никаких записей речи Мелета на процессе не сохранилось. Но в платоновой «Апологии Сократа» подробнейше воспроизведен ход судебных прений между Мелетом и Сократом. С помощью своего метода Сократ выставляет Мелета косноязычным глупцом. Тот утверждал, что Сократ развращает молодёжь и что только он один из всех афинян это делает, но не мог представить убедительных мотивов, почему тот это делал. Если б, заявил Сократ, он бы это делал, то он этим выказал бы крайнее невежество, ведь если я кого–либо из сделаю негодным, то должен опасаться от него какого–нибудь зла и такое–то великое зло намеренно портя и ухудшая юношей я, как ты, Мелет утверждаешь, добровольно на себя навлекаю. Что касается обвинения в том, что Сократ верит в каких–то странных духов, а не в государственных богов, то Сократ заявил, что поскольку Мелет утверждает, что духи являются потомками богов, и нет на свете человека, который бы лошадей не признавал, а всё лошадиное признавал бы или признавал бы игру на флейте, а флейтистов бы не признавал, то и он Сократ не мог бы верить в потомков богов, если бы не признавал самих богов. Диоген Лаэртский сообщает, впрочем сильно в этом сомневаясь, что после казни Сократа, афиняне раскаялись в этом, Мелета осудили на смерть, остальных обвинителей — на изгнание (Giog. Laert., II, 43). Он также утверждает, что причиной казни Мелета и изгнания Анита был ученик Сократа и основатель кинической школы Антисфен (Ibid., VI, 9).
[11] Hes., Works and Days, 361.
[12] Смысл этого оракула объясняет Эсхин (Contra Ctesiph., 107-108): «Есть, афиняне, в Кирре равнина и пристань, ныне именуемая не иначе как окаянною и проклятою. Насельниками этих мест были некогда киррейцы и крагалиды, беззаконнейшие племена, против Дельфов и дельфийских приношений чинившие нечестия, а против окрестных амфиктионов — обиды. Негодуя на происходящее, ваши предки (так гласит предание), а за ними и остальные амфиктионы испросили божие вещание, какому наказанию обречь этих людей? И бог повелевает: воевать против киррейцев и крагалидов вседневно и всенощно, народ поработить, а землю и город, разорив, посвятить Аполлону Пифийскому, Артемиде, Латоне и Афине Промыслительнице, чтобы больше этих мест никогда не возделывать. Вняв такому вещанию, окрестные амфиктионы по почину Солона Афинского, мужа и в законодательстве сильного, и в стихотворстве и любомудрии искушённого, порешили по воле божией идти войной против этих окаянных».
[13] Hom., Il., XIX, 386.
[14] Nauck., TGF, Sophocles, No 757. Ср. Plut., Mor., 619a.
[15] Hes., Works and Days, 289.
[16] Квинт Секстий (лат. Quintus Sextius) (род. ок. 70 г. до н. э) — основатель небольшой эклектической философской школы (Рим), к которой принадлежали Сотион (один из учителей Сенеки – Ep., XLIX,2), грамматик Луций Крассиций (Suet., De gramm., XVIII), философствующий ритор Папирий Фабиан (его тоже слушал Сенека – Ep., XI,4). Учение «новой школы» (Sen., Nat.qu., VII, 32,2) сочетало стоическую моралистику (Sen., Ep., LIX, 7 ; LXIV,5) с элементами пифагорейской традиции (её пропагандировал Сотион), аскетикой в духе «Золотых стихов» (каждодневный отчёт перед самим собой), отказом от мясоедения, теорией переселения душ (Sen., De ira, III, 36,1; Ep., CVIII, 17-18) и, видимо, специальными медицинскими интересами. «Школа» быстро исчезла; однако попытка Сенеки, который «писал по–гречески, а думал по–римски» (Sen., Ep., LIX,7), создать на базе стоицизма «римскую» («romani roboris secta» — Sen., Nat. qu, VII, 32,2 ; ср. Ep., LXIV, 2) философию, простую, практически применимую, способствующую здоровому образу жизни, оказала влияние на Сенеку (возможно и на Музония Руфа) и римскую политическую и культурную элиту I в. н. э.
[17] О Диогене Синопском см. пр. 156 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[18] О Солоне см. пр. 78 к трактату «Как отличить друга от льстеца»; Bergk, Poetae Lyrici Graeci, II, 427 , No 15. Цитируется Плутархом также в Mor., 92 e, 472d и в биографии Солона (гл. III).
[19] Коринф — крупный дорийский торговый город на Истме с гаванями в Сароническом и Коринфском заливах (Лехей и Кенхрен). Уже в VIII-VII вв. до н. э в Коринфе процветали торговля и ремесла и в первую очередь производство и экспорт керамики и изделий из бронзы. Коринфяне вывели ряд колоний — Сиракузы, Керкиру, Потидею. В 657 г. до н. э. Кипсел сверг власть родовой знати (в Коринфе тогда правил род Бакхиадов) и утвердил тиранию. Его преемником стал сын Периандр (627-583). В то время Коринф достигает успехов в области внешней политики и высокого уровня благосостояния; в 582 г. были учреждены Истмийские игры. В 456 г. Коринф выступил в поддержку Афин против Эгины. Позднее торговое соперничество Афин и Коринфа обострилось и в конечном счёте явилось одной из причин Пелопоннесской войны. В Коринфской войне 395-387 гг. Коринф в союзе с Афинами, Беотией и Аргосом выступил против Спарты, которая в то время фактически властвовала над Грецией. В 337 г. Коринф был центром Коринфского союза, гегемоном которого был объявлен Филипп Македонский. В 243 г. Коринф вступил в Ахейский союз, а в 146 г. был полностью разрушен войском Луция Муммия. В 44 г. до н. э. Коринф был восстановлен, однако уже в качестве римской колонии. С 27 г. до н. э. он стал главным городом провинции Ахайя. В Коринфе возникла одна из первых христианских общин, основанная апостолом Павлом. Древние постройки Коринфа пострадали при разрушении города римлянами в 146 г. до н. э; сохранилась значительная часть дорийского храма Аполлона (сер. VI в. до н. э), а так же развалины многих сооружений римского времени. В ходе раскопок, проведённых американскими археологами, были обнаружены развалины святилища Посейдона и стадион, где проводились Истмийские игры.
[20] Фивы — крупнейший город Беотии, у Гомера — «семивратные Фивы». По преданию, основан Кадмом после того, как доиндоевропейское население было вытеснено греками (постройка крепости Кадмеи, 1400 г. до н. э). Фивы — место тесно связанное со многими древнегреческими мифами (Кадм, Эдип, Антигона, Семеро против Фив). Плодородные земли вокруг города являлись главной причиной появления здесь крупных землевладельцев. В VI в. до н. э. объединение беотийских городов с Фивами во главе привело к конфликту с Афинами. Битва у Фермопил с персами, а затем союз со Спартой подтвердили неконструктивную внешнеполитическую линию Фив, причиной чему была развернувшаяся борьба между партиями аристократов и демократов. После изгнания спартанцев из Кадмеи (379 г. до н. э) Фивы становятся крупным политическим центром, особенно в годы правления Эпаминонда и Пелопида (371-362). В 338 г. Филипп II одерживает победу в битве при Херонее и подчиняет себе Фивы. В 335 г., подавляя мятеж, Александр Македонский почти полностью разрушает город; в 316 г. он был возрождён Кассандром; в 146 г. перешёл под власть Рима, а при Сулле превратился в небольшой город. В результате археологических раскопок, которые велись начиная с 1959 г. в храме Кабиров (божества — покровители земледелия) и на территории античного города были найдены развалины дворца микенского периода.
[21] Сузы — один из древнейших городов мира. Расположен на территории современной провинции Хузестан в Иране. По одной из версий получили своё название от множества лилий (на эламском — сусан или шушун), которыми изобиловала данная местность. Первые следы обитания датируются VII тыс. до н. э. Керамика с рисунками, найденная при раскопках, датируется V тыс. до н. э. Устойчивое поселение возникло между VII и IV тыс. до н. э В истории Сузы получили известность как столица государства Элам. Город упоминается в ранних шумерских документах. Так в сочинении «Энмеркар и правитель Аратты» говорится, что город посвящён богине Инанне, покровительнице Урука. Собственным покровителем Суз был бог Иншушинак. Ок. 2330 г. царь Аккада Саргон Аккадский включил Сузы в Аккадскую империю. В 2240 г. город был провинциальной столицей в Аккаде, пока правитель Элама Кутик—Иншушинак не поднял восстания, освободив Сузы. В новошумерскую эпоху Сузы были снова заняты третьей династией Ура, в 2004 г. эламский царь Киндатту разгромил Ур и сделал Сузы своей столицей. В 1175 г. эламиты во главе с царём Шутрук—Наххунте ограбили вавилонские храмы, и, в частности, доставили в Сузы трофейную вавилонскую стелу с законами царя Хаммурапи. Вавилонский царь Навуходоносор I через 50 лет в отместку разграбил Сузы. В 668 г. состоялась битва при Сузах, в которой ассирийский царь Ашшурбанипал победил эламитов. Город был полностью разграблен и сожжён. Кир Великий занял город в 538 г. Сын Кира Камбиз II перенёс туда свою столицу. Дарий I перестроил по своему вкусу древний дворец эламских царей, найдя его для себя слишком тесным, при Артаксерксе I этот дворец сгорел, а лет сто спустя, при Артаксерксе II был отстроен заново. После захвата Александром Македонским персидской империи город потерял своё значение. Парфяне, получив независимость от Селевкидов, вновь сделали Сузы своей столицей (второй столицей был Ктесифон). Когда римляне занимали Ктесифон (это случалось 5 раз), резиденция парфянских царей перемещалась в Сузы. Обычно же Сузы были зимней столицей, а Ктесифон — летней. В 116 г. н.э римский император Траян занял Сузы, но не смог их удержать по причине беспорядков в самой римской империи. Второй раз город был разрушен мусульманами в 638 г. В третий раз в 1218 г. город полностью разрушили монголы. После этого старый город был практически покинут.
[22] Вавилон — греческое наименование семитского города на Евфрате Бабилима («Врата господни»). Он был столицей Древнего и Нового Вавилонского царства, значительным культурным и хозяйственным центром. Раскопки, проведённые в 1899-1917 гг. Робертом Кольдвеем, выявили городские укрепления, царский дворец, храмовый комплекс бога Мардука, целый ряд других храмов и жилой квартал. Одну из частей царского дворца можно с полным основанием идентифицировать с описанными Геродотом «висячими садами» Семирамиды, с их террасными инженерными сооружениями над сводами и искусственными оросительными установками. В 538 г. до н. э. Вавилон был завоёван персами. Вавилон неоднократно поднимался на восстания против персидского владычества. Первое греческое описание города сделано Геродотом; позже о нём упоминалось в сочинениях других античных авторов. В 331 г. Вавилон был завоёван Александром Македонским, затем захвачен полководцем Александра Селевком и вошёл в состав царства Селевкидов. В конце II в. до н. э Вавилон попал под власть парфянского царя. С этого момента начался упадок города. Находки из Вавилона в настоящее время находятся в основном в Музее Передней Азии в Берлине.
