Как отличить друга от льстеца

Πώς αν τις διακρίνοιε τον κόλακα του φίλου

Автор: 
Переводчик: 
Источник текста: 
Plutarch’s Moralia. London: William Heinemann Ltd; New York: G. P. Putnam’s sons, 1927. V. 1. P. 261- 395 (Loeb Classical Library). Перевод Symposium. ru

Введение

Трактат Плутарха о льстецах обращён к Гаю Юлию Антиоху Филопаппу, потомку царей Коммагены, памятник которому до сих пор стоит на Музейном холме в Афинах. Он был покровителем искусства и литературы и находился в дружеских отношениях с Плутархом.
В трактате этом речь идёт не о бедных и зависимых поклонниках богачей (паразитах), но о ловких льстецах более высокого полёта, которые втираются в доверие выдающихся людей и оказывают на них вредное влияние. Что Филопапп мог нуждаться в такой защите, с лёгкостью можно допустить.
В конце трактат переходит из обсуждения в откровенную речь (parresia), что легко можно было сделать в отдельном трактате, который естественно развился из попытки защитить порядочность друга от притворства льстецов. В классические времена свобода речи считалась неотъемлемым правом каждого афинского гражданина, но в политических условиях времён Плутарха, она, возможно, культивировалась в качестве частной добродетели.

Как отличить друга от льстеца

I. Платон [1] говорит, дорогой мой Антиох Филопапп [2], что любое снисхождение допустимо в отношении того, кто признаёт, что нежно любит самого себя, но он так же говорит, что наряду со многими другими проблемами, которые это порождает, наиболее серьёзна та, что для такого человека невозможным становится честно и беспристрастно судить о самом себе. "Ведь любовь слепа в том, что касается любимого", если только не приобретёт, через обучение, навыка ценить и добиваться скорей того, что благородно, чем того, что врождено и близко. Потому-то наша любовь к себе открывает льстецу широчайшее поле в сфере дружбы, так как в нашей любви к себе он находит превосходное основание для действий против нас. И это происходит потому, что самолюбие каждого - это его собственный первейший и величайший льстец и следовательно нет никакого затруднения в том, чтоб позволить постороннему свидетельствовать в свою пользу и подкреплять собственную самонадеянность и страсти. Ведь человек, которого порицают за любовь к лести - это в высшей степени эгоист, жаждущий из-за страстной склонности к самому себе быть наделённым всеми положительными качествами; и хотя желать этого - вещь вполне естественная, но, однако, мнение, что один человек может обладать ими всеми опасна и её следует тщательно избегать. Так как Истина божественна и как полагает Платон первоначало "всякого блага для богов и всякого блага для людей"[3], то льстец, по всей вероятности, враг богов и в особенности Пифийского бога. Он ведь всегда противен максиме "познай самого себя"[4] порождая в каждом человеке ложное мнение о самом себе и незнание как самого себя, так и того доброго и злого, что в самом себе содержится; ведь добро он изображает несовершенным и неполным, а зло - абсолютным и неисправимым.
II. И если б льстец, таким образом, поражал, подобно большинству других зол, только или большей частью низкое и дурное, то он не был бы так страшен и защита от него не была бы так трудна. Но факт состоит в том, что как древоточцы проникают главным образом в нежные и благовонные сорта деревьев, так и честолюбивые, многообещающие личности, раз заполучив, вскармливают льстеца, присосавшегося к ним. И как сказал Симонид [5]:
Славен коней разведеньем отнюдь не Закинф,
Но пшеницу родящие земли [6]
так и мы замечаем, что льстецы не обращают никакого внимания на людей незначительных, бедных и безвестных, но становятся камнем преткновения и язвой в великих домах и великих делах и многократно подрывали и ниспровергали царства и империи. Потому-то это не малая задача, не пустячное дело, но такое, которое требует немалого предвидения, а отнюдь не пренебрежения к себе, это важная тема для исследования, ибо будучи основательно раскрыта может уберечь дружбу от порчи или даже разрушения. Как вошь, будучи отделена от того на ком паразитирует, принуждённая оставить тело, а в особенности кровь, коими питается, тотчас же теряет жизненную силу, так и льстеца никогда нельзя увидеть там, где дела подорваны, а люди ослабели. Ведь он всегда спешит туда, где слава и могущество и где преуспевают; но как только и там происходит перемена, он и оттуда тотчас исчезает. Но, конечно же не стоит ждать пока это случится, ибо это бесполезно, а скорее вредно и небезопасно. Тяжело ведь открывать, в самый тот момент, когда ты их призываешь, более всего в них сейчас нуждаясь, что твои друзья - вовсе не друзья и что невозможно ненадёжное и лживое превратить в истинное и надёжное. И подобно монете, друга нужно испытать и проверить на подлинность до того, как придёт час испытания, чтоб в нужде вдруг не оказалось, что он вам вовсе и не друг. Мы ведь не должны дожидаться какой-нибудь обиды, чтоб раскрыть себе глаза, но чтоб этой обиды избежать, мы должны избавляться от льстецов, а для этого надо знать, как же их определить. Ведь иначе мы окажемся в том же самом положении как и те, кто пытается узнать о действии лекарства испытав его первым на себе и таким образом погубив и уничтожив самого себя. Нам не следует, конечно, одобрять ни таких людей, ни таких кто оценивает собственных друзей по тому, сколь они знатны и полезны для него и таким образом считать, что все, кто занимает в обществе высокое положение непременно осуждены стать жертвами льстецов. Друг ведь не должен быть неприятен иль неласков и обычаи дружества не дают права на грубость и суровость, но сами знатность и высокое положение в нём должны быть приятны и желанны, ибо:
Рядом жилища имеют Хариты [7] и Гимер-желанье [8]
и не только для того, с кем стряслась беда
Что слаще сердцу ласкового взора [9]
как сказал Еврипид, но когда дружба связывает нас, то она приносит удовольствие и наслаждение процветанием не меньшее, чем прогоняет беды и ощущение беспомощности пред ударами судьбы. Как Эвен [10] заметил, что огонь - лучшая из всех приправ, так и Бог, подмешав дружбу в нашу жизнь, делает, когда дружба получает долю в наших удовольствиях, всё вокруг радостным, сладким и приятным. В самом деле, как бы льстец мог использовать удовольствия, чтоб втереться к нам в доверие, если бы он знал, что дружба никогда не готова одобрять того, что доставляет удовольствие. Но как фальшивое золото имитирует только внешнее сверкание и блеск, так и льстец, подражая привлекательному и приятному в друге, вечно является пред ним в бодром и счастливом настроении, никогда не оказывая ни малейшего противодействия или даже возражения. Впрочем, нет причины, по которой человека, выражающего похвалу, следовало бы тотчас заподозрить в том, что он льстец. Ведь похвала, сказанная кстати, ничуть не менее приличествует дружбе, чем порицание, или можно выразить эту мысль лучше, сказав, что недовольство и придирчивость вовсе недружественны и едва ли не враждебны, в то время как благожелательно, щедро и охотно воздаваемая похвала за достойные поступки побуждает нас поздней охотно, без страданий выносить укоры вкупе с откровенными речами, ибо мы верим, что человек охотно хвалящий, порицает только если в этом в самом деле есть необходимость.
III. Кто-нибудь может заявить, что весьма трудно отличить друга от льстеца, если ни удовольствие, ни похвала не дают возможности установить различие ибо, в самом деле, мы ведь часто замечаем, что в услугах и любезных знаках внимания лесть часто превосходит дружбу. Как они могут нам помочь, если мы имеем дело с опытным льстецом, действующим с ловкостью и мастерством и если мы, подобно большинству людей, только тех почитаем за льстецов, кого именуют "приносящими с собой сосуд с маслом" [11] и прихлебателями, тех которым приносят для питья ту воду, в которой все мыли руки [12], тех, которым одной миски и одной маленькой чаши для вина хватит для того, чтобы выказать всё их шутовство, низость и вульгарность? Думаю, здесь нет необходимости обсуждать подробно случай ни с Меланфием, паразитом Александра Ферского [13], который отвечая на вопрос тех, кто спросил его, как же Александр был убит, отвечал: "Через бок в моё брюхо", ни с теми, кто имеет привычку кружиться вокруг богатого стола и которых
Ни огонь, ни железо,
Ни медь удержать не в силах
От того, чтоб являться сюда всякий день обедать [14],
наконец, ни с теми льстецами с Кипра [15], которые, прибыв в Сирию, получили прозвище "климакиды" ("живые подножки"), потому что они, повергаясь ниц, подставляли свои тела женщинам царского рода, чтоб они могли по ним подниматься в свои экипажи.
IV. И кого ж тогда следует остерегаться? Тех, кто отнюдь не выглядит льстецами и себя в качестве таковых не объявляет, тех кого никогда не застигнешь возле кухни, тех кто никогда не измеряют тень на солнечных часах, чтоб узнать не подошло ли уже время для обеда, тех кто никогда не напивается и не падает вдруг на пол; нет, они обычно трезвы, вечно чем-то заняты, во всём участвуют и посвящены во все тайны; в общем они играют роль друзей с серьёзностью трагиков и не уподобляются комикам или же шутам. Ведь, как говорит Платон: "крайняя степень несправедливости - это казаться справедливым, не будучи им на самом деле" [16] и потому-то трудно и опасно иметь дело с льстецом который скрывается и не признаётся в этом, с тем который ведёт себя серьёзно и не склонен к шутовству. И такой льстец, оттого что действия его во многом сходны с дружескими, может, если мы не проявим осторожности, породить недоверие даже к истинной дружбе. Это правда, что Гобрий, вынужденный в тёмной комнате преследовать убегающего мага и отчаянно сражавшийся, воззвал к Дарию, который стоял позади него, пребывая в нерешительности, что ему делать, разить ли, даже хотя бы он поразил бы их обоих [17]; но мы даже если и не одобряем мнения, что "с врагом также гибнет друг" [18], всё же имеем очень серьёзную причину опасаться, что в своём стремлении отторгнуть от себя льстеца, который многими чертами близко сходен с другом, можем выбросить наряду с дурным также и полезное или же пытаясь сохранить то, что близко нашему сердцу, увлечёмся тем, что вредно и несправедливо. Думаю, что как сорняки, видом и размером сходные с пшеницей, смешиваясь с ней, делают процесс очистки очень трудным, ибо не выскальзывают через мелкое сито, через крупное же выскальзывают вместе с семенами пшеницы, так и льстец, что старается связать себя со всеми чувствами, действиями, нуждами, привычками другого, очень трудно отделим от друга.
V. Так как дружба - самая приятная в мире вещь и ничто не приносит больше удовольствий, льстец прельщает жертву с помощью этих удовольствий, всячески стараясь через них выказать услужливость. И поскольку польза и приятность неразлучны с дружбой (это та причина, по которой говорят, что друг нужнее огня и воды), льстец старается навязаться к нам с услугами, норовя всегда выглядеть серьёзным, прилежным и настойчивым. Он, зная истину, что более всего скрепляет дружбу сходство стремлений и характеров, а испытывать удовольствие от одного и того же и избегать одного и того же - это то, что обычно впервые сводит людей вместе и связывает их взаимной симпатией, лепит самого себя, словно бы какую-то мёртвую материю, придавая себе такую форму, чтобы быть целиком сходным с тем, к кому он подступает; и он в этом изменении до того гибок, а в своём подражании до того правдоподобен, что мог бы воскликнуть:
Он не Ахилла сын, нет - это сам Ахилл [19].
Но самая бесчестная хитрость, на которую он готов пуститься, следующая: понимая, что искренность речи, по всеобщему мнению и убеждению, главный элемент языка дружбы (даже у животных есть на этот счет свои, особые звуки), а с другой стороны, что отсутствие искренности - знак недружелюбия и низости, он не позволяет даже этому избежать своего подражания, но как искусные повара, применяя разные сладкие экстракты и тёрпкие приправы, добиваются эффекта приторной сладости, так льстецы применяют искренность, но не подлинную и полезную, но такую, которая лишь щекочет, подмигивает и больше ничего. И вот из-за этого всего, людям трудно опознать льстеца, словно тех животных, что природа наделила способностью менять свою окраску, так что они точно соответствуют цветам и предметам, находящимся под ними. И так как льстец пользуется сходствами для того, чтобы вводить в заблуждение, то наша задача находить отличия и использовать их для того, чтоб раскрыть и разоблачить того кто, как сказал Платон " за недостатком собственной красоты прибегает к искусственным прикрасам и уборам" [20].
VI. А потому, позвольте мне рассмотреть этот вопрос с самого начала. Мы уже сказали прежде, что для большинства людей началом дружбы служит сходство нрава и характера, которое порождается сходными привычками и находит удовольствие в одних и тех же занятиях, родах деятельности и увлечениях. Об этом так было сказано:
Старцу приятней всего беседа старца другого,
Дитю дитяти другого, женщина с женщиной сходится,
Тянет больного к больному, того же кто тяготится судьбою суровой
Тянет к тому, кто только что встретил несчастье [21].
Потому то льстец зная, что люди находящие удовольствие в одном и том же, находят радость и удовлетворение в кампании друг друга, пользуется этим в своих попытках подступиться к жертве и как бы создать плацдарм и закрепиться; он действует так, как если б человек подобен был животному, проводящему свои дни на пастбище [22]: он прикидывается, что у него те же самые занятия, стремления, интересы, образ жизни и таким образом подступается к нему всё ближе, до тех пор пока, наконец, ему не предоставиться случай сделать то, что хочет - укротить его лестью и сделать послушным к своим прикосновениям. Для того он порицает поступки и образ жизни людей, которых, как он понимает, не любит его жертва; если ж жертва кого-то одобряет, то и он его хвалит и притом не с умеренностью, но настолько явно, что далеко превосходит её в восхищении и изумлении. Но, однако, в то же самое время, он упорно держится того, что и любовь и ненависть его - следствие скорей здравого расчета, чем чувства.
VII. Как же нам тогда разоблачить его? По каким признакам можно обнаружить, что в действительности он вовсе не придерживается тех же самых мнений, даже если выглядит рьяным их приверженцем, а только имитирует свою приверженность? Прежде всего надо проследить существует ли в его вкусах постоянство и однообразие, всегда ли его восхищали одни и те же вещи, всегда ли он одобрял одно и то же, всегда ли он направлял и устанавливал свою жизнь по одному и тому же образцу, с тех пор как стал свободнорождённым и приверженцем тесной близости и дружбы - таково ведь поведение истинного друга. Льстец, напротив, так как он не обладает постоянством характера и ведет жизнь не по своему собственному выбору, но как бы лепит себя, приспосабливаясь к поведению другого и подчас - не одного, а многих и разных и подобно воде, что переливается с места на место, перемещается и меняет свою форму так, чтобы соответствовать тому, с кем сейчас сошёлся.
Обезьяна, подражая человеку, одна сама по себе движется и танцует словно человек; льстец же увлекает за собой других, не подделываясь подо всех одним и тем же способом, но с одним соединяясь в танце и пении, а с другим сплетаясь в борьбе, весь покрытый пылью; если встретит охотника, любящего травлю, следует за ним, вовсе и не расположенный в душе возглашать слова Федры [23]:
Я в горы хочу, где ели темнее, где хищные своры
За ланью пятнистой гоняются жадно [24]
озабоченный совсем иной добычей, именно тем как уловить в сеть и заполучить самого охотника. Если ж он выслеживает образованного и прилежного молодого человека, то принимается поглощать книги, отращивает бороду до самых пят, облачается в паллий [25], со стоическим безразличием забрасывает все дела, беспрерывно говорит о платоновых числах и прямоугольных треугольниках. Если же случится, что какой-то нерадивый юнец падет на этом пути, трудном бражнику и богачу
Рубище сбросив поспешно с себя, Одиссей хитроумный [26]
то и он сбрасывает паллий и его борода падает, срезана цирюльником, словно бы бесплодная жатва; наполняются фиалы и сосуды для охлаждения вина, взрывы смеха звучат во время уличных прогулок вместе с вольными шутками по адресу философов. Говорят, что в Сиракузах, по приезде Платона, Дионисием овладело вдруг безумное рвение к философии и дворец его был весь в пыли из-за множества людей, чертивших там геометрические фигуры; но когда Платон вышел у него из милости и Дионисий избавился от философии, возвратившись поспешно к вину и женщинам, глупой болтовне и развращённости [27], тогда грубость нравов, глупость и пренебрежение обязанностями овладели всем народом, словно он подвергся превращению в доме Кирки [28]. Так же доказательства можно найти в действиях множества льстецов и демагогов, величайшим из которых был Алкивиад[29]. В Афинах он развлекался фривольными остротами, держал скаковую конюшню и вёл жизнь, полную светской учтивости и различных удовольствий; в Лакедемоне он коротко постриг волосы, носил грубую одежду и купался в холодной воде. Во Фракии был забиякой и рьяным пьяницей; когда же он прибыл к Тиссаферну [30], то предался изнеженности, роскоши и претенциозности. Все это он делал для того, чтоб уподобляясь всем этим народам и согласуя свой образ жизни с их, снискать их доверие и добиться их расположения. Не таковы однако были Эпаминонд [31] или же Агесилай [32]; ведь, хоть они и сталкивались с множеством людей, городов и образов жизни, всё же всюду оставались верны собственным своим привычкам в одежде, поведении, языке и образе жизни. Так же и Платон в Сиракузах оставался тем же самым, что и в Академии и с Дионисием он был тем же самым, что с Дионом [33].
VIII. Льстец подобен каракатице и его изменения легче всего можно обнаружить если человек заявляет, что он очень переменчив сам по себе и принимается вдруг осуждать тот образ жизни, который он прежде одобрял и вдруг высказывает расположение к поступкам, поведению или языку, которые он прежде имел обыкновение порицать. Ясно ведь, что льстец ни в чём не постоянен, что у него нет собственного своего характера, нет собственных своих чувств, нет того, что он любит или ненавидит, что его радует или огорчает, но что он, подобно зеркалу, лишь улавливает образы чужих чувств, переживаний и душевных движений. Он человек такого сорта, что если вам случится порицать перед ним одного из ваших друзей, он воскликнет: Вы поздно разобрались в его характере; мне он давно уже не по душе"! Но, если в следующий раз вы перемените о нём своё мнение и похвалите его, то вы можете быть уверены - льстец заявит, что разделяет ваше удовлетворение, благодарен вам за этого человека и в него верит. Если вы скажете, что должны изменить свой образ жизни, например, желаете переменить публичный образ жизни на более свободный и спокойный, то он тотчас же заявит: "Да, вам давно уже стоит отрешиться ото всей этой суеты и недоброжелательства". Но если вы вновь ощутите склонность к общественной деятельности и публичным выступлениям, то он непременно присоединится: "Ваша мысль достойна вас; свобода - вещь прекрасная, но не приносящая славы и слишком прозаическая". Ничего более не прибавляя, мы можем сказать о таком человеке:
Странник, не в прежнем теперь предо мной ты являешься виде [34].
Мне не нужно, чтобы друг изменялся вслед за мной, следовал каждому моему кивку (ведь моя тень сделает это много лучше); я хочу, чтобы он следовал в отношениях со мной только истине и решал за себя, как ему надо поступать.
IX. Итак, это первый пункт относительно того, как разоблачить льстеца; здесь последует второй, по которому так же надо высказаться - о его привычке подлаживаться подо всё подряд. Истинный друг не подлаживается подо всё, не готов одобрять всё подряд, но только лучшее:
Я рождена, чтоб разделять любовь, не ненависть,
как сказал Софокл [35] и большинство, конечно, хочет иметь долю в благонравном поведении и в любви к добру, а не в заблуждениях и в злодеянии, если кто-нибудь, конечно, не подвергся из-за тесных связей и близкого знакомства вредному воздействию и заражению, подобно тому как это случается порой из-за сглаза, загрязняющему против воли прикосновением порока или заблуждения. Сходным образом говорят, что близкое знакомство побуждало подражать сутулости Платона, шепелявости Аристотеля, искривлённой шее царя Александра, так же как и грубости его голоса. Многие бессознательно приобретают черты характера, подражая образу жизни других и их чертам характера. Льстец же подобен хамелеону. Ведь как хамелеон может стать любого цвета, но не может белого, так и льстец совершенно неспособен уподобиться другому в чём-либо действительно хорошем и значительном, хоть ни одна позорная вещь не останется у него без подражания; и как плохие живописцы, будучи не в состоянии, из-за собственной неспособности, достичь прекрасного, добиваются внешнего сходства, изображая морщины, бородавки и рубцы, так и льстец делается подражателем распущенности нравов, суеверий, необузданной ярости, жестокости к рабам, недоверия к домашним и родным. По натуре он склонен к худшему и весьма далёк от осуждения всего позорного, так как он копирует его. Ведь это факт, что те, кто следует более высоким идеалам и выказывает огорчение и досаду заблуждениями друзей, попадает у них под подозрение. Это, например, привело Диона к разрыву с Дионисием, Самия [36] с Филиппом [37], Клеомена [38] с Птолемеем [39] и в конце концов, всех их погубило. Льстец же, стремясь одновременно казаться и приятным и преданным, поступает так, чтобы доставлять наибольшее удовольствие в дурных вещах, словно тот, кто из величайшей привязанности к другу, не только не оскорбляется ничем дурным, но чувствуя одно со своим другом, разделяет нрав его во всём. По этой причине льстецы не отказываются разделять даже те перемены жизни, что происходят помимо нашей воли; так они льстят больным, притворяясь поражёнными тем же самым недугом, например, что они не в состоянии хорошо видеть или слышать, как льстецы Дионисия, который был подслеповат, сталкивались друг с другом и роняли блюда за обедом. А некоторые навлекали на себя бедствия для того, чтоб добиться ещё большего расположения и зайти в своей близости так далеко, чтобы быть посвящённым в большую часть тайн. Если они знали, например, что тот или иной несчастлив в браке или подозрителен к своим детям или же домашним, то они, не щадя себя, сетовали по поводу своих детей, жён, иных домашних, родичей, разглашая некоторые их тайные пороки. Ведь такое сходство делает теснее взаимную привязанность, так что иные, сочтя что получили уже залоги верности, стали более склонны раскрывать льстецам свои секреты и те кто так поступили, оказались с ними связаны и уже боятся разорвать доверительные отношения. Я лично знаю одного человека, который расторг свой брак после того как его друг развёлся со своей женой. Но, однако же, жена друга застала его, когда он тайно посещал её и посылал ей письма. Совершенно ничего не знает о льстецах тот, кто думает, что эти ямбы приложимы к льстецу скорей, чем к крабу:
Всё тело - брюхо, глаза во все стороны
Пялятся, а по зубам ползают букашки [40].
Ведь это описание паразита, одного из тех, кто
Друзья вокруг сковороды и завтрака
как сказал Евполид [41], а вовсе не льстеца.
X. Но, однако, разрешите мне приберечь этот вопрос для подходящего места в нашем обсуждении. А сейчас позвольте мне обратить внимание на тот ловкий трюк, которым льстец пользуется приспосабливаясь, а именно что если он подражает какому-либо из хороших качеств человека, которому он льстит, он всегда даёт ему одержать над собою верх. Причина этого следующая: между истинными друзьями не бывает ни соперничества, ни зависти и какой бы ни была доля каждого в успехе, равной или нет, они переносят это сдержанно и без досады. Но льстец, помнящий всегда, что он должен быть на вторых ролях, избегает этого равенства, признавая, что он должен быть побеждён и оставлен позади во всём, кроме дурного. В дурных делах он, однако, от первого места не отказывается: если другой угрюм, то и он прикинется холериком, если тот другой суеверен, то и он заявит, что его волнует всё божественное, наконец, если тот другой влюблён, то и он безумствует от страсти. "Ты не можешь удержаться от смеха", - говорит, - "но и я ведь помираю со смеху". Но в делах хороших всё наоборот. Льстец заявит, что хоть сам он и хороший бегун, но тот другой - просто птица; сам он неплохой всадник, но кого сравнить с этим вот кентавром? Или "я рождён поэтом и пишу стихи вовсе не плохие, но
Зевс гремит, не я" [42].
Таким образом, он надеется этим показать одновременно, что вкусы этого другого великолепны, раз им подражают и что его доблесть не имеет равных, раз он превосходит в ней других.
Следовательно, и в усилиях льстеца приспособиться к другому, можно отыскать те различия, коими он отличается от друга.
XI. Так как, однако, как мы уже сказали прежде, чувство удовольствия обще и хорошим и дурным (хорошему человеку друзья доставляют не меньше удовольствия, чем льстецы дурному), то позвольте нам теперь, если вам угодно, очертить различие между ними в этом отношении. Различие здесь состоит в отношении удовольствия к его конечной цели. Разберём это на таком примере. Превосходные запахи бывают как в парфюмерии, так и в медицине. Но различие между ними то, что первые созданы для удовольствия и ни для чего иного, в то время как вторые - слабительные, возбуждающие или болеутоляющие, лишь случайно бывают благовонны. И опять же, живописцы смешивают яркие краски и пигменты и так же и некоторые лекарства у врачей яркие по виду и имеют цвет отнюдь не неприятный. В чём же тогда различие? Разве же не ясно, что мы различаем их по той конечной цели, для которой они были созданы? Точно так же благожелательность друзей в сочетании с великодушием и пользой обладают силой доставлять удовольствие и бывают времена, когда друзья находят удовольствие в том, чтобы вместе пошутить, поесть, выпить, даже подурачиться, совершая разного рода сумасбродства как своего рода приправу к важным и серьёзным делам. В этом смысле было сказано:
Между собой говоря, наслаждались беседой взаимной [43]
и
Часто видались тогда бы соседствуя, мы, и ничто бы
Нас разлучить не могло, веселящихся, дружных [44].
Но всякий труд и конечная цель льстеца всегда служат некой скабрёзной и пряной шутке, выходке или выдумке, возбуждаемой удовольствием и возбуждающей удовольствие [45]. Короче говоря, льстец считает, что всё нужно делать так, чтобы быть приятным, в то время как друг делает всё, что он должен делать, иногда приятное, в подчас и неприятное, но не потому, что хочет быть неприятным и однако ж он не пытается избежать этого, если это будет наилучшим. Ведь он уподобляется врачу, который, если это во благо пациенту применяет шафран [46] или нард [47], прописывает приятную ванну или обильное питание, но случается, что от всего этого освобождает и прописывает дозу касторки или Полиум [48], пахнущий резко, который из тела запах дурной прогоняет [49] или приготовляет чемерицу [50] и даёт человеку питьё, не ставя себе конечной цели понравиться или не понравиться, но стремясь с помощью того или иного лекарственного средства привести его в надлежащее состояние, то есть в то, которое ему на благо. Так и с другом; временами, без конца превознося и радуя другого похвалой и снисходительностью, он ведет его к тому, что благородно, как поступает и тот, кто говорит:
Тевкр, удалая глава! предводитель мужей, Теламонид!
Так поражай и успеешь и светом ахейцам ты будешь! [51]
и
Как я любимца богов, Одиссея героя забуду? [52]
Но, когда возникает нужда в порицании, он нападает, уязвляя со всей прямотой опекуна:
Ты исступлён, Менелай благородный! такое безумство
Вовсе тебя не достойно: смири огорчённое сердце. [53]
Так же время от времени он сочетает слово с делом, как поступал Менедем [54], который отрезвлял невоздержанного и распутного сына своего друга Асклепиада [55], запирая перед ним дверь и не разговаривая с ним; и Аркесилай [56] запретил Батону [57] появляться в его школе, после того как тот сочинил комические стихи о Клеанфе [58] и только когда Батон умиротворил Клеанфа, только тогда Аркесилай помирился с ним. Ведь задеть друга можно лишь тогда, когда хочешь помочь ему и не следует, задевая его, убивать дружбу, но употреблять колкие слова надо только как целебное средство, восстанавливающее и сохраняющее душевное здравие того, к кому оно применяется. Потому-то друг, уподобляясь искусному музыканту, подводя к тому, что благородно и полезно, то ослабляет, то натягивает струны, часто приятно и всегда полезно. Но льстец, так как он привык играть свой аккомпанемент снисходительности и услужливости лишь в одном ключе, ничего не желает знать ни о тех поступках, что противодействуют, ни о резких словах, но руководствуется лишь хотением другого и делает всякое замечание и вообще высказывание лишь согласно с тем другим. И как Ксенофонт говорит об Агесилае [59], что тот был доволен, если его хвалили те, кто был склонен порицать, так и мы склонны полагать, что лишь тот доставляет наслаждение и удовольствие истинной дружбы, кто время от времени в состоянии задевать наши чувства и противиться нашим желаниям; и мы не должны доверять тем отношениям, которые ограничиваются лишь приятным, где услужливость свободна ото всяких упрёков и укоров; следует держать в уме слова одного спартанца[60], который когда при нём похвалили царя Харилла [61], сказал: "Как может быть хорошим человек, который не суров даже с плутами"?
XII. Говорят, что оводы забираются рогатому скоту за уши и таким же образом поступают и клещи с собаками; точно так же льстец с помощью похвал завладевает ушами честолюбца и единожды поселившегося там, его трудно уже заставить удалиться. Потому-то в этом деле требуется быть особо бдительным, быть всегда начеку и смотреть воздаётся ли хвала делу или человеку. Делу - если нас хвалят в отсутствие скорее, чем в присутствие; также, если те кто хвалит сами по себе испытывают определённые желания и стремления и хвалят не одних нас, но всех людей, что ведут себя подобным образом; так же если не говорят и не делают сегодня одно, а завтра - противоположное; но важнее всего, если сами мы знаем, что нам не в чем каяться за те поступки, за которые нас хвалят, если мы не стыдимся за них и не желаем говорить или делать противоположное. Ведь если наша собственная совесть протестует и отказывается принимать хвалы, тогда они не затрагивают нас и не касаются и это прочная опора против нападений льстеца. Да, я по собственному своему опыту знаю, что большинство людей не одобряют, когда их самих утешают в их несчастиях, но легко подпадают под влияние тех, кто жалуется и скорбит и в каких бы эти люди не были виновны ошибках и проступках, на тех кто терзает их попрёками и обвинениями смотрят как на врагов и обвинителей, в то время как тех кто хвалит их и превозносит их деяния, одобряют и воспринимают как настроенных доброжелательно и дружески. Тот, кто бездумно хвалит и аплодирует поступкам, речам и предложениям сделанным другими, без разбора сделаны они в шутку или же всерьёз, вреден только в тот момент и по этому вопросу; но тот, кто своими похвалами портит характер человека, кто воздействует своей лестью на его образ мыслей делает то же самое что работники, которые воруют зерно не из кучи на гумне [62], но прямо при посеве. Ведь так как нрав и характер человека произрастает из поступков как из семени, то такие люди извращают первоосновы и источник жизни, ибо облекают порок в одежды, принадлежащие добродетели. Фукидид говорит, что посреди раздоров и войн "извращено было общепринятое значение слов в применении их к поступкам. Безрассудная отвага считалась храбростью и готовностью к самопожертвованию за друзей, предусмотрительная нерешительность - трусостью под благовидным покровом, рассудительность - предлогом к безучастию, вдумчивое отношение к каждому делу - неспособностью к какой-либо деятельности" [63]. Точно так же и в попытках льстеца мы должны замечать и остерегаться того, что расточительность он именует щедростью, трусость - самосохранением, импульсивность - живостью, скупость - бережливостью, влюбчивого человека - общительным и любезным, гневливого и властного - пылким, ничтожного и бесхарактерного - добродушным. Так и Платон где-то говорит [64], что влюблённый, льстя возлюбленному именует курносого - приятным, у кого нос с горбинкой - царственным, чернявого - мужественным, всех белокурых - детьми богов, а "медвяно-жёлтый" - чистейшая выдумка влюблённого, который именует бледность этим внушённым любовью выражением и охотно пользуется им. Да, урод может и поверить в то, что он красив, а коротышка - в то, что он высок, но они недолго будут пребывать в заблуждении и считать свой изъян незначительным и исправимым. Но хвала, которая приучает человека принимать порок за добродетель, так что он не испытывает ни малейшего к нему отвращения, но, напротив, очарован им, хвала, которая изгоняет всякий стыд по поводу своих ошибок - этот род хвалы навлек несчастия на многих; так сицилийцев он побудил именовать дикую жестокость Дионисия и Фаларида [65] "ненавистью к злу"; это он разрушил Египет, дав женоподобию Птолемея, его религиозной мании, его аллилуйщине, бряцанию кимвалов имена благочестия и ревностного служения богам; это он развратил характер римлян, извиняя расточительность Антония, его излишества и выставление напоказ роскоши "беспечными и утончёнными поступками того, к кому власть и судьба были очень благосклонны" [66]. Что иное привязало Птолемея [67] к мундштуку и флейте? Что иное возвело Нерона [68] на трагическую сцену, обрядило его в маску и котурны? Разве это не были хвалы льстецов? И разве почти что любого царя не именуют Аполлоном если он в состоянии напеть хоть какую-то мелодию, Дионисом если он умеет пить и Гераклом, если он в состоянии бороться? И разве он не восхищается этим и таким образом не навлекает на себя с помощью лести все возможные виды позора и бесславия?
XIII. Это та причина, по которой нам следует особенно остерегаться льстецов в том, что касается похвал. Но сами они насчёт всего этого нисколько не обманываются и ловко защищаются от малейшего подозрения. Если кто-нибудь из них завладевает каким-то фатом или деревенщиной, одетой в толстую шкуру, он насмехается над ними безо всякого предела как Струтий в пьесе глумится над Биантом, потешаясь над его глупостью, воздавая ему такую похвалу, как эта:
Да пил ты более,
Чем Александр Великий
и
Вот смех, как киприота ловко срезал ты! [69]
Но встречая человека умного и замечая, что тот весьма настороже в этом отношении, он принимает в отношении него величайшие меры предосторожности, не развёртывает похвалы для лобовой атаки, но описав широкий круг и
К благородному приблизясь, чтоб поймать его как зверя[70],
хватает его поражает. Для начала он передаёт ему хвалы других, приводя их слова по примеру риторов, например о том, как он встретился на форуме с несколькими чужестранцами или старцами, которые говорили о нём много хорошего и выражали им своё восхищение; затем он измышляет против него несколько обвинений, лживых и банальных, относительно которых прикидывается, что и их слышал от других и выступив с великой поспешностью, спрашивает когда он это сказал или сделал. И если человек всё отрицает, что вполне естественно, тогда льстец тотчас бросается к нему, обнимает его и разражается потоком похвал: "Я бы изумился, если б ты плохо отзывался о своих друзьях, ты не говорящий плохо даже о врагах (не в твоей это натуре) или же, что ты покусился на собственность другого, ты раздавший столько своего добра".