[23] Мидия — древнее государство, а также древняя этногеографическая область на западе Ирана, от реки Аракс и гор Эльбурс на севере до границ Персиды на юге и от гор Загроса на западе до пустыни Деште—Кевир на востоке. Мидийское царство существовало в 670-550 гг. до н. э и в годы своего расцвета было гораздо шире границ этнической Мидии. Ираноязычные племена мидийцев известны в истории с нач. IX в. до н. э., когда они переселились из Средней Азии (по другой версии, с Северного Кавказа вокруг Каспийского моря). В следующие века мидийцы постепенно ассимилировали неарийские племена кутиев, лулубеев и касситов, с древнейших времён населявших территорию Ирана. В конце IX — нач. VIII в. Мидия была завоёвана ассирийцами, однако ок. 673 г. мидийцы, которых возглавил Каштарити, восстали и обрели независимость. Вскоре после этого Мидией стала править местная династия, основателем которой был судья Дайукку. Его сын Фравартиш смог захватить Персию, а при его внуке — Увахшатре (греч. Киаксар) — мидийцы завоевали совместно с вавилонянами огромную Ассирийскую державу; при этом Мидии отошла Северная Месопотамия. Вслед за тем Увахшатра покоряет Урарту и успешно делит с Лидией Анатолию по реке Галис (Кызыл—Ырмак). Таким образом к концу царствования Увахшатры мидийцы оказываются на вершине могущества, владея всем нынешним Ираном, Армянским нагорьем, Северной Месопотамией и востоком Малой Азии. Столицей Мидии являлся город Экбатаны (ныне Хамадан). Мидийский царь носил титул «царя царей». Сын Увахшатры Иштувегу (греч. Астиаг) попытался укрепить царскую власть, чем вызвал оппозицию вельмож. Ок. 550 г. Мидия была завоёвана вассальным персидским царьком Киром II, при активной помощи недовольных Иштувегу персидских вельмож. Персы были родственны мидийцам, сам Кир по матери принадлежал к мидийскому царскому роду (он был внуком Иштувегу), и, судя по всему, мятежные мидийские вельможи рассматривали победу персов как дворцовый переворот. Однако их надежды были обмануты; в течение одного поколения мидийцы были оттеснены от всех значительных постов и могли занимать лишь второстепенные должности в мировой державе Ахеменидов, а сама Мидия была превращена в одну из рядовых сатрапий и платила дань персам наряду с прочими покорёнными народами. Впрочем Экбатаны продолжали считаться одной из столиц персидских (а затем парфянских) царей, где они предпочитали проводить знойные летние месяцы. После смерти Александра Македонского последний сатрап Мидии Атурпатак (Атропат) провозгласил себя царём на севере своей бывшей сатрапии, в районе озера Урмия, основав таким образом государство Малая Мидия, иначе Мидия Атропатена или просто Атропатена (отсюда происходит название «Азербайджан»).
[24] О спартанском царе Агесилае II см. пр. 32 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[25] О македонском полководце Антипатре см. пр. 117 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[26] Речь здесь идёт о Зеноне Китийском (ок. 334, Китион, Кипр- ок. 262, Афины) — философе, основателе стоической школы. Он родился в греко–финикийском городе Китионе на Кипре. Потомок выходцев из Финикии, сын Мнасея. Занимался морской торговлей. Ок. 320 г. приехал в Афины, где стал учеником киника Кратета, но недовольный его «киническим бесстыдством», перешёл к Стильпону и к диалектику Диодору. Диоген Лаэртский даёт портрет Зенона: это худой и высокий, нескладный и слабосильный человек с кривой шеей и толстыми ногами, любивший полакомиться зелёными фигами и пожариться на солнцепёке. Сам став учителем, Зенон собрал вокруг себя многочисленных учеников, которые сначала назывались, по его имени, зенонеями, а потом, по месту преподавания («пойкилэ стоя» — «расписной портик») — стоиками. Превосходные качества его характера заслужили ему особое уважение афинян и царя Антигона Гоната; награждённый при жизни золотым венцом и статуей, он после смерти удостоился почётного погребения в Керамике. Живя крайне просто, без семьи и рабов, он избегал, однако, практиковавшейся киниками нищеты и грязи. Он прожил в Афинах около 60 лет и достиг глубокой старости. Передают, что он умер, специально задержав дыхание, то есть, покончив жизнь самоубийством (этика стоиков это признавала нормальным в случае целесообразности). Писания Зенона по этике, диалектике, физике и поэзии, перечень которых находится у Диогена Лаэртского, отличались, по древним свидетельствам, краткостью и отсутствием красноречия; но из них сохранились лишь немногие и незначительные отрывки, причём сомнительной подлинности. В общем учении стоиков, как оно излагается у древних авторов, невозможно определить, что собственно принадлежит Зенону и что — его преемникам, Клеанфу и Хрисиппу. Известно, что Зенон пытался избавить от страха смерти таким умозаключением: «Зло не может быть славным, смерть бывает славной, значит, смерть не есть зло».
[27] Теофраст (ок. 370 , Эрес, о. Лесбос — между 288 и 285, Афины) — философ, естествоиспытатель, теоретик музыки. Разносторонний учёный, является наряду с Аристотелем основателем ботаники и географии растений. Благодаря исторической части своего учения о природе выступает как родоначальник истории философии (особенно психологии и теории познания). Родился в семье сукновала Меланта на Лесбосе. При рождении имел имя Тиртам. Теофрастом («богоречивым») его прозвали впоследствии. Учился в Афинах у Платона, а затем у Аристотеля и сделался его ближайшим другом, а в 323 г. — преемником на посту главы школы перипатетиков (Ликей). Среди его учеников был комедиограф Менандр. Теофраста принимал македонский царь Кассандр и учредитель Александрийского Музея Деметрий Фалерский. Прожил 85 лет и погребён с почестями в Афинах. Автор свыше 200 трудов по естествознанию (физике, минералогии, физиологии и др.). Теофраста называют «отцом ботаники». Ботанические труды Теофраста можно рассматривать как свод в единую систему познаний практиков сельского хозяйства, медицины и работ учёных античного мира в этой области. Теофраст был основателем ботаники как самостоятельной науки: наряду с описанием применения растений в хозяйстве и медицине он рассматривал теоретические вопросы. Влияние трудов Теофраста на последующее развитие ботаники в течение многих столетий было огромным, так как учёные Древнего мира не поднимались выше него ни в понимании природы растений, ни в описании их форм. В соответствии с современным ему уровнем знаний отдельные положения Теофраста были наивны и не научны. Учёные того времени ещё не имели высокой техники исследования, не было и научных экспериментов. Но при всём этом уровень знаний, достигнутых «отцом ботаники», был весьма значительным. Написал две книги о растениях: «История растений» и «Причины растений», в которых даются основы классификации и физиологии растений (описано 500 видов растений), которые часто переиздавались и комментировались. Несмотря на то, что он в своих ботанических трудах не придерживается никаких особенных методов, он внёс в изучение растений идеи, совершенно чуждые предрассудков своего времени и предполагал, как истинный натуралист, что природа действует сообразно своим собственным предначертаниям, а не с целью быть полезной человеку. Он наметил с прозорливостью главнейшие проблемы научной растительной физиологии. Чем отличаются растения от животных? Какие органы существуют у растений? В чём состоит деятельность корня, стебля, листьев, плодов? Почему растения заболевают? Какое влияние оказывают на растительный мир тепло и холод, влажность и сухость, почва и климат? Может ли растение возникать само собой (произвольно зарождаться)? Может ли один вид растений переходить в другой? По большей части это те же вопросы, которые и теперь волнуют натуралистов. В самой постановке их — громадная заслуга греческого ботаника. Что же касается ответов, то их в тот период времени, при отсутствии нужного фактического материала, нельзя было дать с надлежащей точностью и научностью. Наряду с наблюдениями общего характера «История растений» содержит рекомендации по практическому применению растений. В частности, Теофраст точно описывает технологию выращивания специального вида тростника и изготовления из него тростей для авлоса. Из других его сочинений наибольшей известностью пользуются «Характеры» — сборник из 30 очерков человеческих типов, где изображаются льстец, болтун, бахвал, гордец, брюзга, недоверчивый и т. д. , причём каждый мастерски обрисован яркими ситуациями, в которых этот тип проявляется. Так, когда начинается сбор пожертвований, скупой, не говоря ни слова, покидает заседание. Будучи капитаном корабля, он укладывается спать на матрасе кормчего, а на праздник Муз (когда было принято посылать учителю вознаграждение) оставляет детей дома. Нередко говорят о взаимном влиянии «Характеров» и персонажей новой греческой комедии. Несомненно его влияние на всю новейшую литературу. Так с Теофраста берёт начало литературный портрет — неотъемлемая часть любого европейского романа. Из трактата «О музыке» сохранился ценный фрагмент (включён Порфирием в его комментарий к «Гармонике» Птолемея), в котором философ, с одной стороны, полемизирует с пифагорейско–платоновским представлением музыки как очередной — звучащей — «инкарнации» чисел. С другой стороны, он считает мало существенным и тезис гармоников (а возможно, и Аристоксена), рассматривавших мелодию как последовательность дискретных величин — интервалов (промежутков между высотами). Природа музыки, заключает Теофраст, не в интервальном движении и не в числах, а в «движении души, которая избавляется от зла через переживание. Не будь этого движения, не было бы и сущности музыки». Теофрасту также принадлежит (не дошедшее до нас) сочинение «О слоге», которое, по мнению М. Л. Гаспарова, по своему значению для всей античной теории ораторского искусства стоит едва ли не выше «Риторики» Аристотеля. Его неоднократно упоминает Дионисий Галикарнасский, Деметрий Фалерский и др.
[28] Plato, Rep., 539 b.
[29] Апофтегма — краткое и меткое наставительное изречение, нравоучительная сентенция, синоним максимы или афоризма. Сборник апофтегм называется апофтегмата. Апофтегма представляет собой краткий рассказ об остроумном, поучительном ответе или поступке великого человека — царя, полководца, философа. В центре апофтегмы обычно находится гипербола, парадокс, некая логическая неожиданность, вносящая новые штрихи в сложившееся представление о том или ином государственном деятеле, философе, писателе или эпохе. Апофтегма явилась одним из основных книжных прообразов анекдота, скрещивание апофтегмы с фольклорным анекдотом дало в итоге литературный анекдот.
[30] Анахарсис (ок. 605- 545) — скиф сакского происхождения, сын царя Гнура, брат царя Савлия и Кадуита. Прибыл во времена Солона в Афины, где встречался с самим Солоном и другим знатным скифом Токсаром, который был известен в Афинах как врач и мудрец, позже путешествовал по другим греческим городам. Диодор Сицилийский и Диоген Лаэртский указывают, что он вместе с другими мудрецами посещал лидийского царя Крёза. Анахарсис прославился как мудрец, философ и сторонник умеренности во всём; его причисляли к семи мудрецам и ему приписывались многие разумные изречения и изобретения. Существует более 50 изречений Анахарсиса на разные темы: размышления о поведении людей, о взаимоотношениях между людьми, о защите собственного достоинства, о зависти, о значении языка, о мореплавании, о гимнастике, о политике и общественном устройстве, о вине и вреде пьянства и т. д. Известны десять «кинических» писем Анахарсиса: к Крёзу (два), афинянам, Солону, тирану Гиппарху, Медоку, Аннону, царскому сыну, Терею — жестокому правителю Фракии, Фрасилоху. Эти письма, носящие имя Анахарсиса, по мнению учёных, датируются III-I вв. до н. э и примыкают к традиции, которая идеализировала «природные», варварские народы и была наполнена острым социальным содержанием под влиянием кинизма. По легенде, Анахарсис изобрёл якорь, усовершенствованные гончарный круг и парус. После возвращения в Скифию он, по сведениям Геродота (IV, 76-78) был убит собственным братом за совершение иноземного религиозного обряда. Он часто рассматривается как полностью легендарный персонаж. Однако надпись из Ольвии середины VI в. (посвящение Аполлону Борею, сделанное Анаперром, сыном Анахарсиса, сколотом), возможно сделана сыном Анахарсиса.