XIV. Другие же, уподобившись живописцам, которые оттеняют яркие и блестящие цвета тёмными и мрачными тонами, налагая их рядом с первыми, тайно хвалят и лелеют пороки, которым их жертвы предаются или же порочат и высмеивают противоположные качества. Так среди мотов они осуждают бережливость, как неотёсанность, подобающую лишь крестьянам; среди людей алчных, чьё богатство нажито бессовестными и постыдными деяниями, порицают тех, кто доволен независимостью и порядочностью как тех "у кого нет решимости и энергии для активной жизни"; и напротив, общаясь с людьми беззаботными и праздными, избегающими толкаться в центрах городов, не стыдятся называть общественную жизнь "назойливым вмешательством в чужие дела", а честолюбие "бесплодным тщеславием". Иногда пускают в ход такую лесть, что поносят перед ритором философов, а в кругу публичных женщин удостаиваются приза за то, что клеймят верных и любящих жён как "холодных" и "неотёсанных деревенщин". Но вершин своего мастерства льстец достигает лишь тогда, когда не щадит самого себя. Ведь как борцы опускаются вниз, в партер, для того, чтобы бросить противника, так и льстец бранью на себя вводит в заблуждение других: "Я злосчастный трус, я боюсь воды; я не выношу трудностей; я прихожу в бешенство, если кто-то обо мне дурно отзывается; но ради этого вот мужа я не побоюсь никаких опасностей, никаких трудностей, ибо он человек редкостный, он выносит всё со спокойной душой, без малейшей досады". Если ж рядом с ним сыщется кто-то, кто вообразит, что обладает высокими чувствами и желает быть честным и бескомпромиссным, кто представляется мужем прямым, строгим, всегда употребляющим в качестве обороны и щита строку Гомера:
Слишком меня не хвали, не хули, Диомед благородный [71]
то искусный льстец оставляет этот путь, ибо у него в запасе есть другой приём примениться к такого рода человеку. Потому-то льстец и является к нему посоветоваться о своих собственных делах, как с превосходящим его мудростью и говорит, что хотя у него есть близкие друзья, всё же он нашёл нужным побеспокоить именно его. "Ведь к кому иному можем мы прибегнуть, коли есть нужда в совете и кому ещё можем мы довериться?". Затем, выслушав всё, что сказал другой, он заявляет, что получил не совет, но слово истинного оракула; и с этим он удалялся. А если он узнавал, что у человека этого есть какой-то интерес к литературе, он давал ему свои сочинения и просил его прочесть их и исправить. Царь Митридат [72] был известен как любитель врачевания и иные из его спутников сами предлагали ему оперировать себя или же прижечь и таким образом льстили делом, а не словом; ведь он чувствовал, что их доверие к нему было доказательством его искусства.
И нежданному боги находят пути [73],
но этот род скрытой похвалы требует большой осторожности, так как может быть выведен на свет умышленно составленными абсурдными советами и предложениями и бессмысленными исправлениями. Ведь если льстец впадёт в противоречие с самим собой, если он станет соглашаться со всем и всё принимать, если при каждом предложении будет восклицать "Хорошо!" и "Превосходно!", то станет совершенно ясно, что он
Требует табличку, другой же ищет [74]
и его истинное намерение - захватить в свои сети жертву, преисполнив её спесью.
XV. Более того, как некоторые определяют живопись как молчаливую поэзию [75], так есть и некий род хвалы, который можно было бы назвать молчаливой лестью. Ведь как добыча меньше обращает на охотника внимания, если он делает вид, что вовсе не охотится, но идёт вдоль дороги, гонит стадо или пашет землю, так и льстец почитает за лучшее так воздавать свои хвалы, чтоб казалось, что он никого и не восхваляет, а делает что-то там ещё. Взять, например, человека, который уступает своё кресло или своё место за столом вновь пришедшему, или сделав вид, что намерен говорить в народном собрании или же в сенате и "вдруг обнаружив", что кто-то из богатых и влиятельных хочет говорить, он внезапно застывает в молчании посреди своего довода и оставляет трибуну вместе со своим правом говорить; так этот человек своим молчанием более чем тот, кто выражает шумное приветствие, делает ясным, что почитает богача за лучшего, чем он сам и превосходящего себя по уму. В этом-то причина, почему льстецы завладели первыми рядами на представлениях и в театрах - не потому что считают, что имеют на них какое-то право, но потому что могут льстить богатым, уступая им свои места. Так же и в комициях и в судебных заседаниях они могут, выступая, вдруг заметить, что кто-то из богатых, знатных и влиятельных что-то резко возражает; и тогда они с лёгкостью выражают лучшим своё согласие и с крайней готовностью забирают своё мнение назад. В этом-то и заключается наивысшее испытание, с помощью которого мы должны обнаруживать такие случаи раболепной покорности в собрании и уступок в судебной защите не жизненному опыту, добродетели или возрасту, но богатству или же известности. Живописец Апеллес [76], когда Мегабиз [77], придя к нему, пожелал вдруг обсуждать линии и светотень, заявил: "Видишь ли ты здесь детей, растирающих краски для меня? Ведь они были всё внимание, пока ты молчал и дивились твоему пурпурному одеянию и золотым украшениям, а теперь они смеются над тобой, потому что ты взялся рассуждать о вещах, о которых ничего не знаешь". И Солон [78], когда Крёз [79] расспрашивал его о счастливейших из смертных, заявил, что Телл, неприметнейший человек в Афинах и Клеобис и Битон [80] были более осчастливлены судьбой, чем он. Но льстецы, напротив, уверяют, что цари, богачи и разного рода должностные лица не только процветающи и осчастливлены судьбой, но и что они занимают первые места в знаниях, ремёслах и всякого рода добродетелях.
XVI. И опять же, люди даже и не станут слушать стоиков, если вдруг они заявят, что мудрец - одновременно богач, красавец, высокородный и царь; льстец же преспокойно может заявить о богаче, что он одновременно оратор и поэт, а если пожелает, то ещё и живописец, музыкант, самый быстроногий и физически сильный человек; и они позволяют, чтоб в борьбе их бросали наземь и опережали в беге; так Крисон из Гимеры дал Александру обойти себя в состязаниях по бегу, но Александр заметил обман и возмутился [81]. Карнеад[82] имел обыкновение говорить, что сыновья царей и богачей превосходны в верховой езде, но они не знают должным образом ничего другого; ведь понятно, что учителя в других науках льстят им и что, например, их противники в борьбе, покоряются им, позволяя бросить себя наземь; кони же не знают, да и вовсе не интересуются тем, кто пытается на них садиться - частное лицо или правитель, богач или бедняк и сбрасывают всякого, кто не умеет ездить. Таким образом, со стороны Биона [83] было не умно или даже просто глупо заявить, что "если б кто-нибудь был бы в состоянии увеличивать урожайность полей и плодоносность, восхваляя их, то не впал ли б он тогда, как кажется, в ошибку, если бы не делал этого скорее, чем давал бы себе труд их возделывать? И точно так же человек не был бы неуместным объектом для похвал, если б от одних похвал, он бы стал во всём полезным и необычайно плодовитым на добро". Ведь истина состоит в том, что поле от похвал не делается хуже, человек же преисполняется самодовольства и губится теми, кто хвалит его ложно и не по заслугам.
XVII. Итак, по этому поводу достаточно. Перейдём теперь к прямоте и искренности. Как Патрокл [84], облачаясь в доспехи Ахилла и выводя его коней на битву, не дерзнул взять его пелионское копьё, только его и отставив из всего вооружения, так и льстец, маскируясь в признаки и отличия друга, должен был бы отставлять одну лишь прямоту, как вещь, которой не следует касаться или подражать ей, хотя бы это и была лучшая часть вооружения, ибо
Тяжкий, крепкий, огромный сей ясень [85]
принадлежит одной лишь только дружбе. Но, так как он стремится избежать разоблачения, которое ожидает его в смехе и за выпивкой, в шутках и веселье и следующее его усилие - придать себе важность и значительность, делая когда льстят суровое лицо и сочетая лесть с небольшими порицаниями и предостережениями, то позвольте нам не пренебрегать также тем, чтоб исследовать и этот пункт. Как в одной из комедий Менандра[86] на сцене появляется ложный Геракл с дубинкой не массивной и прочной, но поддельной, лёгкой и полой, так и прямота льстеца покажется, если мы её исследуем слишком снисходительной, легковесной, нерешительной, словно женская подушка, которая с виду кажется надёжной опорой голове, но легко уступает ей и поддаётся; мнимая эта прямота, такая полая, ложная и слабая, легко вздувается льстецом и распухает, с тем намерением, что позже, когда она сморщится и сдуется, можно будет взять и подтащить к себе человека, который клюнул на неё. Ведь истинная прямота друга прямо заявляет обо всех совершённых им ошибках и боль, которую она причиняет благотворна и целительна, подобно тому как мёд, прилагаемый к болячкам, излечивая их, вызывает острую боль, но употребляемый в других целях, он приятен и сладок [87]. Льстец же прежде всего демонстрирует суровость, язвительность и непреклонность в отношении к другим. Ведь он суров со своими собственными слугами и очень скор на то, чтобы придираться к любым, самым мелким ошибкам, домашних и родных, никогда не восхищается и не превозносит ничего чужого, но охотно всё такое презирает; он безжалостен в своих усилиях вызвать гнев в других с помощью своей клеветы; цель всего этого - обрести имя ненавистника несправедливости и создать впечатление, что он крайне неохотно отступает от своей прямоты ради удовольствия других, ничего не говорит и не делает, чтоб снискать чью-то благосклонность. Во-вторых, он склонен притворяться, что не знает или же не замечает самого реального и важного из злодеяний, но очень скор нападать на пустяковые и несущественные недостатки и клеймить их в надуманных и страстных тирадах; так, если вдруг ему покажется, что какая-то вещь из мебели поставлена небрежно, если он видит, что человек неудачлив, если кто-либо не стрижёт волос или же небрежен в одежде, если кто-то не заботится о своей собаке или лошади; но, если кто-то непочтителен к своим родителям, если он пренебрегает детьми, оскорбляет жену, презирает домашних, расточает деньги, то для льстеца - это пустяки, средь таких дел он безмолвствует и проявляет малодушие подобно тренеру, который позволяет атлету пить и жить, как тот хочет, но зато очень строг относительно сосудов с маслом и скребков для тела или же грамматику, который бранит детей по поводу табличек и стиля и делает вид, что не слышит их солецизмов [88] и варваризмов. Льстец и слова не скажет по сути речи дурного и достойного осмеяния оратора, но будет находить ошибки в его дикции и сурово обвинять его за то, что он испортил себе горло, выпив холодной воды; если же его попросят высказать своё мнение по поводу жалкого, ни на что не годного сочинения, то он будет находить его недостатки в том, что бумага слишком грубая и назовёт переписчика чересчур небрежным. Так ведь поступали и льстецы Птолемея [89], который был любителем знания; они спорили с ним по поводу какой-нибудь глоссемы [90] или пустякового стишка или, наконец, по поводу какого-нибудь давнего исторического события, иногда до полуночи; но когда он позволял себе распутство, жестокое и насильственное, играл на тимпанах и совершал свои возлияния ни одни из них не решался противостать таким его делам. Все это делает льстецов подобными тому, кто использует хирургический нож на то, чтобы постригать волосы и ногти человеку, страдающему от опухолей и нарывов. Так-то и поступают все льстецы, прилагая свою прямоту к таким вещам, которые, как им кажется, никого не могут оскорбить или огорчить.
XVIII. Есть еще и другой род льстецов, еще менее щепетильных, которые пользуются прямотой речи и порицанием для того, чтоб доставить удовольствие. Так, аргивянин Агис, когда Александр раздавал великие дары шутам, воскликнул, не сдержав зависти и досады: "О небеса, что за величайшая нелепость!". Царь обернулся к нему в гневе и воскликнул: "Что ты там сказал!". Тот ему отвечал: "Признаю, это я взволновался и вознегодовал, видя, что все вы, сыновья Зевса, одинаково благосклонны к льстецам и шутам. Ведь и Геракл находил удовольствие в некоем Керкопе [91] и Дионис [92] в Силене [93] и здесь можно видеть, что подобные люди у тебя в чести". А однажды, когда цезарь Тиберий [94] пришёл в сенат, один из льстецов встал и заявил, что он должен выказать себя свободным человеком, высказаться прямо, ничего не скрывать и не воздерживаться от обсуждения чего-либо, что могло бы послужить на общую пользу. И когда он привлёк к себе, таким образом, всеобщее внимание, и когда напряг слух и сам Тиберий, он сказал: "Выслушай, о цезарь, в чём мы все тебя здесь обвиняем, но что никто не дерзает тебе высказать. Ты не заботишься о себе, ты расточаешь свои физические силы, ты беспрерывно растрачиваешь их в заботах и трудах в нашу пользу, ты не даёшь себе отдыха ни днём, ни ночью". После того, как он разразился длинной вереницей подобных фраз, говорят, что оратор Кассий Север [95] заметил: "Такая прямота погубит этого человека"!
XIX. Но всё это, в сущности, предметы маловажные. А теперь мы переходим к вопросам, представляющим собой серьёзную проблему и могущим нанести большой ущерб людям неразумным, а именно когда обвинения льстецов направлены бывают против страстей и слабостей тех, у кого они и в самом деле есть. Так льстец Гимерий, принялся поносить самого скупого и алчного изо всех афинских богачей как беззаботного расточителя, которому суждено голодать от этого со своими детьми самым жалким образом. Или же напротив, они укоряли не считающихся с расходами и тратящих без счету деньги расточителей в мелочности и скаредности (как Тит Петроний [96] Нерона); так же они просили правителей, совершавших над своими подданными дикие и жестокие деяния, отказаться от чрезмерного милосердия и неуместного и невыгодного сострадания. Очень схожи с ними также те, кто призывают быть настороже от какого-то простого и глупого дурака и остерегаться его как ловкого мошенника; и также если кто злоязычный и находящий удовольствие в постоянном злословии и придирках пожелает сделать кому-либо замечание, льстец этого рода возразит ему, заявив, что склонность его всё одобрять бесценна. "Ведь кто этот человек и что за прекрасную вещь он сказал или же сделал"? А особенно они замышляют против любовных дел своих жертв, подливая масла в огонь. Также, если они видят, что кто-то пребывает в несогласии со своими братьями, пренебрегает собственными родителями или презирает жену, то они не корят его и не призывают его к ответу, но стараются обострить такие чувства. "Ты не ценишь самого себя", - говорят они и "ты сам виноват в этом, ведь ты всегда принимаешь такой раболепный и лишённый всякого достоинства вид". И если вследствие раздражения и ревности кто-то возгорится гневом к любовнице или же жене другого человека, с которой у него была любовная связь, то является льстец и своей великолепной прямотой подливает масла в огонь, взывая к правосудию, обвиняя любовника во многих некрасивых, грубых и достойных порицания деяниях:
Неблагодарный! Ты за всю любовь мою
Не пожалел святыни тела чистого! [97]
Так друзья Антония, охваченного любовью к египтянке, пытались заставить его поверить, что она влюблена в него и укоряли его, называя холодным и высокомерным: "Ведь женщина, бросившая столь великое царство и множество приятных занятий, погубила свою жизнь, последовав за тобой в твои походы в качестве любовницы-конкубины;
Сердце железное бьется в груди у тебя [98]
и ты безразличен к её страданиям". Ему было приятно быть обвинённым в таком дурном поступке и получая большее удовольствие от тех, кто обвинял его в таком деянии, чем от тех, кто хвалил его, он не сумел разглядеть, что этими ложными упрёками он был изощрённым образом привязан к ней. Такая прямота подобна любовным укусам похотливой женщины; она возбуждает и угождает чувству удовольствия, делая вид, что вызывает боль. Так само по себе неразбавленное вино - превосходное лекарство от ядовитого зелья из болиголова, но если в него добавить болиголов [99] и смешать их, то оба вместе придадут снадобью силу совершенно за пределами лечебной, так как тотчас же от него проникнет в сердце жар. Точно так же человек нещепетильный, будучи хорошо осведомлен о том, что прямота - великое лекарство от лести, льстит с помощью этой самой прямоты. По этой то самой причине Биант [100] и не сумел дать хорошего ответа человеку, который спросил его: "Какое животное самое жестокое ?"; ведь он ответил: "Самое жестокое из диких животных - тиран, из домашних же - льстец". Он был ближе к истине сказав, что из числа льстецов те, кто крутятся вокруг ванны и стола - льстецы домашние, в то время как те, что запускают своё вмешательство, клевету и злословие подобно щупальцам в спальню и личную жизнь женщины - дикие, грубые и безжалостные в обращении.
XX. Единственный способ защиты от них, как это представляется - ясно сознавать и всегда помнить, что у нашей души две стороны: на одной - верность, любовь к тому, что пристойно и сила разума, а на другой - безрассудство, ложь и страсти; друг - тот, что всегда на первой стороне в качестве советчика и защитника, тщащегося на манер врача способствовать росту того, что здорово и сохранить его; льстец же на стороне страстной и иррациональной, возбуждая и раздражая чувства, ублажая и стараясь порвать с властью разума, измышляя разные низменные формы удовольствий. И как некоторые сорта пищи ни крови, ни дыханию не приносят пользы, ни мышцам, ни спинному мозгу - силы, но только возбуждают низкие страсти, разжигают аппетит, а тело делают дряблым и болезненным, так и разговоры льстеца ничего не прибавляют к здравомыслию и власти разума, но только поощряют близость к любовным наслаждениям, разжигают приступы гнева, провоцируют зависть, порождают в человеке оскорбительное и глупое самомнение, увеличивают скорбь, злоязычие же, нетерпимость и упрямство взращивают более жгучими, страшными и внушающими опасения, чем прежде; но всё это не обманет тех, кто умеет остеречься. Ведь льстец всегда возбуждает какую-нибудь страсть, тешит её и его присутствие сходно с опухолью тем, что та появляется тотчас же вслед за каким-нибудь недугом, а этот - вслед за возбуждённым состоянием души. "Ты в гневе"? - " Так покарай же их"! ; "Ты хочешь это"? - "Так купи"; "Ты боишься"? - "Так беги же прочь"!; "У тебя зародилось подозрение"? - "Так поверь в него".
Но если в случае с великими страстями льстеца трудно разоблачить из-за того, что когда он их возбуждает, мы теряем власть над разумом из-за силы и величины страстей, то в случае с мелкими страстями мы скорей добьёмся цели, так как образ действий льстеца и здесь будет тот же самый. Например, если человек боится, что головная боль или расстройство желудка помешают ему участвовать в попойке или же в обеде и он сомневается относительно бани и приёма пищи, то друг будет стараться удержать его и советовать ему быть внимательным к себе и осторожным, а льстец потянет его в бани и прикажет подавать на стол новое блюдо; не к чему, мол, мучить тело вынужденным воздержанием. Если ж кто-то не склонен к путешествиям или предприятиям, то он станет говорить, что случай мол не срочный и что того же самого можно добиться отложив дело или же послав кого-нибудь другого. Если человек обещает своему другу деньги в качестве ссуды или дара, а потом захочет изменить своё решение, но ему будет стыдно сделать это, то льстец пустит в ход всё своё влияние для того, чтоб склонить его к дурному, укрепляя его во мнении относительно его денег и гоня его стыдливость, побуждая его быть экономным, так как у него много расходов и масса лишних ртов. Отсюда следует, таким образом, что если нам останутся неведомы наши собственные чувства алчности, бесстыдства и трусости, то нам останется неведом и льстец. Ведь он всегда выступает их поборником и ничем не связан в обсуждении результатов, к которым они ведут.
Таким образом, достаточно на эту тему.
XXI. А потому позвольте мне перейти без долгих разговоров к теме услуг и помощи; ведь это то, что приводит льстеца в величайшее замешательство и сомнение относительно различия между самим собой и другом, ведь последний выглядит более живым и горячим во всём и никогда не ищет предлога для отказа. Характер друга подобен "языку истины", который Еврипид именует простым, ясным и неприкрашенным, что ж до речи льстеца, то
Кривды речь недуг в себе таит
И хитрое потребно ей лекарство [101]
и клянусь, в большом количестве и сильнодействующее. Предположим, встретились два человека; друг тотчас же, безо всяких слов, одними лишь взглядом и улыбкой, даёт и получает знаки благосклонности и дружбы. Льстец же поспешает, следует за вами, и как только вы его заметите, то издали протянет руку и заговорит первым, без конца будет призывать в свидетели в свою защиту и клясться вновь и вновь. То же самое в отношении поступков: друг опускает множество пустых формальностей, будучи неназойлив и нетребователен в этом отношении, не предлагает первым ни услуг, ни помощи; льстец же в таких делах усерден, настойчив и неутомим, не оставляя никому другому ни места, ни времени для добрых услуг, расположен к повелениям и если ни одного не получает, то злится, выглядит удручённым и склонен к сетованиям.
XXII. А теперь каковы же проявления дружбы не чистой и целомудренной, но более склонной, чем должно быть к домогательствам и стремлению ею пользоваться.
Но для этого необходимо вначале рассмотреть различие, выказываемое двумя людьми в предложении услуг. Хорошо было сказано ещё до нас, что услуги друзей принимают такую форму:
Если исполнить могу я и если оно исполнимо [102]
в то время как услуги льстеца - такую:
Молви, чего ты желаешь [103].
Комические поэты вывели на сцене характеры этого рода:
Что ж, Никомах, готов я выступить на эту тварь свирепую;
И если тушу я его не искрошу своею плёткою
И рожу так не распишу, что станет мягче губки... [104]
Далее, друг не возьмётся за совместное дело, если у него первым не попросят совета и после того только, как разузнает суть дела и сочтёт его пристойным и полезным; если ж кто-либо подаст льстецу повод поучаствовать в рассмотрении какого-либо дела и вынесении решения, то он, так как не только стремится уступать и угождать, но и в то же время опасается вызвать подозрение в том, что может отступить и уклониться от исполнения своих обязанностей, то приноравливается и прилагает свою назойливость к желаниям других. Ведь нелегко найти человека богатого или доброжелательного, который скажет:
Дай мне нищего и если он уж чересчур хорош,
То хуже нищего - того, кто из любви ко мне
Оставит страх и выскажет, что сердце чувствует его[105]
но такие люди, как трагические актёры хотят иметь хор друзей, поющих в одном и том же ладу или же сочувствующую и аплодирующую им аудиторию. Это причина того, почему Меропа [106] в трагедии даёт такой совет:
Имей друзей, что в споре уступать тебе не будут,
Но пусть твой дом запретен будет для пройдох,
Что льстивыми речами ублажая, стараются тебя прибрать к рукам [107]
А они обычно поступают прямо противоположным образом, ненавидя тех, кто " в споре уступать тебе не будут" и кто противоречит им ради их же собственного блага, в то время как "пройдохи, что стараются тебя прибрать к рукам", угодливые самозванцы, получают доступ не только в "дом запретный", но и даже к тайным чувствам и делам. Самые бесхитростные из таких льстецов даже не считают нужным или правильным вообще касаться дел такого рода, но лишь только угождают и прислуживают, в то время как те кто умнее и бессовестней, якобы присоединяются к обсуждению, морщат брови, смотрят, как бы соглашаясь, но не говорят ни слова. Если ж кто-нибудь другой спросит их мнение, то они произносят что-то вроде: "О благие боги, ты чуть-чуть меня опередил; я ведь только что намеревался сказать то же самое". Математики скажут нам, что поверхности и линии не искривляются, не удлиняются и не двигаются сами по себе, будучи воображаемыми понятиями безо всякого материального содержания, но что они искривляются, удлиняются и меняют положение вместе с теми телами, что они очерчивают; так и вам следует вычислять льстеца по тому, что он всегда в согласии со своей жертвой в словах и в выражениях, и конечно же в удовольствиях и в гневе, так что в этих то делах, по крайней мере, отличить его от друга не составит особого труда. И ещё более разница между ними очевидна в способе оказания услуг. Услуга друга - словно бы живая вещь; самые действенные её свойства - глубоко внутри, на поверхности же никакой похвальбы, ничего напоказ не выставляется; как часто забота врача излечивает то, о чём пациент даже не подозревает, так часто и друг добивается перемены к лучшему с помощью просьб или же улаживания дел с кредиторами, в то время как предмет его забот и не ведает об этом. Таким другом во всех своих делах был Аркесилай и это особенно ярко проявилось когда он узнал о бедности Апеллеса Хиосского[108], который был еще и болен; ведь в свой приход он принёс ему двадцать драхм и сев у его постели заметил: "Нет ведь здесь ничего, кроме тех эмпедокловых элементов
Огня и воды и земли и несметной выси эфира [109].
Но тебе ведь даже и лежать то неудобно". И с этими словами он поправил его подушку и незаметно подложил под неё деньги. Когда пришедшая служанка обнаружила их и в изумлении объявила о своей находке Апеллесу, он сказал со смехом: "Эта проделка - дело рук Аркесилая"! Кроме того, сказавший, что "жёны детей рожают, наружностью схожих с отцами"[110] кое-что смыслил в философии. Точно так же Лахид[111], ученик Аркесилая, находился вместе с прочими друзьями в суде, когда был обвинён Кефисократ [112]; и когда обвинитель потребовал его кольцо, так как оно было уликой, Кефисократ молча выронил его на землю пред собой и Лахид, правильно поняв это, придавил его ногой и спрятал. После оправдательного приговора, когда Кефисократ пожимал присяжным руки, один из них, видевший, что произошло, велел ему благодарить Лахида и рассказал, как было дело; но Лахид заявил, что в этом нет необходимости. Так же, думаю, боги тайно совершают свои благодеяния, ибо ведь у них в природе находить удовольствие в простых делах милосердия и добра. Что же до льстецов, их поступки не содержат ни малейшего признака искренности, правдивости, чистоты и благородства, но один лишь только пот, вопли, беготню и стремление уловить выражение лица покровителя, прочитать на нём намёки на какие-то тягостные и неотложные дела. Это похоже на какую-то необычную картину, на которой художник с помощью буйства цветов, необычных изгибов одежд, складок, острых углов тщится произвести впечатление яркости и живости. Неприятно даже и рассказывать, как он переходит туда-сюда по своим делам, как он досаждает ими, как рассказывает всем о враждебности, которую на себя навлёк, о своих неисчислимых бедствиях и великих страданиях и в итоге слышит: "Ничего этого никогда и не было". Всякое благодеяние, за которое его получателя кто-либо попрекает оскорбительно, тягостно, невыносимо; и в благодеяниях льстеца чувствуются такой попрёк и унижение и притом не когда-то позже, но одновременно с оказанием. Если друг говорит о том, что сделал, он делает это скромно, не упоминая при этом о себе. Именно таково было благодеяние лакедемонян, что послали хлеб населению Смирны [113] в его нужде и когда те выразили восхищение их поступком, то лакедемоняне ответили: "Ничего особенного; мы всего лишь проголосовали, чтобы мы и наш скот лишь один день не пообедали, с тем, чтоб всё это собрать". Так они не только выказали их великодушие, но и сделали свой дар для получателя приятным, так как те ощутили - тот, кто им помог, не понёс от этого ущерба.
XXIII. Следовательно, вернее всего понять, кто же по натуре льстец можно не по бесчестности в ведении дел, не по лёгкости посулов; наилучший отличительный его признак кроется в природе его благодеяний, в том, что проявляется при их оказании: благородство или же стремление унизить, и в том, какова их цель: ублажить или помочь. Ведь не станет, как говаривал Горгий[114], друг ожидать от друга, чтобы тот поддержал его в делах пристойных и однако сам услуживать другу во многих непристойных, ведь
Нас друг зовёт на добрые дела, не на разврат[115].
Потому-то друг скорее будет стараться отвратить друга от неподобающего и когда не сможет убедить его, то скажет ему то же, что Фокион [116] сказал Антипатру [117]: "Я не могу быть тебе одновременно другом и льстецом", то есть одновременно и другом, и не другом. Друг ведь должен помогать другу в добрых делах, а не в дурных, в добрых советах, а не в злых, в истинных показаниях, а не в лжесвидетельствах, разделять с ним приятные происшествия, а не злодеяния. Если ж мы даже предпочтём и не знать что-либо о недостойных деяниях друзей, то как сможем мы объединиться с ними и принять участие в их позорном поведении? Как лакедемоняне, побеждённые в битве Антипатром, предложили ему заключить с ним мир, наложив на них любую кару, кроме их бесчестящей, так и друг, если вдруг возникнет надобность в таких услугах, что влекут за собой сложности, расходы, опасности или же труды, прежде всего должен настаивать на том, безо всяких оговорок или же сомнений, что он придёт и выполнит свою долю дела, но если вдруг возникнет надобность в чём-либо бесчестном, то он вправе тотчас удалиться, отказавшись от участия. Льстец же, напротив, от оказания трудных и опасных услуг постарается незаметно ускользнуть и если ты испытаешь его на звук, словно бы сосуд, он не зазвенит чисто, но издаст низкий и нестройный звук какой угодно отговорки; но для постыдной, дурной или же бесчестной услуги, ты можешь использовать льстеца как тебе угодно и попирать его как грязь под ногами, он же будет думать, что в этом нет ничего ужасного или оскорбительного.
Посмотри на обезьяну. Она не может ни дом охранять, подобно собаке, ни грузы возить, подобно лошади, ни пахать землю, подобно быку и потому вынуждена выносить грубое обращение и оскорбления, терпеть шутки, становясь, таким образом, предметом глупых насмешек. Точно так же льстец; не желая помогать другому словом или деньгами, затевать ссору, наконец, будучи вообще не готов к чему-либо серьёзному и трудному, он однако же не станет отговариваться, если его побуждают к тайным проискам, он преданный слуга в делах любовных, он точно знает цены на продажных женщин, он не бесполезен в том, как избавиться от лишней тяжести за ужином и вообще сообразителен в приготовлениях к нему, он старается быть в хороших отношениях с прислугой; ну а если ему вдруг понадобится выказать себя бесчестным в отношении к родственникам собственной жены или даже выгнать свою жену из дому, он выкажет себя безжалостным и рука его не дрогнет. Вот по этим-то отличительным признакам он легко распознаётся; ведь если он берётся совершить всё, чего бы ты ни пожелал, сколь бы ни было это постыдно и позорно, то готов ничего не пожалеть в своих стараниях услужить тому, кто его побуждает это сделать.
XXIV. Величайшее различие меж льстецом и другом наиболее ясно ощутимо в отношении его к прочим из друзей своей жертвы. Ведь для друга приятнее всего любить и быть любимым многими другими и он неустанно прилагает усилия к тому, чтоб его друг имел множество других друзей [118] и был бы очень уважаем; он верит, что "у друзей всё общее" и считает что никакая иная собственность не должна быть более общей, чем друзья. Льстец же лжив, неискренен и испорчен, он отлично знает, что совершает преступление против дружбы, которая в его руках становится такой же фальшивой монетой, как и он. Льстец по природе завистлив, но он направляет эту зависть на себе подобных, беспрерывно стараясь превзойти их в непристойностях и праздной болтовне, но останавливается в благоговейном ужасе перед лучшими себя, не потому чтоб он
За лидийскою колесницею пешком поспевал,[119]
но потому, что, как сказал Симонид
Не могут даже свинца предъявить
Против золота чистого и беспримесного [120].
Ведь всякий раз как лесть, сходная с дешёвым и недоброкачественным товаром подвергается исследованию и сравнению с истинной и прочной дружбой, льстец не выдерживает этого сравнения и разоблачённый вынужден поступать как тот художник, что изобразил на ужасной картине несколько петухов. Он ведь приказал своему слуге гнать всех настоящих петухов от полотна так далеко, как только то возможно. Так и льстец гонит истинных друзей и не позволяет приближаться к жертве; если ж он сделать этого не в силах, то открыто, на людях, раболепствует пред ними, одаряет их своим вниманием, оказывает им всяческое уважение, как высшим нежели он сам, но втайне делает грязные намёки и распространяет разного рода клевету; и когда эти тайные наговоры порождают раздражающие язвы, он, пусть даже поначалу не достигнет полного успеха, всё же он твёрдо держится и соблюдает правило некоего Медия. Этот Медий был, если можно так сказать, экзархом [121] - начальником и главным запевалой хора тех льстецов, что добивались внимания Александра, действуя заодно против всех порядочных людей. Он ведь побуждал их не страшиться нападать и уязвлять своими клеветами, убеждая, что даже если тому, кто уязвлён и удастся залечить рану, шрам от клеветы всё равно останется. И на деле эти шрамы иль скорей даже раковые опухоли или же гангрена были таковы, что Александр, будучи снедаем ими, погубил Каллисфена [122], Пармениона [123], Филоту [124] и отдал себя безраздельно в руки людей, подобных Гагнону, Багоасу, Агесию и Деметрию [125], пав так низко, что согласился, чтоб ему поклонялись словно варварскому идолу, обряжали, украшали. Так огромна власть, что даёт льстивое поддакивание и она величайшая, вероятно, у того, кто достиг благоволения величайших из людей. Самомнение почитается у них за высочайшее из качеств и в сочетании с желанием иметь наилучшее, придаёт льстецу одновременно уверенность и дерзость. Это верно, что высочайшие места трудны для подступа и наступления тех, кто хотел бы захватить их, но высокомерие или самомнение в душах тех, кому недостаёт здравого ума из-за благосклонности Фортуны или же природы, побуждает их благоволить незначительному и посредственному.
XXV. Потому-то я теперь снова призываю, как в начале своего трактата, вырвать из души самолюбие и самомнение. Ведь они, льстя нам как бы изнутри, делают нас менее стойкими к льстецам снаружи, так что мы совсем уже готовы бываем их принять. Но когда мы в почитании бога осознаем сколь бесценно для каждого из нас правило "познай самого себя" и при этом, в то же время, оглядим тщательно собственный наш характер, воспитание и образование, вникнем в то, сколь бесчисленны бывают пути, коими они удаляются от истинной красоты и смешиваются со многими пороками и случайными обстоятельствами, как в делах, так в речах и в движениях души, то не позволим льстецам одержать над нами лёгкую победу. Так Александр говорил, что есть две вещи, побуждающие его не доверять тем, кто превозносит его как бога - его способность спать и его страсть к женщинам, очевидно чувствуя, что в них проявляются самые его слабые и низменные стороны; так и в нашем собственном случае, если мы озаботимся тем, чтобы рассмотреть многие и многие собственные наши недостатки и пороки, столь постыдные и горестные, то ощутим постоянную нужду не в таком друге, который без конца хвалит нас и превозносит, но в таком, который постоянно проверяет нас, откровенно говорит с нами и порицает, когда мы плохо поступаем. Ведь из многих только очень немногие имеют смелость выказать в отношении своих друзей скорее прямоту, чем благосклонность. И даже среди этих немногих нелегко будет отыскать того, кто бы знал, как это делать, но скорее ты найдёшь тех кто уверен, что если они находят недостатки и бранят, то они уже прямы и откровенны. Ведь прямота, как любое другое лекарственное средство, если её применять не в положенное время, вызывает бесполезные страдания и расстройства и совершает с болью то, что лесть делает приятным образом. Можно ведь причинить вред не только несвоевременной хвалой, но и несвоевременным же порицанием; и это в особенности толкает людей в руки льстецов, делая их лёгкой жертвой, ибо ведь они, подобно водам, перетекают от вершин, что их отвергают, вниз к долинам, что их нежно манят. Прямоту, таким образом, надо сочетать с хорошими манерами и умерять её избыток и силу, как мы это делаем со светом, так что любой, кто подвергается её воздействию не должен быть потрясён и истерзан тем, кто всё и вся вокруг обвиняет, ибо он тогда вынужден бывает прятаться в тени льстеца, обращаясь к тому, кто не причиняет боли.