[31] Антифан из Берги во Фракии — автор сочинений о чудесном и невероятном. По тому, как он упоминается Страбоном (I, p. 47 ; II, pp. 102; 104) кажется, что он писал свои сочинения с расчётом, что им будут верить как подлинным и следовательно был мистификатором. Вследствие этого слово βεργιαζειν употреблялось в смысле «сплетни, лживые истории) (Steph. Byz. s.v Βεργη , который однако путает нашего Антифана с комедиографом с Родоса; ср. Clem. Alex., Strom., I, p. 133; Phot., Cod. 166). Большинство авторов согласны в том, что Антифан из Берги одно и то же лицо с тем Антифаном, который написал книгу о гетерах (περι εταιρων) и которого некоторые авторы называют Антифаном Младшим (Athen., XIII, p. 586 ; Harpocrat., s. v. v Ναννιον , Αντικυρα ; Suid. s.v Νανιον).
[32] Речь идет о басне «Лев и Лиса». Эзоп — знаменитый греческий баснописец. Был ли он историческим лицом — сказать невозможно. Первоначальным источником сведений о нём послужили сообщения Геродота. Так он сообщает (II, 134), что Эзоп был рабом некоего Иадмона с острова Самос, потом был отпущен на волю, жил во времена египетского царя Амасиса (570-526) и был убит дельфийцами; за его гибель Дельфы заплатили выкуп потомкам Иадмона. Дальнейшие авторы искажали геродотову традицию путём ненадёжных умозаключений. Так Гераклид Понтийский утверждал, что он происходил из Фракии, был современником Ферекида, а первого его хозяина звали Ксанф. Так, например, вывод о фракийском происхождении Эзопа сделан им на основании того, что Геродот упоминает об Эзопе в связи с фракиянкой гетерой Родопис, также бывшей в рабстве у Иадмона. Позднейшие авторы внесли свой вклад в создание мифа об Эзопе. Так Аристофан («Осы»), сообщая о смерти Эзопа вводит мотив подброшенной дельфийцами чаши и басню об орле и жуке, рассказанную им перед смертью. Комик Алексид (IV в. до н. э) в своей комедии «Эзоп» сталкивает своего героя с Солоном, т. е вплетает легенду об Эзопе в цикл легенд о семи мудрецах и царе Крёзе. Ядро эзоповской легенды сложилось к концу IV в. до н. э и в концентрированном виде выражено в «Жизнеописании Эзопа». Древнейшие его фрагменты на папирусе датируются II в. н. э. Здесь появляется мотив уродства Эзопа, местом его рождения делается Фригия — стереотипное место, ассоциирующееся с рабами, Эзоп выступает как мудрец и шутник, дурачащий царей и своего хозяина — глупого философа. Под именем Эзопа сохранился сборник басен (426) в прозаическом изложении, без всякой художественной отделки. В действительности в т. н «Эзопов сборник» вошли басни самых различных эпох. В III в. до н. э его басни были записаны в 10 книгах Деметрием Фалерским, но это собрание было утрачено после IX в. н. э. В I в. н. э вольноотпущенник императора Августа Федр осуществил переложение этих басен латинским ямбическим стихом (многие басни Федра оригинального происхождения), а Авиан (ок. IV в.) переложил 42 басни латинским элегическим дистихом. Около 100 г. н. э живший, по–видимому, в Сирии Бабрий, римлянин по происхождению, изложил эзоповы басни греческим размером холиямб.
[33] Bergk, Poet. Lyr. Gr., III, 411, Simon., No 47; также цитируется в Mor., 41 f et 494a; О Симониде Кеосском см. пр. 5 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[34] О Ксенофонте см. пр. 59 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[35] Эсхил (525 , Элевсин, Аттика — 456, Гела, Сицилия) — старший из классических греческих трагиков. Родился в семье крупного землевладельца. Участвовал как тяжеловооружённый воин в сражениях при Марафоне и Саламине против персов. Непосредственного участия в политических делах не принимал, однако его произведения раскрывают политические взгляды поэта. Приняв в 500 г. первый раз участие в поэтическом состязании, Эсхил одержал в них в последующие годы 13 побед. Долгое время жил и ставил свои пьесы при дворе сиракузского царя Гиерона I в Сицилии. Из 90 трагедий Эсхила до нас дошло 79 названий произведений и отдельных довольно обширных отрывков и лишь 7 пьес сохранились полностью. Из них «Персы» (472), написанные в соревновании с Фринихом, основаны не на мифическом сюжете, а на историческом материале и восхваляют победу Афин над персами, одновременно предостерегая их от высокомерия. «Семеро против Фив», единственная сохранившаяся пьеса из трилогии по мотивам мифов об Эдипе, рассказывает в мифологической форме (поход Полиника против родных Фив) о победе полисной системы над старыми родовыми отношениями. «Просительницы» входят в трилогию о Данаидах и поднимают тему противоборства ближневосточному деспотизму. В поставленной впервые в 458 г. и единственной дошедшей до нас полностью трилогии «Орестея» (трагедии «Агамемнон», «Хоэфоры» и «Эвмениды») повествуется о кровавых преступлениях зловещего рода Атридов, о противоборстве между матриархатом и патриархатом, восхваляется олицетворяющая прогресс афинская рабовладельческая демократия (в частности, ареопаг). Пьеса «Прикованный Прометей» проникнута пафосом утверждения свободного гражданина греческого полиса. Своим творчеством Эсхил придал греческой трагедии классическую форму, ослабив её культовую привязанность и усилив самостоятельность театра. Главным содержанием пьесы стало драматическое действие. Партии хора Эсхил использовал для сопровождения и комментария сюжетного сценического действия. Для создания подлинного драматического диалога им был введён, помимо протагониста, второй, а позднее, по примеру Софокла, и третий актёр. Эсхил объединял три взаимосвязанные пьесы в трилогию, а там, где это было возможным — в тетралогию путём включения сатировской драмы, в которой его дарование и мастерство раскрывалось особенно ярко. Эсхил ввёл новшества в сценическое оформление действия. В трактовке мифологического сюжета, который Эсхил, как и другие трагики, свободно интерпретировал, он отражал свои взгляды на общественные и этические проблемы своей эпохи. Эсхил был убеждён в справедливости божественного мироздания, воплощённой в формуле дочери Зевса Дике: кто осмелится выступить против него, дерзкий и заносчивый, по праву заслуживает смерти. Несмотря на свою принадлежность к старой знати и разделяя её мировоззрение, Эсхил приветствовал рабовладельческую демократию в родном городе Афины и стремился быть ей полезным. Возвышенность мыслей, богатая фантазия, драматическое искусство и красноречие снискали Эсхилу при жизни славу одного из выдающихся трагиков мировой литературы.
[36] Истмийские игры — один из четырёх общегреческих агонов. Игры в честь бога Посейдона на Коринфском (Истмийском) перешейке проводились через два года, вероятно весной каждого второго и четвёртого из годов олимпиады. Предания относят их учреждение к доисторическому времени и называют основателем агона самого бога Посейдона. Согласно одному из мифов, Сизиф, похоронив утонувшего в море Меликерта, учредил Истмийские игры в память о нём. Другое предание приписывает учреждение игр Тесею после умерщвления Скирона или Синиса. Исторически они вероятно возникли, или, по крайней мере, получили своё общегреческое значение лишь после свержения тирании Кипселидов (ок. 582 г.). Заведовали агоном коринфяне, но почётное председательство на нём имели афиняне, в честь их героя Тезея. Элейцам, напротив, доступ был закрыт. Время игр начиналось, как и в прочих агонах, объявлением священного перемирия. Состязания были гимнастические, конные, поэтические и музыкальные. О том, что частью Истмийских игр были также музыкальные соревнования, свидетельствует, в частности, поэт Эвфорион Халкидский, сочинение которого «Об Истмийских играх» сохранилось в позднейших пересказах Афинея. Игры продолжались, вероятно, несколько дней. Победитель получал пальмовую ветвь и венок, который в древнейшее и в императорское время плёлся из сосновых ветвей, а в классическую эпоху — из сельдерея. Во время Истмийских игр древнеримский полководец Тит Квинкций Фламинин принародно объявил об окончании гегемонии Македонии. Наряду с другими античными играми, эти празднества были запрещены как языческие при утверждении христианства в IV в. императором Феодосием I.
[37] Ион Хиосский (род. ок. 490 — ум. до 421) — греческий поэт. Большую часть жизни провёл в Афинах, где был знаком и даже дружен со многими знаменитыми людьми, в частности с Кимоном и с Фемистоклом; встретившись с ними впервые, ещё юношей, на пиру, он нашёл, по свидетельству Плутарха (Cimon, IX), что первый в обществе приятнее второго, так как охотно пел и играл на кифаре. Перикла же (Plut, Per., V) он вообще счёл надменным, ибо к самохвальству его примешивалось много высокомерия и презрения к другим. В 462 г. , также по свидетельству Плутарха Cimon, XVI) он слушал речь Кимона в Народном собрании с призывом поддержать спартанцев, когда против тех, после разрушительного землетрясения восстали илоты, периэки и мессенцы. Помимо анекдота о встрече с Эсхилом на Истмийских играх, сохранились также анекдоты о его встрече с Софоклом на Хиосе в 441-440 гг., когда последний был полководцем в Самосской войне (Athen., XIII, 603 e) и возможно с Сократом (Diog. Laert., II, 23). Что до творчества, то по свидетельству всё того же Плутарха (Per., V), что при добродетели, как и при трагедии, непременно должна быть сатировская часть, напр. влечение к вину и другим удовольствиям. Умер до 421 г. (Aristoph., Pax, 835 et schol). В качестве трагического поэта впервые выступил ок. 451 г. (Suda s.v). В 428 г. он был побеждён Еврипидом, когда последний представил «Ипполита» (Arg. Eur. Hippol), но в другом случае он взял первый приз на Великих Дионисиях и за трагедию и за дифирамб и за это сделал подарок хиосским вином каждому афинскому гражданину (Athen., I, 3f). Число его пьес разные авторы сообщают различно — 12, 30, 40 (Suda s.v). Известны названия: из геракловского цикла — «Алкмена», «Еврифида» и сатировская драма «Омфала», из троянского цикла — «Агамемнон», «Лаерт», «Тевкр» и «Φρουροι» (в ней речь шла о вылазке Одиссея в Трою в качестве разведчика), кроме того «Аргивяне», «Феникс» и «Кеней». Фрагментов дошло мало и они незначительны (TGF, 732-746). Александрийские критики включили его в «канон» — избранный список лучших трагических поэтов; Аристарх и Дидим написали комментарии к его пьесам (Athen., XIV, 634), а Батон — исследование о нём (Athen., X, 436). В трактате «О возвышенном» (33) он характеризуется как автор никогда не ошибающийся в правилах и неизменно пишущий красиво и гладко, но при этом всё же никто не предпочтёт все его сочинения одному софокловскому «Эдипу». Кроме трагедий он сочинял элегии, эпиграммы, энкомии, пеаны, гимны, возможно комедии и наконец, космологическое сочинение в прозе «Τριαγμος», в котором он описывал пифагорейские принципы триадической структуры космоса, историю основания Хиоса, которой пользовался Павсаний (VII, 4,8) и воспоминания под названием «Посещения» — возможно самое интересное из своих сочинений. Длинную цитату из него приводит Афиней (603 е); в ней он в живых подробностях описывает вечернее времяпрепровождение Софокла на Хиосе. Ни один другой грек до Сократа не был представлен столь живо. Название «Посещения» возможно означает описание визитов к выдающимся людям острова. Ион, как кажется, не имел непосредственных подражателей в этом жанре, который он изобрёл.
[38] Thuc., I, 18; о Фукидиде см. пр. 63 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[39] Hom., Il., IX, 323 ; цит. также в Mor., 48a et 494d.
[40] Цеста — боевая перчатка, иногда использовавшаяся в панкратии. Она имела некоторое сходство с современными боксёрскими перчатками, но имела кожаные полосы, железные пластинки, лезвия или шипы и использовалась в качестве оружия. В спортивных состязаниях они использовались в кулачном бою. «Цеста» название латинское, по- гречески такие перчатки назывались μειλιχαι и состояли из кожаных полос, завязанных на ладони, оставляя пальцы голыми. Их вариант, называвшийся σφαιραι имел вшитые металлические шарики, покрытые кожей. Римский вариант имел ремни различной длины, иногда даже до локтя, чтобы защищать предплечье от ударов. Цеста часто использовалась гладиаторами, как друг против друга, так и против других типов гладиаторов. Несмотря на то, что другие типы гладиаторов казалось имели над ними явное превосходство, один удар цестой мог вывести из строя любого бойца. Бойцы, сражавшиеся с цестой не имели на теле никакой другой защиты. Она была большей частью оружием рабов, сражавшихся насмерть. Поединки с цестой были запрещены в 393 г. н. э как исключительно жестокие. Наиболее известным изображением цесты является «квиринальский боец»; скульптура эта находится в собрании Национального музея Рима и на ней сидящий боец имеет на руках цесту.
[41] Аристипп Киренский (435-355) — философ из Кирены в Северной Африке, основатель киренской, или гедонической школы, ученик и друг Сократа, с софистическим уклоном. Первым из учеников Сократа начал брать деньги за обучение и даже пытался часть средств (20 мин) отослать своему учителю, но Сократ отказался принять их, сославшись на своего даймона. Среди учеников Сократа пользовался дурной славой, в том числе за угодливость перед лицом сиракузского тирана Дионисия (Диоген за это назвал его «царским псом»), трусость, любовь к роскоши и общение с гетерами (Лаидой). Среди его учеников была его дочь Арета. Согласно ему, познание основывается на одних только восприятиях, причины которых, однако, непознаваемы. Восприятия других людей для нас также недоступны, мы можем основываться только на их высказываниях. Эвдемония у Аристиппа — это не сопутствующее явление при обнаружении способности, как это понимал Сократ, а сознание самообладания в удовольствии: мудрец наслаждается удовольствием, не поддаваясь тому, чтобы оно овладело им. Не стоит сетовать на прошлое или страшиться будущего. В мышлении, как и в действиях, следует придавать значение только настоящему. Только им мы можем свободно распоряжаться.
[42] Об Алкивиаде см. пр.29 , а о Демосфене пр. 148 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[43] В качестве примера обычно приводят Πηληιαδεω – Il., I,1.
[44] Xen., Ages., V,4 ; Plut., Ages., IX (602A) ; Plut., Mor., 31c ; 209d.
[45] Diels, Fr. Der Vorsocr., II, 88 ; Демокрит из Абдеры (460-371) — философ, главный представитель античной атомистики и философской школы г. Абдера, бывшего тогда богатым торговым городом с высокоразвитой культурой. Демосфен был выразителем идеологии античной рабовладельческой демократии. Он совершал дальние путешествия и будучи человеком энциклопедических знаний, оставил после себя множество философских и естественнонаучных сочинений, от которых дошли лишь фрагменты. Согласно Демокриту, мир состоит из атомов и реально существующих пустот, обусловливающих их отдельное существование (т. е без пустот не было бы промежуточных объемов). Атомы могут занимать определённое положение по отношению друг к другу; они двигаются, соединяются и вновь разделяются. Чисто количественные отношения, состояния и движения атомов есть основа многообразных изменений явлений мира. Демокрит различал свойства явлений, представляющих вещи в себе (величина, образ, масса, движение, твёрдость) и свойства, которые вытекают из взаимодействия с органами чувств человека (цвет, яркость, звук, вкус, запах и т. д). Мир явлений познаётся через чувственное восприятие. Мир вещей воздействует через истечение «идолов» (образов) на органы чувств и благодаря им на огненные атомы души. Различные восприятия явлений мира образуют исходный пункт мышления, которое позволяет проникнуть в атомистическую структуру мира. Демокрит, таким образом, пытался решить вопрос о связи чувственной и высшей, рациональной ступеней познания. Объяснение многообразных качественных явлений мира их сведением к количественным свойствам атомов вовсе не означает их мнимость, как у Парменида. Демокрит признаёт их реальность. Согласно Демокриту, биологические явления и даже мышление можно объяснить материалистически — движением и связями определённых атомов. Например, души состоят из гладких и круглых атомов, подобных атомам огня. Поскольку атомы движутся, они могут проникать во все тела и воздействовать на все жизненные процессы. Атомы воздействуют друг на друга путём давления и толчков. Всё это происходит механически с фатальной неизбежностью, в том числе и возникновение бесчисленных миров, находящихся на различных ступенях развития и органических существ (через взаимные столкновения падающих с различной скоростью в пустоте атомов и образующихся при этом вихревых движений). Философия Демокрита — поворотный пункт в истории атеизма. Демокрит выступал против национальной религии, боги для него лишь воплощение явлений природы и человеческих свойств, например Зевс — для него солнце, Афина — разум. В области логики Демокрит особое внимание уделяет определениям содержания и исследует также вопросы индукции, аналогии и гипотезы. Во всяком случае, Аристотель считал Демокрита своим предшественником в этой области. В сфере искусства Демокрит был поборником наивного реализма, который смотрит на искусство как на подражание природе. Этические взгляды Демокрита тесно связаны с его теорией познания и атомистическими установками. Радость возникает так же, как и восприятие. Истинное счастье, эвдемония, являющееся целью и мерой жизни, вытекает не из внешнего благополучия или чувственного удовлетворения, а из лёгкого движения атомов огня, которое определяет правильное понимание. Согласно античным источникам, Демокрит написал много математических работ, например по математической теории музыки и о перспективе. Из этих сочинений сохранились лишь фрагменты, в которых Демокрит на основе своих атомистических представлений (вероятно, путём разложения на слои) впервые представил объёмы конуса и пирамиды, конечно, без строгого доказательства. Воззрения Демокрита, представляющие собой вершину материалистического и естественнонаучного учения античности, оказали большое влияние на философию последующих времён, в т. ч на Эпикура, Лукреция, Гассенди, Галилея, Лейбница и современную атомную физику.
[46] О паллии см. пр. 25 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[47] Hom., Od., XVI, 187 ; так же цитируется в Moralia, 543d.
[48] Фрагмент из трагедии Эсхила «Лучницы»; Nauck, TGF, Aeschylus, No 239; цитируется также в Moralia, 767b.
[49] Bergk, Poet. Lyr. Gr., III, 88 , Sappho, No2 ; цитируется также в Moralia, 763a; Сапфо (род. ок. 650, Эрес, о. Лесбос) — выдающаяся поэтесса античности. Происходит из аристократической семьи. Жила в Митилене на Лесбосе. Затем в связи с установлением тирании и начавшимися волнениями на Лесбосе удалилась в Сиракузы. В Митилене Сапфо собрала вокруг себя кружок знатных девушек, которых до их замужества обучала умению вести себя, музыке, стихосложению и танцам. Этим девушкам, а так же музам посвящена часть лирики Сапфо. Кроме того известны стихотворения к дочери Клеиде и к брату, страстно влюбившемуся в гетеру. Наряду с этими отдельными произведениями, исполнявшимися под звуки лиры, Сапфо создавала свадебные песни (эпиталамии) для девушек, покидавших её кружок. Эти песни предназначались для хоров, в них поэтесса обращалась к народной поэзии. Стихи Сапфо отличаются силой и искренностью чувства, берущими начало в глубоких личных переживаниях. Поэтическая выразительность и красота тонкого восприятия природы и благозвучного простого языка, идущего от народных песен, позволяют Сапфо передать такие нюансы человеческих чувств, как счастье, страсть, муки несчастной любви. Свои стихотворения Сапфо писала на эолийском диалекте, используя различные метрические формы (наиболее известна сапфическая строфа). Они были объединены в девять книг. Обнаруженные в Египте папирусы позволили прибавить к сохранившимся стихотворениям новые ценные фрагменты. Сапфо высоко чтили в античности, называя десятой музой; Катулл и Гораций ей подражали. Жизнь и смерть Сапфо окутаны легендарными рассказами (о тщетном сватовстве Алкея, о её несчастной любви к Фаону, о том, как из–за этой любви она покончила с собой, бросившись со скалы и т. д).
[50] Plato, Laws, 716a.
[51] О Менедеме см. пр. 54 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[52] Гиппократ (ок. 460, о. Кос — ок. 370, Лариса, Фессалия) — врач из семьи потомственных врачей. Родословное древо этой семьи берёт своё начало от бога–целителя Асклепия. Как основатель научной медицины, Гиппократ принадлежал к наиболее значительным врачам античности, о его жизни сложены многочисленные легенды. Из 58 сочинений, составивших Corpus Hippocraticum и содержавших учения различных медицинских школ, нельзя указать с уверенностью ни на одно, как принадлежащее именно Гиппократу. Сочинения эти написаны в V в. до н. э- I в. н. э, однако большинство их относилось к V-IV вв. до н. э. С медициной Гиппократа завершился переход от религиозно–мистических представлений о всех процессах, связанных со здоровьем и болезнями человека, к начатому ионийскими натурфилософами их рациональному объяснению. Гиппократ считал, что болезни не посланы богом («О священных болезнях»), а обусловлены вполне объяснимыми причинами, напр. влиянием окружающего мира («О воздухах, водах и местностях»). По учению Гиппократа, здоровье человека покоится на правильном сочетании четырёх телесных соков: крови, мокроты, жёлтой и чёрной желчи («О природе человека»); нарушение этого сочетания означает болезнь, по прошествии которой благодаря процессам в крови восстанавливается правильное сочетание соков (т. е восстанавливается здоровье). Врачи школы Гиппократа видели свои задачи в том, чтобы лечить человека естественным путём — обеспечивая мобилизацию сил его организма для восстановленья здоровья. Тщательное наблюденье за больным, прикованным к постели, и изучение индивидуальных особенностей каждого пациента оказывали им неоценимую помощь. Назначаемые врачами терапевтические меры ограничивались, в сущности, предписаниями соблюдать диету и использовать естественные целительные средства. В хирургии, особенно костной, применялось оперативное вмешательство. Учение Гиппократа о соках оказало большое влияние на представления медиков эпохи античности и средневековья и в слегка модифицированной форме — на представления медиков вплоть до XIX века. Тщательно разработанная Гиппократом этика врачей в отношении пациентов, которая принята и в наши дни в качестве основы поведения врача, нашла своё выражение в т. н «клятве Гиппократа».