Далее, любой порок, дорогой мой Филопапп, избегает добродетели, а не противоположного порока, как например, иные люди думают избежать застенчивости с помощью развязности, деревенской неуклюжести с помощью шутовства и балагурства, манера держаться от всего подальше происходит от трусости, а снисходительность к самому себе, кажется, ближе всего к безрассудству и дерзости. Другие же, стремясь выказать себя свободными от суеверия, принимают атеизм или же тщась доказать, что они не дураки, искажают свой характер, словно бы кусок дерева, от одного искривления к противоположному, потому что не знают, как выпрямить его. Так же точно самый недостойный способ показать, что вы не льстец - это причинять боль другому безо всякой пользы; ведь прибегать в отношениях с друзьями к суровости и резкости для того, чтобы избежать унижения и угодливости в дружбе - признак крайней грубости и бестактного пренебрежения дружеским расположением. Такой человек уподобляется вольноотпущеннику из комедии, который полагал, что брань - это законный способ пользования исэгорией - равной для всех свободой слова.
Таким образом, бесчестно как впадать в лесть в воздаянии похвал, так и пытаясь избежать её, разрушать дружеское расположение безудержной свободой речи и поэтому мы должны удерживаться от обеих крайностей и в искренности, как во всём ином, добиваться правоты с помощью умеренности. И сам ход обсуждения требует для последующего развития темы установить, что пункт этот будет последним для нашего трактата.
XXVI. Так как мы теперь убедились, что прямота порой служит причиной роковых ошибок то, во-первых, мы должны удалить от себя всякое самолюбие и тщательно остерегаться того, чтоб иметь любые личные причины для упрёков, такие как личные обиды или недовольство. Ведь люди склонны думать, что гнев и недоброжелательность - самые обычные побудительные мотивы для того, кто говорит от своего имени и что это не увещания, а придирки. Ведь прямота дружественна и великодушна, а придирчивость эгоистична и мелка. По этой причине тех, кто говорит прямо уважают и ими восхищаются, а тех, кто придирается к другим, самих встречают презрением и упрёками. Так Агамемнон не выказал терпения с Ахиллом, который говорил с умеренностью и одну лишь только правду, но когда Одиссей, резко наступая на него, заявил
Пагубный! лучше другим бы каким-либо воинством робким
Ты предводил...[126]
то он отступил и стерпел, усмирённый дружественным отношением и здравомыслием слов другого. Ведь Одиссей, который не имел основания для личного гнева, говорил с ним смело ради Греции, в то время как Ахилл был раздражён главным образом из-за самого себя. Верно также и то, что сам Ахилл, хотя он и был "не приветный муж и не мягкосердечный"[127], но "взметчивый муж, и невинного вовсе легко обвинит он"[128], но однако ж молча подчинялся Патроклу, хоть Патрокл часто высказывал ему своё осуждение, например:
Немилосердый! родитель твой был не Пелей [129] благодушный,
Мать не Фетида [130], но синее море, угрюмые скалы
Миру тебя породили, сурового сердцем, как сами![131]
Оратор Гиперид[132] имел обыкновение говорить афинянам, что они правы, принимая во внимание не только то, был ли он резок, но и то, был ли он резок бескорыстно; и точно также увещания друга воспринимаются с уважением и почтением, если лишены всякой личной выгоды. И когда очевидно, что при обсуждении ошибок друга, он отставил, говоря прямо, всякий расчет по отношению к самому себе, но поставил себе задачей испытать некоторые его недостатки и что это в интересах других людей, если он явится к нему со столь язвительным укором, то сила такой прямоты будет непреодолимой и благородство позиции говорящего послужит только на пользу горечи и суровости его увещаний. Потому-то хотя и сказано очень хорошо, что когда мы сердимся на друзей или расходимся с ними во мнениях, то мы должны тогда более всего замышлять или делать то, что будет к их пользе или выгоде, но однако ж в дружбе не менее существенно, что когда мы чувствуем, что пренебрегаемы или игнорируемы сами, высказаться в пользу других, которые так же пренебрегаемы и напомнить нашим друзьям о них. Так Платон, будучи во взаимных подозрениях и разногласиях с Дионисием, попросил его о встрече. Дионисий согласился, полагая, что Платон разразится долгими попрёками о себе самом. Но Платон обратился к нему с такими словами: "Если б ты узнал, о Дионисий, что некто злокозненный прибыл на Сицилию, лелея надежду нанести тебе вред, но лишён к тому удобного случая, то позволил ли бы ты ему уплыть прочь, удалившись невредимым?". "Я далёк от этого, Платон" -, отвечал Дионисий, - "ведь не только действия врагов, но и их намерения должны быть ненавидимы и наказуемы". "Если б далее", - продолжал Платон-, "кто-либо явился сюда с добрыми намерениями в отношении тебя, пожелав сделать тебе какое-то добро, но ты не дал бы ему такой возможности, то справедливо ли позволить такому человеку удалиться, не выказав ему благодарности или же внимания?". И когда Дионисий спросил его, кто же этот человек, то Платон отвечал ему: "Эсхин [133], муж известный как один из собеседников Сократа, человек способный улучшать беседами тех, кто с ним общается. Но свершив плавание по обширному пространству моря, для того, чтоб говорить с тобой о философии, он нашёл себя в пренебрежении". Эти слова так взволновали Дионисия, что он тотчас же, изумлённый его добросердечием и великодушием, обнял любовно Платона, а Эсхину уделил знаки внимания достойные его и выдающиеся.
XXVII. Во-вторых, из прямоты надо вычистить и устранить всё высокомерное, а затем насмешливое, издевательское, шутовское, всякую нездоровую приправу к свободной речи. И так же как составной частью ремесла хирурга, когда он делает операцию, должен быть определённый порядок и аккуратность и его рука должна воздерживаться от всяких скачущих и иных опрометчивых движений, от всякого размахивания и иной избыточной жестикуляции, так и в прямоте следует оставлять место для такта и учтивости, если такая учтивость не ослабляет высокого предназначения прямоты; ведь когда с ней соединяются наглость, агрессивность и высокомерие, то они портят и даже, бывает, разрушают ее полностью. Потому-то есть и смысл и тонкость в ответе, которым один кифаред замкнул уста Филиппу, когда тот попробовал поспорить с ним об игре на его инструменте. "Избави бог", - сказал он, - "чтобы ваше величество пало так низко, чтоб иметь лучшие знания по этому вопросу, чем я". Но Эпихарм[134] был неправ в своём ответе Гиерону [135], который убил кого-то из своих близких друзей и затем, несколько дней спустя, пригласил Эпихарма на обед. "Но позавчера", - отвечал Эпихарм, - "ты принёс в жертву, никого не приглашая, собственных друзей". Плохо также ответил Антифон[136], когда на вопрос, заданный в присутствии Дионисия о том, каков наилучший сорт бронзы, ответил, что тот из которого сделаны статуи Гармодия и Аристогитона [137]в Афинах. Ведь дерзость и резкость таких ответов не приносят никакой пользы, а непристойность и фривольность не доставляют никакого удовольствия; более того, подобного рода ответы служат признаком невоздержанности языка в сочетании со злословием и высокомерием и не без враждебности. И давая их, человек возможно даже приближает собственную гибель, так как он просто-напросто "пляшет на кончике иглы". Ведь Антифон был в конце концов убит по приказу Дионисия, а Тимаген [138] лишился дружеского расположения Цезаря, потому что, хотя он никогда не предавался сколь-нибудь возвышенным речам, ни на собраниях, ни в спорах и вовсе не имел серьёзных целей, но
Всё позволяя себе, что казалось смешно для народа [139]
всё же, при всяком удобном случае выставлял свою дружбу с Цезарем в качестве ловкого предлога для поругания и поношения.
Это верно, что комические поэты адресовывали к зрителям множество суровых упрёков гражданам; но примешивание к ним шутовства и грубости, уподобляя их пище с негодными приправами, делало их прямоту тщетной и бесполезной, так что авторам нх ныне не осталось ничего кроме наименования их злоязычными и грубыми, зрителям же и тогда не было от их слов ни малейшей пользы. Разумеется, при удобных случаях шутка и смех могут хорошо быть употребляемы с друзьями, но прямота речи требует серьёзности и честности. И когда это касается вопросов величайшей важности, выражение лица должно быть до крайности серьёзно, голос же звучать так убеждённо, чтоб слова могли заслуживать доверия и доходить до сердца.
Бестактность же, нежелание следовать тому, что подобает случаю исключительно вредна в любом деле, там же где это касается прямоты, она губит всякую пользу от неё. Совершенно ясно, что посреди пирушки и обильных возлияний мы должны тщательно остерегаться чего-либо подобного. Ведь затевать посреди весёлого празднества и шуток спор, который заставит всех хмуриться и принимать суровое выражение лица, словно б темой обсуждения было то как воспротивиться Лиэю, богу - разрешителю, который, как сказал Пиндар, "разрешает узы мучительных забот"[140] - это всё равно как если б покрывать в ясную погоду небо тучами. Это пренебрежение уместностью заключает в себе также великую опасность. Ведь человеческий ум склонен к гневу под воздействием вина и во время сильной попойки потерять контроль над своей прямотой означает создать себе врагов. И к тому же это свидетельство сердца не отважного и великодушного, но скорей трусливого и малодушного, когда тот, кто никогда не высказывал смелости в речах в трезвом виде, смел за столом, словно бы трусливая дворняжка. Но, однако, думаю нет необходимости на эту тему долее распространяться.
XXVIII. А теперь мы заметим, что многие не имели ни твёрдости, ни храбрости сдерживать своих друзей, когда те процветали, полагая что удача в общем недоступна и непривычна слушать порицания, но зато когда кому-либо из их друзей доводилось низко пасть и он попадал в беду, принуждён был опускаться до положения зависимого, можно сказать почти что рабского, они нападали на него и топтали, изливая на него мутный поток ничем не сдерживаемой речи, словно речка вышедшая вдруг из берегов, находя удовольствие в перемене происшедшей с прежним высокомерием их друга и их собственным бессилием. Потому-то хорошо будет обсудить и это и дать ответ на вопрос Еврипида:
Среди удач, на что нам друг? [141]
Ответ состоит в том, что при удаче человек имеет больше надобности в друзьях, говорящих правду и разбавляющих тем избыток похвалы. Ведь немногие в удаче сохраняют трезвый ум, большинству необходима осмотрительность и разумные советы, которые будут их обуздывать, когда они, возносимы до небес благосклонностью Фортуны, раздуваются от самодовольства. Это лишь когда переменчивость Фортуны низвергает их и они теряют всю свою прежнюю значимость и важность, во всех их бедствиях достаточно бывает одного увещания, побуждающего их раскаяться. В такой момент нет необходимости в дружеской прямоте или же в словах обвинения, выраженных с суровым и язвительным укором, ведь в таких переменах
Что слаще сердцу ласкового взора [142]
когда друг нуждается в утешении и ободрении. И как говорит Ксенофонт, если Клеарх [143], всматриваясь в лица воинов, видел их спокойными и благосклонными в виду "битв и опасностей", то он укреплялся в доверии к ним пред лицом опасности. Но к тем, кто пользуется прямотой речи и резко порицает тех, кто потерпел неудачу, надо применить средство, улучшающее их расстроенное и воспалённое зрение, ибо он ведь не заботится ни о каком ослаблении боли, но напротив добавляет болезненного раздражения и усугубляет страдание. Вряд ли выздоровеет тот, кто раздражён или даже и рассвирепел против друга, вечно бранящего его за склонность к вину и женщинам или же за лень и пренебрежение к деятельности, за вечное торчание в банях или наконец, за чрезмерное чревоугодие. Ведь больной не в силах вынести и болезнь его даже возрастает, коль ему твердят: "Смотри, до чего тебя довела твоя невоздержанность, праздная жизнь, обжорство и распутство". - "О божественный муж! Как ты вовремя заговорил об этом! Я уже написал завещание; доктора приготовили для меня дозу касторки или же скаммонии [144], и ты увещаешь меня и просвещаешь!". При таком состоянии дел, сами обстоятельства, в которых находится несчастный, не оставляют места для резкой прямоты и сентенциозных поучений, но требуют мягкого обращения и помощи. Ведь когда дети падают, няньки не бранят их, но поднимают, умывают, оправляют их одежду и лишь после того, как всё это сделают, пожурят их и накажут. Говорят, что когда Деметрий Фалерский[145] изгнан был с родины и жил в безвестности близ Фив ничтожной жизнью, он не захотел встречаться с Кратетом [146], что к нему пришел, так как ожидал от него кинической прямоты и грубости в речах. Но Кратет приветствовал его со всей учтивостью и заговорил с ним относительно его изгнания, утверждая, что в нём ничего дурного нет и нет никакой причины по его поводу страдать, так как он теперь свободен от своей опасной и непрочной должности; одновременно он его убеждал не скорбеть над собой и своим настоящим положением. Вследствие этого Деметрий, приободрившись и собравшись с духом, заявил своим друзьям: "Как жаль, что прежние мои дела и труды, не давали мне возможности познакомиться с таким человеком, как он!".
Друга слова тяжесть горя смягчают
И исправляют они неразумных своим увещаньем суровым. [147]
Это путь истинной дружбы, а лишившиеся благоволения Фортуны льстецы "подобны старым переломам и вывихам", которые, как говорит Демосфен"как только случись с телом какое-нибудь заболевание, сразу начинают чувствоваться" [148] и такое эти люди питают сильное пристрастие подо всё подлаживаться, что это доставляет им величайшее удовольствие и сильнейшее наслаждение. Если же кому в самом деле стоит припомнить, как это он попал в беду из-за следования собственным неразумным решениям, то достаточно этих слов Гомера:
Ты нашим не внял уговорам! А сколько
Тебя убеждал я! [149]
XXIX. Итак, при каких обстоятельствах друг должен быть суров и когда он должен быть настойчив в пользовании прямотой? Когда обстоятельства требуют от него, чтобы он сдерживал бурный поток наслаждений, гнева или же высокомерия или чтобы он умерял алчность или, наконец, обуздывал опрометчивое легкомыслие. Такова была прямота Солона по отношению к Крёзу, избалованному и изнеженному переменчивой фортуной, когда он предложил ему обратить свой взор к концу. Таким же образом Сократ старался обуздать Алкивиада и извлекши из его глаз благородную слезу, раскрывая перед ним его ошибки, обратить его сердце к добродетели. Таково же было поведение Кира [150] по отношению к Киаксару [151] и Платона по отношению к Диону, в то время когда последний был во всём блеске своей славы и обращал взоры всех на себя из-за красоты и великолепия его деяний и когда Платон призывал его быть на страже против "произвола, своеволия" и опасаться его, "так как это спутник одиночества" [152]. Так же и Спевсипп [153] писал Диону не преисполняться гордости, если о нём ведут много разговоров легкомысленные женщины и дети, но внимательно смотреть, как ему украсить Сицилию благочестием, справедливостью и наилучшими законами и как "возвеличить имя и славу Академии". А с другой стороны, Евкт и Евлей, спутники Персея [154], до тех пор, пока его удача оставалась с ним доставляли ему удовольствия, льстиво ему поддакивали и подобно всем остальным, следовали за ним повсюду; но когда после гибельного сражения с римлянами у Пидны, он обратился в бегство, то они стали окружать его с горькими упрёками, постоянно напоминать ему о его ошибках и оплошностях, поносить всё, что он сделал, до тех пор, пока он, распалённый злой обидой и гневом, не пронзил их собственным своим кинжалом и не умертвил их обоих.
XXX. Таким образом ясно, каковы в целом подобающие поводы для прямоты. И при этом друг, который беспокоится о своих друзьях, не только не должен пренебрегать случаями, которые сами его друзья часто ему предоставляют, но спешить за них хвататься. Ведь подчас вопрос, чей-нибудь рассказ, порицание или похвала сходных дел другими, может послужить удобным поводом для правдивой речи. Так например, Демарат [155], как говорят, прибыл в Македонию в то время, когда Филипп был в раздоре со своей женой и сыном. Филипп, поприветствовав его, спросил хорошо ли грекам меж собою вместе и Демарат, который хорошо знал его и желал ему добра, отвечал: "До чего же здраво и разумно для тебя, Филипп, спрашивать о согласии между афинянами и пелопоннесцами, в то время как собственная твоя семья переполнена всякими раздорами и несогласиями!". Превосходен также был ответ Диогена [156], когда он, прибыв в лагерь Филиппа, предстал пред ним в то время, когда тот готовился к сражению с греками. Тот, не зная, кто такой Диоген, принялся выспрашивать его так, словно тот был шпионом. "Истинно, Филипп, я", - отвечал он -, "в самом деле здесь в качестве шпиона, чтоб разведать о твоей глупости и безрассудстве, с помощью которых ты, хоть тебя никто не принуждает, на пути к тому, чтоб в течение часа проиграть царство и свою жизнь". Впрочем, это может быть сказано даже чересчур сурово.
XXXI. А другой удобный случай для предостережения появляется тогда, когда кто-нибудь, будучи браним другими за ошибки делается удручённым и подавленным. Человек тактичный умело этим воспользуется и дав отпор и разогнав оскорбителей, тихо попрекнёт его частным образом и напомнит ему, что уж коли нет другой причины для того, чтобы быть осторожным, то он должен всё же, наконец, попытаться удержать своих врагов от дерзости. "Ведь когда у них появится случай раскрыть рот, что они смогут против тебя сказать, если ты оставишь и отбросишь от себя всё, что доставило тебе дурное имя?". Таким образом тот, кто бранит, нападает, причиняя боль, а тот, кто предостерегает - доверяет и протягивает руку помощи. Но иные поступают и ещё более умно и порицая других, отвращают тем самым обвинения от своих близких и знакомых; ведь они обвиняют других в том, что, как знают, совершили их близкие знакомые. Мой учитель Аммоний[157] рассказал мне, что однажды на послеполуденном занятии заметил, что некоторые из учащихся ели, что было чем-то нескромным. Тогда он приказал вольноотпущеннику высечь своего слугу, заявив в оправдание, что без его вина они есть бы не могли. Одновременно он посмотрел на учеников так, что немой упрёк его глубоко поразил виновных.
XXXII. Следующий пункт: мы должны быть очень бдительны в применении свободы речи к другу в большой кампании, держа в уме то, что произошло с Платоном. Так случилось, что Сократ обошелся достаточно сурово с одним из своих знакомых в беседе, происшедшей близ меняльного стола, на что Платон сказал: "Разве не было бы лучше высказать всё это частным образом?". Сократ же на это возразил: "Разве не было бы лучше, если б ты сделал мне это замечание частным образом?". Точно так же Пифагор [158] раз сурово обрушился на преданного ученика в присутствии нескольких человек и юноша, которого вся эта история сразила, повесился. С тех пор Пифагор никогда никого не порицал в присутствии других. Ведь ошибку следует считать чем то вроде непристойной болезни и всякий выговор или увещание сохранять в тайне, ничего не демонстрируя и не привлекая внимания толп свидетелей и зрителей. Ведь это не дружба, а софистика - искать славы в ошибках других и устраивать из них зрелище для публики, подобно тому, как если бы хирурги делали операции в театрах, на глазах привлечённых этим зрелищем пациентов. Не касаясь публичных унижений (ведь они никогда не должны быть допускаемы в качестве исправительного средства), уделим немного внимания упрямству и строптивости, свойственных пороку; ведь недостаточно сказать как Еврипид, что
Порицаема, любовь
Возрастает всё упорней [159],
но вот если кто-либо в присутствии многих и достаточно сурово осудит какой-либо порок или какую-либо страсть, то этим он уймёт бесстыдство. И подобно тому что, как установил Платон, пожилой человек, который пытается развить в молодёжи чувство уважения должен, прежде всего, сам выказать уважение к молодёжи [160], так и среди друзей сдержанная прямота вернее породит умеренность, а осторожный подход и обсуждение ошибки подрывает основания этого порока и приводит к его исчезновению, так как стыдливость постепенно завладевает тем, с кем так стыдливо обращаются. Отсюда следует, таким образом, что наилучший путь к этому
Голову так преклонить, чтоб тебя не слыхали другие. [161]
И менее всего пристойно выставлять напоказ мужа - пред женой, отца - пред детьми, любящего - пред возлюбленной, учителя - пред учениками; ведь такие лица могут от горя и гнева дойти почти что до безумия, будучи порицаемы в присутствии тех, перед кем они считали нужным выглядеть в наилучшем свете. Я считаю, например, что не столько вино побудило Александра прийти в такое раздражение на Клита[162], как то, что тот пытался обуздать его перед столькими людьми.
И Аристомен [163], учитель Птолемея [164], дав ему пощёчину, оттого что тот задремал в присутствии посольства, предоставил льстецам удобный случай притвориться оскорблёнными за честь царя и сказать ему: "Если из-за всех твоих утомительных обязанностей и великого недосыпания ты заснул, следовало бы пожурить тебя приватно, а не налагать на тебя руки пред таким множеством народа"; и Птолемей послал ему чашу с ядом, приказав, чтоб он её выпил. Также и Аристофан [165] утверждал, что Клеон [166] обвинял его в том, что
При чужаках злословил я о родине[167]
пытаясь, таким образом вызвать против него негодование афинян. Итак, пользуясь свободой речи, наряду с прочим, более всего следует остерегаться похвальбы или же снискания популярности, но её следует использовать для исправления пороков, в той мере, сколь она для этого пригодна. Люди, пользующиеся свободой речи, должны быть вправе сказать о себе то что, по словам Фукидида, сказали о себе коринфяне, а именно, что "они считают себя вправе указывать другим на их недостатки" [168] - и это неплохой способ направлять их. Так же и Лисандр[169], как мы слышали, сказал о некоем мегарце, который в союзном совете имел дерзость утверждать, что говорит за всю Грецию, что для убедительности его слов надо бы побольше государство. Смело можно утверждать, что для убедительности слов каждого человека необходима репутация и особенно это верно в отношении тех, кто намерен поучать других, донося до них здравые свои мысли. Так Платон при всяком удобном случае имел обыкновение говорить, что он направлял Спевсиппа примером своей жизни; так и один лишь вид Ксенократа [170] в классной комнате и один лишь взгляд на него, отвращал Полемона [171] от порока и делал его другим человеком. Но слова человека легкомысленного и порочного, если он решается воспользоваться прямотой, лишь вызовут в памяти следующий стих:
Хочешь других исцелять, а сам то - язва сплошная [172].
XXXIII. Но, однако, обстоятельства людей часто убеждают, что не слишком хорошо для них самих пользоваться увещаниями, когда в обществе людей не лучших, чем они сами наиболее разумным методом было бы, чтоб они каким-то образом были бы вовлечены и включены в договорённость с самим говорящим. Таков именно смысл следующих стихов:
Что, Диомед, мы стоим и забыли воинскую доблесть?[173]
и
На сто, на двести троян, говорили вы, каждый из наших
Станет смело на бой! а теперь одного мы
Не стоим Гектора![174].
Так же и Сократ ненавязчиво убеждал молодежь не считать, что сам он свободен от невежества, но чувствовать, что и ему, так же как и им, надо познавать добродетель и искать истину. Ведь те добиваются расположения и доверия, кто умеют создать о себе впечатление, что будучи склонны к тем же самым ошибкам, они исправляют собственных друзей, точно также как самих себя. Тот же, кто вознамерится обуздывать других, будучи сам чист и лишён страстей, если он не превосходит годами или не прославлен добродетелью, будет выглядеть досадным и докучным и ничего добиться не сумеет. Не случайно ведь рассказывал Феникс о своих поступках, о попытке в гневе убить своего отца и внезапной сердечной перемене:
Боги мой гнев укротили, представивши сердцу, какая
Будет в народе молва и какой мне позор в человеках,
Ежели отцеубийцей меня прозовут аргивяне! [175]
Он это делал потому, что не считал для себя возможным порицать Ахилла так, словно б сам никогда не одержим был гневом и никогда не совершал никаких проступков. Ведь те вещи производят глубокое моральное впечатление и тем людям более склонны симпатизировать другие, кто подвержен тем же самым страстям, что они, чем тем, кто на них смотрит свысока. И так же как нельзя пролить ясный свет на воспламенённый взор, так и возмущённый дух не в силах воспринять правдивую речь и прямое порицание; потому-то здесь лучшее лекарство - лёгкая добавка похвалы, как в следующем случае:
Стыд, о ахеяне! вы забываете бранную доблесть,
Вы, ратоборцы храбрейшие в воинстве! сам я не стал бы
Гнева на ратника тратить, который бросает сраженье,
Будучи подл, но на вас справедливо душа негодует! [176]
и
Пандар! где у тебя и лук и крылатые стрелы?
Где твоя слава, которой никто из троян не оспорил
И в которой ликиец тебя превзойти не гордился? [177]
Так же и следующие строки звучат ясным призывом оглянуться назад на краю гибели:
Эдип, Эдип! где слава мудреца? [178]
и
И это столько вынесший Геракл? [179]
Ведь они не только смягчают жёсткий и безапелляционный тон осуждения, но и так же пробуждают в человеке желание подражать своей лучшей половине, так как вызывают в нём чувства стыда и позора за своё поведение, напоминая о его добродетельных поступках и побуждая взглянуть на себя, как на пример чего-то лучшего. Но, однако ж, всякий раз, когда б мы ни проводили сравнение с другими, как то с одногодками, с согражданами, с родственниками, всё равно дух противоречия, свойственный пороку, будет, дик и мрачен, раздражённо вопрошать: " Почему ты не прогнал тех, кто лучше меня и не побеспокоил меня?". Потому надо, проявляя прямоту к одним, воздерживаться от восхваления других, за единственным исключением родителей. Например, Агамемнон мог сказать:
Нет, Тидей произвёл себе не подобного сына! [180]
так же как и Одиссей в "Скиросцах":
Доколе будешь ты позорить славу рода своего,
Чесальщик шерсти, чей отец знатнейшим был меж греков! [181]
XXXIV. Менее же всего подобает отвечать порицанием на порицание и противопоставлять свою прямоту прямоте другого. Ведь это порождает постоянную горячность и ведёт к разрыву; такая перебранка выдаёт, как правило, не человека, воздающего прямотой за прямоту, но такого, который не выносит прямоты. Лучше, таким образом, терпеливо выносить друга, который склонен к поучениям; ведь если позже он ошибётся сам и ему потребуется наставление, то воистину это даст нам превосходный шанс высказаться прямо. Если в тот момент вежливо ему напомнить, безо всякого неудовольствия, что сам он вовсе не был склонен игнорировать ошибки друзей, но уличал в них других и поучал, то он будет много более склонен уступить и принять замечания, воздавая за них дружелюбием и любезностью, а не попрёками и гневом.
XXXV. И так как, по словам Фукидида, "тот, кто навлекает на себя непопулярность из-за дел величайшей важности, выказывает здравое суждение" [182], то и долг друга принять на себя неудовольствие - следствие порицания, когда под ударом дело величайшей важности и интереса. Но, однако ж, если друг станет придираться ко всему и вся и добиваться всего в манере вовсе не друга, а школьного учителя, то его увещания в делах величайшей важности утратят свою остроту и силу воздействия; ведь как врач, который расточает запас жгучего или горького, но необходимого и ценного лекарства, прописывая его в великом множестве лёгких случаев, где в нём нет необходимости, так и он расточит свой запас прямоты безрезультатно. Потому он должен постоянно и рьяно быть настороже против собственной придирчивостию. Но, однако, если кто-нибудь другой склонен будет во всём копаться и постоянно высказывать разные мелкие попрёки, это даст ему ключ к тому, чтоб открыть нападение на более важные пороки. Так врач Филотим [183], когда какой-то человек с изъязвленной печенью показал ему палец с ногтоедой, сказал ему: "Друг мой, не тебе заботиться о заусенице". Точно также случай даёт другу шанс заявить человеку, обвинения которого основываются на пустяках и не имеют реального значения: "К чему все эти разговоры о шутках, о пирушках, о пустой болтовне? Пусть этот человек, мой друг, удалит женщин, которых держит при себе, прекратит играть в азартные игры и тогда он станет человеком совершенно замечательным". Ведь человек, пользующийся снисхождением в мелких делах, должен быть готов даровать своему другу право говорить прямо в отношении крупных. Но закоренелый придира, вечно ненавистный и докучливый, всё замечающий, обо всём выспрашивающий, невыносим не только для детей и братьев, но и даже для рабов.
XXXVI. Но, поскольку, как сказал Еврипид, "не всё относящееся к старости плохо" [184], и то же самое верно также и для глупости, то мы должны следить не только за ошибками наших собственных друзей, но также и за их верными поступками и охотно одобрять в них разумное начало. Так же как железо, поначалу силой огня ставшее рыхлым и мягким, затем, будучи опущено в холодную воду, уплотняется и делается прочным, так и когда наши друзья от похвал размягчаются и разогреваются, мы должны дать им примочку прямоты, словно ванну для закалки. Ведь подходящий случай даёт нам шанс сказать: "Это поведение не более ли достойное по сравнению с тем? Видишь ли, какие плоды приносит честность? Это то, чего требуют от тебя друзья; это приличествует твоему характеру; для этого предназначила тебя природа". Противоположные же побуждения надо изгнать
Или в кипящие волны ревущего моря низринуть [185].
Ведь как сведущий врач должен предпочесть одолеть лихорадку скорее сном и диетой, чем касторкой и скамонией, так и верный друг, хороший отец и учитель скорее пользуются похвалой, чем бранью для исправления характера. Ведь ничто не причиняет свободному так мало страданий и не делает так много добра как стремление удержать от всякой раздражительности и обратить заблуждающегося к добросердечию и благожелательности. По этой-то причине не следует ни резко уличать друга, когда он возражает, ни препятствовать ему в защите; напротив, мы должны тем или иным способом помогать ему предъявлять достойные оправдания и отрекаться от дурных побуждений, внушая ему более подобающее, как то делает Гектор, обращаясь к своему брату:
Ты не вовремя, несчастный, теперь напыщаешься гневом [186]
несмотря на то, что его уклонение от сражения не было ни дезертирством, ни трусостью, но лишь проявлением раздражения. Так и Нестор к Агамемнону:
Но ты, увлекаяся духом высоким... [187]
Ведь более высокая мораль, думаю я, скорей содержится в утверждении "ты поступил неприлично", чем в "ты ошибся", "ты был небрежен", чем в "ты ничего не знал", скорей в "не затевай свары со своим братом", чем "не завидуй своему брату", "держись подальше от женщины, которая пытается погубить тебя", чем "не пытайся погубить женщину". Таков способ, которым прямота применяется для исправления человека дурного поведения. Но для побуждения кого-либо к действию есть иной способ - противоположный. Например, когда становится необходимым отвратить кого-либо от дурного замысла, или же когда кто-то замыслил насилие, а мы хотим побудить другого ему противостать, или если, наконец, кто-то совершенно лишён энергии и духа для того, что благородно, мы должны представить им и описать их поведение как нелепое и недостойное. Так Одиссей, в изображении Софокла, пытается поднять дух Ахилла, заявляя, что он гневается не из-за обеда, но
Уже в виду священной Трои, ты упал вдруг духом
и далее, когда Ахилл крайне возмущён этим и заявляет, что повернёт свои корабли прочь, Одиссей говорит:
Я вижу, ты напуган; это не дурные слухи:
Ведь Гектор близко; оставаться тут не безопасно [188].
Так тревожа пылких и смелых обвинением в трусости, целомудренных и порядочных - в распущенности, щедрых и склонных к роскоши - в мелочности и скаредности, они придают таким людям импульс к благородству, отвращая их от бесчестия, выказывая умеренность в том, что касается лекарства, более применяя в своей правдивости сожаление и симпатию, чем брань; но в своих усилиях предотвратить совершение проступков и в борьбе со страстями, они остаются суровы, непреклонны и упорны. Ведь это превосходный повод для того, чтобы выказать своё рвение и подлинную искренность. Брань и попрёки за прошлые дела - оружие, которое можно использовать во вред любому. И Диоген подтверждает это, говоря, что для самосохранения, человеку надо иметь лучших друзей или злейших врагов, ведь первые поучают его, а вторые - осуждают. Но всё же лучше избегать ошибок с помощью предлагаемых советов, чем сожалеть о них из-за попрёков. Это-то причина почему прямота - тонкое искусство, величайшее и сильнейшее лечебное средство в дружбе, для которого, однако, всегда надо выбирать удобный случай и применять его с умеренностью.
XXXVII. Следовательно, оттого что, как уже было сказано, прямота по её природе часто болезненна для человека, то необходимо следовать примеру врачей; ведь они во время хирургических операций не оставляют ту часть, что они оперировали страдающей и претерпевающей боль, но пользуются успокаивающими примочками и припарками. Так же и те, кто с умом применяют порицания и наставления не просто пользуются горечью их и остротой, а затем удаляются, но успокаивают и убеждают кроткими словами, как скульпторы сглаживают и полируют поверхность статуй, бывших прежде шершавыми и грубыми. Ведь и люди раздражённые и истерзанные прямотой, если их оставить взволнованными, устрашёнными и неуравновешенными, в следующий раз, под воздействием гнева, не станут уже отвечать на ваши призывы или же терпеть попытки успокоить и утешить их. Потому-то те, кто пользуются увещаниями должны быть особенно бдительны в этом отношении, не оставлять их слишком рано и не позволять ничему раздражающему и болезненному в прежнем их знакомстве составлять окончательный предмет их диалога и беседы.

Комментарии


[1] Leg., V, 731 d, e.