[53] О Бионе Борисфените см. пр. 83 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[54] Пирон Элидский (ок. 360-270) — философ, основатель древней скептической школы. Он придерживался того мнения, что ничто в действительности не является ни прекрасным, ни безобразным, ни справедливым, ни несправедливым, так как в себе всё одинаково (αδιαφορον — безразличное), и поэтому оно не в большей степени одно, чем другое. Всё неодинаковое. Различное является (произвольными) человеческими установлениями и обычаями. Вещи недоступны для нашего познания, на этом основан метод воздержания от суждений. В качестве же практически–нравственного идеального метода отсюда выводится «невозмутимость», «безмятежность» (атараксия). Согласно Диогену Лаэртскому (IX, 61), Пиррон вместе со своим учителем Анаксархом (который в свою очередь был учеником Демокрита), сопровождавшим его повсюду, встречался с индийскими гимнософистами (букв. «голыми мудрецами») и магами. Диоген Лаертский (Ibid) предполагает, что, «отсюда, по–видимому, он и вывел свою достойнейшую философию, утвердив непостижимость и воздержание всякого рода». Учение Пиррона называется пирронизмом. Это название по смыслу отождествляется со скептицизмом. Важнейшим источником для изучения его теории является труд Секста Эмпирика «Пирроновы положения». Антогон Каристский написал книгу «О Пирроне» (Diog. Laert., IX,62).
[55] Hom., Od., VI, 187 ; ср. XX, 227.
[56] Ibid., XXIV, 402.
[57] Речь идёт о том же Зеноне Китийском, что и в § 6 и пр. 26.
[58] Стильпон Мегарский (ок. 360 — ок. 280) — философ–метрик, «великий искусник в словопрениях», ученик Евклида, а так же софиста Фрасимаха (Diog. Laert., II, 113); согласно Суде написал не менее 20 диалогов. Диоген упоминает о 9 (II, 120), но в другом месте (XI,16), сообщает, что Стильпон ничего не писал. Был известен формулировкой разнообразных софистических рассуждений, опровержением различения между возможным и действительным, отрицанием онтологического значения связки «есть» и общих определений. По Стильпону, сказать «человек» — значит ничего не сказать, потому что здесь не говорится ни о каком конкретном человеке (Diog. Laert., II, 119). Также нельзя сказать «овощ», ибо тот или иной овощ не существует столько же, сколько существует овощ как вид. Как и киник Антисфен, Стильпон утверждал, что нельзя приписать субъекту отличный от него предикат (человек добр), но можно лишь сказать «человек есть человек» (Plut., Adv. Colot., XXII-XXIII ). В этике Стильпон вместе с киниками, а позднее и стоиками, отстаивал идеал «бесстрастия». За эвристическое упражнение, доказывающее, что скульптура Афины работы Фидия не может быть названа богом, он был изгнан из Афин за безбожие. Диоген Лаэртский сообщает так же о том, как Стильпон, играя словами, доказал киренаику Феодору, прозванному Безбожником, что он–то и есть бог, ведь «чем называешься, тем и являешься» (Diog. Laert., II, 100). Учениками Стильпона были Филон Диалектик и Менедем из Эритреи, возглавивший эритрейскую школу; его так же слушал и основатель Стои Зенон Китийский (Diog. Laert., VII, 24).
[59] Посейдон (микенск. Po–se–da-o, дорийск. Poteidan, беотийск. Потидаон, откуда город Потидея) — бог морей, всех источников и вод, сын Кроноса и Реи, брат Зевса и Аида, с которыми он разделил господство над миром, супруг Амфитриты, родившей ему Тритона. Когда Рея родила его, то положила у источника Арна в Аркадии, чтобы он воспитывался вместе с овцами, Кроносу же сказала, что родила жеребёнка, и дала ему проглотить его (Paus., VIII, 8,2). По другой версии, Кронос бросил его в море (Hyg., Myth., 139). Он был воспитан на Родосе тельхинами (Diod., V, 55,1). Изготовил медную дверь для тартара (Hes., Theog., 732-733). По словам критян, впервые занялся морским делом и создал корабли. Существует несколько мифов о споре Посейдона с другими богами за города. Наиболее известен спор за Аттику с Афиной (Hdt., VIII, 55). Споря за неё, он ударил трезубцем о берег и произвёл коня или, по другой версии, солёный источник. Проиграв спор, он хотел затопить Аттику, но Зевс, через Гермеса, это запретил (Hyg., Myth., 164). Так же судился с Афиной за Трезен, с Герой за Арголиду (Schol. ad Pind., Isthm., VIII, 91), с Зевсом за Эгину, с Дионисом за Наксос (Nonn, Dion., XLIII, 182), с Аполлоном за Дельфы, c Гелиосом за Родос и Коринф. Все эти тяжбы он проиграл. Посейдон был вынужден признать главенство Зевса, но, считая себя равным ему, выступил против него вместе с Герой и Афродитой (по другой версии с Герой и Афиной – Hom., Il., I, 400), но потерпел поражение и был спасён Фетидой. В наказание за заговор против Зевса вместе с Аполлоном служил Лаомедонту; они воздвигли для него стены в Трое, а когда тот отказался заплатить им за работу, Посейдон наслал на город морское чудовище, пожиравшее людей. По Гомеру, в Троянской войне был на стороне ахейцев, но преследовал Одиссея за то, что тот ослепил его сына Полифема. По А. Ф. Лосеву, древнейшее представление о Посейдоне связано с плодородием земли, пропитанной влагой: «Олимпийский Посейдон неразрывно связан именно с морской стихией, сохранив в качестве рудиментов эпитеты, указывающие на былую связь с землёй, мифы о зооморфных ипостасях Посейдона-коне и быке и предания о Посейдоне, своим трезубцем выбивающим из земли пресную влагу источников. В словаре Любкера отмечается: «В древнепеласгическое время Посейдон был не только богом моря, но и богом всех вод, распространённых на земле и вокруг неё; он даёт начало источникам, рекам и озёрам. Поэтому он был так же питателем и оплодотворителем растительного царства и стоял близко к Деметре». Так же он был объемлющим и держащим землю и как колебатель земли производил землетрясения. В связи с этим у греков существовала гипотеза, что землетрясения происходят от действия воды, проникающей в пещеры и прочие углубления в земле. Посейдон считался покровителем коневодства и имел прозвище Гиппий («Конный»). Именно он, по преданию, создал коня и научил управлять им. В его честь устраивали Истмийские игры с конными ристалищами. Кроме коня, священными животными Посейдона были дельфин и бык — в частности чёрный, а священным деревом — сосна. Изображали его могучим мужчиной, чаще всего, с трезубцем в руках. Культ его был широко распространён по всей Греции, преимущественно в прибрежной части и на островах; особенно богат местами его почитания был Пелопоннес — ионийцы почитали его как покровителя своего племени. У римлян Посейдон отождествлялся с Нептуном.
[60] Мегаряне — жители Мегариды, небольшой области Средней Греции, на юго–западе непосредственно примыкавшей к Коринфскому перешейку, простиравшейся между Сароническим заливом на юго–востоке и Алкионийской бухтой Коринфского залива на северо–западе. Северную границу (с Беотией) составлял главный хребет Киферона, северо–восточную (с Аттикой) — один из его отрогов, оканчивающийся у берега Саронического залива двумя вершинами («рога»). Почти вся страна занята массивным хребтом, главная часть которого, занимающая западную часть Мегариды, высотой до 1350 метров, в древности носила название Герания; на севере он соединяется с голым утёсистым хребтом Киферона. К западу от Герании отделяется τα Ονεια ορη , образующая полуостров, далеко выступающий в Коринфский залив и носивший название Переи. Только в восточной части Мегариды, между Геранией и горами Κερατα , простирается небольшая равнина, среди которой на двух холмах находился главный город Мегариды, Мегара. Представляя единственное соединительное звено между средней Грецией и Пелопоннесом и вследствие этого сильно страдая во время войн пелопоннессцев с афинянами или фиванцами, Мегарида не обладала удобными путями сообщения. Три дороги — из которых одна пролегала по утёсистому и неприступному по большей части западному берегу, другая по ущельям гор посредине страны, третья по восточному берегу — были одинаково затруднительны и легко могли быть преграждены. Наибольшее значение имела и теперь имеет последняя из трёх дорог, ведущая через Мегару и её равнину с одной стороны в Аттику, с другой — к наиболее удобному перевалу через Киферон и оттуда на Фивы. Но в западной своей части она пролегала по почти отвесным склонам горного хребта, круто спускающегося здесь к морю и на протяжении около восьми веков представляла узкую тропу, которая только благодаря искусственным сооружениям императора Адриана сделалась доступной для повозок; это т. н Скироновы скалы, с которых, по преданию, Скирон сбрасывал в море проходящих, пока сам не был сброшен Тесеем. Из городов Мегариды, кроме Мегары с её гаванью, известны на западном берегу гавань Паги и Эгосфена — город в северо–западном углу Мегариды, временами ведший самостоятельное политическое существование в союзе с некоторыми беотийскими городами; его стены и башни сохранились и по настоящее время. Мегаряне были по происхождению дорийцами. Мегара была завоёвана при нашествии дорян из Пелопоннеса и вся страна стала дорийской, коренное население было лишено поземельной собственности, разделённой между дорийскими поселенцами, и вся страна подпала под власть Коринфа. В VIII в. до н. э доряне Мегары отделяются от Коринфа, но с потерей западной части Мегариды и составляют самостоятельное государство с олигархическим управлением. Мегаряне в древности слыли, особенно у афинян, грубыми и невежественными, хитрыми и вероломными, и часто служили предметом острот афинских комиков, но отличались трудолюбием и считались хорошими моряками.
[61] Ср. Plato, Reip., 571 c et Plut., Moralia, 100f.
[62] Система музыкальных ладов у древних греков весьма сложна. Желающим узнать о ней подробнее рекомендую книгу: Петр В. И О составе, строе и ладах в древнегреческой музыке. Киев: Типография императорского университета св. Владимира, 1901.