[2] Гай Юлий Антиох Эпифан Филопапп (65-116) — потомок царей Коммагены, один из самых выдающихся греков, живших в Римской империи. Он был старшим сыном греческого правителя Коммагены Гая Юлия Архелая Антиоха Эпифана и египетской гречанки, по имени Клавдия Капитолина. Его младшая сестра Юлия Бабилия была поэтом (сохранились четыре её эпиграммы) и другом римской императорской четы — Адриана и Вибии Сабины. Родители Филопаппа состояли в отдалённом родстве. Бабкой Клавдии Капитолины была коммагенская принцесса Ака II, которая была правнучкой коммагенского царя Антиоха I Теоса, в то время как его отец был старшим сыном царя Антиоха IV и его жены царицы Юлии Иотапы. Антиох IV и Иотапа были прямыми потомками Антиоха I Теоса. Родителями его матери были Тиберий Клавдий Бабилий и его неизвестная по имени жена. Бабилий был астрологом и учёным и так же был префектом Египта. Бабилий и его отец, египетский грек, грамматик и астролог Фрасилл из Мендеса или Тиберий Клавдий Фрасилл были друзьями первых римских императоров Тиберия, Клавдия и Веспасиана. Родителями его отца были подчиненный Риму царь Коммагены Антиох IV и царица Юлия Иотапа, которые были мужем, женой и одновременно родными братьями и сёстрами. Он был армянского, греческого и мидийского происхождения. Из–за своих родителей по отцу он был прямым наследником греческого сирийского царства, Селевкидской империи и египетского царства Птолемеев. Филопапп был внуком царя Антиоха IV и его последней жены Иотапы. Он родился в Самосате, столице Коммагенского царства, при дворе Антиоха IV. Он жил и рос там в безопасности до 72 года. При рождении его имя было Гай Юлий Антиох Эпифан. Его прозвище Филопапп означает «любящий деда». Он получил его из–за своего близкого родства с Антиохом IV. Он получил греческое образование, обычное для людей его класса. В 72 году Луций Цезений Пет, римский наместник Сирии, направил Веспасиану письмо с обвинением Антиоха IV, отца Филопаппа Эпифана и его дяди по отцу Каллиника в том, что они планировали восстать против Рима и вступить в союз с царем Парфии. Так же он обвинял их в неверности к самому императору. Неизвестно, были ли эти обвинения истинными или ложными. Прочитав это письмо Веспасиан почувствовал, что он не может более доверять семье Антиоха IV и особенно, что он не может доверять им контролировать стратегически важную переправу через Евфрат у Самосаты. Веспасиан отдал приказ Антиоху IV завершить своё правление в Коммагене. Пет вторгся в Коммагену во главе VI Железного легиона. Ему так же прислали вспомогательные войска подчинённые Риму царьки Аристобул Халкидский и Сохем Эмесский. Они прибыли в ночь перед битвой. Эпифан и Каллиник приготовились к войне, Антиох же приготовился бежать в Киликию. Но на утро следующего дня, когда должно было произойти сражение, в страхе перед римлянами, Эпифан со своей семьёй и Каллиник бежали в Парфию, а Антиох — в Киликию. Антиох IV и его семья никогда не хотели войны с Римом и желали оправдаться от этих обвинений. Веспасиан велел доставить Антиоха с его семьёй и Каллиника в Рим и здесь они жили до конца своих дней. Веспасиан дал Антиоху и его семье значительное содержание, они вели блестящую жизнь и с ними обращались с большим уважением. Филопапп и его семья никогда не вернулись в Коммагену. Коммагена стала частью римской провинции Сирия, а коммагенцы — лояльными подданными Римской империи. В 72 году в Риме родилась сестра Филопаппа Юлия Бабилла. После смерти своих родителей мать Филопаппа окончательно поселилась в Афинах. Его отец умер в 92 г. по неизвестной причине. После смерти Эпифана, Клавдия Капитолина возвратилась в свой родной город Александрию, где она вышла замуж за римского политика Марка Юния Руфа. Оставшиеся годы жизни она провела в родном городе, Бабилла какое–то время оставалась со своей матерью, а затем вернулась к Филопаппу в Афины. В течение всей своей жизни Филопапп считал себя обладающим статусом монарха. Он провёл всю свою оставшуюся жизнь в Афинах и стал видным и уважаемым покровителем города. Филопапп отправлял общественные и религиозные должности в Афинах и Риме. Он принадлежал к римской элите и стал другом римского императора Траяна и его наследника Адриана. Через них он был вхож и в их семьи. Филопапп имел римское и афинское гражданство. Он отправлял в Афинах должность архонта и был другом греческих философов. Из–за своей дружбы с философами, он свёл знакомство с Плутархом. Плутарх в своих сочинениях характеризует Филопаппа как очень щедрого и великолепного в своих даяниях и описывает его характер как добродушный и восприимчивый к наставлениям. Филопапп дважды отправлял обязанности хорега, один раз агонофета (управителя игр). Между 105 и 116 гг. он был членом коллегии арвальских братьев, древнего объединения жрецов, которые совершали жертвоприношения Ларам и другим богам, чтобы гарантировать богатый урожай. Из–за своей дружбы и влияния на Траяна, Траян сделал его членом преторианской гвардии в Риме. Траян и Адриан, благодаря его преторианскому рангу, выдвинули его в римский сенат. Он стал римским сенатором, хотя ни его отец, ни дед не имели сенаторского ранга. Филопапп в 109 г. был избран консулом–суффектом и таким образом получил право вступить в сенаторское сословие. Нет никаких сведений о том состоял ли он в браке и имел ли он детей. Умер он в 116 году. Его смерть вызвала великую скорбь у его сестры Юлии Бабиллы, афинских граждан и возможно императорской семьи. Чтоб увековечить его память Бабилла и афинские граждане воздвигли ему гробницу на холме Мусейон, расположенном на юго–западе афинского Акрополя. Мраморный памятник на его могиле сохранился и известен как «памятник Филопаппа», а сам холм стал именоваться «холмом Филопаппа».
[3] Leg., V, 730 c. Помимо Плутарха, похвала правде и осуждение лжи Платоном обратили на себя внимание и других авторов. Так Юлиан, говоря о правде, от которой происходит всё благое, вспоминает Платона, Пифагора и Сократа (Orat., VI, 188); служит он примером и для Климента Александрийского (Strom., II, 4, 18, 1).
[4] «Познай самого себя» (Γνωθι σεαυτον). По сведениям античных авторов, на стене храма Аполлона в Дельфах, где пророчествовала пифия, было сделано несколько надписей–граффити. Одна из таких надписей гласила: «Познай самого себя». Автор этого высказывания неизвестен; античные источники приписывали его разным авторитетам древности. Чаще всего автором назывался один из семи мудрецов, например, Фалес из Милета или Хилон из Спарты, либо все семь мудрецов сразу. В диалоге Платона «Протагор» утверждалось, что Фалес, Питтак, Биант, Солон, Клеобул, Мисон и Хилон, собравшись вместе, преподнесли эту фразу, как начаток мудрости, в дар богу Аполлону. Философ Антисфен в сочинении «Преемства философов», напротив, называл автором фразы пифию Фемоною, которая первой стала пророчествовать в стихах. Спартанцу Хилону приписывался и расширенный вариант высказывания: «Познай самого себя и ты познаешь богов и вселенную». Смысл фразы оставался загадочным для современников и вызывал множество толкований. Так, в платоновском диалоге «Хармид» афинянин Критий высказывает мысль, что фраза «познай самого себя», обращённая богом к посетителям храма, должна заменить собой обычное приветствие «Здравствуй»; бог, таким образом, считает самопознание более важной вещью, чем здоровье. Особое значение этой фразе придавал Сократ. В утраченном диалоге Аристотеля «О философии» сообщалось, что эта надпись, прочитанная в дельфийском храме, послужила толчком к философским занятиям Сократа. В диалогах Платона Сократ неоднократно обращается к этой теме. Рассуждения на тему «познай самого себя» можно найти в диалогах «Хармид» (164D), «Алкивиад I» (124A; 129A; 132C), «Протагор» (343B), «Федр» (229E), «Филеб» (48С), «Законы» (923А) и др. Особенно подробно тема самопознания обсуждается в диалоге «Алкивиад I». Здесь Сократ задаётся вопросом, что такое сам человек, и приходит к выводу, что человек есть не тело и не целое, состоящее из тела и души, но именно душа. Ход мыслей Сократа таков. Во всяком ремесле, мастер и инструмент, которым он пользуется, не тождественны друг другу. Так, сапожник пользуется резаком, ножом и другими инструментами, значит, сам он не есть ни нож, ни резак, ни какой–либо из других инструментов. Но сапожник пользуется не только инструментами: он пользуется также своими руками, глазами и прочими частями тела; стало быть, он не есть также руки, глаза или какая–либо из этих частей. Но это ещё не всё: ведь человек пользуется не только руками и глазами, но и всем своим телом. Следовательно, человек и тело, которым он пользуется, не есть одно и то же. Что же такое сам человек? Сам человек, утверждает Сократ, есть именно то, что пользуется телом, а то, что пользуется телом, мы называем душой. Итак, человек есть душа, управляющая телом, как своим инструментом, а значит бог, призывающий его познать самого себя, приказывает ему познать свою душу.
[5] Bergk, Poet. Lyr. Gr., III, 393; Симонид Кеосский (556-468 до н. э) — греческий поэт. Вёл, как и его соперник Пиндар, кочевую жизнь, находя временный приют у различных местных владык. Ко времени Персидских войн, Симонид оказался в Афинах, затем жил у Гиерона в Сиракузах. Он писал эпиниккии (песни в честь победителей спортивных состязаний), траурные песни (напр. на смерть Скопадов, погибших под развалинами дома), а также сколии и эпиграммы. Принадлежность Симониду известной эпитафии воинам, погибшим вместе с Леонидом при Фермопилах, оспаривается. Дифирамбы Симонида утеряны, от других произведений уцелели фрагменты, отнести которые к какому–либо жанру затруднительно (напр. «Жалоба Данаи»).
[6] Закинф (ныне Занта) — остров в Ионическом море у западного берега Пелопоннеса к западу от Элидского мыса Хелонат. Это самый южный из всех больших западных греческих островов площадью ок. 5,5 кв. миль. Гомеровский эпитет «лесистый», если только не относить его к богатым плантациям оливковых деревьев, совсем не подходит острову. Часть острова, лежащая у подошвы гор, называлась Элатос (возможно это нынешний Скопос на юго–восточном берегу). Самые высокие горы находятся на севере. Остров был знаменит своими асфальтовыми источниками, которыми пользовались уже в древности, у Хиери. Жителями Закинфа были пелопоннесские ахейцы. По Гомеру, этот остров принадлежал к царству Одиссея. На замечательное развитие торговли указывает основание колонии в Кидонии на Крите, откуда, впрочем, ахейцев вскоре изгнали самосцы. Жителям Закинфа традиция приписывала и основание крупного торгового города Сагунт на северо–восточном побережье иберийского полуострова. В 456 г. до н. э Толмид принудил Закинф присоединиться к Афинам. Во время Пелопоннесской войны закинфяне были союзниками афинян, но дани не платили. Позже остров перешёл во власть Филиппа III Македонского. В 191 году он был куплен ахейцами, но вскоре Тит Квинкций Фламинин подчинил его римлянам, которые дали ему автономию. Во времена Империи этот остров достиг замечательного процветания и благосостояния. Главный город, Закинф, лежал на восточном берегу. Вторым по значению хорошо укреплённым городом был Псофис.
[7] Хариты — в греческой мифологии благодетельные богини, воплощающие доброе, радостное и вечно юное начало жизни. Хариты — дочери Зевса и океаниды Эвриномы (вариант: Гелиоса и Эглы, Paus., IX, 35, 5). Их имена Аглая («сияющая»), Евфросина («благомыслящая»), Талия («цветущая) (Hes., Theog., 907-911). Имена харит и их происхождение и число в вариантах мифов различны. Гомер знает одну хариту, супругу Гефеста (Il., XVIII, 382-392) или некую младшую из харит — Пасифею, обещанную Герой в жёны богу сна (XIV, 267- 269). Известны имена двух харит — Клета («желанная») и Фаенна («сияющая»), а так же одна харита — Пейто («убеждение»). Иногда хариты совмещаются с богинями горами, именуя их Ауксо («приумножающая»), Карпо («плодоносящая»), Талло («цветение»), Гегемона («руководительница») (Paus., IX, 35, 1-2). В мифах о харитах заметна их связь с вегетативными силами природы и упорядочением человеческой жизни, трудовой и художественной деятельностью. Хариты близки Аполлону. В делосском храме он держит на ладони трёх харит, а в пифийском храме Аполлона (Пергам) было их изображение, как и в Афинах, перед входом а акрополь (Paus., IX, 35, 3). Харитам соответствуют римские грации.
[8] Hes., Theog., 64 ; Гимер — олицетворение страстного желания в теогонии древних греков. Он, вместе с Эротом, участвует в свите Афродиты. Статуя Гимера — произведение Скопаса, стояла перед храмом Афродиты в Мегарах.
[9] Ion., 732. Вновь цитируется в Mor., 69 a.
[10] Эвен Паросский (расцвет ок. 399 г. до н. э) — древнегреческий поэт, софист и теоретик ораторского искусства. Упоминается неоднократно в диалогах Платона (Apol., 20a-b; Phaid., 60d-61c; Phaidr., 267a)как профессиональный поэт, теоретик ораторского искусства и высокооплачиваемый учитель–софист. Платон называет его изобретателем риторических приёмов — косвенного порицания — парапсогос и косвенной похвалы — парепайнос. Его также упоминает Аристотель в «Никомаховой этике»(7. 10. 1152а32). Эратосфен упоминает о двух элегических поэтах с Пароса по имени Эвен, «из которых знаменит только младший» (FGrH 241F3). Квинтилиан (Inst. Orat., I, 10, 17) ссылается на его (несохранившийся) труд, в котором Эвен Паросский (как и Архит Тарентский) считал изучение грамматики делом мусической науки (в классической античности «мусикос» занимался не только музыкой, но и текстологией, которая ныне входит в сферу научной деятельности лингвиста). Творения Эвена сохранились во фрагментах — это морализирующие стихи, написанные элегическим дистихом. Десять эпиграмм под именем Эвена сохранились в Палатинской антологии (IX, 62; IX, 75; IX, 122; IX, 251; IX, 602; IX, 717; XI, 49; XII, 172; XVI, 165-166). Эти эпиграммы иногда причисляют к творениям Эвена Паросского, но часть их принадлежит одноимённому поэту из круга («венца»)поэта- эпиграматиста Филипа Солунского (ок. 40 г. до н. э.
[11] Люди слишком бедные, чтоб позволить себе раба и таким образом вынужденные сами нести свои сосуды с маслом для бани. Ср. Demosth., Against Conon, XVI (p. 1262).
[12] Церемониальное омовение рук непосредственно перед трапезой.
[13] Александр Ферский (? — 358 до н. э) — сын Полидора, племянник Ясона Ферского, тиран г. Феры в Фессалии, правил с 369 по 358 до н. э. Согласно Диодору Сицилийскому, Полидор, отец Александра, был убит его братом Ясоном, а затем Ясон был убит своим племянником Александром в 370 г. Правление Александра для Фер было тираническим в полном смысле слова. Вскоре Александр приобрёл во всех греческих землях сомнительную славу, из–за своей жестокости. От предшественников Александр также унаследовал должность стратега Фессалии и соперничество с кланом Алевадов из города Ларисса. Города–государства Фессалии признавали первенство Фер и следовательно авторитет Александра, но не были намерены терпеть притеснения со стороны Александра. В особенности это касалось Алевадов, у которых было больше причин опасаться Александра. Алевады обратились за помощью к царю Македонии Александру II. Тиран Фер, полный энергии, готовился к противостоянию с Македонией, но Александр II опередил его и по призыву Алевадов в 369 г. вошёл в Ларису и Краннон. Македоняне ушли, оставив в Ларисе и Кранноне гарнизоны, но опасаясь мести Александра Ферского, Алевады отправили посольство в Фивы. Политикой Фив было контролировать мощь опасных соседей, и в Ларису отправился Пелопид, который сместил македонские гарнизоны. Александр Ферский предложил себя в качестве замены, но после того как Пелопид с негодованием высказался о его жестокости и распутстве, Александр вернулся в свои владения. В начале 368 г. в Фивы от фессалийцев поступили новые обвинения в адрес Александра. Летом этого же года Пелопид был снова послан в Фессалию, но без армии, для ведения переговоров. Но этот неосторожный и рискованный шаг Пелопида закончился тем, что Александр вероломно пленил его и заключил в тюрьму. Беотийская армия вторглась в Фессалию. Александр с его превосходством в кавалерии и с помощью Афин был близок к разгрому беотийцев, если бы не Эпаминонд и его военный гений. Следующий, 367 год был ознаменован жестокой расправой Александра над жителями города Скотусса и походом Эпаминонда в Фессалию, чтобы вызволить Пелопида. Александр не оказал большого сопротивления и был рад обменять заключённых на перемирие. В течение последующих трёх лет Александр повторил свои попытки установить контроль над городами областей Магнесия (Фессалия) и Фтиотида (Средняя Греция) и в 364 году эти города снова обратились за помощью к Фивам. Но армия фиванцев, которая должна была выступить в поход под командованием Пелопида была испугана дурным знамением (затмение 13 июня 364 г.) и Пелопид выступил во главе маленького отряда из 300 всадников–добровольцев. В битве у Киноскефал (между фессалийскими городами Фарсал и Лариса), Пелопид погиб, но нанёс поражение Александру, а в результате последующих побед фиванцев под командованием Диогитона, Александр был вынужден заключить договор с Фивами и отказался от всех своих владений, кроме Фер и Пагас. Александр также был вынужден вступить в Беотийскую лигу в качестве вассального союзника Фив. В качестве союзника беотийцев в 362 году Александр сражался в битве при Мантинее. Смерть Эпаминонда в 362 году освободила Афины от фиванской угрозы, но одновременно развязала руки Александру Ферскому. Александр совершил пиратский рейд на Тинос и другие города архипелага Киклады, обратив тысячи их жителей в рабство. Он даже высадился недалеко от Афин и захватил Панорм. Афинский адмирал Леосфен нанёс ему поражение, но Александру удалось, используя трофейные триеры, ограбил и Пирей. В 358 году, уставшая от его жестокости и распутства жена Александра, Фила, убила Александра при помощи своих трёх братьев.
[14] Из «Льстецов» Евполида согласно Plut, Mor, 778 e; Ср. Kock, Com. Att, Frag., I, p. 303.
[15] Кипр — остров в восточной части средиземного моря, богатый медными месторождениями. С древнейших времён был не только важным культурным центром (керамика с процарапанным и расписным орнаментом, обработка металла, рельефы из слоновой кости, скульптуры их известняка, святилище Афродиты Киприды), но и одним из перевалочных пунктов греческой торговли с Востоком и Африкой. Кипр часто попадал под иноземное господство: с 1500 и с 569 по 526 год он принадлежал Египту, в 800 году переходит к финикийцам, в 709-659 годах на нем господствуют ассирийцы, с 535 года персы, которых в 333 году сменяют македоняне, в 294 году уступившие место птолемеевскому Египту, а с 58 года Кипр входит в состав римской провинции Киликия. Политический расцвет Кипра приходится на время правления царя г. Саламин Евагора (411-378), пользовавшегося большой самостоятельностью в составе Персидской державы. Исократ видел в Евагоре образец идеального правителя. На территории острова находятся многочисленные памятники античного искусства.
[16] Plato, Reip., 361 a.
[17] Hdt., III, 78.
[18] Nauck., TGF., Adesp., No 362.
[19] Nauck., TGF., Adesp., No 363. Также цитируется Плутархом в Alcibiades., 203c; «сын Ахилла» — Неоптолем. Неоптолем — сын Ахилла, рождённый ему Деидамией (дочерью Ликомеда, царя острова Скирос). Когда ахейцам стало известно от троянского прорицателя Гелена, что одним из условий их победы над троянцами является участие Неоптолема в войне на стороне ахейцев, Одиссей и Феникс отправились на остров Скирос и привели Неоптолема под Трою (Apollod., epit., V, 10-11). Одиссей уступил Неоптолему доспехи Ахилла. Неоптолем принимал активное участие в боях и убил многих троянцев. От его руки пал также Еврипил, сын Телефа, прибывший на помощь Приаму с большим ополчением мисийцев. Он входил в число отборных ахейских воинов, спрятавшихся в деревянном коне (Hom., Od., 506-537). В ночь взятия Трои отличался особой жестокостью: убил старого Приама, искавшего спасения в священной ограде у алтаря Зевса (Verg., Aen., II, 533-558). Когда греки получили предсказание, что для благополучного возвращения на родину необходимо умилостивить тень Ахилла кровью Поликсены, Неоптолем совершил и это жертвоприношение (Eur., Hec., 523-568). Вместе с Геленом и вдовой Гектора Андромахой, полученными в добычу после захвата Трои, Неоптолем направился в Эпир, покорил здесь местных жителей молоссов и стал царствовать над ними (Apollod., epit., VI, 12). Вскоре после этого он совершил путешествие в Дельфы, во время которого был убит. О причине его гибели существуют разные версии. По одной, убийство Неоптолема было подстроено Орестом, возненавидевшим его за то, что Менелай выдал за него замуж Гермиону, некогда обещанную в жёны Оресту. По другой, — Неоптолем вызвал негодование дельфийских жрецов своими упрёками Аполлону, который под Троей помог Парису сразить Ахилла. По–третьей, — Неоптолем допустил по незнанию ошибку во время жертвоприношения, вступил из–за этого в спор с местными жителями и был ими убит (Hom., Od., IV, 3-9: Apollod., epit., VI, 14). Могилу Неоптолема показывали в священном участке Дельф вплоть до поздней античности (Paus., X, 24, 6), хотя культ Неоптолема возник не раньше VI в. до н. э. Имя его означает «участник новой войны» и указывает, что образ Неоптолема относительно поздний в героическом эпосе. По–видимому, первоначальным его именем было «Пирр» — мужской вариант женского имени Пирра, («рыжеволосая»), под которым скрывался на Скиросе переодетый девушкой Ахилл. Имя Пирр засвидетельствовано уже в «Киприях», но широкое применение получает только в эллинистическое и римское время. От традиционного образа Неоптолема — свирепого воина — существенно отличается его изображение в трагедии Софокла «Филоктет». Здесь Неоптолем представлен благородным юношей, не способным к лжи и притворству и выше всего ставящим следование законам чести.
[20] Plat., Phaedrus, 239 d.
[21] Nauck., TGF., Adesp., No 364; Kock, Com. Att. Frag., III, 606.
[22] Реминисценция из Plat., Rep., 493 a.
[23] Федра — в греческой мифологии дочь критского царя Миноса и Пасифаи, внучка солнца Гелиоса, сестра Ариадны; вторая жена афинского царя Тесея, влюбившаяся в пасынка Ипполита. Ипполит же презирал любовь и славился как охотник и почитатель богини–девственницы Артемиды, за что испытал на себе гнев Афродиты, внушившей его матери Федре преступную любовь к нему. Отвергнутая Ипполитом, Федра оклеветала его перед отцом, обвинив пасынка в предсмертной записке в насилии и затем покончила с собой. Тесей проклял сына, призвав гнев Посейдона и Ипполит погиб, растоптанный собственными конями. Истину открыла Тесею сама Артемида, примирившая отца и умирающего сына (трагедия Еврипида «Ипполит»).
[24] Eurip., Hippol, 218.
[25] Паллий — римский длинный шерстяной плащ, как правило, белого цвета; его набрасывали как тогу. Паллий соответствовал греческому гиматию и делался из льна, шерсти или шёлка. Носили его по преимуществу философы; во времена процветания Греции носить его считалось признаком изнеженности. В Риме таким плащом пользовались публичные женщины.
[26] Hom., Od., XXII, 1.
[27] Платон и Дионисий Младший. Деятельность Платона, как учителя в Академии, продолжалась около 40 лет, но она два раза прерывалась поездками в Сицилию. В Сиракузах в 368 году умер Дионисий Старший, и ему наследовал его сын Дионисий Младший, родившийся от его первой жены, Дориды. Этот молодой государь не был ни жесток, ни бездарен, но отец намеренно пренебрегал его воспитанием, чтобы он не сделался опасным для его власти. Поэтому при начале своего правления он был совершенно лишён самостоятельности и под влиянием окружавших его льстецов предался чувственным наслаждениям. Но его дядя, Дион, друг Платона, вовремя успел приобрести на него благотворное влияние; он вырвал его из этой опасной среды, сумел дать его духу и воле стремление к лучшей и высшей цели, и побудил его пригласить к своему двору философа, чтобы он повёл его по пути мудрости и добродетели. Платон, которому уже было более 60 лет, последовал приглашениям тирана и Диона, который описал ему благородную натуру своего племянника и подал ему надежду на возможность путем влияния на молодого государя осуществить свои нравственные и политические идеи. Так же и пифагорейцы, жившие в Южной Италии стали усиленно приглашать его и у него явилась надежда на возможность провести в жизнь те политические идеи, которые он развивал теоретически в своих сочинениях. Молодой тиран был способен к образованию и проникнут лучшими намерениями; обстоятельства соответствовали тем условиям, при которых Платон, в своем сочинении «О законах» (IV, p. 709) считает возможным сделать государство счастливым. «Дайте мне», — говорит он в указанном сочинении, — «дайте мне государство, подчинённое неограниченному господству одного лица, и пусть этот государь будет молод, восприимчив, с хорошей памятью, мужествен и великодушен, при этом безупречен по природе и умерен в своих желаниях, наконец так счастлив, что имеет своим современником способного и мудрого законодателя, который, благодаря благоприятному стечению обстоятельств, приводится с ним в полные отношения; — вот все условия, необходимые для того, чтобы сделать государство в высшей степени счастливым». По данным Плутарха (Dion., XIII ff), прибыв в Сиракузы, Платон был принят с большими почестями и весьма радушно. Когда он сошел с корабля, его встретил великолепно украшенный царский экипаж; тиран принёс жертву, как бы в благодарность за событие, особенно счастливое для его царства. Приличие во время пира, умеренность в поведении двора и любезность самого тирана, даже во время публичных выходов, позволяли гражданам надеяться на перемены к лучшему. У всех явилось стремление к науке и философии, и дворец тирана, как говорят, был окружён целым облаком пыли, вследствие множества лиц, занимавшихся геометрией и чертивших фигуры на песке. Несколько дней спустя, во дворце происходило обычное, традиционное жертвоприношение, причём глашатай молился, чтобы тирания существовала благополучно многие годы. В это время стоявший тут же Дионисий, как говорят, сказал: «Перестаньте же накликать на нас проклятие». Прежние застольные товарищи тирана были очень опечалены этими словами, опасаясь, что влияние Платона со временем сделается непреодолимым. Поэтому они открыто стали порицать Диона, говоря, что он желает очаровать и совратить Дионисия учением Платона, для того, чтобы побудить его добровольно отказаться от власти и передать эту власть своим племянникам, сыновьям Аристомахи и Дионисия Старшего. Таким образом, они достигли того, что между Дионисием и Дионом начались раздоры, следствием которых было изгнание Диона. Он отправился в Пелопоннес, куда, с позволения тирана, была отослана ему часть его имущества, так что он мог вести среди греков роскошную жизнь. С изгнанием Диона влияние Платона прекратилось. Ему предложили жить в акрополе, как будто бы для почёта, как личный гость тирана, в действительности же для того, чтобы воспрепятствовать ему следовать за Дионом. Тиран всё еще старался расположить к себе философа; говорят, что он даже изъявил готовность передать Платону свою власть и царство, если тот предпочтёт его дружбе дружбу с Дионом; но Платон не доверял непостоянному тирану, который снова был опутан своими любимцами, и был очень рад, когда Дионисий, под предлогом начавшейся тогда войны, отпустил его на родину, пообещав ему, что будущей весной он снова призовёт к себе Диона. Платон пробыл в Сиракузах немного более года (367-365), чтобы снова начать свою деятельность в Академии. В третий раз Платон поехал в Сицилию в 361 году, по настоятельной просьбе Диона и его семейства и после того как жившие в Италии пифагорейцы поручились за искренность намерений тирана. Он был принят дружелюбно, и Дионисий, всё ещё находивший удовольствие в беседе с ним, относился к нему с доверием; но лишь только Платон сделал попытку просить о возвращении Диона, тиран рассердился; и подозрение его ещё усилилось, когда он заметил, что партия Диона, в надежде на Платона, стала действовать увереннее. Поэтому он приказал продать имения Диона, а Платона, жившего в дворцовом саду, перевёл в квартал наёмных войск, которые ненавидели философа и хотели его погубить за то, что он, как они думали, старается побудить их государя отказаться от тирании. От этой опасности, угрожавшей жизни философа, он был избавлен своим другом Архитом Тарентским, который пользуясь своим важным положением при тиране, успел убедить его отпустить Платона. На корабле, присланном по распоряжению Архита, Платон уехал в Грецию и более уже с Дионисием не встречался.
[28] Кирка (Цирцея) — в греческой мифологии волшебница, дочь Гелиоса и Персеиды, сестра колхидского царя Ээта и жены Миноса Пасифаи, тётка Медеи. Обитает на острове Эя среди лесов в роскошном дворце. Дикие животные, населяющие остров — это люди, испытавшие на себе магию Кирки. Прибывших на остров спутников Одиссея Кирка, опоив колдовским напитком, превращает в свиней. Одиссей, отправляющийся спасать спутников, получает от Гермеса волшебную траву «моли», которую необходимо бросить в напиток, приготовленный Киркой и, выхватив меч, разрушить её злые чары. Одиссей покоряет Кирку, его спутники получают вновь человеческий облик. Проведя у Кирки целый год счастливой жизни, Одиссей, наставляемый ею, отправляется вопросить о своей судьбе Тиресия в царстве мёртвых (Od., X, 207- 574). От связи с Одиссеем у Кирки родился сын Телегон (букв. «далёкорождённый»), впоследствии нечаянно убивший отца (Hyg., Fab., 127). Кирка очищает Медею и Ясона от совершённого ими убийства брата Медеи Апсирта, но изгоняет их из своих владений (Apoll. Rhod., IV, 559-572). Кирка отличается коварством и ревностью. Она превращает в чудовище Скиллу. В мифе о Кирке заметны мотивы волшебной сказки.
[29] Алкивиад (ок. 450 — ок. 404) — афинский государственный деятель и полководец, выросший в доме своего дяди Перикла. Несмотря на то, что Сократ, одно время занимался его воспитанием, Алкивиад был самонадеян и властолюбив. После смерти Клеона в 422 году он встал во главе радикальных демократов и проводил политику изоляции Спарты. В 416 году подчинил Афинам нейтральный до того времени Мелос. В 415 году настаивал на походе в Сицилию и стал одним из его полководцев. Спасаясь от обвинения, выдвинутого против него на суде по делу гермокопидов, бежал в Спарту. Спартанцы получили от него ряд ценных советов и рекомендаций, которые сыграли решающую роль в их борьбе против Афин: оказать поддержку Сиракузам и занять Декелею для создания постоянной угрозы Афинам. На своей родине Алкивиад как изменник был заочно приговорён к смерти. В 412 году он играл посредническую роль при союзе между спартанцами и персидским сатрапом Тиссаферном, а так же способствовал выходу многих малоазийских городов из Афинского союза. Однако олигархи, достигшие при содействии Алкивиада власти в Афинах, не признавали его. После олигархического переворота в Афинах в 411 году, оставшийся верным демократической партии флот выбрал Алкивиада своим предводителем. После победы при Кизике в 410 году и взятия Византия, Алкивиад был с восторгом встречен в 408- 404 гг. в Афинах и избран гегемоном. Но уже в 407 году, после поражения при Нотии, Алкивиад был отстранён от власти и добровольно удалился в свои фракийские владения. В 404 году, спасаясь от спартанцев, бежал к Фарнабазу, который по совету Лисандра приказал убить его.
[30] Тиссаферн, сын Гидарна — тесть и советник Артаксеркса II, персидский сатрап Лидии, который в 413 г. заключил союз со Спартой, а после битвы при Кунаксе в 401 г. велел убить вождей греческих наёмных войск. Он сыграл очень видную роль в последний период Пелопоннесской войны и в начале IV в. до н. э. После гибельной для афинян Сицилийской экспедиции, Персия выступает в качестве как бы решающей силы; союза с нею и денежных от неё субсидий домогаются и афиняне, и пелопоннесцы. Тиссаферн неоднократно заключает союзные договоры с пелопоннесцами; с ним сносятся афиняне; при его дворе некоторое время находится Алкивиад. Тиссаферн подаёт помощь Эфесу и способствует победе над афинским полководцем Фрасиллом. Когда в Малую Азию прибыл Кир Младший, Тиссаферн должен был покинуть Сарды и довольствоваться властью над Карией. Когда Кир задумал восстать против брата своего, персидского царя, Тиссаферн первый дал знать о его замыслах и вооружениях; он участвовал в битве при Кунаксе и после неё вероломно умертвил вождей греческих наёмников, чем поставил греков на время в крайне затруднительное положение. В благодарность за оказанные услуги Тиссаферн получил вновь сатрапию в Сардах. Он подчинил города, лежавшие внутри страны, персидскому царю и требовал покорности от приморских греческих городов Малой Азии, но тут встретил сопротивление, которому оказала поддержку Спарта. Когда в Малую Азию прибыл спартанский царь Агесилай, между ним и Тиссаферном заключено было перемирие, которым Тиссаферн и воспользовался, чтобы получить подкрепления. В 395 г. в битве на р. Пактоле, неподалёку от Сард, конный отряд Тиссаферна был разбит Агесилаем; этим воспользовались враги Тиссаферна — Фарнабаз и царица–мать Парисатида; на место Тиссаферна прислан был другой сатрап, с сам Тиссаферн схвачен и казнён.