[63] Фриний Митиленский (456-419) — поэт, славившийся как автор дифирамбов. Жил во времена резких перемен в греческой лирике. Развившийся вкус греков уже не удовлетворяли несложные по содержанию гипорхемы, эпиталамии, просодии и т. п лирические произведения. Стала чувствоваться потребность в более сложных видах поэтического творчества, где ярче выступала бы личность с её жизненной борьбой, с борением страстей. Сильно развившаяся музыка стала соперничать со словом, лирические поэты начали обращать большое внимание на музыкальную сторону своих произведений и даже подчинять текст музыкальной композиции. Часто случалось, что исполнители увлекались беспредельным воображением, пустыми и напыщенными фразами и чудовищными образами, в жанре дифирамба отказались от распределения на хоры и стали пренебрегать соблюдавшимися до сих пор правилами ритма, так что постепенно дифирамб преобразовался в музыкальную пантомиму, которая представлялась уже не хорами, а отдельными виртуозами. Фриний приспособил ном ко вкусам дифирамбических поэтов и вызвал некоторыми своими новшествами критику комиков. Он был неправ, внося в пение изнеженные и неестественные модуляции. Комик Ферекрат обвинял его в том, что он подготовил переменами, внесёнными им в музыкальное искусство, крайности Тимофея (Плутарх в 30 главе трактата «О музыке» сохранил нам любопытный фрагмент из Ферекрата, где Музыка, представленная в виде женщины, жалуется Справедливости на всё, что учинили над ней Меланиппид, Фриний и Тимофей). Если рассмотреть в целом все античные суждения о нём, то Фриний предстанет как дерзкий новатор. Так Плутарх (De musica, VI ) пишет: «Вообще кифаредия [т. е искусство игры на кифаре - Julius] во времена Терпандра и до эпохи Фриния сохраняла характер полнейшей простоты: в древности нельзя было составлять кифаредические песни так, как теперь, то есть менять лады и ритмы; напротив, в номах строго выдерживался свойственный каждому из них звукоряд, вследствие чего они и получили своё название «номов», то есть законов, так как нельзя было нарушить узаконенный в каждом вид звукоряда» (впрочем, справедливости ради следует заметить, что сам Терпандр подал пример новаций, оставив прежнюю четырёхструнную лиру ради семиструнной. Страбон (XIII, p. 618) сохранил следующее его двустишие: Из четырёх голосов сочинённую песнь мы оставим, //На семиструнной форминге будем петь тебе новые гимны). Аристофан (Nub., 971 и схолии к этому месту) считал, что он первый изнежил музыку («выводить переливы и свисты, Фринида лады, безобразные трели, коленца»). Обвиняли Фриния и в том, что он добавил на кифаре две струны, верхнюю и нижнюю. История о его прибытии в Спарту и требовании удалить эти две струны повторяется Плутархом в биографии Агиса, причем там называется и имя эфора, инициатора этого требования — Экпреп («Экпрепа, который находясь в должности эфора, рассёк топором две из девяти струн на кифаре Фриния»). Плутарх «De musica, XXX) сообщает даже об одиннадцатиструнной кифаре. Музыка жалуется Справедливости: «Фриний, вставив какую–то собственную вертушку, всю меня вконец изогнул и извертел, укладывая на свои одиннадцать струн четыре октавы». Но даже Ферекрат не удержался от того, чтобы не воздать Фринию некоторой справедливости. Музыка говорит: «Но всё–таки это был для меня сносный человек: если он в чём погрешил, то исправил это». Довольно сносно отзывается о Фринии и Аристотель в «Метафизике» (993b): «И справедливо быть признательным не только тем, чьи мнения мы можем разделить, но и тем, кто высказался более поверхностно: ведь и они в чём–то содействовали истине, упражняя до нас способность к познанию. В самом деле, если бы не было Тимофея, мы не имели бы многих лирических песен; а если бы не было Фриния, то не было бы и Тимофея». Так же о Фринии (впрочем как и о Тимофее) сообщают, что он первый соединил лиру и флейту в дифирамбе. Говорят, что он научился играть на флейте прежде чем на лире, что естественно для дифирамбического поэта. Переход от флейты — инструмента собственно дифирамбического, к лире — инструменту совершенно иному по характеру, объясняет как Фриний пришёл к тому, чтобы требовать от лиры новых эффектов, нашёл новые выразительные средства и трансформировал сам жанр нома.
[64] Эфоры — в Спарте, а позже в Афинах — выборные должностные лица (эфорат из 5 эфоров), обладавшие широким и не всегда чётко зафиксированным кругом полномочий. Согласно Геродоту, должности эфоров впервые ввёл Ликург. Но данные других источников, в частности Аристотеля и Плутарха, относят создание эфората ко времени царя Феопомпа, правившего, по Плутарху, спустя 130 лет после Ликурга. Однако, очевидно, что спартанская община нуждалась в своего рода администраторах, так как цари являлись в основном военачальниками. Эфоры избирались каждый год в день осеннего равноденствия. В выборах мог принимать участие любой полноправный спартиат от 30 до 60 лет. Эфорам запрещалось выдвигать свои кандидатуры на переизбрание. При избрании они давали клятву поддерживать власть царей, а те, в свою очередь, клялись поддерживать законы в лице эфоров. Годы правления эфоров назывались по имени первого из них — эпонима. Со временем эфоры сконцентрировали в своих руках контроль почти над всеми областями жизнедеятельности спартанского общества, включая надзор за обоими спартанскими царями. В частности, двое эфоров обязаны были находиться при войске во время военных действий и могли заключить под стражу даже царей за бездарное военное руководство. Эфоры отвечали за внутреннюю безопасность. Ежегодно они совершали ритуал «объявления войны» илотам, в случае подозрений о существовании заговора должны были принимать все возможные меры для его подавления. Для этих целей эфорам было предоставлено право досудебного ареста и отстранения от должности любого магистрата, включая царя. В случае предъявления судебного обвинения царю они действовали в качестве государственных обвинителей, в гражданских делах — в качестве судей. В случае войны эфоры определяли те возрастные классы, которые подлежат мобилизации; они же назначали трёх лиц (гиппагретов), которые затем формировали элитный корпус из 300 «всадников». Два эфора всегда сопровождали царя в походе. Сакральные функции эфоров состояли в том, что раз в 9 лет в святилище Пасифаи они наблюдали за небесными знамениями и по результатам этого наблюдения могли объявить общине о том, что боги лишили одного из спартанских царей своего покровительства. Со временем эфоры получили право созывать герусию и председательствовать на апелле. Они принимали решения по налогообложению, календарю, военному обучению молодого поколения, внешней политике, принимали решения о применении ксенеласии к нежелательным иностранцам. Ежегодно отбирали пять лучших агафоэргов, спартанских послов того времени. Клеомен III отменил институт эфоров в 227 г. до н. э, однако он был восстановлен македонским царём Антогоном III Донатом после битвы при Селласии. Эфорат просуществовал до II в. н. э, когда, вероятно, был отменён римским императором Адрианом.
[65] Nauck, TGF, Soph., No 758.
[66] Мильтиад Младший (ок. 550-489) — афинский государственный деятель, полководец периода греко–персидских войн (500-449), тиран Херсонеса Фракийского (ок. 520-493), сын Кимона Старшего (который был сводным братом Мильтиада Старшего), отец Кимона Младшего. Происходил из древнего аристократического рода Филаидов, возводившего своё происхождение к сыну Зевса Эаку. Вероятно, в детстве и юности находился вместе с отцом в изгнании и вернулся в Афины в конце правления Писистрата. В 524 г. тираны Гиппий и Гиппарх приказали убить Кимона, но к его сыну демонстративно благоволили и в том же году он был избран архонтом–эпонимом в Афинах. Около 520 г. погиб тиран Херсонеса Фракийского Стесагор, и Писистратиды, не желая утрачивать контроль над этой областью, отправили туда Мильтиада. Он сумел захватить там власть, устранив недовольных и вскоре женился на Гегесипиле, дочери фракийского царя Олора, что обеспечило ему дружественное отношение Фракии. В 513 г. из Азии в Европу переправилась большая персидская армия, возглавляемая царём Дарием I. В ходе своего похода против скифов, персы покоряли греческие города во Фракии. Большинство правителей этих городов, в том числе и Мильтиад, понимая невозможность сопротивления, добровольно признавали зависимость от персов и присоединялись к походу против скифов. Построив мост через Дунай и оставив охранять переправу сопровождавших его греческих тиранов, Дарий углубился в северопонтийские степи и потерпел поражение от скифов. Скифы в ответ на поход Дария вторглись на подвластные персидской державе территории, и дошли до Херсонеса. Мильтиад был вынужден бежать в изгнание, но через несколько лет (когда точно, неизвестно) вернулся на Херсонес и восстановил свою власть. В 499 г. началось ионийское восстание. О каком–либо участии в нём Мильтиада ничего не известно. Скорее всего, он выжидал и не предпринимал активных действий. Однако он был афинянином и у Дария были поэтому сомнения в его лояльности. В 493 г. персидский флот продвигался вдоль западного побережья Малой Азии к Херсонесу, по пути захватывая мятежные города. Мильтиад был вынужден бежать. Он возвратился в Афины, где у него сразу же появились враги, увидевшие в нём политического конкурента. Поэтому сразу после возвращения против него выдвинули обвинение в тирании на Херсонесе. Кто выступил его обвинителем, неизвестно. Это мог быть Фемистокл, занимавший в то время должность архонта–эпонима, или Ксантипп, возглавлявший политическую группировку Алкмеонидов. Мильтиад оправдался на суде, сказав что его правление на Херсонесе было направлено на благо Афин. После суда Мильтиад становится одним из самых влиятельных политиков Афин. Он был избран стратегом и впоследствии переизбирался на эту должность. Причинами такого быстрого возвышения стали его происхождение, то, что он привёз из Херсонеса большие богатства и имел опыт политической деятельности. В то же время он был тираном, что негативно воспринималось афинянами, и не проявлял особых симпатий к демократии. Позиция Мильтиада по главным внешнеполитическим вопросам того времени — об отношениях со Спартой и с Персией была проспартанской и антиперсидской. Что касается методов ведения военных действий, то в отличие от Фемистокла, уповавшего на использование морских сил, он считал, что исход войны будет решён в сухопутных сражениях и поэтому нужно укреплять боеспособность гоплитской фаланги. В 491 г. в Афины прибыли персидские послы с требованием «земли и воды». Они были убиты по инициативе Мильтиада. Этот акт демонстративной жестокости делал войну с персами неизбежной. В 490 г. Мильтиад был вновь избран в коллегию стратегов. В том же году Дарий отправил экспедицию в Эгейское море, целью которой было покорение Афин. Знакомый с персидской тактикой, Мильтиад убедил военный совет дать сражение персам в открытом поле. Получив благодаря добровольной уступчивости остальных стратегов в свои руки главное начальство над войском, он воспользовался всеми выгодами местоположения и, сильным напором ошеломив персов, одержал над ними победу при Марафоне. В следующем году Мильтиад предложил начать поход на Кикладские острова. Под его предводительством афиняне осадили остров Парос, но блокада окончилась неудачей; сам Мильтиад был ранен и вернулся в Афины, не добившись никаких результатов. Он был обвинён в «обмане народа» и приговорён к штрафу в 50 талантов и вскоре умер от полученных при осаде Пароса ран.
[67] Фемистокл (524-459) — афинский государственный и военный деятель, один из «отцов–основателей» афинской демократии. Его отцом был незнатный афинянин Неокл, а матерью либо фракиянка Абротонион, либо женщина родом из Галикарнасса Евтерпа. Но независимо от того из какого города происходила мать Фемистокла её сын был незаконнорождённым. В дальнейшем происхождение Фемистокла обусловило его гражданскую позицию. Большинство знатных афинских родов имело родственные и / или дружественные сношения с другими государствами. Фемистоклу были чужды подобные пристрастия. Он склонялся к опоре на внутренние силы, без заключения тесных союзов с другими государствами. Он стремился к афинскому изоляционизму. С 510 г., после изгнания из Афин тиранов, новая политическая система демократии открыла путь к власти людям, которые раньше были лишены возможности её достичь. Среди них был и незаконнорождённый Фемистокл. Для участия в новых политических реалиях Афин требовались умения убеждать, выступать перед народным собранием, быть постоянно на виду- те черты, которыми вполне обладал Фемистокл как политик. Поэтому с 494 г. он неоднократно занимал высшие должности архонта и стратега. Как демократ выражал интересы крупных торговцев и выступал за расширение афинского рынка сбыта товаров. Он видел нависшую над Грецией опасность со стороны Персии, которая не только могла закрыть Греции выход к Чёрному морю, но и полностью изолировать всю Грецию от внешнего мира. Поэтому он ратовал за быстрейшее создание военного флота — гарантии безопасности Афин. Его политические противники из числа богатых землевладельцев, в первую очередь Мильтиад, опасались того, что создание флота усилит позиции демократов и выступали поэтому за усиление боеспособности сухопутной армии. Так, будучи архонтом, Фемистокл расширил порт Пирей. В ходе первой греко–персидской войны, главнокомандование в которой было в руках Мильтиада, Фемистоклу не удалось выказать свои таланты полководца. Но после смерти Мильтиада, используя своё влияние на беднейшие слои населения, он стал одним из самых влиятельных политиков в Афинах. В обстановке острой политической борьбы с аристократической партией, возглавляемой Аристидом, Фемистоклу удалось продолжить политику по созданию в Афинах мощного флота. Так ему удалось убедить афинян направить на постройку флота часть денежных сумм, получаемых с Лаврийских серебряных рудников. Но проведение в жизнь планов Фемистокла по созданию 200 кораблей привело к увеличению подённой платы, а так же к удорожанию жизни. Разногласия между двумя партиями — аристократической и народной — накалились настолько, что было принято решение провести процедуру остракизма, чтобы восстановить спокойствие в городе. После удаления, в 484\483 г. из города Аристида, Фемистокл, в преддверии нашествия войска Ксеркса, стал главным политиком Афин. После того, как Ксеркс в 480 г. переправился через Геллеспонт, Фемистокл предложил общегреческому конгрессу следующий план военных действий. Путь в южную Грецию (Беотию, Аттику и Пелопоннес) проходил через узкое Фермопильское ущелье. В нём греческое войско могло удерживать превосходящие по численности силы противника. Для предотвращения обхода ущелья с моря афинским м союзным кораблям следовало контролировать узкий пролив между островом Эвбея и материковой Грецией. Данная стратегия была одобрена общегреческим конгрессом. Одновременно со сражением при Фермопилах происходила морская битва при Артемисии. Когда эллины увидели огромный флот противника (несмотря на то, что он был потрёпан бурей и немало персидских судов затонуло), то они устрашились и решили бежать. Положение спасло вмешательство Фемистокла. Он сумел убедить эллинов обождать следующим образом. Жители острова Эвбея просили обождать с отплытием, так как им было необходимо переправить женщин и детей в безопасное место. Отплытие же греческого флота означало скорое разграбление острова персами. Фемистокл взял у них 30 талантов, из которых отдал Еврибиаду 5 , а военачальнику коринфян Адиманту 3. Остальные деньги Фемистокл оставил себе. Видя перед собой небольшой греческий флот, варвары считали свою победу неоспоримой. Для того, чтобы не допустить бегство греков, они решили отправить 200 кораблей в обход Эвбеи. Планы персов стали известны грекам от перебежчика. Не дожидаясь окружения, союзный флот эллинов неожиданно для персов напал на их основные силы и нанёс им существенный урон. Греки продолжали два дня успешно атаковать персидский флот, пока не получили сообщение о гибели царя Леонида и 300 спартанцев в Фермопильском сражении. После этих печальных для эллинов новостей они начали отступать. После поражения греков под Фермопилами путь на Афины и Пелопоннес для персов был открыт. Воины из пелопонесских городов стали в спешном порядке собираться на Коринфском перешейке и укреплять его. От Артемисии союзные корабли отплыли к острову Саламину. У Фемистокла возник план действий, который в конечном итоге обеспечил победу над персами. Чтобы воплотить его в жизнь, ему пришлось проявить всю свою хитрость и ораторский дар. Он воспользовался некоторыми словами дельфийского оракула, чтобы убедить греков переселиться на расположенный рядом с Афинами остров Саламин. Он сумел на народном собрании убедить афинян, что упомянутые в оракуле «деревянные стены» — афинские корабли, а «гибель сыновей» относится к персам, так как в ином случае оракул сказал бы «несчастный Саламин», а не «божественный». Но когда неприятельский флот подошёл к Фалерской гавани, а на берегу появилось громадное персидское войско, греки решили бежать. Фемистокл, недовольный тем, что эллины упустят возможность воспользоваться выгодами местоположения и узких проливов, решился на неслыханную по тем временам хитрость. Он отправил одного из своих доверенных рабов с сообщением о том, что сам он готов перейти на сторону персов, что эллины хотят бежать и советовал не дать им убежать, а напасть на них, пока они находятся в тревоге по случаю отсутствия сухопутного войска, и уничтожить их морские силы. На военном совете, Ксеркс решил последовать мнению большинства военачальников и навязать эллинам сражение. Пока военачальники эллинов продолжали жаркий спор, варвары начали их окружение. Когда греки поняли, что их окружили, то им уже ничего не оставалось, кроме как готовиться к сражению. В результате битвы греки, используя узость проливов, смогли разбить превосходящие силы персов. Чтобы поскорее изгнать Ксеркса из Греции, Фемистокл предпринял очередную хитрость. Он отправил к царю лазутчика с сообщением о том, что греки хотят разрушить мосты. Испуганный Ксеркс стал поспешно отступать. Но несмотря на все заслуги Фемистокла перед афинянами, он был отстранён от верховного командования над войсками. Руководителем сухопутных сил стал Аристид, а морских — Ксантипп. В источниках отсутствуют свидетельства о деятельности Фемистокла вплоть до битвы при Платеях. После победы над Ксерксом Фемистокл заложил основу будущего возвышения Афин. Так он положил начало образованию Делосского морского союза, в который вошли приморские и островные греческие полисы; Афины в этом союзе играли решающую роль. Данный союз во времена Перикла и Пелопоннесской войны во многом обеспечивал мощь Афин. Деятельность Фемистокла вызывала нарекания среди городов, с которых он собирал дань. Также его упрекали за решение многих вопросов за взятки. Афиняне из зависти верили наветам на спасителя своего города и всей Эллады от персов. Кроме того, он надоел согражданам постоянными напоминаниями о своих заслугах. В результате он был подвергнут остракизму и изгнан на 10 лет из города. После остракизма он некоторое время жил в Аргосе. Здесь он оказался втянут в заговор спартанского регента Павсания. Когда у того возникли серьёзные разногласия с эфорами, он начал секретные переговоры с персами и пригласил Фемистокла участвовать в измене. Тот хотя и отказался, но не выдал его планов. Когда заговор Павсания был раскрыт, среди его документов были найдены письма, в которых упоминался Фемистокл. Бывший военачальник, сыгравший знаковую роль в победе над персами, был заочно осуждён в Афинах. За ним послали гонцов в Аргос. Фемистокл не стал дожидаться казни и бежал на Керкиру, жителям которой он когда–то оказал услугу в их споре с Коринфом. Оттуда, преследуемый спартанцами и афинянами, он перебрался в Эпир, которым правил царь Адмет, а затем в Сиракузы. Но тиран Сиракуз Гиерон отказал ему и он отправился в Азию. В империи Ахеменидов он оказался в большей безопасности, чем у себя на родине. С помощью своих друзей он был доставлен к царю и пал перед ним ниц. Удивлённый царь, видя преклонённого перед ним некогда самого знакового врага персов, не только сохранил ему жизнь, но и пожаловал в управление несколько городов — Магнесию–на–Меандре, Лампсак, Миунт. Некоторое время он спокойно жил в одном из пожалованных ему городов. Однако, по свидетельству Плутарха, царь повелел ему исполнить ранее данные обещания и возглавить войну против греков. Согласно Плутарху, Фемистокл, получив данные распоряжения, принял яд. Впрочем, скорее всего, он умер от старости.
[68] Plato, Symposium, 215 e.
[69] Bergk, Poet. Lyr. Gr, II, 738 , Simonides of Amorgus, No 5; цитируется также в Moralia, 136a, 446e, 790 f. ; Симонид Аморгский — поэт, сын Кринеса, уроженец Самоса, откуда вывел колонию на остров Аморг. Жил около 29 или 30 олимпиады (660 до н. э). Известен как один из самых ранних ямбических поэтов; от него сохранилось несколько десятков отрывков, из которых наибольшее значение имеют два самых крупных. Один говорит о волнениях и заботах жизни и проповедует душевное спокойствие, другой представляет часть сатиры на женщин, в которой отдельные группы женщин производятся от какого–нибудь животного или какой–нибудь стихии, чем и объясняются отличительные черты их характера (например, неопрятные женщины — от свиньи, визгливые — от собаки, развратные — от ласки, изменчивые — от моря). Тон поэмы — суровый и желчный, но серьёзный и строго нравственный; конец поэмы, посвящённый характеристике образцовой женщины, слабее в поэтическом отношении. Семониду приписывается ещё «Археология Самоса», написанная в форме элегий в двух книгах; от неё не осталось никакого следа.
[70] Plato, Laws, 711e.
[71] Реминисценция из платоновского «Государства» (474е); более полно цитируется Плутархом в Mor., 45a et 56 c.
[72] История Пантеи и Араспа изложена в «Киропедии» Ксенофонта. Пантея была женой Абрадата, царя Сузы и по слухам считалась самой красивой женщиной в Азии, выделявшейся среди прочих благородной осанкой и изяществом. Она была взята в плен мидянами и передана ими Киру (IV,6, 11). Арасп же был мидянином, который с детства был другом Кира. Ему Кир поручил её охранять, пока он, Кир, не потребует её к себе. «Непрерывно созерцая красоту пленницы и убеждаясь в благородстве её души, юноша стал оказывать её знаки внимания и старался во всём угодить. При этом он заметил, что она не осталась глуха к его стараниям, а напротив, велит своим слугам заботиться, чтобы, когда он приходит, у него было всё необходимое, а когда ему нездоровится, чтобы он ни в чём не нуждался. В конце концов он влюбился, и, конечно, в этом не было ничего удивительного» (V,1). «Вот какие меры были приняты Киром. Вместе с тем он хотел послать какого–нибудь соглядатая в Лидию и узнать, что делает ассирийский царь. Он решил, что для этой цели более всего подойдёт Арасп, тот самый, который сторожил прекрасную пленницу. С этим Араспом приключилась такая беда: он полюбил свою пленницу, и, охваченный страстью стал уговаривать её ответить взаимностью. Однако женщина ответила отказом и оставалась верна своему мужу, которого она, невзирая на разлуку, любила всей душой. Всё же она не пожаловалась на Араспа Киру, не решаясь вносить раздор между друзьями. Но когда Арасп, думая, что этим он поможет достижению желаемой цели, стал угрожать женщине и заявил, что если она не уступит по доброй воле, то сделает это по принуждению, тут уж пленница, боясь насилия, не стала больше скрывать, а послала своего евнуха к Киру, с наказом всё ему рассказать. Услышав об этом, Кир посмеялся над бедою того, кто хвалился, что он сильнее любви, и послав с евнухом Артабаза, велел передать Араспу, что запрещает ему чинить насилие над столь знатной женщиной, но не возражает, если тот попробует её убедить. Артабаз, придя к Араспу, выбранил его; напомнив, что женщина была доверена ему лишь на временное попечение, он порицал его нечестие, неверность и невоздержанность, так что под конец Арасп совершенно залился слезами от горя; он готов был провалиться сквозь землю от стыда и умирал от страха, как бы Кир не наказал его». Но Кир не наказал его, а отправил лазутчиком в стан врагов (VI,1). Абрадат, муж Парфеи погиб в сражении с егоипянами. Она взяла его тело, отвезла к реке Пактолу. Затем она «приказала евнухам отойти в сторону, «на то время, — сказала она, — пока я вволю наплачусь над мужем». Однако кормилице своей она велела остаться и наказала, чтобы та, когда она умрёт, укрыла её и мужа одним плащом. Кормилица долго умоляла её не совершать задуманного, но так ничего и не добилась и, когда увидела, что госпожа только сердится, с рыданиями опустилась на землю. А Панфея, обнажив акинак, давно приготовленный для этого, пронзила себя и, положив голову на грудь мужа, умерла. Громкими рыданиями разразилась тогда кормилица и укрыла обоих плащом, как и наказывала ей Панфея» (VII, 3, 13-15).