[31] Эпаминонд (ок. 410, Фивы — 362 , Мантинея) — глава Фив и Беотийского союза, внесший большой вклад в развитие военного искусства. Он был выходцем из старинного фиванского рода, получил образование под руководством философа–пифагорейца Лисида из Тарента. В 379 г. группа фиванцев во главе с другом и соратником Эпаминонда Пелопидом совершила демократический переворот, а спартанцы в 382 г. оккупировавшие Кадмею (городскую крепость), были изгнаны из Фив. В период совместного правления Эпаминонда и Пелопида Фивы достигли наивысшего расцвета за всю свою историю. Во время Беотийской войны (378 – 362) Фивы смогли создать сильную антиспартанскую коалицию. В 371 г. Эпаминонд был впервые избран беотархом и главнокомандующим фиванской армией. В битве при Левктрах, применив новую тактику, одержал победу над спартанцами, которые до того времени считались непобедимыми в сухопутном бою. Битва при Левктрах изменила стратегическое положение в Греции, подорвав спартанское военное доминирование. После этой битвы войско во главе с Эпаминондом совершило три похода в Пелопоннес — в 370, 369 и 367 гг. Эти походы нанесли сокрушительный удар по могуществу Спарты и привели к распаду Пелопоннесского союза — от него отделилась Аркадия. По инициативе Эпаминонда, в Аркадии был основан город Мегалополь, а так же была возвращена независимость Мессении, порабощённой спартанцами в VII в. до н. э. Впервые в истории неприятельские войска вторглись в самое сердце спартанского государства — долину реки Эврот. Под руководством Эпаминонда Фивы вступают в соперничество с Афинами за господство на море. Фиванский флот захватил острова Хиос, Родос и город Византий (364 год) — стратегические позиции на внутригреческих торговых коммуникациях. Морская и сухопутная мощь Фив сплотила против них коалицию Спарты, Афин и Сиракуз. Вторжение фиванской армии в Лаконию закончилось неудачей — попытка захвата Спарты в 362 году сорвалась и Эпаминонд вынужден был принять сражение у Мантинеи. В этой битве им вновь была применена тактика «косого порядка», однако, когда фиванцы уже почти одолели неприятеля, Эпаминонд был смертельно ранен и его войска отступили. После смерти Эпаминонда Фивы уже не могли претендовать на гегемонию над всей Грецией, перейдя к локальной гегемонии в Средней Греции.
[32] Агесилай II — знаменитый спартанский царь, сын Архидама II и Евполии, род. вероятно в 442 году и по смерти брата своего Агиса II, занял в 399 г. престол, главным образом благодаря стараниям друга своего Лисандра. Хромой на одну ногу, он отличался невзрачной внешностью, но замечательным умом и прозорливостью. Блестящий талант полководца не замедлил сказаться в нём при первом же походе (весной 396 года) во главе шеститысячного войска в Малую Азию. Он собирался уже проникнуть вглубь Малой Азии (394 год), но должен был поспешно возвратиться в Грецию, где вспыхнуло восстание почти всей Греции против деспотического господства Спарты. Кровопролитное сражение при Коронее не имело решающего значения, хотя поле сражения и осталось за спартанцами. Междоусобная война продолжалась с переменным успехом, пока Агесилаю не удалось, наконец, восстановить силой оружия и вероломной политикой, ловко пользуясь каждым выгодным для спартанцев обстоятельством, в том числе и Анталкидовым миром, полного господства Спарты. В декабре 379 г. возгорелась вновь война между Фивами и Спартой, и на этот раз счастье улыбнулось фивянам, одержавшим под предводительством Эпаминонда и Пелопида ряд блестящих побед(при Левктрах, в июле 371) и вторгнувшихся в самую Лаконию. Помешать опустошению страны Агесилаю не удалось, но сам город Спарта был им всё–таки два раза спасён. Битва при Мантинее (362) и последовавший за ней мир (того же имени) положили конец этой войне. Мир этот не удовлетворил, однако, Агесилая. Чтобы поднять утраченное Спартой могущество, он стал искать новых средств. Призванный на помощь Тахосом, провозглашённым египтянами, возмутившимися против могущества персов, царём, он переправился с собранным на египетские деньги войском в 360 – 359 гг. в Египет, но здесь он вскоре рассорился с Тахосом, перешёл на сторону Нектанеба II, возмутившегося против Тахоса и возвёл Нектанеба на престол. Щедро одарённый, он отплыл в Грецию, но на пути загнан был бурей в гавань Менелаос и здесь скоропостижно скончался в 358 г., на 85 году жизни. Войско обожало его. Безукоризненной нравственности, он был в то же время правосуден. Равнять его с Эпаминондом, конечно, нельзя ни по политическим, ни по военным талантам. До нас дошли из древних источников о его жизни похвальное слово ему, несправедливо приписываемое, по мнению большинства новейших исследователей, Ксенофонту и биографии Агесилая Плутарха и Корнелия Непота.
[33] Дион Сиракузский — правитель Сиракуз в 357 – 354 гг. Дион был шурином Дионисия Старшего — братом одной из двух его жён, сиракузянки Аристомахи. Его отцом был Гиппарин, бывший соратник Дионисия и уважаемый в городе человек. Дионисий всегда очень уважал Диона — сначала за его происхождение, а потом за его ум. Известно, что Дионисий разрешил Диону брать из казны любые суммы денег, единственному разрешал высказываться совершенно свободно и отправлял с посольством в Карфаген, отношения с которым были крайне важными для Сиракуз. Находясь в Сиракузах, Дион познакомился с приплывшим на остров Платоном и вскоре стал его поклонником. Дион (по мнению Плутарха, не без влияния философии Платона) возглавил оппозицию тирану Дионисию Младшему после смерти его отца. Сперва Дион пытался развить в молодом Дионисии склонность к философским занятиям, а затем настоял на приглашении в Сиракузы Платона. Главным противником Диона и идеологом тирании выступил возвратившийся из изгнания историк Филист. В придворных интригах победу одержали сторонники тирании и Дион вскоре был отправлен в изгнание. Он много путешествовал по Греции и некоторое время прожил в Афинах. Позже он нанял отряд наёмников и с ним отправился в свой родной город, намереваясь освободить его от тирании. Сиракузяне поддержали Диона и помогли свергнуть Дионисия и изгнать его в цитадель на острове Ортигия. Дионисию удалось уплыть в Италию за подкреплением, в чём был виноват командующий флотом Гераклид. Чтобы отвлечь внимание сиракузян, он стал предлагать народу передел земли. Дион воспротивился этому предложению и под влиянием демагогов сиракузяне прогнали Диона. Вскоре отряд головорезов Дионисия был отправлен им из крепости на разграбление своего же города, после чего сиракузяне снова призвали Диона на помощь. Но пока Дион со своим отрядом подходил к Сиракузам, нападение было уже отбито и демагоги настояли, чтобы Диону было запрещено приближаться к Сиракузам. Впрочем, вскоре отряд Дионисия снова покинул цитадель и от правился на разграбление города. После этого даже противники Диона во главе с Гераклидом стали просить его прийти на помощь. После победы Диона над отрядами Дионисия осада крепости была возобновлена. Между Дионом и Гераклидом снова возникли разногласия и лишь при посредничестве спартанца Гесила сторонам удалось примириться, а вскоре за ненужностью был распущен и подконтрольный Гераклиду флот. В конце концов сын Дионисия, бывший комендантом крепости на Ортигии сдал крепость в обмен на возможность беспрепятственно покинуть остров. Таким образом, Дион освободил Сиракузы от тирании и прославился на весь эллинский мир. После того как Дион выступил с программой широкого преобразования государственного устройства, Гераклид в очередной раз стал выступать резко против Диона. Он обвинял Диона в том, что тот запретил разрушать крепость на Ортигии и гробницу Дионисия Старшего, а также сделал своими советниками иноземцев — коринфян. Это послужило основанием для убийства Гераклида с негласного благословения Диона. В это время против Диона созрел заговор, возглавляемый одним из его наёмников, Каллиппом, который также был учеником Платона. Заговор был раскрыт усилиями его сестры Аристомахи и жены Ареты; они принудили Каллиппа принести священную клятву. Несмотря на это, Дион был убит именно во время праздника Коры, именем которой Каллипп клялся. Убийство осуществили наёмники из Закинфа, вошедшие к Диону без оружия и сперва обездвижившие его, а затем убившие с помощью кинжала, поданного сиракузянином Ликоном. Известно, что Дион был одним из немногих греков, которые получили почётное право спартанского гражданства. По словам Плутарха Дион был сторонником «здравого аристократического правления» (Dion, XII), но тиранию Дионисия он планировал заменить демократией. После прихода к власти Дион попытался установить в городе идеальную форму правления, взяв за образец устройство Спарты, критских полисов и Коринфа. В современных исследованиях Дион связывается прежде всего с сиракузской аристократией, а Гераклид — с демократическими слоями городского населения, которые объединились с Дионом лишь на время совместной борьбы с тиранией. Был женат на дочери Дионисия Старшего Арете.
[34] Hom., Od., XVI, 181.
[35] Soph., Antig., 523.
[36] Cамий — лирический и эпиграмматический поэт, придворный поэт Филиппа V Македонского. Сведения о нем очень скудны. Жил ок. 200 г. до н. э. Был казнён Филиппом V Македонским.
[37] Филипп V Македонский (238- 179) — сын Деметрия II, с 221 года царь Македонии. В 220 г. македоняне были вовлечены в Союзническую войну (220 – 217), которую совместно с ахейцами вели в Греции против этолийцев. Зимой 218 г. во главе 15-тысячной армии Филипп V вторгся в Пелопоннес и провёл ряд успешных операций против этолийцев, элейцев и спартанцев. Летом того же года македоняне высадились в Этолии и разграбили центр Этолийского союза — город Ферм. Во время осады Фтиотийских Фив в 217 г. Филипп получил известие о поражении римлян от Ганнибала у Тразименского озера. Он немедленно заключил мир с этолийцами, чтобы вмешаться в борьбу с римлянами за иллирийские владения. В 216 г. македонский флот попытался захватить Аполлонию. В следующем году Филипп V заключил антиримский договор с Ганнибалом. Летом 214 г. македонский флот из 120 кораблей снова появился у побережья Иллирии. Город Орик был захвачен, а Аполлония взята в осаду. Римский претор Марк Валерий Левин внезапным ударом освободил Орик и заставил Филиппа V спасаться бегством. Эти события стали началом Первой македонской войны, в которой на стороне Рима против Филиппа сражались Этолийский союз, Пергам, Спарта и Элида. В 213 г. войска Филиппа V удачно действовали в Иллирии, в 209 г. он пришёл на помощь ахейцам в Пелопоннесе, а в 207 г. совершил поход в Этолию и снова разгромил Ферм. Покинутые римлянами этолийцы не могли долго сопротивляться и в 205 г. заключили мирный договор. Вскоре римляне последовали их примеру. В 202 г. Филипп V заключил договор с Антиохом III. Целью договора был раздел египетских владений. Филипп V захватил принадлежавшие Птолемею V Эпифану греческие города во Фракии и в районе Геллеспонта и Пропонтиды. Родоссцы объявили ему войну, немного позже к ним присоединился пергамский царь Аттал I. В 201 г. македоняне разбили корабли союзников при острове Лада. Филипп V ворвался в Пергам и опустошил его земли. Летом того же года родоссцы разгромили его флот у Хиоса. Оставив в Карии часть своей армии, Филипп V в 200 г. вернулся в Македонию. Здесь его ожидало римское посольство, объявившее ему войну. В сентябре 199 г. к антимакедонской коалиции присоединился Этолийский союз. В июне 198 г. консул Тит Фламинин прорвал оборону македонян на реке Аой и вступил в Фессалию. В октябре на сторону римлян стал Ахейский союз. Филипп V оказался в одиночестве. В июне 197 г. он потерпел поражение у Киноскефал и запросил у римлян мира. По условиям мирного договора Филипп V потерял владения в Греции, Карии и в зоне проливов; он должен был сдать свой флот и уплатить контрибуцию. В 191 г. Филипп V содействовал римлянам в их войне с Антиохом III. В 185 г. он предпринял поход против одриссов и захватил Филиппополь во Фракии. Во время подготовки похода против дарданов в 179 г. Филипп V умер. В древнегреческой и древнеримской литературе (Полибий, Тит Ливий) Филиппа V представляют как жестокого и вероломного человека, вызывавшего ненависть всей Эллады, а в конце жизни — снедаемым ненавистью, жестокостью и подозрительностью. Эту оценку следует воспринимать с осторожностью, так как она высказана писателями, изначально враждебно относившимися к Македонии и её царям в целом и к Филиппу V в частности. Македония для Греции оставалась «империей зла», хотя Филипп V и предшествовавший ему Антигон III Досон придерживались качественно иной политики по отношению к Греции, уважавшей независимость её полисов и союзов. Филипп V уже с первых лет царствования показал себя опытным дипломатом и умелым полководцем. Об этом свидетельствует его взвешенная политика в Союзническую войну, а также блестящие действия как военачальника во время походов в Этолию и Пелопоннес в 219 – 218 гг. Филипп V аккуратно выполнял пункты договора Эллинского союза, уважал независимость государств Эллинского союза и, как его гегемон, старался поддерживать всеобщий мир. Даже в ходе войн Филипп V проявлял сдержанность и снисхождение к побеждённым. По своим талантам он встаёт в один ряд с такими македонскими царями, как Филипп II и Александр Македонский, примеру которых он подражал. Филипп V жил в эпоху, когда на смену стареющим эллинистическим государствам Восточного Средиземноморья пришёл агрессивный Рим. Македония была первым эллинистическим государством, столкнувшимся с Римом и не имела примера борьбы с римлянами, а Филипп слишком поздно понял угрозу, исходившую от римлян, проиграл им дипломатическую войну, что и предопределило его военное поражение.
[38] Клеомен III — спартанский царь из дома Агиадов, сын царя Леонида II, Правил в Лакедемоне в 235- 221 гг. Стал царём в 235 г. В то время кризис спартанского полиса достиг наивысшей остроты, число полноправных граждан не превышало 700, а остальная масса спартиатов представляла собой нищую толпу. Резко обострилось соперничество двух царских родов Спарты, всем заправляла коллегия эфоров. Попытка социальных реформ, начатая царём Агисом IV из рода Эврипонтидов, закончилась неудачей и смертью последнего. Следующую попытку предпринял царь Клеомен III из рода Агиадов, постаравшийся учесть все ошибки Агиса IV. Идею возрождения могущества Спарты путём воссоздания обширного слоя свободных землевладельцев–воинов он соединил с резким усилением царской власти. Клеомен сознавал, что лучшая возможность для осуществления его планов появится тогда, когда он будет обладать реальной военной силой. В войне, начавшейся между Спартой и Ахейским союзом в 229 г. успех сопутствовал Клеомену (битвы при Ликее и Ладокиях, где погиб видный ахейский полководец Лидиад), что закрепило его авторитет в армии и среди наёмников, а также среди верхушки полиса. Во главе отряда наёмников Клеомен прибыл в Спарту и осуществил военный переворот. Четыре из пяти эфоров были убиты, 80 противников реформ изгнаны из полиса. На собранном Клеоменом народном собрании он объявил о проведении реформ. Была проведена кассация долгов, созданы 4 тысячи новых земельных наделов, в состав спартиатов включены некоторые периэки и чужеземцы. Коллегия эфоров была упразднена, брат Клеомена Эвклид был провозглашён вторым царём, восстановлен весь старинный спартанский образ жизни. Добившись реформами усиления военной мощи Спарты, Клеомен добился впечатляющих успехов — отторг от Ахейского союза несколько крупных городов и нанёс ахейской армии поражение при Гекатомбее, поставив Ахейский союз на грань уничтожения. Идеи Клеомена о социальных реформах широко распространились по всему Пелопоннесу. Начал даже обсуждаться вопрос об объединении Ахейского союза и Спарты и об избрании Клеомена стратегом союза для совместной борьбы с Македонией. В это время Арат Сикионский — практически бессменный руководитель Ахейского союза, непримиримый враг Македонии — испугался начала широкого народного движения и обратился за помощью к царю Антигону III Досону. Это вызвало брожение в Ахейском союзе, народ которого мечтал о разделе земли и об отмене долговых обязательств. Недовольство проявляли даже первые граждане союза. Это брожение умело использовал Клеомен, нанося быстрые и сильные удары по ахейцам. Он захватил несколько крупных пелопоннесских городов, в том числе Аргос и Коринф (кроме Акрокоринфа), поставив Ахейский союз на грань уничтожения. Крупной ошибкой Клеомена было то, что народное движение на Пелопоннесе он использовал только в целях возвышения Спарты. На примере Аргоса стало ясно: Клеомен не собирается провести в захваченных городах аналогичные реформы. Это было поворотным моментом в развитии событий. Политика Клеомена пришла в противоречие с чаяниями беднейших слоёв гражданства пелопоннесских городов, лишила его поддержки народа и это погубило дело спартанского царя. Арат, присвоивший себе диктаторские полномочия, призвал на Пелопоннес Антигона III Досона. Явившись на Пелопоннес, македоняне снова утвердились в Аргосе и Коринфе и начали наступление на Спарту. Попытка Клеомена опереться на помощь Египта — извечного врага Македонии — особого успеха не имела. Клеомен попытался получить дополнительные силы за счёт продолжения реформ — освободил 2 тысячи илотов за выкуп по 5 мин, а вырученные деньги потратил на вооружение новых воинов по македонскому образцу. Из–за потери массовой поддержки в городах Пелопоннеса, Клеомен был вынужден изменить методы борьбы — подверг жесточайшему разгрому Мегалополь и начал грабить соседние земли, что ещё сильнее отталкивало от него население полуострова. Ограниченные силы Спарты были несопоставимы с мощью Македонии. В решительном сражении при Селласии в 222 г. спартанские войска были наголову разбиты македонянами, причём в битве очень много погибло наёмников, а спартиаты пали почти все. Клеомен с группой друзей бежал в Египет, надеясь получить помощь от союзника Птолемея III, но тот вскоре умер, а его наследник Птолемей IV не спешил с оказанием помощи. Тогда Клеомен принял участие в заговоре против Птолемея, потерпел неудачу и был вынужден покончить с собой. Мать и дети Клеомена и все жёны спартанцев были казнены по приказанию Птолемея (220 г). Антигон III, войдя в Спарту, отменил все реформы Клеомена и восстановил ранее существовавший строй. В Спарте был поставлен гарнизон, она была включена в новый, Эллинский союз, куда вошла и Ахайя. Гегемоном союза стала Македония. Однако поражение Клеомена не истребило радикальные идеи в Спарте, которые были продолжены Хилоном, Маханидом и Набисом. Социальная борьба в Спарте продолжалась вплоть до полного подчинения Греции Риму.
[39] Птолемей IV Филопатор (221- 205) — царь Египта из рода Птолемеидов, сын Птолемея III. Немедленно после смерти отца погубил мать и своего брата Магаса. Потом, как будто успешно совершил некий подвиг, он предался всевозможным излишествам, причём весь двор стал подражать нравам царя. Даже войско пребывало в праздности, оставив занятия военным делом (Just., XXX, 1). Все время царствования Птолемей проводил в веселье, непристойной любви и неумеренных и непрерывных попойках. Беспечный и труднодоступный для придворных и прочих чинов Египта, он был небрежен и равнодушен по отношению к людям, ведавшим внеегипетскими делами. Между тем предшественники его обращали на них не только не меньшее, но скорее большее внимание, нежели на управление Египтом. Потому они и угрожали царям Сирии с суши и с моря, ибо владели Келесирией и Кипром. Они зорко следили за владыками Азии, а равно за островами, ибо господствовали над важнейшими городами, областями и гаванями на всём морском побережье от Памфилии до Геллеспонта. Они же наблюдали за делами Фракии и Македонии, так как во власти их были города Эн, Маронея и другие, лежавшие ещё дальше. Таким образом, предшественники Птолемея далеко простирали свои руки и издалека ограждали себя этими владениями, поэтому им нечего было бояться за власть над Египтом. Отсюда понятно, почему они обращали больше внимания на внешние владения. Как и следовало ожидать, очень скоро нашлись люди, которые стали злоумышлять на жизнь и власть нынешнего царя (Polyb., V, 34). В 219 г. царь Азии Антиох III захватил у Птолемея много городов в Келесирии. Испуганный Птолемей посылал к Антиоху посольство за посольством, чтобы несколько задержать его и тем временем собраться с силами. Затем набрав в Греции большое войско, Птолемей дал удачное сражение при Рафии (217 г.). Он мог бы после этого отнять у Антиоха его царство, если бы его доблесть пришла на помощь его счастью. Но Птолемей, удовлетворившись возвращением городов Келесирии, заключил мир и с радостью ухватился за возможность вернуться к мирной жизни. Утопая в наслаждениях и роскоши, он убил свою жену Эвридику, приходившуюся ему сестрой, и пленился прелестями гетеры Агафоклеи. Забыв совершенно о величии своего сана и высокого положения, он проводил ночи в разврате, а дни в пирах. Развлечения сопровождались сладострастной музыкой, причём царь был не только зрителем, но и устроителем этих безобразий и сам играл усладительные мелодии. Сперва это были тайные язвы и скрытые беды разлагавшегося царского двора. Но с течением времени распущенность всё росла, и дерзость гетеры уже не могла оставаться в пределах дворцовых стен. Ежедневные развратные сношения царя с братом её Агафоклом, распутным и угодливым красавцем, сделали её еще более наглой. К Агафокле и Агафоклу присоединилась из мать Энанфа, забравшая в свои руки царя, совершенно обольщённого прелестями обоих детей. Не довольствуясь властью над царём, эта семейка захватила власть и над государством: они стали показываться в общественных местах, их приветствовала и сопровождала свита. Агафокл, постоянно находившийся при царе, правил государством, а обе женщины распоряжались раздачей должностей. И не было человека во всём царстве, который обладал бы меньшей властью, чем сам царь. Наконец Птолемей умер оставив после себя пятилетнего сына от своей сестры Эвридики. Смерть царя долго скрывали, а тем временем женщины расхищали царскую казну и, сойдясь с подонками общества, пытались захватить власть. Когда же весть о смерти царя разнеслась по Александрии, Агафокл был убит сбежавшейся толпой (202 г.), а женщины в отместку за Эвридику были распяты (Just., XXX, 1-2).
[40] Bergk, Poet., Lyr., Gr., III, 669.
[41] Фрагмент из неизвестной комедии Евполида. Kock, Com., Att., Fr., I, 349. Евполид считался одним из величайших поэтов Древней аттической комедии (напр. Horat., Sat., I, 4, 1). Его первая пьеса была написана в 429 г. до н. э (Anon., De Com., 10). Он одержал три победы на Ленеях и по крайней мере одну на Городских Дионисиях (IG II. 2325. 59, 126). Датированные его пьесы следующие: Νουμηνιαι — на Ленеях в 425 г. (hyp I Ar. Ach. ; «Маркитант» — на Ленеях в 421 г. (schol. Ar. Nub., 551); «Льстецы» — на Городских Дионисиях в 421 г. (hyp. I Ar. Pax); «Автолик» в 420 (Ath. 216 d); «Бапты», после 424 (fr. 78 упоминает «Всадники» Аристофана), но до 415 г. (school. Aristid. 3. 444D рассказывает историю, которая, хотя и не вполне точно, предполагает 415 г. как самую позднюю возможную датировку для «Баптов»); «Города» датируются 420 г. ; они имеют много личных ссылок, общих с «Облаками» и «Миром» Аристофана. «Демы» должны быть позднее 418 г. (во fr. 110 b упоминается мантинейская кампания), но раньше 406 г. (т. к fr. 98 показывает, что Перикл младший был ещё жив); наиболее вероятная её датировка — 412 г. Евполид погиб «в Геллеспонте, в ходе Пелопоннесской войны» (Suda), некоторое время спустя после 415 г. (Eratosth. ap. Cic. ad Att. 6. 1. 18). Мы располагаем 19 заглавиями и свыше 460 фрагментами, включая значительные папирусные фрагменты «Демов» и (если идентификация верна) Προσπαλτιοι. «Льстецы» высмеивают Каллия, сына Гиппоника за знакомство с компанией софистов, и многими рассматриваются как взгляд комического поэта на тот род сцены, который описан Платоном (Prt., 314 ff); «Маркитанты» были нападением на Гипербола, сравнимым с аристофановым нападением на Клеона во «Всадниках»; в «Демах» великие афиняне прошлого вызваны из подземного мира, чтобы дать совет относительно настоящего; в «Таксиархах» несчастный Дионис подвергается тяжелой военной подготовке под руководством Формиона. Стиль Евполида был «горьким и неприличным» по мнению автора Vit. Ar., II ( Ср.Anon., De Com., X), «изобретательным, мощным и привлекательным» (Diff. Com., 15). Более длинные фрагменты не выдерживают сравнения с Аристофаном.
[42] Автор неизвестен. Cf. Bergk. Poet. Lyr. Gr., III, p. 736.
[43] Hom. Il., II, 643.
[44] Hom. , Od., IV, 178.
[45] Возможно реминисценция из Plato, Gorgias, 465 ff.
[46] Шафран посевной — многолетняя трава, которая характеризуется круглыми или овальными клубнелуковицами. Их диаметр составляет не более 3 см. Дополнительно на клубнях присутствуют чешуйки. Из луковицы выходят корневые мочки в форме пучка. Растение имеет особенность: у него не развивается стебель. Листья в основном узкие, немного загнутые. В прикорневой зоне они охватываются влагалищными чешуйками. Появляется такое обрамление уже после цветения или во время него. Цвести шафран посевной начинает весной. У некоторых видов этот процесс происходит осенью. Цветки практически всегда одиночные. Их оттенок может быть разным: жёлтым, оранжевым, тёмно–фиолетовым, светло–сиреневым. Одна луковица может выпустить 2-3 цветка. Плодом растения является небольшая коробочка с тремя гнёздами, в которой прячутся угловатые семена. Произрастает шафран возле дорог, на каменистых склонах. Единственным условием для хорошего развития травы является достаточное количество солнечного света. Он имеет различные полезные свойства, которые обеспечивают следующее действие: потогонное, мочегонное и желчегонное; успокаивающее и болеутоляющее; противовоспалительное, тонизирующее нервную систему, противосудорожное; антимутагенное и противоопухолевое; антиоксидантное. Сырьё благоприятно действует на работу внутренних органов, обеспечивает улучшение обменных процессов в организме, хорошо сказывается на регенерации тканей. Кроме того, шафран посевной улучшает мозговую работу, а также помогает справиться с ожогами и тяжёлыми ранами. Использовать растение можно для лечения таких патологий: простуды, коклюша, бронхиальной астмы, кашля, депрессий, геморроя, поноса, повышенного газообразования в кишечнике, язвы желудка, ячменя или катарального воспаления глаз, нарушения менструального цикла, климактерических разладов, головной боли, отсутствия аппетита, бессонницы, цистита, мочекаменной болезни, нарушения потенции, воспалений уха, пониженного давления, анемии, стенокардии, функционального нарушения деятельности почек. Как видите, полезные свойства растения дают возможность использовать его для лечения патологии практически всех систем организма.
[47] Нард. Упоминания о лечебных свойствах, а также изумительном аромате нарда можно найти еще в древнеегипетских текстах. Сам Гиппократ писал об этом растении в своей фармакопее. Научное название нарда – Nardostachys jatamansi, в народе его именуют ещё девясилом и нардином. Это цветущее растение принадлежит к семейству Valerianaceae. Произрастает в некоторых регионах Индии, Непала, Бутана и Китая. Аромат нарда очень напоминает всем известную валериану лекарственную. Благодаря древесному сладко–пряному запаху, девясил издавна применяли во многих религиозных традициях в виде курений. В Ветхом Завете нард упоминается как благовоние в священном храме Иерусалима. В Евангелии от Иоанна указано, что Мария использовала нардовую мазь, чтобы помазать ноги Иисусу. Для приготовления масла под названием Nardinium римлянам также был необходим нард. Древние тексты египтян, иудеев и нидуистов показывают, что девясил считался драгоценным растением, которое почитали даже цари и священники. Ныне эфирное масло нарда широко используется в ароматерапии благодаря его целебному воздействию на организм. Эфирное масло нарда добывается из высушенных и измельчённых корневищ и корней в процессе паровой дистилляции. Корневища богаты непредельными углеводородами — сесквитерпеноидами. Масло девясила — важный ингредиент лекарств, парфюмов и тоников для кожи. Благодаря антиоксидантным свойствам, масло защищает от повреждающего воздействия свободных радикалов. Особенность нарда — уникальная способность поглощать эти смертоносные вещества, провоцирующие развитие онкоболезней и других страшных недугов. Это эфирное масло имеет несколько преимуществ для здоровья. Оно обладает противовоспалительными, жаропонижающими, антибактериальными, противогрибковыми и антисептическими свойствами. Масло применяется как наружно, для лечения кожных инфекций, так и в паровых ингаляциях.
[48] Поллиум — дубровник обыкновенный, белый, чесночный — разновидность многолетнего травянистого растения, которое до сих пор относят то к травам, то к кустарникам. Основными районами распространения данного растения считаются территории как южной, так и центральной частей Европы. Также дубровник можно встретить в странах Северной Африки. У дубровника стебель прямой, имеющий опущенную форму. Листья его, как правило, имеют продолговатый вид. Цветки растения приобретают жёлтый и фиолетовый окрас, а сам плод является орешком. Репродуктивная функция дубровника осуществляется за счёт побегов и процесса деления корневища. В целом рассматриваемое растение не считается слишком прихотливым, однако наилучшими условиями для него считается та местность, на которую попадает достаточное количество света. Самые распространённые места обитания дубровника — это, пожалуй, лесные опушки, светлые участки леса и каменистые районы степей. Достигает дубровник, обычно, от 10 до 40 см. в высоту. Со временем стебли растения одревесневают и покрываются мелкими волосками, оттопыренными в сторону. Отличительной чертой дубровника считаются ветви светло–зелёного или красного оттенка, а также листья с клинообразным основанием. Созревший плод растения выглядит как маленький орешек сетчатой и морщинистой структуры коричневатого цвета. Полное созревание у него наступает не раньше августа или сентября месяца. Дубровник относительно морозоустойчив, хотя считается теплолюбивым растением. Основное лечебное действие дубровника основано на его вяжущем и противомикробном эффекте. Поэтому главным направлением применения вышеуказанных свойств является регулирование деятельности желудочно–кишечного тракта. При этом производные растения крайне эффективны при возникновении болей в желудке, а также при обнаружении геморройных шишек. Расстройства кишечника так же подпадают под целительное действие дубровника. Ещё одно направление дубровника — многочисленные заболевания кожных покровов (фурункулы хронической формы, обострение дерматита). Иногда настои из дубровника используются в качестве лекарственного средства против бронхита и лихорадочных состояний. При этом дубровник остаётся крайне эффективным кровоостанавливающим препаратом. В народной медицине применяется для борьбы с подагрой, мочекаменной болезнью, а также с признаками ревматизма. Очень эффективно это растение при возникновении колик в желудке. Порошок из дубровника, при регулярном его применении очень полезен при гипертрофии селезёнки. Благодаря тому, что в данном растении содержится немалое количество аскорбиновой кислоты, дубровник давно известен как крайне эффективное средство, против многих респираторных заболеваний хронической формы.
[49] Nic. Coloph., Theriaca, 640. Никандр Колофонский — поэт, грамматик и врач II в. до н. э. Родился в городе Кларос, неподалёку от Колофона, в семье жрецов Аполлона. Расцвет его творчества приходится на время правления пергамского царя Аттала III. По словам Никандра его отцом был Дамей. Суда называет его отцом Ксенофана и добавляет, что «согласно некоторым» Никандр был этолийцем. Кроме того, в Дельфах имеется надпись о даровании проксении «Никандру Колофонскому, сыну Анаксагора, эпическому поэту» (SIG 452). Скорее всего, в последнем случае речь идёт о тёзке–коллеге известного нам Никандра. Никандр — автор многих прозаических и поэтических сочинений, из которых до нас дошли только два: Териака (958 гекзаметров — об укусах ядовитых животных и ранах, которые они вызывают) и Алексифармака (630 гекзаметров — о ядах и противоядиях). Необходимые медицинские знания Никандр черпал из работ врачей Аполлодора и Гиппократа. Среди утраченных сочинений Никандра мифологическая поэма «Превращения», вероятно послужившая источником для «Метаморфоз» Овидия и прозаически изложенная Антонином Либералом и «Георгики», значительная часть которой, возможно, была использована Вергилием. Работы Никандра восхвалены Цицероном в трактате «Об ораторе» (I,16), переложены Луканом, часто цитируются Плинием и другими писателями.
[50] Чемерица Veratrum — многолетнее растение семейства лилейные, имеющее свыше 25 видов. Чемерицы — многолетние травы с коротким подземным корневищем и высокими надземными стеблями, окружёнными при основании прошлогодними листьями. Достигают в высоту около 1 метра. Корневище короткое, мясистое, с исходящими многочисленными корнями до 20 см. длиной и 2-3 мм. толщиной. Сидячие листья, 25-30 см. длиной, очередные, цельнокрайние, широкоэллиптические войлочно опушённые книзу, выше — более узкие, складчатые и жёсткие, расположены неравномерно, группируясь по три. Цветки около 1 см. величиной, посажены пучками в виде длинной многоцветковой метёлки, окрашены от белого до зеленовато–белого тона. Плод чемерицы — коробочка со сплюснутыми семенами. Цветёт с июля по август, плодоносит — в августе. Размножается крылатыми семенами и делением корневища. Живёт около 50 лет, зацветая на 16-30 год своей жизни. Чемерица ядовита, содержит алкаглоид вератин. Обитает чемерица в горных местностях, группками на альпийских лугах, поднимаясь на 2 тысячи метров. Растёт у ключей, на сырых лугах, травяных болотах, на стоянках скота, в светлых лесах, особенно в Западной и Средней Европе. Морозостойка, неприхотлива. Экстрактом чемерицы (в мази) пользуются как эффективным противочесоточным средством, при кожных сыпях, псориазе, как болеутоляющее средство при воспалении суставов, при невралгии, артритах, миалгиях, подагре, радикулитах. Мытьём головы с чемеричной водой устраняют перхоть. Настойка корневищ и корней на спирте принимается внутрь при болях в животе. В восточной медицине порошок из чемерицы рекомендуется как средство против зубной боли. В ветеринарной практике настойку и отвар чемерицы используют для усиления жвачки крупного рогатого скота и в качестве рвотного у свиней и собак. Настойкой чемерицы пользуются против вредителей плодово–ягодных культур.
[51] Hom., Il., VIII, 281. Тевкр Теламонид — сын Теламона и дочери троянского царя Гесионы, воспитанный отцом на острове Саламин (Il., VIII, 281-285). Участвует вместе с братом Аяксом Теламонидом в Троянской войне, прославившись в стрельбе из лука. Репутацию лучшего стрелка он подтверждает в погребальных состязаниях в честь Ахилла (Apollod., epit., V,5). Тевкр во время спора о доспехах Ахилла находится вне лагеря ахейцев и не успевает спасти Аякса от самоубийства. С тем большей энергией он добивается от Атридов должного погребения брата (Soph., Al. 1093-1184; 1266-1315 ; 1381-1417). Вместе с другими греческими воинами Тевкр проникает в деревянном коне в Трою. По возвращении Тевкра по окончании войны на остров Саламин, Теламон изгоняет его из дома, обвиняя Тевкра в том, что он не уберёг от гибели Аякса и не отомстил за него. В конце своих скитаний (разные версии называют различные места — от Иберии до Киликии в Малой Азии), Тевкр попадает на остров Кипр, где основывает город Саламин. Возникшая в дальнейшем связь Тевкра с Саламином нашла отражение в аттической легенде о Тевкре, защищающемся от обвинений Теламона, стоя на палубе корабля. С этим мифом связывают судебную процедуру в судилище, устраивавшемся греками неподалеку от Пирея: обвинённый в преступлении и осуждённый за него на изгнание был вправе, подплыв на корабле к берегу, произнести речь в свою защиту, не сходя на сушу; судьи же слушали его, находясь на земле (Aristot., Ath. Pol., 57,3).
[52] Il., X, 243 et Od., I, 65.
[53] Il., VII, 109. Менелай — сын Атрея и Аэропы, брат Агамемнона. После убийства Атрея Эгисфом Менелай и Агамемнон вынуждены были бежать из Микен. Они нашли приют в Спарте у царя Тиндарея, который выдал замуж за Агамемнона Клитеместру и помог ему вернуть царский трон в Микенах (Tzetz., Chil., I, 456-465). Менелаю, избранному из нескольких десятков знатнейших героев всей Эллады в супруги Елены (земным отцом которой был Тиндарей, а небесным Зевс) Тиндарей вскоре уступил царскую власть в Спарте (Apollod., epit., II, 16). Безмятежная жизнь Менелая с Еленой продолжалась около десяти лет; их дочери Гермионе было десять лет, когда в Спарту явился троянский царевич Парис. Менелай в это время отправился на Крит, чтобы участвовать в похоронах своего деда по матери Катрея. Узнав о похищении жены и сокровищ Парисом, Менелай призвал на помощь всех её бывших женихов, связанных совместной клятвой оберегать жизнь её супруга и сам выставил ополчение на 60 кораблях (Hom., Il., II, 581-590). До начала военных действий Менелай вместе с Одиссем отправились в качестве послов в Трою, пытаясь уладить конфликт мирным путём, но Парис и его сторонники отказались вернуть Елену и сокровища и война стала неизбежной (Apollod., epit., III, 28). В единоборстве с Парисом Менелай явно берёт верх и только вмешательство Афродиты спасает соперника (Hom., Il., III, 324-382). Вскоре Менелай был ранен Пандаром стрелой из лука (IV, 112-147). Ещё раз Менелай проявляет доблесть, обороняя от троянцев тело убитого Патрокла (XVII, 1-69 ; 553-581 ; 702-761). Менелай входил в число греческих воинов, укрывавшихся в деревянном коне и в ночь падения Трои убил троянского царевича Деифоба, ставшего мужем Елены после смерти Париса (Apollod., epit., V, 22). Тотчас после победы над Троей Менелай вместе с возвращённой ему Еленой отплыл на родину, но уже у берегов Пелопоннеса попал в страшную бурю, которая отбросила его к берегам Крита. Во время восьмилетних скитаний Менелай попадает на Кипр, в Финикию и Египет, где приобретает большие сокровища (Hom., Od., III, 276-312). C островом Фарос в устье Нила связан последний эпизод странствий Менелая: от морского старца Протея с помощью его дочери Эйдофеи Менелай получает предсказание о своём будущем и о способах возвращения на родину. С Египтом Менелая связывает и другая версия мифа, по которой в Трое находился только призрак Елены, сама же она по воле Зевса была перенесена к берегам Нила и ожидала здесь во владениях Протея своего супруга (Eur., Hel., 1-760). Последний этап возвращения Менелая в Спарту после восемнадцатилетнего отсутствия, согласно эпической традиции, протекал без осложнений. Предупреждённый Протеем об убийстве Эгисфом Агамемнона, Менелай торопится отомстить Эгисфу, но его опережает сын Агамемнона Орест, убивший Эгисфа и Клитеместру. Менелай поспевает только их похоронить (Hom., Od., III, 301-312 ; IV, 546ff; 584ff). После долгих лет спокойной жизни с Еленой по возвращении в Спарту, Менелай как зять Зевса удостоился поселения на Елисейских полях, куда античная традиция помещала легендарных героев прошлого (IV, 561-569). В отличие от образа Елены, восходящего к древнейшему растительному божеству, образ Менелая является плодом героического сказания, возможно опирающегося на какие–то исторические воспоминания микенской эпохи.
[54] Менедем из Эретрии (345/4 – 261/0) — древнегреческий философ, основатель Эретрийской школы. Изучал философию сначала в Афинах, затем у Стильпона и Федона. Сочинения Менедема не сохранились, кроме нескольких замечаний у позднейших писателей. О его философских воззрениях имеются отрывочные сведения. Афиней, цитируя Эпикрата, полагает, что Менедем был платоником, но по другим сведениям он отдавал предпочтение Стильпону. Согласно Диогену Лаэртскому, Менедем идентифицировал благо как полезность, отрицал ценность негативных суждений, поскольку только аффирмации выражают истину. В этике, по свидетельствам Плутарха и Цицерона, он высоко ценил добродетель. Цицерон также сообщает, что Менедем был последователем Мегарской школы. Диоген говорит, что Менедем не оставил произведений и Эретрийская школа вскоре прекратила своё скромное существование.
[55] Асклепиад — близкий друг Менедема; более о нём ничего не известно.
[56] Аркесилай (ок. 315, Питана, Эолида — ок. 240 , Афины) — философ, глава второй (Средней) академии. Придал школе скептическое направление, проповедуя «воздержание от суждения»; только вероятное, считал он, находится в пределах достижимого и его достаточно для жизни. Получив основательное образование и прослушав беседы перипатетика Феофраста и академика Крантора, он выработал под влиянием философии Пиррона особое скептическое мировоззрение, опровергавшее учение стоиков и состоявшее в том, что (в мире) не существует неоспоримого критерия для определения истины и что всякое положение может быть оспариваемо теми или другими доводами, которые тоже кажутся вероятными, поэтому достижение абсолютно истинного недоступно человеческому сознанию, и, следовательно, необходимо ограничиться одним только вероятным, что по учению Аркесилая, является вполне достаточным для практической нашей деятельности.
[57] Батон — поэт новой комедии сер. III в. до н. э Сведения о нём очень скудны. О его творчестве можно сказать только то, что fr. 3 и 5 представляют собой пародию на учение Эпикура о «благе» и удовольствии. Упоминания о нём ограничиваются только данными местами Плутарха.
[58] Клеанф из Асса (ок. 331/330 , Асс, Малая Азия- ок. 230 , Афины) — философ–стоик, представитель Ранней Стои, живший в сер. III в. до н. э, ученик Зенона Китийского и с его смертью его преемник во главе стоической школы. В молодости был кулачным бойцом. Ок. 280 г. до н. э пришёл учиться к Зенону. Придя в Афины с 4 драхмами, уплатил ему их за право слушать его чтение, а по ночам носил воду и месил муку. Из его многочисленных сочинений, кроме мелких отрывков, сохранён Стобеем «Гимн к Зевсу». Это самый большой текст, дошедший до нашего времени от Древней Стои. В этом произведении Вселенная «предстаёт одним большим живым существом, душа которого — Бог, а сердце — Солнце». Клеанф известен главным образом тем, что обвинил в безбожии и потребовал изгнания автора гелиоцентрической системы Аристарха Самосского, за то, что тот «сдвинул с места Очаг (Сердце) Вселенной», под которым Клеанф подразумевал, очевидно, Землю. Последовали ли греки совету Клеанфа, неизвестно. По одной из версий, апостол Павел цитирует Клеанфа в своей речи, произнесённой в Афинах, которая записана в 17 главе книги Деяний Апостолов: «Как и некоторые из ваших стихотворцев говорили: «мы Его и род»» (по другим версиям Павел цитирует провидца Эпименида, либо поэта Пиндара). Клеанф первым из стоиков обратился к Гераклиту. Самым значительным учеником Клеанфа был его преемник Хрисипп, начавший учиться у него ок. 260 г. до н. э. Также у него, возможно, учился учившийся у Зенона Сфер Боспорский. Клеанфу принадлежит переведённое на латынь Сенекой выражение: «Ducunt violentem fata, nolentem trahunt» («Желающего судьба ведёт, нежелающего — тащит».
[59] Xen., Ages., XI, 5 ; Ксенофонт Афинский (430/425 , Афины — после 355 , Коринф) — историк и писатель, ученик Сократа, не проявивший глубокого интереса к философии. Вырос в среде аристократии, враждебно относившейся к афинской рабовладельческой демократии и дружественной Спарте. Не удовлетворённый политической жизнью Афин, Ксенофонт принял участие в походе Кира Младшего против Артаксеркса. После поражения Кира при Кунаксе в 401 г. Ксенофонт вместе со спартанским стратегом возглавил отступление греческих наёмников Кира, которые, преодолев немало трудностей и опасностей, достигли Фракии. Стремясь теснее сблизиться с антидемократической Спартой, Ксенофонт в качестве соратника внушавшего ему восхищение царя Агесилая сопровождал его в кампании 394 г. против союзных афинам Фив и в битве при Коронее. За это Ксенофонт был приговорён в Афинах к изгнанию и удалился в пожалованное ему спартанцами имение возле Скилла (близ Олимпии). После занятия Скилла элейцами в 370 г. Ксенофонт бежал в Коринф, где и умер. Исторические труды: 1. «Анабасис» — о походе 10 тысяч наёмников в глубь персидской державы и их обратном пути к Чёрному морю: описывая поход (с преувеличением собственных заслуг), Ксенофонт сообщает интересные географические и этнографические сведения о Малой Азии и Закавказье: 2. «Греческая история» с 411 г. до битвы при Мантинее в 362 г. — весьма далёкое от Фукидида продолжение его исторического труда. Внимание Ксенофонта сосредоточено на великих личностях. Желая возвысить политическую роль Спарты, Ксенофонт передаёт многие малозначительные подробности её истории, в то же время умаличивая о важных событиях жизни Афин (напр. об основании второго афинского морского союза). Политические сочинения: 1. «Агесилай» — панегирик умершему в 361 г. спартанскому царю; 2. «Лакедемонская полития» — восхваление конституции Ликурга, в которой Ксенофонт видел основу величия Спарты; 3. «Киропедия» — тенденциозный педагогический роман, где Ксенофонт с поэтической вольностью описывая жизнь Кира Старшего, излагает собственные мысли об образовании и воспитании идеального правителя; 4. «Гиерон» — диалог об искусстве быть монархом или тираном. Дидактические сочинения Ксенофонта посвящены экономическим вопросам: 1. «О доходах» — исследование способов улучшения финансовой и налоговой систем в Афинах; 2. «Домострой» — советы по рациональному ведению домашнего хозяйства; 3-5. «О верховой езде»; «Об охоте» (подлинность которого оспаривается»; «О командовании конницей» — советы по усовершенствованию афинской кавалерии. Сократические сочинения: 1. «Меморабилии или воспоминания о Сократе», где в отличие от Платона, приукрашивавшего образ своего учителя и идеалистически переосмыслявшего его учение, Ксенофонт пытается по собственным воспоминаниям представить личность Сократа — человека трезвых взглядов, гражданина и превосходного наставника — показать его понятийно–диалектический метод обучения; 2. «Апология» — сочинение в защиту Сократа, описывающее его поведение во время суда; 3. «Пир» — здесь Сократ ведёт приятную дружескую беседу в доме богача Каллия. В целом произведения Ксенофонта отличаются простотой языка и ясностью изложения. Они сохранились полностью и многократно переводились.
[60] По указанию Плутарха (Mor, 218 b) этого спартанца звали Архидамид.
[61] Харилл (также Харилай или Харикл) — полулегендарный царь Спарты( вторая пол. IX в. до н. э) из рода Еврипонтидов. По «Хронике Евсевия» правил 60 лет (либо 64 года). Сын Полидекта (по Геродоту, сын Евнома). Харилл, соправитель Архелая из рода Агиадов, считался кротким по природе. Племянник Ликурга, при котором были введены его законы, Харилл напал на Арголиду и опустошил её земли, через несколько лет он напал на Тегею, но был разгромлен и попал в плен. Его отпустили без выкупа, когда он поклялся, что спартанцы никогда более не нападут на Тегею. Изречения Харилла приводит Плутарх.
[62] Зерно, после того как было отвеяно, кучами лежало на току.
[63] Thuc., III, 82 ; Фукидид (460-396) — афинский историк, владелец богатых золотых приисков во Фракии, состоял в родстве с Мильтиадом. Фукидид являлся свидетелем обострения политических противоречий между Афинами и Спартой, причиной чему послужила борьба за власть над Грецией. Как стратег Фукидид принимал самое активное участие в Пелопоннесской войне. В 424 г, после поражения в битве за Амфиполь, Фукидида изгоняют на 20 лет из Афин во Фракию. Живя во Фракии, он внимательно следит за политическим развитием Греции. Эти наблюдения были положены в основу его «Истории Пелопоннесской войны», в которой он описал события до 411 г. В этом труде, который Фукидид не закончил (позже он был продолжен Ксенофонтом), большое место отводится собранным лично Фукидидом фактическим материалам. «История» была издана уже после его смерти в 8 книгах. Фукидид был прежде всего историком своего времени, стоявшим на позициях умеренной олигархии. Ценный фактический материал о раннем периоде древнегреческой истории (этнографический, историко–экономический и социально–исторический) вошёл в первую книгу («Археология» и предыстория Пелопоннесской войны), которая содержит и методологические размышления. Как историограф Фукидид ставил перед собой цель как можно более объективно излагать события исторического и политического развития общества; во главу угла должна быть поставлена достоверность, а не вероятность, только тогда можно извлечь правильные уроки из исторического развития. Фукидид считал, что историк должен излагать то, что было на самом деле, т. к исходя из природы человека, то, что уже происходило, точно или почти точно повторится в будущем, поэтому эти занятия необходимы государственному деятелю для правильного понимания и изучения политического развития общества (I, 22). Фукидид считается основателем прагматической историографии, которую он успешно противопоставил описательной, с эпической широтой излагаемой историографии (Геродот). Наряду с подробным описанием военных событий и их оценкой Фукидид не забывает охарактеризовать и политические события, раскрывая при этом их причинную связь. Фукидид является первым из историков, кто рассматривал историческое событие в органической взаимосвязи с главными движущими силами и путями развития. Фукидиду удалось преодолеть притягательную силу мифологических представлений, он пытался найти поводы, основания и причины происшедших исторических событий, применяя при этом методы научного анализа политической действительности. По мнению Фукидида, политика определяется влиятельными личностями, поэтому он был склонен к тому, чтобы объяснять все происшедшие политические и военные события с позиции антрополога и психолога, отталкиваясь при этом от характера каждого политического деятеля и полководца (склонность их к честолюбию, корысти, властолюбию). Такая оценка часто носила односторонний характер. Исходя из этой своей особенности, Фукидид как историк занимался в основном изучением жизни великих людей, для характеристики которых он использовал стилизованные речи и выступления(надгробные речи Перикла). Такие речи давали довольно точную картину социально–политической борьбы внутри греческого мира в V в. до н. э. , т. к в них отражались общественно–экономические отношения и партийно–политическая дифференциация этого общества. Исторические труды Фукидида написаны иногда трудным для восприятия, временами абстрактным языком, который бывает часто неоправданным при описании исторических событий. И всё же значение исторических трудов Фукидида, которые в античные времена брались за образец, бесспорно (Гоббс, Нибур, Ранке).
[64] Plato, Reip., 474 e.
[65] Фаларид — тиран Акраганта во второй половине VI в. до н. э (ок. 570-554гг). Фаларид прославился своей неимоверной жестокостью. О нём рассказывали, что он в медном быке медленно жарил ненавистных ему людей, ел младенцев, а пленных леонтинцев велел бросить в жерло Этны и т. п. Фаларид первым делом испытал агрегат (медного быка) на его создателе — алчном Перилле. Впоследствии и самого Фаларида поджарили в быке. Свергнут в ходе заговора Телемаха. Под его именем дошли до нас 147 писем, бывших предметом спора между английскими филологами Бойлом и Ричардом Бентли. Последний в «Dissertation upon the letters of Phalaris» (1699), неопровержимо доказал, что письма поддельны.
[66] Ср. Plut., Anton., IX; Марк Антоний (82-30 до н. э) — римский политический деятель и полководец. Являлся сторонником Цезаря. В 49 г. в качестве народного трибуна представлял его интересы в Риме. Позже как командир конницы, т. е заместитель диктатора, представлял его в Риме. Во время гражданской войны — один из полководцев Цезаря. В 44 г. был избран консулом, после убийства Цезаря попытался стать его преемником. Антонию удалось завладеть его личным архивом, получить доступ к государственной казне и провести в жизнь от имени Цезаря некоторые из подготовленных ранее указов, а также собственные законы. Деятельность Антония была направлена против убийц Цезаря. Вместе с Октавианом и Лепидом он заключил второй триумвират 27.11.43 для совместной борьбы против Брута и Кассия, а также сенатской аристократии. В 42 г. его войска одержали победу над убийцами Цезаря при Филиппах. С этого времени Антоний становится единовластным правителем богатых восточных областей (Брундизийский договор) и обогащается за счёт жестокой эксплуатации населения провинций. Несмотря на то, что с 40 г. он был женат на сестре Октавиана Октавии, в 36 г. женился на египетской царице Клеопатре VII. Антонию нужны были её богатства и власть для осуществления своих честолюбивых замыслов. В 36 г. Антонием был предпринят безуспешный поход против парфян, а в 34 г. неудачей окончилась война Антония против Армении. Последовавшая за этим окончательная ссора с Октавианом привела к войне между ними за власть. В 31 г. флот Октавиана одержал победу над Антонием при Акции. После вступления войск Октавиана в Александрию в 30 г. Антоний покончил жизнь самоубийством. На этот сюжет драмы Шекспира «Юлий Цезарь» и «Антоний и Клеопатра».
[67] Птолемей XII Теос Филопатор Филадельф Неос Дионис (Авлет) «Птолемей, Бог, Любящий отца, Любящий сестру, Новый Дионис (Флейтист)» (между 116/ 108 – 51). Царь Египта в 80-51 гг. Незаконнорождённый сын Птолемея IX и его любовницы. В 80/79 г. женился на своей родной сестре Клеопатре Утрифене. После убийства Птолемея XI не оказалось законных наследников из рода Птолемеев. Однако у Птолемея IX имелись два побочных сына, рождённых им от наложницы. Ко времени переворота 80 г. оба они жили в Сирии. Александрийцы вызвали их и старшего сделали царём Египта, а младшему передали под управление Кипр. По свидетельству Страбона, свое прозвище Авлет получил за то, что играл на флейте, аккомпанируя хорам и настолько гордился этим, что не стеснялся устраивать состязания в царском дворце. В 58 г. был свергнут жителями Александрии и передал Кипр Риму. Александрийцы же передали власть над страной старшей дочери царя Беренике. В мужья ей сначала пригласили некоего Кибиосака из Сирии, который претендовал на происхождение от сирийских царей. Царица, однако, уже через немного дней велела задушить этого человека, не будучи в состоянии переносить грубость и низость его характера; вместо него явился человек, который выставлял себя сыном Митридата Евпатора; это был Архелай, жрец из Коман в Понте. Между тем Помпей, приняв Авлета, который прибыл в Рим, рекомендовал его сенату и добился не только его восстановления на престоле, но даже смерти большей части послов (числом 100), которые участвовали в посольстве против него. В 55 г. был восстановлен на троне римским наместником Сирии Авлом Габинием, которому Птолемей посулил 10000 талантов; Габиний с римским войском разбил захватившего власть Архелая. Восстановленный на престоле, Птолемей убил не только Архелая, но и собственную дочь. Прибавив немного дней к годам своего царствования. Птолемей скончался от болезни. Его детьми были Птолемей XIII, Птолемей XIV и Клеопатра VII.
[68] Нерон Клавдий Друз Германик Цезарь (15.12.37 – 9.06 68) — римский император с 13.10.54. Сын сенатора Гнея Домиция Агенобарба и Агриппины, получил при рождении имя Луций Домиций Агенобарб. В 50 г. был усыновлён Клавдием, на дочери которого Октавии женился в 53 г. После отравления Клавдия Агриппиной с помощью преторианцев взошёл на императорский трон. До 62 г. юный император оставался под влиянием начальника преторианцев Бурра и своего бывшего наставника Сенеки, ориентировавших его на сближение с сенатом. В тот период были преобразованы финансовая система и судопроизводство, увеличилось число римских колоний. Внутренняя борьба за власть привела к гибели Британика, сводного брата Нерона (55 г.) и одержимой тщеславием Агриппины, матери императора (59 г.). После смерти Бурра Нерон фактически отстранился от управления государством. С назначением нового начальника гвардии Софония Тигеллина (62 г.) начинается период деспотического произвола. Чтобы жениться на Поппее Сабине, Нерон отправил в ссылку, а затем велел умертвить Октавию. В это же время с целью конфискации имущества богатых сенаторов были возобновлены судебные преследования «за оскорбление величества». Всевозможные постройки и игры поглощали огромные средства. Раскрытый в 65 г. заговор Пизона был выражением протеста, прежде всего сенаторского сословия, против «эллинистического» управления империей. Сенека, Лукан, Петроний по приказу Нерона покончили самоубийством. Летом 64 г. разразился сильнейший пожар Рима, уничтоживший 10 из 14 районов города. Чтобы отклонить от себя возникшее подозрение в поджоге (впрочем, недостаточно обоснованное), Нерон обвинил в нём евреев и христиан (первое гонение христиан). При новой широкой застройке города огромные средства были затрачены на расширение императорского дворца «Золотой дом». С 64 г. Нерон публично выступает как певец, актёр и возница на арене цирка. Его артистический дилетантизм достиг расцвета во время поездки в Грецию в 66-68гг. , когда он заставил чествовать себя как победителя нескольких артистических состязаний. Поход против парфян Гнея Домиция Корбулона в 58-63 гг. утвердил римское господство в Армении, царя которой Нерон короновал в Риме в 66 г. В 61 г. было подавлено восстание Боудикки в Британии, однако вспыхнувшее в 66 г. восстание в Иудее продолжалось и после смерти Нерона. Всё возрастающее недовольство императорской властью привело к восстанию Гая Юлия Виндекса в Галлии и Гальбы в Испании. Измена преторианской гвардии и осуждение сената вынудили Нерона покончить с собой в загородной вилле близ Рима. Со смертью Нерона кончается правление династии Юлиев—Клавдиев. Традиция, идущая из сенаторских кругов, рисует его как тирана, наделяя чертами преувеличенной легендарной жестокости (Тацит, Светоний, Кассий Дион). Вместе с тем в народной среде это образ мог быть любим, в истории трижды зафиксировано появление Лже—Нерона. Христиане видели в нём своего первого гонителя, иногда — антихриста (Лактанций).
[69] Из «Льстеца» Менандра; Kock., Com. Att. Frag., III, Menander, No 293 ; Менандр (342/1 , Кефисий (Аттика) — 293/290 , Пирей) — древнегреческий комедиограф, выходец из состоятельной семьи. Наиболее знаменитый представитель, т. н новоаттической комедии, автор св. 100 пьес. Единственная полностью сохранившаяся на папирусном свитке комедия «Угрюмец» впервые поставлена в 316 г. Частично также на папирусе сохранились «Третейский суд» и «Отрезанная коса». Из других пьес до нас дошли только названия и отдельные фрагменты. Наши представления о творчестве Менандра значительно обогатились благодаря обнаруженным недавно папирусам со значительными фрагментами комедий «Ненавидимый» и «Сикионийцы». Содержание некоторых пьес известно по творчеству римских комедиографов Плавта и Теренция, использовавших тексты Менандра. Они иногда соединяли несколько текстов в один (контаминация). Пьесы Менандра представляют собой своего рода «мещанскую комедию». Поэт под влиянием Еврипида привносит трагедийные мотивы в «мещанское» бытие и изображает обыденную жизнь афинян, размеренное течение которой внезапно прерывают случайность или необычное происшествие. Менандр был последователем Теофраста и внимательно наблюдал за поведением людей, знал их беды, снисходительно относился к людским порокам и слабостям. Он наделял яркими индивидуальными чертами традиционные маски новоаттической комедии (воины, гетеры). В отличие от представителей староаттической комедии в пьесах Менандра не отражены политические события эпохи, но зато дана социальная жизнь с её конфликтами. Среди его персонажей есть и рабы. Для творческого развития Менандра характерен переход от грубовато–натуралистического содержания и примитивного веселья к остроумным сюжетам и тонкому юмору. Его комедии отличаются богатством языковых средств и изящным стилем. Созданные Менандром образы (благодаря использованию их римскими авторами) оказали воздействие на творчество драматургов последующих поколений.
[70] Ibid., No 29.
[71] Hom., Il., X, 249 ; Диомед — сын этолийского царя Тидея и дочери Адраста Деипилы. Вместе с Адрастом принимает участие в походе и разорении Фив (Apollod., III, 7,2). Как один из женихов Елены Диомед сражается впоследствии под Троей, возглавляя ополчение на 80 кораблях. В доспехах, озарённых сияющим пламенем, он убивает множество троянцев и нападает на Энея, которого спасает от гибели Афродита. Тогда Диомед обрушивается на богиню, ранит её и заставляет оставить поле боя. Пользуясь покровительством Афины, Диомед выходит в бой против самого бога Ареса и тяжело его ранит (подвигам Диомеда отводится почти вся V книга «Илиады). Вместе с Одиссеем Диомед отправляется на разведку во вражеский лагерь; по дороге они убивают троянского разведчика Долона, а затем нападают на пришедшего на помощь троянам фракийского царя Реса, убивают его и многих воинов его свиты и уводят с собой знаменитых коней Реса (Hom., Il., X, 203-514). Диомед участвует в погребальных играх в честь Патрокла; вместе с Одиссеем проникает в осаждённую Трою и похищает там статую Афины (Палладий), обладание которой предвещает победу над троянцами. С Одиссеем Диомед отправляется также на остров Лемнос за Филоктетом. Диомед долго слывёт (вместе с Нестором) одним из немногих ахейских героев, благополучно вернувшихся домой из–под Трои (Apollod, epit, V, 8; 13). Поздние источники вводят версию об измене жены Диомеда Эгиалы, вследствие чего Диомед вынужден бежать из Аргоса и окончить свою жизнь в Италии. Хотя традиция называет Диомеда сыном Тидея — царя Этолии, в «Илиаде» он возглавляет ополчение из Аргоса, Тиринфа, Эпидавра и других городов юго–восточной Арголиды (II, 559-568); по числу кораблей войско Диомеда уступает лишь полкам Агамемнона и Нестора. В этом отражается воспоминание не только о былом могуществе Аргоса, но и о значении самого Диомеда как древнейшего военного божества аргивян. Щит Диомеда с культовым изображением Афины находился в её храме в Аргосе. Диомеду приписывалось основание храма Афины «Остроглядящей» (Paus., II, 24,2), находившуюся здесь статую Афины отождествляли с похищенным ахейцами в Трое Палладием. Диомед считался основателем храмов Афины в городе Метона (Мессения) и городе Прасии (Аттика); в Саламине (Кипр) он почитался вместе с Афиной. Эта древнейшая связь Диомеда с Афиной отразилась в мифах о постоянной помощи Афины герою (в «Илиаде»; в варианте мифа (Pind.,Nem., X, 7) Афина сделала Диомеда богом; по другой версии Диомед был перенесён вместе с Ахиллом на острова блаженных). Подтверждением «божественного» происхождения Диомеда является то, что это единственный герой «Илиады», осмеливающийся вступать в сражения с богами–олимпийцами. Культ Диомеда был занесён ахейскими колонистами в Италию (отсюда поздняя версия о его скитаниях и смерти в Италии). В «Илиаде» обращает на себя внимание явный параллелизм в описании подвигов Диомеда и Ахилла (оба нападают на Гектора и на Энея, которого от них спасают боги) и чувство соперничества, испытываемое Диомедом к Ахиллу. Однако трудно сказать, восходит ли этот параллелизм к древнейшим слоям эпического сказания или является художественным приёмом автора «Илиады».
[72] Митридат VI Евпатор (132-63) — сын Митридата V, царь Понта. После смерти отца в 120 г. избежал гибели от рук заговорщиков и скрылся при дворе царя Малой Армении Антипатра. В 113 г. Антипатр вернул Митридату престол Понта и завещал ему свои владения. Под властью Митридата Понт превратился в могущественную державу. Понтийская армия в 111 г. завоевала Колхиду; в 110 г. полководец Митридата VI Диофант переправился в Таврику и нанёс там поражение скифам; в 108 г. последний царь Босфора Перисад V завещал Митридату свой престол; в 106 г. к покровительству понтийского царя прибегла Ольвия. Митридат укрепил связи Понта с греческими городами Северного и Западного Причерноморья, разместив там свои гарнизоны. В Малой Азии Митридат VI в 109 г. захватил Пафлагонию, а в 101 г. посадил своего сына Ариарата на престол Каппадокии. Римляне потребовали от него передать Каппадокию законному правителю Ариобарзану I. Митридат подчинился, но в 93 г. по его просьбе армянский царь Тигран II изгнал Ариобарзана I и опустошил страну. Римляне снова восстановили Ариобарзана I на троне и, желая наказать Митридата VI, в 89 г. приказали царю Вифинии Никомеду IV объявить ему войну. Митридат легко разгромил вифинские войска, затем перешёл в наступление, занял Вифинию и вторгся в римскую провинцию Азия. В 88 г. понтийский флот появился в Эгейском море, а сухопутная армия переправилась на Балканы. Здесь развернулись главные события I Митридатовой войны (88-85гг.). Римский военачальник Луций Корнелий Сулла, разгромив понтийскую армию в сражениях при Херонее и Орхомене, заставил царя заключить в 85 г. мир на условиях статус–кво. Обе стороны ждали реванша и новое столкновение в Малой Азии произошло уже в 83 г. (II Митридатова война). Римский наместник провинции Азия Луций Мурена обвинил Митридата в приготовлении к войне с Римом и двинул свои войска к Коммане Каппадокийской. Не ограничившись захватом пограничных территорий, Мурена перешёл через реку Галис и вторгся в пределы Понта. Пока понтийский военачальник Гобрий сдерживал римлян на границе, появился сам Митридат VI со значительными силами, разбил Мурену и отбросил римлян во Фригию. После вмешательства Суллы в том же году был заключён мир. Митридат VI не сомневался, что в будущем ему ещё придётся воевать с римлянами. Поэтому он тщательно готовился к новому столкновению. Понтийская армия была реорганизована по римскому образцу, а флот увеличен численно и укреплён новыми типами боевых кораблей. В 75 г. Митридат заключил соглашение с воевавшим в Испании римским полководцем Серторием и киликийскими пиратами. После того как римляне в 74 году превратили Вифинию в свою провинцию, Митридат VI объявил им войну (III Митридатова война). Он занял Вифинию и вторгся в римскую провинцию Азия. В 73 г. консул Луций Лукулл нанёс Митридату поражение и, преследуя остатки разбитых войск, вступил в пределы Понта. Потерпев ещё одно поражение у Кабиры весной 72 г. , Митридат бежал к царю Армении Тиграну II. Римляне потребовали его выдачи и, получив отказ, в 69 г. объявили войну Тиграну II. После новых блестящих побед Лукулла военное счастье переменилось, и в 68 г. Митридат VI отвоевал своё царство. Новый римский командующий Гней Помпей в 66 г. вытеснил Митридата в Колхиду. Отсюда царь отправился на Боспор, где в 63 г. собрал новую армию. Неожиданно против него восстали города Фанагория и Феодосия. Посланные Митридатом против них войска перешли на сторону мятежников, сын царя Фарнак поднял восстание в столице Боспора Пантикапее, где тогда находился царь. Митридат VI заперся в пантикапейском акрополе и покончил с собой.
[73] Из шаблонных стихов, употреблённых в заключении «Алкестиды», «Елены», «Андромахи» Еврипида.
[74] Nauck., TGF, Adesp., No 365.
[75] Слова, приписываемые Плутархом Симониду в Mor., 346 f, где, как и в 17 f они цитируются полностью.
[76] Апеллес (ок. 370- 306 г.) — греческий живописец, друг Александра Великого. Древние источники сообщают, что он происходил с Коса или из Эфеса, но считается вероятным, что он родился в Колофоне, к северу от Эфеса. Наибольшее количество сведений о нём содержится в 35 книге «Естественной истории» Плиния Старшего. По данным Плиния Апеллес был на пике славы в годы 112 олимпиады (332-329 гг.). Своё первоначальное художественное образование он получил в Эфесе, в Ионической школе, отличавшейся мягкостью рисунка и нежностью колорита; впоследствии он отправился в Сикион, там же поступил в школу Памфила, где изучал особенности и живописные приёмы, характерные для сикионской живописи, стремившейся к законченности и точности рисунка. Таким образом, соединив в своём творчестве лучшие традиции двух выдающихся художественных школ — ионической и сикионской — Апеллес достиг высочайшей ступени мастерства в изобразительном искусстве. Отличительной особенностью живописного почерка художника является грациозность изображаемых предметов. Во времена Филиппа II он поселился в столице древней Македонии в Пелле, и, вероятнее всего, именно здесь зарождаются близкие дружеские отношения между ним и Александром Великим. Существует предположение, что его учитель Памфил, македонец по происхождению, оказал поддержку и помог Апеллесу занять место художника в свите македонского царя Филиппа, где он завоевал такой авторитет, что преемник Филиппа Александр Великий издал указ, запрещающий кому–либо рисовать портреты Александра кроме как Апеллесу. По всей видимости, Апеллес сопровождал какое–то время Александра в походе на персов. В эпоху диадохов художник рисует портреты новоявленных царей. Его своеобразный гений особенно блестяще проявился в изображениях Афродиты, Харит и других богинь юности и красоты. Самые знаменитые его работы — это «Афродита Анадиомена», на которой изображена выходящая из морской воды и выжимающая влажные волосы богиня и изображение Артемиды в окружении охотничьей свиты. Однако, и в изображении героев Апеллес достиг такого же совершенства. Особенно часто изображал он Александра Великого и его славных полководцев. Одна из картин подобного рода хранилась в храме Дианы в Эфесе — на ней был изображён Александр Македонский с молнией в руках. Именно к этой картине относятся слова Александра, сказавшего, что существуют только два Александра: один — сын Филиппа, другой — Апеллеса; первый непобедим, второй неподражаем. Скончался Апеллес будучи признанным современниками — великим и первым художником Эллады. Место его смерти точно неизвестно, возможно в Колофоне или на Косе.
[77] Сведения о данном лице в словарях и энциклопедиях, включая Паули—Виссова, отсутствуют. Не упоминается оно и в указателе к данному (I) тому лэбовского издания «Моралий».