[73] Анаксагор (ок. 500- 428) — философ, математик и астроном, основатель афинской философской школы. Сын богатых и знатных родителей, родился в Клазоменах в Малой Азии. С ранних лет отказался от удовольствий, на которые мог рассчитывать по своему богатству и пристрастился к философии. Привлечённый кипучей умственной жизнью Афин, начавшейся после побед над персами, 45-летний Анаксагор переселился туда, вступил в близкие отношения с Периклом и первым стал излагать философию в общедоступной форме. Кроме самого Перикла, его учениками были Фукидид, физик Архелай и Еврипид. Анаксагор учил о вечных элементах мира, «семенах» (или «гомеомериях»), которые включают в себя всю полноту мировых качеств и управляются космическим Умом. Стараясь объяснить естественными причинами такие явления, как солнечное и лунное затмение, землетрясения и т. п он навлёк на себя обвинения в оскорблении богов (возможно за утверждение, что солнце является раскалённой глыбой). Его судили и приговорили к смерти, от которой его спасло только красноречие Перикла. Смертный приговор заменён был изгнанием. Анаксагор поселился в Лампсаке, где и умер. В противоположность милетцам, для объяснения бесконечного разнообразия видимых явлений, он принимал не одну первичную стихию, вроде воды, воздуха или огня, а бесчисленное множество бесконечно малых первичных материальных частичек, «гомеомерий» (однородных частичек), которые не могут ни разрушаться, ни переходить друг в друга. Но за такие первичные стихии, из которых состоят все вещи, он признавал не эмпедокловы элементы, а основные, первобытные тельца, отличающиеся друг от друга по своим качествам, и однородные тела, которые из них образуются. Впрочем, гомеомерии Анаксагора непохожи и на атомы в нашем смысле, то есть на простые химические тела, потому что в числе их у него приведены, между прочим, мясо, дерево и т. д. Гомеомерии, сами по себе лишённые движения, были первоначально выведены из покойного, хаотического состояния другим, тоже вечным, материально мыслимым началом–разумом («Нус» — «Ум»), и этим движением, отделением разнородного и соединением однородного, был создан мир. По всей видимости, Анаксагор первым предположил, что Солнце — вовсе не бог, а «большой, величиною с Пелоаоннес, раскалённый камень», которому слишком плотная атмосфера Земли мешает продвигаться дальше тропиков. Многообразие тел в природе он сводит к различным неизменным, неисчислимо многим и бесконечно малым элементам действительного мира («семена вещей» — гомеомерии), которые вначале были в беспорядке смешаны и образовывали хаос. Нус — тончайшее и легчайшее вещество — приводит их в движение и упорядочивает: неоднородные элементы отделяются друг от друга, а однородные соединяются — так возникают вещи. При этом ум заключён в материи, в которой он творит; однако не смешиваясь с ней, является чем–то «несоединимым» (αμυκτον, лат. Immissible). Этот взгляд имеет большое значение для схоластики. Ни одна вещь не возникает, а также не исчезает, а образуется из соединения уже существующих вещей; в результате отделения этих вещей друг от друга она обращается в ничто, распадается. Познано может быть только неодинаковое, противоречивое.
[74] О Фокионе см. пр. 116 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[75] Nauck, TGF, Eurip. , No 961.
[76] Об Эпаминонде см. пр.31 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
[77] Ликург — спартанский законодатель, которому древние авторы единогласно приписывают политическое устройство, господствовавшее в Спарте в течение нескольких веков. Относительно его жизни и деятельности имеются различные, часто противоречивые сведения. Все сходятся в том, что Ликург был царского рода, но время его жизни и законодательства определяются различно. Ксенофонт относил деятельность Ликурга ко времени Гераклидов. У Плутарха и Геродота приведены различные списки спартанских царей, по которым Ликург может оказаться или дядей Евнома или его внуком (Hdt., VIII, 131; Plut., Lyc., I). Подобные трудности в генеалогии можно объяснить и тем, что в Спарте оставались пережитки полиандрии, когда у двух братьев могла быть одна общая жена. Наиболее авторитетной датой начала деятельности Ликурга, принятой Ктесием, а затем александрийскими хронографами Эратосфеном и Аполлодором — 884 г. По рассказам Плутарха, Ликург, преследуемый матерью малолетнего царя Харилая, решил до достижения Харилаем совершеннолетия покинуть родину и отправился путешествовать, прежде всего на Крит, где он изучил государственное устройство, перенесённое им в Спарту. Здесь он, по указанию Эфора, сблизился с мелическим поэтом Фалетом, сведущим в законодательстве. Затем он направился в Ионию, откуда впервые вывез в Пелопоннес песни Гомера, а по другим источникам даже с ним встречался. Вернувшись в Спарту, где тем временем раздоры и неурядица ещё усилились, и видя, что оба царя и народ тяготятся таким положением дел, Ликург задумал изменить государственное устройство. Для этого он предварительно получил согласие Дельфийского оракула, затем заручился содействием влиятельнейших граждан и в сопровождении их внезапно явился на площадь. Царь Харилай принял его сторону, и таким образом он получил возможность провести свои законы. Желая, чтобы данное им государственное устройство оставалось навеки неизменным, Ликург отправился в Дельфы, клятвой обязав царей, геронтов и народ не изменять данных законов, пока он не вернётся. Получив в Дельфах прорицание, что его законы вполне удачны и что государство будет пользоваться высшей славой, пока будет оставаться им верным, он препроводил этот ответ бога в Спарту, а сам, чтобы не освобождать сограждан от данной ему клятвы, уморил себя голодом. Древние, особенно сами спартанцы, относили к Ликургу все предписания, касавшиеся общественной и частной жизни Спарты. Из предшествовавшего государственного строя он сохранил только власть двух царей. Ему приписывают введение таких государственных учреждений как герусия, коллегия эфоров и даже апелла — ежемесячное народное собрание из всех граждан не моложе 30 лет, с ограниченными правами (только принимать или отвергать решения герусии, не обсуждая их, причём в случае неблагоприятного решения герусия имела право распустить апеллу). По общему мнению древних, Ликург ввёл в общественную жизнь спартиатов военную организацию, обязательное участие в дружествах, являвшихся подразделениями войска, обед за общим столом (фидитии, аналог критских сисситий) и суровую дисцмплину в воспитании юношей и девушек. Ещё менее основательно приписываются ему законы против роскоши, в т. ч запрещение в IX в. хождения золотой и серебряной монеты и введение вместо неё железной (тогда как серебряная монета вводится в употребление в Греции только в VIII в, а золотая ещё позже) и разделение Лаконики на 39 000 равных участков, 9000 для спартиатов и 30 000 для периеков (значительная часть Лаконики, не говоря уже о Мессении, спартанцам тогда не принадлежала). Ликург, по словам Плутарха, запретил спартанцам иметь писанные законы; его законы были сформулированы в виде кратких изречений, ретр, и заучивались наизусть. Одну из таких ретр сохранил нам Плутарх. Весьма вероятно, что в действительности государственное устройство Спарты образовалось путём постепенного видоизменения патриархального строя. Ликург–законодатель является для нас не историческим лицом, а абстракцией, воображаемым устроителем спартанской жизни. Это понимал, может быть, ещё Гелланик, старший современник Фукидида, который, говоря о спартанском государственном устройстве, совсем не упоминает о Ликурге; не упоминает о нём и Фукидид.
[78] Дактили — демонические существа, считавшиеся спутниками Реи—Кибелы. Жили на горе Ида во Фригии (вариант: на горе Ида на острове Крит, после того как туда был перенесён культ Реи—Кибелы). Дактилям приписывалось открытие обработки железа. Фригийские дактили: Кельмис (от слова «плавить»), Дамнаменей (от слова «укрощать») и Акмон (от слова «наковальня»); критских дактилей было 5 (варианты: 10 , 52 и 100). Дактили отождествлялись с куретами, корибантами и тельхинами. Им приписывали также учреждение Олимпийских игр в Элиде (Paus., V., 7,6 ff).
[79] Cр. Cic., pro Archia, X.
[80] Ссылка на Гесиода (Works and Days, 361). Ср. Moralia, 9e.
[81] Pindar, Fr. 206 по изд. Christ.
[82] Плутарх снова приводит это изречение Поликлета в Moralia, 636c. Из сопоставления этих двух мест совершенно ясно, что в этом изречении Поликлета речь идёт о лепке в глине и также его вероятно интерпретирует Гораций Sat., I, 5,32 («ad unguem factus homo») и Ars Poes., 294 («castigavit ad unguem»), но у Персия Sat., I,65 множественное число («ungues») употребляется в описании проверки качества швов в мраморе, путём проведения по ним ногтями; Поликлет — скульптор и теоретик искусства, работавший в Аргосе во 2‑й половине V в. до н. э. Специализировался на изображении атлетов, олимпийских победителей. Любил изображать атлетов в состоянии покоя. Как пишет Плиний, Поликлет первым додумался придавать фигурам такую постановку, чтобы они опирались на нижнюю часть лишь одной ноги. Умел показывать человеческое тело в состоянии равновесия — человеческая фигура в покое или медленном шаге кажется естественной благодаря тому, что горизонтальные оси не параллельны. Самое знаменитое Поликлета — Дорифор (Копьеносец) (450-440 до н. э). Считалось, что фигура создана на основе положений пифагореизма, поэтому в древности статую Дорифора часто называли «каноном Поликлета», тем более, что «Каноном» назывался его несохранившийся трактат по эстетике. Здесь в основе ритмической композиции лежит принцип перекрестной неравномерности движения тела (правая сторона, то есть опорная нога и опущенная вдоль тела рука, статичны и напряжены, левая, то есть оставшаяся сзади нога и рука с копьём, расслаблены, но в движении). Формы этой статуи повторяются в большинстве произведений скульптора и его школы. Расстояние от подбородка до темени в статуях Поликлета равняется одной седьмой от высоты тела, расстояние от глаз до подбородка — одной шестнадцатой, высота лица — одной десятой. В своём «Каноне» Поликлет уделял большое внимание пифагорейской теории золотого деления (вся длина так относится к большей части, как большая к меньшей). Например, весь рост Дорифора относится к расстоянию от пола до пупка, как это последнее расстояние — к расстоянию от пупка до темени. При этом Поликлет отказывался от золотого деления, если оно противоречило естественным параметрам человеческого тела. В трактате воплощаются так же теоретические идеи о перекрещенном распределении напряжения в руках и ногах. «Дорифор» — ранний пример классического контрапоста (от итал. contrapposto — противоположность), приёма изображения, при котором положение одной части тела контрастно противопоставлено положению другой части. Иногда эту статую также называли «Канон Поликлета», даже предполагали, что Поликлет исполнил статую для того, чтобы другие пользовались ею как образцом. Среди других его произведений «Диадумен» («Юноша, повязывающий повязку»), «Раненая амазонка», «Дискофор» («Юноша, держащий диск»), колоссальная статуя Геры в Аргосе, выполненная в хрисоэлефантинной технике и воспринимавшаяся как пандан Зевсу Олимпийскому Фидия. Все его скульптуры утрачены и известны по сохранившимся древнеримским копиям.