[78] Hdt., I, 30-33 ; ср. Plut., Solon, XXVII ; Солон (ок. 640 – 560) — афинский политический деятель и поэт из знатного, но обедневшего аристократического рода. Вынужденный заботиться о своём существовании, стал заниматься торговлей и при этом он много путешествовал. Воодушевлял своими стихами сограждан в войне за захват о. Саламина. Политические взгляды Солона нашли отражение в стихах, которые он писал в форме элегий, а также ямбов и трохеических тетраметров. Он осуждал непорядки в государстве, жажду наживы у аристократии, предлагал меры для улучшения общего положения. Став архонтом в 594 г. был наделён чрезвычайными полномочиями, для того, чтобы преодолеть затяжной экономический и политический кризис афинского государства. Неконтролируемое расширение крупных земельных владений привело к тому, что положение мелких земледельцев крайне ухудшилось, они сильно задолжались и частично лишились своей земли (гектеморы). Они требовали отмены долгов и нового раздела земли. Ремесленники и торговцы стремились участвовать в управлении государством и устранить остатки родового строя, который препятствовал экономическому развитию, установлению демократии. Солон решил пойти на компромисс, чтобы преодолеть кризис, удовлетворить часть справедливых требований бедняков, для того чтобы они не настаивали на дальнейших коренных преобразованиях. Первым его шагом была сисахфия, т. е освобождение всех граждан от обязательств, связанных с заложенной за долги землёй. Рабство за долги было отменено, афиняне, проданные за границу, были выкуплены за государственный счёт. Следующей мерой Солона явилось изменение действовавшей системы мер и весов и чеканки монеты. Вместо эгинской системы он ввёл более лёгкую эвбейскую систему мер и весов, которая тогда была распространена и облегчала развитие афинской торговли. С этим, вероятно, Солон связывал сокращение долгов, которые обременяли движимое имущество. Солон поощрял торговлю и ремёсла, приглашая в Афины из других греческих полисов торговцев и ремесленников и предоставляя им в ряде случаев гражданство. В социальной сфере он заменил родовые привилегии имущественными. Все граждане были разделены согласно имущественному цензу на четыре группы (первоначально он зависел только от количества земли). Права и обязанности Солон распределил так, что зажиточные граждане обладали большими политическими правами, но при этом были обязаны нести и большую ответственность (тимократия). Принадлежность граждан к той или иной группе определялась годовым доходом от урожая. 500, 300, 200 или менее медимнов зерна, масла или вина определяли общественное положение каждой из имущественных групп (соответственно пентакосиомедимны, всадники, зевгиты и феты). Впоследствии принадлежность к той или иной группе определялась и по денежному цензу, причём один медимн был приравнен к одной драхме. Занимать высокие государственные посты имели право только представители трёх первых групп. При этом архонтом или хранителем казны могли быть только пентакосиомедимны. Для фетов было сохранено лишь право участвовать в народном собрании и народном суде. Поскольку военнообязанные должны были сами снабжать себя вооружением, то на службу в качестве тяжеловооружённых гоплитов призывались только представители трёх первых групп. Пентакосиомедимны и всадники воевали в коннице, а зевгиты в качестве гоплитов. Феты сражались как легковооружённые или позже — в качестве гребцов. Первая группа была обязана участвовать в дорогостоящих литургиях. В противовес аристократическому ареопагу Солон создал Совет четырехсот, в который входило по сто человек от каждой филы. Солон заставил афинян поклясться в том, что в течение десяти лет они не будут ничего менять в его законах. Однако уже после 594 г. внутри афинского общества вновь началась борьба, т. к Солон на задел главную основу аристократии — крупное землевладение. Тем самым у землевладельцев сохранялась возможность возобновить борьбу за власть. Неимущие были недовольны тем, что не получили таких же политических прав, как и богатые. Однако несомненной заслугой Солона является то, что он упразднил большинство привилегий родовой аристократии, открыв этим дорогу дальнейшему развитию рабовладельческой демократии. В античное время Солон был причислен к числу Семи мудрецов.
[79] Крёз (595-546) — последний царь Лидии из рода Мермнадов, правивший в 560- 546 гг. Считается, что он одним из первых начал чеканить монету, установив стандарт чистоты металла (98% золота или серебра) и гербовую царскую печать на лицевой стороне (голова льва и быка). По этой причине он слыл в античном мире баснословным богачом. По смерти отца — Алиатта II (правил в 600- 560 гг.) — стал царём после непродолжительной борьбы со своим неполнородным братом. Значительно расширил территорию Лидийского царства, подчинив греческие малоазийские города (Эфес, Милет и другие) и захватив почти всю западную часть Малой Азии до реки Галис. Крёз был эллинофилом, стремился приобщить Лидию к греческой культуре и посылал щедрые дары в греческие храмы (Дельфы, Эфес). Так, общегреческому святилищу в Дельфах он преподнёс статую льва из чистого золота. Крёз воевал с персидским царём и основателем династии Ахеменидов Киром II, который, покорив Мидию, решил завоевать лежащие к западу от неё страны. Ещё до войны стремительное возвышение Персии встревожило Крёза и он стал думать над тем, как бы ему ослабить нового могущественного соседа. Он отправил послов к дельфийскому оракулу и к оракулу Амфиарая с вопросом, стоит ли ему идти войной на персов. Оба оракула дали ответ, что если он пойдёт войной на персов, то сокрушит великое царство. Также оракулы посоветовали ему заключить союз с самым могущественным греческим полисом. Крёз обрадовался и подумал, что если начнёт войну с Киром, то сокрушит его державу. Также лидийский царь заключил союз с Египтом и Вавилоном. Из греческих полисов он решил заключить союз со Спартой. Когда он отправил послов в Спарту. спартанцы согласились и заключили союз с Лидией. Затем лидийский царь напал на Каппадокию, которая раньше входила в состав Мидии, а теперь Персии. Он переправился через пограничную реку Галис и захватил город Птерию, разбил там лагерь и сделал его базой для походов на города и деревни Каппадокии. Кир между тем собрал войско и двинулся к Птерии. Первое сражение между персами и лидийцами произошло под стенами Птерии. Оно продолжалось целый день и закончилось безрезультатно. Но поскольку лидийское войско численно уступало войску Кира, Крёз решил отступить к Сардам, чтобы подготовиться к новому наступлению. Он отправил послов к своим союзникам — Египту, Вавилону и Спарте — просьбу о помощи, предлагая явиться к Сардам через 5 месяцев. Лидийский царь думал, что Кир не пойдёт сразу же в наступление после такой нерешительной битвы и даже распустил наёмников. Однако Кир энергично преследовал противника и неожиданно появился со всей своей армией под стенами лидийской столицы. На большой равнине Тимбре перед городом произошло второе решающее сражение. После этой крупной битвы (силы лидийцев Ксенофонт оценивает в 420 тыс. человек, а персов в 196 тыс, явно завышая оба числа) лидийцы и их союзники египтяне были разбиты и остатки их отрядов заперлись в Сардах. Город был сильно укреплён, но персам удалось найти тайную тропу, которая вела к городскому акрополю и внезапным ударом захватить крепость всего через 14 дней после начала осады. Столица Лидии пала, а сам Крёз взят в плен (546 г.). По одной версии (Геродот и большинство древнегреческих историков) Крёз был приговорён к сожжению, но помилован Киром; по другой (древневосточные клинописные источники, если в повреждённом фрагменте «Хроники Набонида» речь идёт о завоевании Лидии) — казнён. Греческие историки утверждают, что Кир не просто помиловал Крёза, но и усадил рядом с собой, великодушно назначив его своим советником. Крёз якобы принимал участие в неудачном походе Кира против массагетов и подсказал персидскому войску несколько хитростей. Согласно этой версии, Крёз продолжал служить и преемнику Кира — Камбису II. Некоторые современные историки, например Стефани Уэст, считают, что Крёз действительно погиб на костре, а историю его спасения — не более чем легендой, аналогичной повествованиям об Ахиакаре.
[80] О том, кто такие Телл, Клеобис и Битон Плутарх сообщает в XXVII главе биографии Солона: «Крёз спросил его, знает ли он человека счастливее его. Солон отвечал, что знает такого человека: это его согражданин Телл. Затем он рассказал, что Телл был человек высокой нравственности, оставил после себя детей, пользующихся добрым именем, имущество, в котором есть всё необходимое, погиб со славой, храбро сражаясь за отечество. Солон показался Крёзу чудаком и деревенщиной, раз он не измеряет счастье обилием золота и серебра, а жизнь и смерть простого человека ставит выше, его громадного могущества и власти. Несмотря на это, он опять спросил Солона, знает ли он кого другого после Телла, более счастливого, чем он. Солон опять сказал, что знает: это Клеобис и Битон, два брата, весьма любившие друг друга и свою мать. Когда однажды волы долго не приходили с пастбища, они сами запряглись в повозку и повезли мать в храм Геры; все граждане называли её счастливой, и она радовалась, а они принесли жертву, напились воды и на следующий день уже не встали; их нашли мёртвыми; они, стяжав такую славу, без боли и печали узрели смерть».
[81] Ср. Mor., 471f.
[82] Карнеад (214, Кирена, Северная Африка — 129 , Афины) — греческий философ, основатель новой, или третьей, Академии. Приехал в Афины в 185/180 гг. Изучал диалектику. Его наставником в этой области был стоик Диоген Вавилонский. Позднее Карнеад перешёл на позиции скептической Академии. Развивал крайний скепсис и отрицал знание и возможность окончательного доказательства. Как первый теоретик понятия вероятности, он различает три её степени: 1) представления вероятны только для того, кто их придерживается; 2) представления вероятны и не оспариваются теми, кого они касаются; 3) представления абсолютно бесспорные. В составе знаменитого афинского посольства вместе со стоиком Диогеном Вавилонским и перипатетиком Критолаем посетил Рим в 155 г. Карнеад излагал свои философские воззрения устно поэтому содержание его взглядов сохранилось в трудах других мыслителей — Цицерона, Евсевия. Также популяризации скептицизма Карнеада способствовала литературная деятельность его учеников — Клитомаха, Хармада, многочисленные труды которых не сохранились, однако имеются многочисленные ссылки на них. Карнеад известен как представитель академического скептицизма. Академические скептики (тип скептицизма, которому учили в Академии Платона в Афинах) считали, что любое знание невозможно, кроме знания о том, что любое другое знание невозможно. Карнеад не оставил каких–либо письменных работ, поэтому всё, что известно о его взглядах, было получено от его друга и ученика Клитомаха. Карнеад был настолько верен своим принципам, что Клитомах признавал, что не мог определить, каковы были его взгляды на ту или иную проблему. Однако это лишь является отражением его главной теории о том, что люди никогда не обладали и не смогут обладать какими–либо критериями истинности. Карнеад утверждал, что если бы такой критерий существовал, то он должен был бы быть основан либо на разуме, либо на чувствах, либо на понятиях. Однако, разум основан на понятиях, которые, в свою очередь, основаны на чувствах, и у нас нет возможности определить истинны ли наши чувства, или же они несут неверные представления, порождая ложные концепции и идеи. Таким образом, чувства, понятия и разум одинаковым образом не подходят как критерии истинности. Тем не менее, люди нуждаются в определённых правилах. Хотя невозможно утверждать что–либо как абсолютную истину, мы можем устанавливать различные степени вероятности. И хотя мы не можем утверждать, что те или иные концепции и чувства являются истинными, некоторые чувства кажутся нам более верными, чем другие, и мы должны полагаться на те чувства, которые кажутся наиболее верными. Более того, чувства не являются единичными, и, как правило, находятся во взаимодействии с другими чувствами, которые могут либо подтверждать их, либо опровергать.
[83] Бион Борисфенит (325-250) — философ–киник и писатель. Родился на северном побережье Чёрного моря, в Ольвии, около устья Борисфена (совр. Днепр). Сын вольноотпущенника и лаконской проститутки. Из–за воровства отца вся семья была продана в рабство, хозяином Биона стал некий ритор, по завещанию которого Бион получил свободу и денежное наследство. Эти деньги дали ему возможность получить образование в Афинах, где он посещал почти все известные философские школы. Сначала Бион принадлежал к Платоновской Академии, где учился у Ксенократа; затем обратился к киническому образу жизни, надев плащ и взяв посох, слушая в это время Кратета; затем, прослушав софистические речи киренаика Теодора Безбожника, принял его учение; после этого учился у перипатетика Теофраста. По примеру софистов, путешествовал по Греции и Македонии; был принят в литературный круг при дворе македонского царя Антигона Гоната. Впоследствии преподавал философию на Родосе. Умер в Халкиде на Эвбее. Как сообщается, Бион вёл бродячий образ жизни, проповедуя среди низов кинические истины, критикуя условности и предрассудки. Умел производить впечатление на зрителей и «поднять на смех что угодно, не жалея грубых слов». В философии Бион не отличался оригинальностью, но как писатель, наоборот, противопоставлял себя всяким литературным нормам. Излюбленным жанром Биона была пародия, наполненная шутливыми неологизмами, фольклорными мотивами, народными (часто бранными) выражениями. За то, что изложение Биона представляло смесь разных стилей, Эратосфен, по преданию, утверждал, что Бион первый нарядил философию в пестрое одеяние. Бион Борисфенит считается создателем знаменитой кинической диатрибы. Сам жанр получил название по сочинению Биона «Диатрибы», в котором он высмеивал человеческую глупость, восхвалял бедность и философию, нападал на музыкантов, геометров, астрологов, отрицал богов, отрицал значимость молитв. По существу, им были определены основные черты кинической литературы: морализация, персональная сатира, пародия, словотворчество и игра слов, нарушение литературных канонов. Жанровые приёмы Биона в дальнейшем развили Телет Мегарский и Менипп Гадарский. Гораций упоминает его сатиру и отмечает язвительный сарказм. Из многочисленных произведений Биона Борисфенита, ничего, кроме отдельных фрагментов, не сохранилось. Сохранилось также несколько изречений, которые встречаются у таких значительных авторов, как Цицерон.
[84] Патрокл — в греческой мифологии сын одного из аргонавтов Менетия, соратник Ахилла в Троянской войне. По происхождению Патрокл — местный фессалийский герой, чем и объясняется его дружба с Ахиллом (Hom., Il., XI, 764-790), который был сыном царя Фтии Пелея в Фессалии. Прославленное искусство Патрокла в управлении колесницами и его забота об упряжке Ахилла (Hom., Il., XXIII, 280-284) дают основание видеть в нём первоначально возницу Пелея. Ввиду того, что генеалогия деда Пелея Актора была в мифологической традиции не очень устойчивой, связывая Актора то с Фтией (Фессалия), то с Опунтом (Локрида), возникло стремление увязать между собой эти два географических пункта в легендарной биографии Патрокла. Так сложилась версия, по которой Менетий сначала переселился из Фессалии в Локриду, но со временем должен был спасать отсюда своего сына (во время игр Патрокл нечаянно убил одного из своих сверстников, и ему угрожала месть родных убитого). Тогда отец отвёз Патрокла во Фтию и отдал Пелею; здесь Патрокл вырос вместе с Ахиллом. Чтобы еще более сблизить двух знаменитых героев, был использован вариант мифа, согласно которому нимфа Эгина, родив от Зевса Эака — отца Пелея, стала затем женой Актора (Pind., Ol., IX, 68-70). В этом случае Эгина, подобно Алкмене, даёт начало одному роду божественного происхождения (к нему принадлежит Ахилл) и другому — смертного (к нему относится Патрокл), а оба героя оказываются близкими родственниками. Хотя источники называют Патрокла среди женихов Елены (Apollod., III, 10,8 ; Paus., III, 24, 10), его присутствие под Троей объясняется главным образом дружбой с Ахиллом. Когда Ахилл отстранился от участия в боях и положение греков стало критическим, Патрокл убедил Ахилла разрешить ему сражаться. Облачённый в доспехи своего друга, на его колеснице, запряжённой бессмертными конями, Патрокл обратил троянцев в бегство и сразил свыше 20 троянских воинов, в том числе знаменитого героя Сарпедона. Увлечённый боем, Патрокл забыл завет Ахилла, приказавшего ему вернуться, как только противник будет оттеснён от ахейского лагеря. Патрокл преследует троянцев до самых стен Трои и там погибает от руки Гектора, которому помог Аполлон. Описанию подвигов и гибели Патрокла посвящена XVI книга «Илиады». В завязавшейся схватке над убитым Патроклом, Гектору удалось совлечь с него доспехи, тело же Патрокла ахейцы, возглавляемые Менелаем и Аяксами, отбили и унесли в лагерь. Здесь Ахилл устроил Патроклу торжественные похороны: над погребальным костром в жертву герою было принесено 12 пленных троянских юношей. Затем начались погребальные игры, в которых участвовали все наиболее выдающиеся ахейские вожди (XXIII песнь «Илиады»). По одному из вариантов мифа (Paus., III, 19, 13) Патроклу было даровано бессмертие, и он был перенесён на остров Левка, где после смерти обитал и Ахилл.
[85] Hom., Il., XVI, 14.
[86] Речь идет о комедии Менандра «Лжегеракл». См. Kock., Com. Att. Frag., III, p. 150 , fr. 523 ; Allinson, Menander. The principal fragments (LCS), P. 459-461.
[87] По указанию комментаторов LCS у древних авторов есть много упоминаний об этих лечебных свойствах мёда. Ср. Plut., Focion., II. Тот факт, что мёд быстро убивает патогенные микроорганизмы, подобные брюшному тифу, получил недавно научное подтверждение. См. Bulletin 252 Colorado Agricultural College.
[88] Солецизм — синтаксически неправильный оборот речи, не искажающий смысла высказывания. Термин этот был произведён античными риторами от названия города Солы, греческой колонии в Малой Азии в Киликии. Город был основан переселенцами из Афин при Солоне, но потомки переселенцев, смешавшись с местным населением, утратили чистоту аттического диалекта. Термин встречается у Квинтиллиана, Авла Геллия и других древнеримских авторов. В риторике солецизмом назывался вообще неправильный языковой оборот. В лингвистике обычно используется более узкий смысл, в котором так называется неправильный синтаксический оборот, ошибка в выборе грамматических форм для какого–либо синтаксического построения. Солецизм, как правило, возникает при нарушении согласования членов предложения или правил согласования главных или придаточных предложений. Солецизмы характерны для разговорной речи, но их избегают в литературном языке. Поэтому солецизм используется как риторическая фигура для имитации низкого или разговорного стиля.
[89] Птолемей VIII Эвергет II Фискон — царь Египта из династии Птолемеев, правивший в 145-116 гг. Первым браком женат на своей сестре Клеопатре II, а вторым на своей племяннице Клеопатре III — дочери своего брата Птолемея VI Филометора и сестры, тогда ещё жены Филометора Клеопатры II. Начиная со 170 г. был соправителем своего брата — Птолемея VI Филометора. Постепенно между ними назревал разрыв, подогреваемый придворными интригами и борьбой группировок в среде египетской и македонской знати. Несоответствие характеров братьев (Филометор был тихого и миролюбивого характера, в то время как Эвергет деятелен, жесток и своенравен) только способствовало этому. Создавшееся двоевластие позволило в 164-163 гг. вмешаться римскому государству в дела Египта. По настоянию римских послов примирение братьев заключалось в разделе между ними принадлежавших им владений и таким образом Филометор получил Египет и Кипр, а Эвергет — Киренаику. Считая себя обделённым, Эвергет в 162 г. ездил в Рим, для аннулирования произведённого римлянами раздела, тогда же отправил в Рим своих послов и Филометор. В 154 г. Эвергет пытался захватить Кипр и превратить его в плацдарм для наступления на Египет, но потерпел неудачу и был взят в плен. Тем не менее, мягкий и человеколюбивый Филометор простил его и даже вернул ему в управление Киренаику. В 152 г. сын Птолемея VI, Птолемей VII Эвпатор, был провозглашен соправителем царя. После смерти Птолемея VI в 145 г. иудейский полководец Ония хотел удержать престол для его жены и детей, но Птолемей VIII завоевал оружием власть, женился на вдове своего предшественника Клеопатре II, и велел убить своего племянника Птолемея VII Евпатора, законного наследника престола равно как и всех недовольных. Александрия лишилась чуть ли не всех лучших своих учёных и государственных людей. Около 130 г. произошло восстание. Поводом к нему был разрыв царя с Клеопатрой II, от которой он уже имел сына и женитьба на её дочери от Птолемея VI — Клеопатре III. Александрийцы подожгли дворец и заставили царя бежать на Кипр. Там он убил своего сына и послал его матери изуродованные части его тела. Новое восстание, вызванное этим зверством, окончилось примирением, и остальное время царствования Птолемея VIII прошло спокойно. Птолемей VIII считался чрезвычайно образованным монархом: он исправлял тексты Гомера, посылал экспедиции и сам объезжал свои владения с целью познакомиться с географией и этнографией стран. С его именем связано запрещение вывозить папирус из Египта, благодаря чему было начато производство пергамента в Малой Азии. После его смерти он завещал трон Клеопатре III, с предоставлением ей права выбрать в соправители любого из двух её сыновей.
[90] Глоссема — термин, которым уже в древние времена обозначалось наречие, диалект. Впоследствии этим словом обозначали, в частности отдельные слова, свойственные определённому наречию, провинциализмы, иностранные выражения или менее употребительные слова устаревшего языка. В Греции, в особенности в Афинах с древних времён стали заниматься собиранием и объяснением таких непонятных слов. Постепенно вместо прежнего названия самого слова этот термин стал обозначать толкование слова. В македоно–римский период грамматики начали обращать внимание и на такие слова, которые со временем получили другое значение. При этом имелось в виду главным образом преподавание и стилистическое образование. Таким путём слово глоссема получило более широкое значение и обозначало вообще выражения, толкующиеся для названной цели. Они собирались в глоссарии, которые составляли т. н глоссографы. Вначале это делалось в Греции, и в сочинениях Гесихия, Свиды, Поллукса, в Ethymologicum magnum и других трудах сохранились многочисленные следы этой деятельности. В Риме непонятность старинных сочинений с ранних времён заставляла заняться объяснением отдельных устарелых выражений, которые были собраны и расположены в алфавитном порядке вначале Веррием, а затем Ноннием. Много глоссографов занималось объяснением слов, встречающихся у Плавта. Из таких богатых сборников составилось множество глоссариев, которые относятся к средним векам и сохранились в различных рукописях. Так как подобные краткие объяснения, приписанные на полях, вносились несведущими писцами в сам текст автора, то выражения glossa, glossema приобрели значение чужой вставки. Когда в XI веке в Италии, а именно в Болонье, с почина Ирнерия (Irnerius) вновь стало процветать изучение римского права, к юридическим книгам Юстиниана стали прибавлять примечания, касающиеся и языка, и содержания, и эти примечания назывались Glossae interlineares или Glossae marginales, в зависимости от того были ли они вписаны между строк или приписаны на полях.
[91] Керкопы — в греческой мифологии два брата, сыновья Океана и Тейи, уродливые существа, занимавшиеся разбоем и убивавшие путников. В приписываемом Гомеру небольшом эпическом стихотворении юмористически рассказывается об их встрече с Гераклом. Несмотря на предостережение матери, они пытались обмануть Геракла, но были им схвачены и за ноги привязаны к бревну, которое он перекинул через плечо так, что головы братьев свисали вниз, а сам взял бревно на плечо и пошёл в горы. Ягодицы Геракла, которые не прикрывала львиная шкура, так потемнели от солнца, что напоминали старый кожаный щит. На их цвет повлияло также и огненное дыхание Кака, и дыхание критского быка. Поэтому керкопы, висевшие вниз головой, не смогли удержаться от смеха при виде открывшегося им зрелища. Поначалу их весёлость удивила Геракла, но поняв причину смеха керкопов, он уселся на скалу и сам стал хохотать; так братьям удалось вымолить себе свободу. По другой версии мифа, керкопов, живших вблизи Эфеса, Геракл поймал и связанными принёс к лидийской царице Омфале (Diod., IV, 31, 7 ; Apollod., II, 6, 3). По третьему варианту мифа керкопы — люди, за свои постоянные обманы превращённые Зевсом в обезьян, обитавших на острове Пифекуса (букв. «Обезьяний остров»); как нарушители клятвы они лишены речи (Ovid., Met., XIV., 89-100). Вначале керкопов было двое и они не имели имён, затем число их увеличилось до пяти пар и каждый имел имя. Керкопы близки к хтоническим силам, с которыми борется Геракл, совершая подвиги.
[92] Дионис — бог плодоносящих сил земли, растительности, виноградарства, виноделия. Божество восточного (фракийского и лидийско–фригийского) происхождения, распространившееся в Греции сравнительно поздно и с большим трудом утвердившееся там. Хотя имя Диониса встречается на табличках критского линейного письма «В» ещё в XIV в. до н. э, распространение и утверждение культа Диониса в Греции относится к VIII-VII вв. до н. э и связано с ростом городов–государств (полисов) и развитием полисной демократии. В этот период культ Диониса стал вытеснять культы местных богов и героев. Дионис как божество земледельческого круга, связанное со стихийными силами земли, постоянно противопоставлялся Аполлону — как прежде всего божеству родовой аристократии. Народная основа культа Диониса отразилась в мифах о незаконном рождении бога, его борьбе за право войти в число олимпийских богов и за повсеместное установление своего культа. Существуют мифы о разных древних воплощениях Диониса, как бы подготавливающие его приход. Известны архаические ипостаси Диониса: Загрей, сын Зевса Критского и Персефоны; Иакх, связанный с Элевсинскими мистериями; Дионис — сын Зевса и Деметры (Diod., III, 62, 2-28). Согласно основному мифу, Дионис — сын Зевса и дочери фиванского царя Кадма Семелы. По наущению ревнивой Геры Семела попросила Зевса явиться к ней во всём своём величии, и тот, представ в сверкании молний, испепелил огнём смертную Семелу и её терем. Зевс выхватил из пламени Диониса, появившегося на свет недоношенным, и зашил его в своё бедро. В положенное время Зевс родил Диониса, распустив швы на бедре (Нes., Theog., 940 – 942 ; Eur., Bacch., 1-9; 88-98; 286-297), а потом отдал Диониса через Гермеса на воспитание нисейским нимфам (Eur., Bacch., 556-559) или сестре Семелы Ино (Apollod., III, 4,3). Дионис нашёл виноградную лозу. Гера вселила в него безумие, и он, скитаясь по Египту и Сирии, пришёл во Фригию, где богиня Кибела — Рея исцелила его и приобщила к своим оргиастическим мистериям. После этого Дионис через Фракию отправился в Индию (Apollod., III, 5, 1). Из восточных земель (из Индии или из Лидии и Фригии) он возвращается в Грецию, в Фивы. Во время плавания с острова Икария на остров Наксос Диониса похищают морские разбойники–тирренцы (Apollod., III, 5, 3). Разбойники приходят в ужас при виде удивительных превращений Диониса. Они заковали Диониса в цепи, чтобы продать в рабство, однако оковы сами упали с рук Диониса; оплетя виноградными лозами и плющом мачту, паруса корабля, Дионис явился в виде медведицы и льва. Сами пираты, бросившиеся со страха в море, превратились в дельфинов (Hymn. Hom., VII). В этом мифе отразилось архаическое растительно–зооморфное происхождение Диониса. Растительное прошлое этого бога подтверждается его эпитетами: Эвий («плющ», «плющевой»), «виноградная гроздь» и т. д (Eur., Bacch., 105 , 534, 566, 608). Зооморфное прошлое Диониса отражено в его оборотничестве и представлениях о Дионисе–быке (618 , 920-923) и Дионисе–козле. Символом Диониса как бога плодоносящих сил земли был фаллос. На острове Наксос Дионис встретил любимую им Ариадну, покинутую Тесеем, похитил её и на острове Лемнос вступил с ней в брак; от него она родила Энопиона, Фоанта и др. (Apollod., epit., I, 9). Повсюду, где появляется Дионис, он учреждает свой культ; везде на своём пути обучает людей виноградарству и виноделию. В шествии Диониса, носившем экстатический характер, участвовали вакханки, сатиры, менады или бассариды( одно из прозвищ Диониса — Бассарей) с тирсами (жезлами), увитыми плющом. Опоясанные змеями, они всё сокрушали на своём пути, охваченные священным безумием. С воплями «Вакх, Эвое» они славили Диониса—Бромия («бурного», «шумного»), били в тимпаны, упиваясь кровью растерзанных диких зверей, высекая из земли своими тирсами мёд и молоко, вырывая с корнем деревья и увлекая за собой толпы женщин и мужчин (Eur , Bacch., 135-167; 680-770). Дионис славится как Лиэй («освободитель»), он освобождает людей от мирских забот, снимает с них путы размеренного быта, рвёт оковы, которыми пытаются опутать его враги, и сокрушает стены (616-626). Он насылает безумие на врагов и страшно их карает; так он поступил со своим двоюродным братом Пенфеем, который хотел запретить вакхические неистовства. Пенфей был растерзан вакханками под предводительством своей матери Агавы, принявшей в состоянии экстаза сына за животное (Apollod., III, 5,2 ; Eur., Bacch., 1061-1152). На Ликурга — сына царя эдонов, выступавшего против культа Диониса, бог наслал безумие, а затем Ликург был растерзан своими же лошадьми (Apollod., III, 5,1). В число 12 олимпийских богов Дионис вошёл поздно. В Дельфах он стал почитаться наряду с Аполлоном. На Парнасе каждые два года устраивались оргии в честь Диониса, в которых участвовали фиады — вакханки из Аттики (Paus., X, 4,3). В Афинах устраивались торжественные процессии в честь Диониса и разыгрывался священный брак бога с супругой архонта–басилевса (Aristot. Rep. Athen., III, 3). Из религиозно–культовых обрядов, посвящённых Дионису, возникла древнегреческая трагедия. В Аттике Дионису были посвящены Великие или Городские Дионисии, включавшие торжественные процессии в честь бога, состязания трагических и комических поэтов, а также хоров, исполнявших дифирамбы (проходили в марте–апреле); Ленеи, включавшие исполнение новых комедий (в январе–феврале); Малые или Сельские Дионисии, сохранившие пережитки аграрной магии (в декабре–январе), когда повторялись драмы, уже игранные в городе. В эллинистическое время культ Диониса сливается с культом фригийского бога Сабазия (Сабазий стало постоянным прозвищем Диониса). В Риме Дионис почитался под именем Вакха (отсюда вакханки, вакханалии) или Бахуса. Отождествлялся с Осирисом, Сераписом, Митрой, Адонисом, Амоном, Либером.
[93] Силены — демоны плодородия, воплощение стихийных сил природы. Составляют вместе с сатирами (от которых их часто трудно отличить) свиту Диониса. Силены миксантропичны, уродливы, курносы, толстогубы, с глазами навыкате, с лошадиным хвостом и копытами. Они славятся задиристым нравом, страстью к вину, ухаживанием за нимфами. Изображаются или в буйном танце с непристойными движениями или сидящими на осле в полном опьянении, потягивающими вино из меха. В ряде мифов изображаются мудрые Силены: мудрый Силен у Вергилия в полусонном и полупьяном виде излагает в песне историю древней космогонии, рождение мира, царство Сатурна, подвиг Прометея, историю Гелиад и др.(Verg., Ecl. VI). В Македонии показывали место, именуемое Садами Мидаса, где Мидас поймал Силена (Hdt., VIII, 138), подмешав вино в воду источника, из которого тот пил (Xen., Anab., I, 2,13). Часто отождествляются с сатирами.
[94] Тиберий Клавдий Нерон (Tiberius, Claudius Nero) (16.11.42 до н. э- 16.03.37 н. э) — римский император, сын сенатора Тиберия Клавдия Нерона и Ливии Друзиллы, пасынок Августа после повторного замужества Ливии. Считался первым после Агриппы полководцем в армии Августа. В 20 г. до н. э предпринял поход в Армению, в 15 вместе со своим братом Друзом захватил территорию ретов, дошёл до истоков Дуная, с 12 по 9 гг. сражался с паннонцами, а с 8 по 7 – с германцами. По династическим соображениям в 12 г. развёлся со своей первой женой Випсанией и женился на дочери Августа — Юлии. В 6 г. до н. э уехал на остров Родос, где жил в добровольном изгнании до 2 г. н. э. Только после смерти всех претендентов на престол Август в 4 г. н. э усыновил Тиберия, дал ему имя Тиберий Юлий Цезарь и объявил своим наследником. Тот факт, что он длительное время находился в тени, не мог не сказаться на нём и его противоречивом характере. С 4по 6 гг. он снова в Германии, где в 5 г. ему удалось при поддержке армии и флота дойти до Эльбы. Тиберий готовился воевать с маркоманами, во главе которых стоял Маробод, но вынужден был вернуться в Паннонию и Далмацию для подавления мятежей (6-9 гг. н. э). После поражения от херусков он в 10-12 гг. укрепил границы вдоль Рейна. В 13 г. он стал соправителем, а после смерти Августа — императором. Став во главе государства Тиберий продолжал проводить политику Августа. Во время его правления укрепилась монархическая власть, увеличилась государственная казна, улучшалась система управления в провинциях. Он частично отказался от отдачи сбора налогов на откуп. В то же время плебеи потеряли свои последние политические права, т. к при Тиберии комиции больше не созывались. Начиная с 15 г. все судебные процессы по обвинению в нарушении закона об оскорблении величия были направлены против представителей сенатской оппозиции, результатом чего стали бесчисленные ссылки, конфискации имущества и казни. Преторианская гвардия была помещена в Риме, а её префекты из сословия всадников приобрели огромное влияние. Со вступлением на престол Тиберий вынужден был также заниматься подавлением военных мятежей в Германии и Паннонии, усмирением восставших под предводительством Такфарината в Нумидии в 17-24 гг, а также наведением порядка в Галлии и Фракии в 21 г. Завоевание Германии было прекращено с отзывом в Рим Германика. В 18 г. Тиберий провозгласил римскими провинциями Каппадокию и Коммагену. Со временем Тиберий стал нелюдимым и подозрительным, что и стало причиной его решения покинуть Рим и уехать в Кампанию на Капри; в Рим он больше не возвращался. С 21 по 31 гг. страной практически правил префект преторианцев Сеян. Жертвой его честолюбия среди прочих стал и Друз, сын Тиберия. После казни Сеяна его место занял Макрон. Тиберий умер в поместье у Мизенского мыса. Чаще всего он изображается тираном и лицемером, особенно это касается Тацита, что вполне объяснимо, если учитывать то враждебное отношение к Тиберию, которое было характерно для римской аристократии. Эту характеристику опровергают последние исследования учёных.
[95] Кассий Север (50 до н. э – 33 н. э) — римский писатель, выдающийся оратор эпохи Августа. Человек низкого происхождения, безнравственной жизни, он прославился как адвокат. Вся его деятельность проникнута озлоблением против императорского режима. В своих речах он преследовал злобными сарказмами высокопоставленных лиц, особенно из круга Августа, чем навлёк на себя обвинение в оскорблении величества. Решением сената сочинения Кассия были уничтожены, а сам он был сослан, вероятно в 8 г. н. э на Крит (но данный анекдот Плутарха свидетельствует, что он был сенатором еще во времена Тиберия, если Плутарх не имеет здесь в виду какого–либо другого Кассия Севера).Это не успокоило Кассия, в связи с чем правительство конфисковало в 24 г. его состояние и перевело его на маленький островок Сериф, где он и умер в 33 г. в крайней бедности. Отрывков речей Кассия дошло до наших дней очень мало, но сохранилось много сведений о нём у древних писателей, особенно у Сенеки Старшего. По свидетельству Тацита, некоторые считали Кассия основателем новой эпохи красноречия. По–видимому, нововведения Кассия состояли в том, что он не придерживался заранее определённого плана для построения речей и вводил в них сильный натуралистический элемент.
[96] Тит Петроний Арбитр (Titus Petronius Arbiter) (ок. 14- 66, Кумы) — автор романа «Сатирикон», обычно отождествляемый с сенатором Петронием, о котором писал Тацит. Имя Петроний Арбитр названо во всех манускриптах романа. Его подтверждают позднейшие ссылки и отзывы, в которых, без сомнения речь идёт об авторе «Сатирикона». Единственные более или менее связные сведения о его жизни и смерти содержатся у Тацита (Ann., XVI, 17-20). Тацит сообщает о смерти Петрония о смерти Петрония вместе с другими представителями сенатской оппозиции: «В течение нескольких дней погибли один за другим Анней Мела, Аниций Цериал, Руфрий Криспин и Гай Петроний; Мела и Криспин — римские всадники в сенаторском достоинстве».Затем Тацит пишет: «О Гае Петронии подобает рассказать немного подробнее. Дни он отдавал сну, ночи выполнению светских обязанностей и удовольствиям жизни. И если других вознесло к славе усердие, то его — праздность. И всё же его не считали распутником и расточителем, каковы в большинстве проживающие наследственное состояние, но видели в нём знатока роскоши. Его слова и поступки воспринимались как свидетельство присущего ему простодушия, и чем непринуждённее они были и чем явственнее проступала в них какая–то особого рода небрежность, тем благосклоннее к ним относились. Впрочем, и как проконсул Вифинии, и позднее, будучи консулом, он выказал себя достаточно деятельным и способным справляться с возложенными на него поручениями. Возвратившись к порочной жизни или, быть может, лишь притворно предаваясь порокам, он был принят в тесный круг наиболее доверенных приближённых Нерона и сделался в нём законодателем изящного вкуса (arbiter elegantiae), так что Нерон стал считать приятным и исполненным пленительной роскоши только то, что было одобрено Петронием. Это вызвало в Тигеллине зависть, и он возненавидел его как своего соперника, и притом такого, который в науке наслаждений сильнее его. И вот Тигеллин обращается к жестокости принцепса, перед которою отступали все прочие его страсти, и вменяет в вину Петронию дружбу со Сцевином. Донос об этом поступает от подкупленного тем же Тигеллином раба Петрония; большую часть его челяди бросают в темницу, и он лишается возможности защищаться. Случилось, что в эти самые дни Нерон отбыл в Кампанию; отправился туда и Петроний, но был остановлен в Кумах. И он не стал длить часы страха или надежды. Вместе с тем, расставаясь с жизнью, он не торопился её оборвать и, вскрыв себе вены, то, сообразно своему желанию, перевязывал их, то снимал повязки; разговаривая с друзьями, он не касался важных предметов и избегал всего, чем мог бы способствовать прославлению непоколебимости своего духа. И от друзей он также не слышал рассуждений о бессмертии души и мнений философов, но они пели ему шутливые песни и читали легкомысленные стихи. Иных из рабов он оделил своими щедротами, некоторых — плетьми. Затем он пообедал и погрузился в сон, дабы его конец, будучи вынужденным, уподобился естественной смерти. Даже в завещании в отличие от большинства осуждённых, он не льстил ни Нерону, ни Тигеллину, ни кому другому из власть имущих, но описал безобразные оргии принцепса, называя поимённо участвующих в них распутников и распутниц и отметив новшества, вносимые ими в каждый вид блуда, и, приложив печать, отправил его Нерону. Свой перстень с печатью он сломал, чтобы её нельзя было использовать в злонамеренных целях. Между тем Нерон, теряясь в догадках, каким образом стали известны подробности его изощрённых ночных развлечений, вспоминает о небезызвестной благодаря браку с сенатором Силии, которую он сам принудил к соучастию в своих грязных любострастных забавах и которая к тому же была приятельницей Петрония. И вменив ей в вину, что она будто бы не умолчала о виденном и о том, что претерпела сама, он проникся к ней злобою и отправил её в изгнание». Ведётся спор, являются ли описанный Тацитом Петроний и автор «Сатирикона» одним и тем же лицом. За выдвигаются следующие доводы: 1) «Сатирикон» — роман о времени Нерона. Анекдоты, имена исторических персонажей относятся к этой эпохе; 2) пародийные поэмы на Нерона («Взятие Трои» и Лукана («О гражданской войне») могли представлять интерес только для современников; 3) Петроний носит когномен «Арбитр» и консуляр Тацита был назван друзьями «elegantiae arbiter». Против же следующие доводы: 1) в рассказе Тацита нет ничего, что указывало бы на «Сатирикон»; 2) в главе LXX упомянуто manumissio per mensam (то есть предоставление рабу свободы через приглашение его к своему столу), которое вошло в силу позднее.
[97] Из «Мирмидонян» Эсхила; Nauck, TGF, Aesch., No 135; ср. также Plut, Mor, 715 c.
[98] Hom., Od., X, 329.
[99] Болиголов пятнистый — двухлетнее травянистое растение, вид рода Болиголов (Conium), семейства Зонтичные (Apiacenae). В природе ареал вида охватывает Северную Африку, Алжир, Марокко, Тунис и Эфиопию, всю территорию Европы, умеренные районы Азии от Турции до Китая. Произрастает на лесных опушках, заливных лугах, известняковых склонах, как сорное в посевах и огородах, на залежах и пустырях, около жилья, у дорог и заборов, на свалках, по склонам оврагов, по полотну железных дорог. Корень веретенообразный, беловатый. Стебель высотой 60-180 см. , ветвистый, тонкобороздчатый, полый, вместе с листьями голый, иногда с сизым налётом и в нижней части с красновато–бурыми пятнами. Из–за этих пятен и назван «пятнистым». В первый год жизни развивается пучок прикорневых листьев, а во второй год развивается стебель. Листья очередные. Нижние листья на черешках, триждыперистые (напоминают листья петрушки), широкотреугольные, длиной 30-60 см. Средние и верхние листья более мелкие и менее сложные, почти сидячие, с узким влагалищем. Цветки мелкие, белые, пятимерные. Зонтики многочисленные, собранные в щитковидно–метельчатые соцветия с 12-20 слегка шероховатыми на внутренней стороне лучами. Лепестки в числе пяти, свободные, белые, обратносердцевидные с короткой, загнутой внутрь долькой. Тычинок пять, чередующихся с лепестками. Пестик с нижней двугнёздной завязью и двумя столбиками длиной ок. 1 мм. , заканчивающимися тупыми рыльцами. Цветёт в июне–июле. Плоды почти округлые или яйцевидные светло–бурые двусемянки, немного сжатые с боков, с пятью выступающими волнистыми рёбрами. Плодоносит в августе–сентябре. Все части растения, будучи растёртыми в руке, издают неприятный мышиный запах. В лекарственных целях используется трава болиголова (стебли, листья, цветки), которую заготавливают в период цветения и начале образования семян. Листья собирают во время цветения, незрелые семена — вместе с зонтиками. При высыхании семена легко высыпаются из зонтиков. В народной медицине болиголов применяется как успокаивающее, противосудорожное и болеутоляющее средство при болезненных состояниях, сопровождающихся судорогами или спазмами внутренних органов — хорее, эпилепсии, коклюше, мигрени. Спиртовая настойка семян и листьев болиголова (1:10) применялась как болеутоляющее средство при различных болях (в том числе и онкологических). возникающих при заболеваниях органов пищеварения, при задержке мочи в мочевом пузыре, ночном семяизвержении у подростков, задержке менструаций, упорном болезненном кашле. Экстракт и пластырь применяют наружно в виде обезболивающего средства. В древней Греции его использовали как «официальный» яд, которым отравляли осуждённых на смерть. Считается, что ядом болиголова (цикута) были отравлены Сократ и Фокион. Со времён Гиппократа считается лекарственным растением. Ранее препараты из болиголова довольно широко применялись в медицине, но из–за ненадёжности лечебного действия и случаев отравлений при лечении врачи почти перестали применять болиголов в качестве лекарства. Впрочем недавно были запатентованы методы применения препаратов из болиголова при лечении саркомы и других опухолей. Все части растения очень ядовиты. Наибольшей токсичностью отличается кониин, обладающий никотиноподобным и курареподобным действием. Малые и средние дозы повышают артериальное давление, усиливают сокращения и учащают ритм сердца. Кониин вызывает сначала возбуждение, а затем остановку дыхания. Основные симптомы отравления: тошнота, слюнотечение, головокружение, нарушение глотания, речи, побледнение кожи. Начальное возбуждение сопровождается судорогами и переходит в угнетение ЦНС. Характерным является восходящий паралич, начинающийся с нижних конечностей, сопровождающийся потерей кожной чувствительности. Зрачки расширены, на свет не реагируют. Нарастающее удушье может привести к остановке дыхания. При контакте с кожей сок вызывает дерматит. Противоядием является молоко, подкрашенное марганцовокислым калием до розового цвета.
[100] Биант Приенский (VI в. до н. э) — греческий мудрец и общественный деятель, один из семи особо чтимых мудрецов. Родился в ионийском городе Приена, сын Тевтама. Приблизительные годы жизни 625-540 или 642-577. Занимался общественной деятельностью, славился мудростью своих судебных решений. Наиболее известный эпизод из его жизни произошёл, когда персы покорили Приену и жители, покидая город, забирали всё своё имущество, тогда как Биант не взял ничего. На вопрос, почему он ничего не берёт, Биант ответил: «Всё своё ношу с собой». Во время Второй Мессенской войны Биант выкупил из спартанского плена нескольких девушек и помог им вернуться на родину к своим отцам. Через некоторое время рыбаки выловили в море бронзовый треножник с надписью «Мудрому». Народное собрание решило, что треножник был послан Бианту, но Биант дар принять не согласился, сказав, что мудрым является бог Аполлон. Согласно другим авторам, Биант посвятил его Гераклу в Фивах. Когда Алиатт осаждал Приену, Биант с помощью хитрости побудил его заключить мир. Для этого, чтобы создать видимость благополучия, он раскормил двух мулов и отправил их в лагерь Алиатта; затем, насыпав кучи песка и прикрыв слоем зерна, показал послу. Алиатт посчитал бесполезной осаду города с таким большим запасом продовольствия. Умер Биант в глубокой старости в родном городе. По легенде, произнеся на суде защитную речь, он положил голову на грудь своему внуку. Когда закончилась речь защитника противоположной стороны, и судья принял решение, то обнаружилось, что Биант уже мёртв.
[101] Eurip., Phoenissae, 469; 472.
[102] Hom., Il., XIV, 196; XVIII, 427; Od., V, 90.
[103] Hom., XIV, 195 ; XVIII, 426 ; Od., V, 89.
[104] Kock, Com. Att. Frag., III, p. 432, Adespot., No 125.
[105] Из «Ино» Еврипида; Nauck, TGF, Eur, No 412.
[106] Меропа — в греческой мифологии супруга Гераклида Кресфонта, царя Мессении. Когда родственник Кресфонта Полифонт убил царя и двух его сыновей, захватил престол и вынудил Меропу выйти за него замуж, ей удалось укрыть младшего сына, тоже Кресфонта (источники иногда называют его Эпитом), у друзей в Этолии (по другой версии — у отца Меропы Кипсела в Аркадии). Меропа поддерживала связь с сыном через старого слугу. Полифонт, зная о том, что сын Меропы жив, назначил большую награду за его голову. Однажды в Мессении появился незнакомец, сообщивший, что он убил Кресфонта–младшего. В это же время слуга, отправленный Меропой к сыну, вернулся с известием, что юноша бесследно исчез. Меропа, поверив, что незнакомец, гостящий у Полифонта, является убийцей его сына, решает отомстить ему. Ночью она проникает в спальню чужеземца и уже заносит над ним топор, когда сопровождающий её старый слуга по приметам узнаёт в спящем Кресфонта. Вместе с сыном Меропа составляет план убийства Полифонта, который удаётся осуществить тем легче, что население Мессении оставалось верным памяти старого царя. Миф о Меропе обработан в трагедии Еврипида «Кресфонт» (сохранились незначительные отрывки, в том числе папирусные), содержание которой передают Гигин (Hyg. Fab. 137 et 184) и Аполлодор (II, 8,5).
[107] Часть много более длинного фрагмента из «Эрехфея» Еврипида; Nauck, TGF, Eur., No 362, IX, 18-20. Однако, по мнению издателей LCS нет данных, на основании этого фрагмента для появления Меропы в пьесе и кажется много более вероятным, что эти строки произносит Пракситея, жена Эрехфея. Эрехфей — в греческой мифологии афинский царь, сын Пандиона и Зевксиппы, внук Эрихтония (Apollod., III, 14,8). После смерти отца Эрехфей и его брат–близнец Бут поделили власть: Эрехфей стал царём, Бут — верховным жрецом (III, 15,1). Сёстрами Эрехфея были Филомела и Прокна. Эрехфей, возможно, ввёл Панафинеи и привил в Аттике культуру пшеницы. Имел много дочерей от Праксифеи. Ради победы афинян в войне с Элевсином принёс в жертву Посейдону дочь Хтонию, другие дочери сами принесли себя в жертву (Hyg. Fab. 46; Lycurg, 89ff). Эрехфей был убит молнией Зевса по требованию Посейдона за то, что сам убил союзника элевсинцев и сына Посейдона и Хионы своего внука Эвмолпа (Hyg. Fab. 46).
[108] Апеллес Хиосский — друг философа Аркесилая, в других отношениях неизвестен. См. Athen., p. 420 d.
[109] Строка из много более длинного фрагмента поэмы Эмпедокла «О природе». См. Diels, Fragments der Vorsokraticer, Empedocles, fr. 31 ., l. 17 ; Фрагменты ранних греческих философов. М, 1989. Т.1 , Эмпедокл, фр. 31(В17), стк. 17.
[110] Hes., Works and Days, 235.
[111] Лакид из Кирены (? — ок. 207 г. до н. э) — глава платоновской Академии после смерти Аркесилая в 241/240 гг; передал руководство Академией ещё при своей жизни (что случилось впервые) Телеклу и Евандру из Фокеи. Лакида иногда считают родоначальником Новой Академии (Суда о Лакиде), но более вероятно относить основание Новой Академии, вслед за Секстом Эмпириком (Pynh., I, 220), ко времени схолархата Карнеада. В чём состояло скептическое учение Лакида — судить трудно. Наиболее пространное свидетельство о нём — у Евсевия (Praep. Eu, XIV, 7, 1-13 — цитата из истории философии Аристокла из Мессены), но там, как и у Диогена Лаэртского, преимущественно рассказы из его жизни. Лакид считал, что философское учение (букв. «школьные разговоры») и жизнь — это разные вещи, что для позднейшей традиции стало очередной иллюстрацией несовместимости теоретического скепсиса и практического поведения.
[112] Данное лицо упоминается только здесь.
[113] Смирна — античный город, один из старейших греческих городов в Малой Азии. Сегодня развалины города расположены на территории турецкого города Измир. В 2004 г. археологи Измирского университета открыли в местности Ешильова—Хёюк поселения времени неолита и халколита, датирующиеся эпохой между 6500 и 4000 гг. до н. э. В III тыс. до н. э у подножия горы Яманлар возникает поселение, впоследствии известное как «Старая Смирна». В то время эта местность являлась небольшим полуостровом, связанным с материком узким перешейком (современный район Байраклы, к северо–западу от позднейшего города).К 1500 г. область попала под влияние Хеттского царства. В хеттских документах упоминаются названия нескольких местностей близ Измира. После нашествий примерно 1200 г. до н. э, уничтоживших в частности Трою VII и Хеттское царство, местность вновь приходит в упадок. В конце II тыс. до н. э под натиском дорийцев из Европейской Греции через Эгейское море переправляются эолийцы, колонизировавшие побережье в районе Смирны, а также (несколько позже) ионийцы. На территории Смирны греческая керамика появляется ок. 1000 г. до н. э, а к 925-900 гг. относится самый старый дом в Байраклы. Он хорошо сохранился, имел стены из сырцового кирпича и тростниковую крышу, и состоял из одной небольшой комнаты (2, 45х4 м.). Из сырцового кирпича были построены и городские стены, за пределами которых простирались поля с оливковыми рощами и виноградниками, а также мастерские гончаров и каменотёсов. Именно в этом городе, возможно родился Гомер, так как из семи городов–претендентов на место его рождения именно Смирна и Хиос считаются самыми реальными. Вскоре Смирна перешла от эолийцев к ионийцам. Геродот подробно рассказывает, как это произошло. Смирнцы приняли к себе изгнанников из Колофона, потерпевших поражение в междоусобной войне. Однажды, когда все граждане вышли из города справлять праздник Диониса, колофонцы закрыли ворота и овладели городом. Остальные 11 эолийских городов поспешили на помощь соплеменникам, но ничего не добились и вынуждены были заключить с колофонцами соглашение, по которому эолийцы оставляли Смирну, но взамен получали всё своё имущество. Их распределили между собой остальные эолийские города. Смирна же была принята в Ионийский союз городов и впоследствии вплоть до XX века считалась столицей Ионии. Главным святилищем Старой Смирны был храм Афины построенный в 640-580 гг. и частично восстановленный в наше время. Это были годы первого расцвета Смирны, хотя и подорванного завоеванием лидийского царя Алиатта (610-600гг.). В 545 г. город был завоёван персидским царём Киром. При персидской власти город приходит в упадок. В 334 г. до н. э в Азии высадился Александр Македонский, вскоре занявший Смирну. Город под названием Новая Смирна был перенесён с полуострова, где могло уместиться лишь небольшое количество жителей, к юго–западу, на склоны горы Пагос. После смерти Александра городом завладел один из диадохов, Лисимах, при котором (ок. 300 г.) на Пагосе была выстроена мощная крепость, впоследствии перестраивавшаяся и в полуразрушенном виде дошедшая до наших дней. С этого времени, и особенно под властью Пергамского царства, город переживает новый подъем, в частности строятся театр и стадион. В 133 г. до н. э он вместе со всем царством переходит под власть Рима и становится столицей римской провинции «Азия». Римское завоевание для города, как и для остальной Греции, имело скорее созидательный характер унификации всего античного мира под знамёнами римской империи. Смирна переживает свой второй золотой век. Значительно увеличивается число жителей, расцветает торговля. Строятся новые торговые площади и акведуки, улицы полностью мостятся камнями. В 121 и 125 гг. город посещает император Адриан; по его приказу рядом с доками было построено зернохранилище. В 178 г. город был разрушен землетрясением, которое считается одной из самых серьёзных катастроф, с которыми сталкивался в своей истории город. Император Марк Аврелий внёс большой вклад в восстановление и отстройку города. Дошедшая до наших дней в развалинах Агора была построена именно тогда. В город рано проникает христианство. Смирнская церковь среди семи церквей Азии упоминается уже в Апокалипсисе. Автор этой книги, Иоанн Богослов, сам жил в Смирне и назначил её первым епископом своего ученика, св. Вукола. После смерти Вукола между 100 и 110 гг. епископом стал другой ученик апостола Иоанна, св. Поликарп, сожжённый в 166 г., на 86 году жизни. Он считался святым покровителем города, и именно ему посвящена древнейшая из сохранившихся в городе трёх церквей. С упадком римской цивилизации, Смирна также приходит в упадок, как и другие города Римской империи.
[114] Горгий Леонтинский (ок. 480 , Леонтины, Сицилия — 380, Лариса, Фессалия) — греческий софист, крупнейший теоретик и учитель красноречия V в. до н. э. Риторике обучался в Сицилии у знаменитого Коракса. Согласно некоторым доксографам Горгий был учеником Эмпедокла (Diog. Laert, VIII, 58). Горгий вёл жизнь странствующего учителя красноречия, обитая в Ларисе. В 427 г. он прибыл в Афины, и его искусные речи привлекли всеобщее внимание. Возглавляя Леонтийское посольство в Афинах, Горгий сумел своей речью уговорить афинян предоставить военную помощь. Позднее он объездил всю Грецию, повсюду выступая перед слушателями. На собрании греков в Олимпии в 392 г. он обратился к собравшимся с призывом к единодушию в борьбе против варваров. Олимпийская речь Горгия надолго прославила его имя. Горгий был одним из первых ораторов нового типа — не только практиком, но и теоретиком красноречия, за плату обучавшим юношей из богатых семей говорить и логически мыслить. Такие учителя назывались софистами, «специалистами по мудрости». Горгий утверждал, что он учит не добродетели и мудрости, а только ораторскому искусству. Речь Горгия отличалась особой поэтической выразительностью. Он разработал и применял особые риторические приёмы, прозванные горгианскими фигурами, аналогичные по форме и соответствующие по объёму фразы, использование параллельных членов предложения и членов предложения, находящихся в антитезе. Для сочинений Горгия характерно ритмическое оформление и подобное звучание завершений. Традиция сохранила немногое из творческого наследия Горгия. Сохранился, например, следующий совет оратору: «Серьёзные доводы противника опровергай шуткой, шутки — серьёзностью». Целиком сохранились лишь две речи, приписываемые Горгию — «Похвала Елене» и «Оправдание Паламеда», написанные на сюжеты мифов о Троянской войне. Ораторское искусство Горгия заключало в себе много нововведений: симметрично построенные фразы, предложения с одинаковыми окончаниями, метафоры и сравнения, ритмическое членение речи и даже рифма приближали его речь к поэзии. Некоторые из этих приёмов надолго сохранили название «горгианские фигуры». Горгий писал свои речи на аттическом диалекте, что служит ярким свидетельством возросшей роли Афин в литературной жизни древней Эллады. Согласно Горгию, истинного знания не существует, ведь даже то, что мы лично пережили, мы припоминаем и познаём с трудом; нам следует довольствоваться правдоподобным мнением. Горгию принадлежит трактат «О природе или О несуществующем», считающийся одним из наиболее ярких манифестов агностицизма. Основная мысль трактата: «Ничего не существует; но даже если нечто существует, то оно не познаваемо; но даже если и познаваемо — то необъяснимо для другого». Эти три положения Горгий обосновывает следующими аргументами: 1) если сущее вечно, то оно беспредельно, а если беспредельно, то оно нигде, а если нигде, то его нет. Если сущее не вечно, то оно произошло или из сущего, что невозможно, так как тогда бы сущее было прежде самого себя, либо из несущего, что также невозможно, поскольку из несущего ничего не происходит. Следовательно, сущее не вечно и не не вечно. Следовательно, его вообще нет (также Горгий ведёт рассуждение о том, что сущего нет, поскольку оно ни единое, ни множественное); 2) если даже сущее существует, то оно не мыслится, поскольку мыслимое не тождественно сущему, иначе существовали бы в реальности Сцилла и Химера; 3) если сущее и мыслится, то оно неизъяснимо другому, поскольку изъясняем мы посредством слов, а слово не тождественно обозначаемому им предмету и не может его объяснить, поскольку напротив, слово мы объясняем, указывая на предмет. Горгий был также одним из учителей Антисфена — основателя школы киников. Среди учеников Горгия был друживший с Киром Младшим беотиец Проксен, друг Ксенофонта Афинского (Diog. Laert., II, 49). В ораторском искусстве Горгию, согласно Диогену Лаэртскому, подражал Эсхин–сократик (II, 63).
[115] Eurip., Iphigenia at Aulis, 407.
[116] Фокион (398- 318) — афинский военачальник политический деятель. Происходил из знатного афинского рода. В юности дружил с известными философами Платоном и Ксенократом. Его военная и политическая карьера началась в окружении знаменитого афинского военачальника Хабрия, с которым его связывала дружба. Осторожный и рассудительный Фокион был как бы противовесом решительному и горячему Хабрию. Под командованием Хабрия Фокион принимает участие в морском сражении со спартанцами при Наксосе, командуя афинскими кораблями на левом фланге. Афиняне, впервые после Пелопоннесской войны самостоятельно одержавшие победу на море над врагом, заговорили о Фокионе как о новом талантливом военачальнике. Рассудительность и порядочность Фокиона проявилась также во время сбора дани с афинских союзников. Если афинские военачальники для этого снаряжали настоящие военные экспедиции, то Фокион, прибыв к союзникам на одной единственной триере, заслужил их уважение и вернулся в Афины с целым флотом, снаряженным союзными городами. В 351 г. Фокион находился на службе у карийского династа Гидриэя. Тогда же он оказал помощь Артаксерксу III в подавлении восстания на Кипре. В 349 г. он был отправлен с войском на Эвбею на помощь эритрейскому тирану Плутарху для противодействия Филиппу II. В сражении на Таминской равнине он одержал победу и укрепил позиции афинян, заняв и укрепив Заретру. Однако после его отъезда вместо него был назначен другой военачальник Молон, из–за которого Эвбея была потеряна. В 343 г. Фокион был снова отправлен на Эвбею, где занял Эретрию и Орей. В 339 г. Фокион с флотом был направлен под Византий. Если его предшественника, военачальника Хареса византийцы даже не пустили в свой город, памятуя о его репутации, то Фокиона приняли со всем радушием. Афинская помощь прибыла очень своевременно, и Филипп, потерпев поражение, был вынужден отступить от Византия и Перинфа. Фокион захватил несколько македонских кораблей, занял ряд городов, и получив ранение в стычке с македонянами, отплыл домой. Тогда же он с афинским войском прибыл в Мегары, предотвратив их захват беотийцами. Там Фокион укрепил мегарский порт Нисею, соединив город с портом длинными стенами. В период борьбы афинян с Македонией Фокион был лидером одной из умеренных промакедонских группировок, считая, что только македонские цари прекратят в Греции постоянные междоусобицы. После битвы при Херонее Фокион в течение 15 лет занимал должность стратега. После разрушения Александром Фив, поддержанных Афинами, только заступничество Фокиона спасло Афины от наказания. Александр после встречи с Фокионом исполнился к нему уважением и даже заключил союз дружбы и гостеприимства. Однако от подарка в 100 талантов афинянин отказался. Будучи стратегом в период Ламийской войны, он в 323 г. одержал победу над высадившимся в Аттике македонским десантом. После битвы при Кранноне своим ходатайством перед македонским регентом Антипатром Фокион смягчил для афинян условия мира. В 319 г. военачальник македонского гарнизона в Мунихии Никанор внезапно захватил Пирей. Фокион, которому было уже более 80 лет, не смог или не захотел ему воспрепятствовать, за что был обвинён афинянами в измене и весной 318 г. казнён. Впоследствии афиняне осознали, какого человека они погубили. Фокиону была поставлена бронзовая статуя, а его останки были погребены на государственный счёт. Один из обвинителей, Гагнонид, сам был приговорён к смерти и казнён, двое других — Эпикур и Демофил — были убиты сыном Фокиона Фоком.
[117] Антипатр (397-319) — македонский полководец и близкий друг Филиппа Македонского. Александр, отправляясь в 334 г. в Азию, оставил его наместником Македонии. Антипатр управлял Македонией успешно и энергично. Победив при Мегалополисе (330 г.) он подавил весьма опасное восстание спартанцев, направленное к свержению македонского ига. После смерти Александра (323 г.) Антипатр стал одним из диадохов. Он удержал в своих руках наместничество над европейскими странами Македонского царства и приобрёл еще большую самостоятельность, чем раньше. Вскоре ему пришлось выдержать борьбу с восставшей Грецией (Ламийская война). Сначала дело шло не в его пользу. Антипатр был заперт в Ламии, но ему на помощь пришло войско под командованием Леонната. Хотя в начале 322 г. Леоннат был убит в кавалерийской стычке, но Антипатр, к которому пришёл ещё на помощь Кратер, летом 322 г. победил восставших греков при Кранноне и жестоко отомстил афинянам. В июле 321 г. правитель государства Пердикка был убит, и войско Александра Великого провозгласило в Трипарадизе, в Сирии, правителем империи престарелого Антипатра. Он умер в 319 г. в глубокой старости. Преемником Антипатр назначил не своего сына Кассандра, а диадоха Полисперхона. Дочь Антипатра Фила была супругой македонского царя Деметрия Полиоркета.
[118] Плутарх написал на эту тему отдельный трактат «De amicorum multitudine» («О множестве друзей»).
[119] Согласно гл.I биографии Никия, это строка из Пиндара, скорее всего из какой–то неизвестной оды. Ср. Bergk, Poet. Lyr. Gr., I, 469 (fr. 206.
[120] Бергк, Poet . Lyr. Gr., III, 417 (fr. 64) принимает исправленное чтение.
[121] Экзарх («зачинатель», «начальник хора», «руководитель, глава») — руководитель хора в Древней Греции.
[122] Каллисфен (ок. 360-328) — греческий историк, летописец похода Александра Македонского. Внук сестры Аристотеля Аримнесты. Родился в г. Олинф — афинской колонии на полуострове Халкидика. Воспитывался Аристотелем, одно время с Александром Великим. В 336 г. отправился в Афины и сопровождал Александра во время похода на Восток. Своей откровенностью навлёк на себя немилость царя; был заподозрен в заговоре и закован в цепи, в которых и умер в 328 г. Феофраст посвятил его памяти книгу «Каллисфен, или о печали». От исторических сочинений Каллисфена «Hellenica» (история Греции с 857 до 387 гг, в 10 книгах) и истории священной войны с фокидцами (356-345) — до наших дней дошли лишь немногие отрывки. Сказочная «История Александра Великого», под его именем встречающаяся в различных рукописях, — произведение более позднего времени (вероятно II или III века).
[123] Парменион (400-329) — полководец Филиппа II и Александра Великого. Парменион, сын Филоты, родился раньше Филиппа II и служил, вероятно, ещё его отцу Аминте, потом самому Филиппу II, а затем его сыну Александру Великому. Кроме имени отца античные авторы ничего не упоминают о его происхождении. Царь Филипп ценил своего полководца и говорил, что завидует афинянам, которые каждый год на выборах находят себе целых десять полководцев, а он за много лет нашёл себе только одного — Пармениона. Он ему доверял командовать войсками, пока сам действовал в других местах. В 356 г. он разбил иллирийцев в большом сражении, в 346 г. осаждал фессалийский город Галус, в 342 г. воевал на острове Эвбея, где осадил и взял город Ореус. В 336 г. Парменион вместе с Аминтой и Атталом послан Филиппом в Малую Азию во главе передового войска в 10 тысяч солдат, чтобы подготовить плацдарм для высадки всей македонской армии. Передовой армии сопутствовал успех, прибрежные греческие города под властью персов восстали. Смерть Филиппа в том же году нарушила планы. Парменион сразу признал власть Александра и не помешал царю расправиться со своим боевым соратником и собственным зятем Атталом, с которым Александр имел личные счёты. Полководец Дария, грек Мемнон из Родоса, воевал с передовой армией македонцев, но не смог её вытеснить из Азии. Перед походом Александра в Азию Парменион вернулся в Македонию, где принял участие в разработке дальнейших планов. Он и Антипатр советовали Александру отложить поход до рождения наследника трона, однако Александр их не послушал, и в мае 334 г. начался поход в Азию. Парменион возглавляет македонскую фалангу, щитоносцев и греческие пехотные отряды, всего числом в 24 тысячи (Diod., XVII, 16-17). В 334 г. Парменион принимает участие в битве при Гранике, где основную роль сыграла конница. В походе он часто действует отдельно от основной армии, захватывая города и подчиняя местных правителей. Осенью 333 г. Парменион со своими отрядами соединяется с армией Александра перед битвой при Иссе, где командует левым крылом македонских сил. Пока фаланга под командованием Пармениона сдерживала напор персидской конницы, Александр на правом фланге пробил путь к Дарию, обратив персидского царя в бегство. В это время Парменион является фактически заместителем Александра, ему Александр доверил захватить богатство персидского царя в Дамаске. Совершив рейд в 350 км. Парменион сломил сопротивление гарнизона и доставил своему царю 55 т. золота, не считая прочих трофеев. В 331 г. Парменион опять командует левым крылом македонской армии в битве при Гавгамелах. Это было наиболее тяжёлое сражение с персами, но как всегда македонцы победили. Александр бросился преследовать убегавшего Дария в Парфию, а Парменион с приданным ему войском остался налаживать дела в Мидии, центре Персидской империи. Известно о трёх сыновьях Пармениона в армии Александра: Гектор утонул в Ниле в 331 г, Никанор, командир щитоносцев умер от болезни в 330; Филота был командиром конницы гетайров, ударного кулака македонской армии. Сын Филота и стал невольной причиной гибели отца. В октябре 330 г. его обвинили в заговоре против Александра и подвергли пыткам. Под пытками он признался в своих замыслах, а также навлёк подозрения на Пармениона, хотя и отрицал вовлечённость отца. Парменион пользовался большим авторитетом среди солдат, в его руках были войска, царская казна и умение воевать. Александр счёл опасным откладывать дело до суда и послал доверенное лицо с письмами к военачальникам при Парменионе. Клеандр, стратег при Парменионе, убил 70-летнего Пармениона, а голову его отослал Александру. Тело Пармениона, опасаясь гнева Александра, захоронили не сразу, но всё же под давлением солдат предали земле.
[124] Филота — командир конницы гетайров в азиатском походе Александра Великого. В то время как Парменион фактически являлся заместителем Александра, его сыновья также занимали высокие должности в армии. Филота был командиром македонской конницы, а его брат Никанор возглавлял щитоносцев, пешую гвардию македонских царей, куда отбирали лучших воинов и которые сражались рядом с царём. Плутарх называл Филоту близким другом Александра еще до вступления последнего на престол. В походе против фракийцев и иллирийцев имя Филоты мелькает рядом с именем Александра в качестве командира эскадрона, а азиатском походе Филота командует уже всем корпусом (8 эскадронов) македонских гетайров. Богатый и заносчивый, Филота завидовал славе Александра. Плутарх сообщал: «Как это свойственно молодым людям, Филота нередко, выпив вина, хвастался перед влюблённой своими воинскими подвигами, приписывая величайшие из деяний себе и своему отцу и называя Александра мальчишкой, который им обоим обязан своим могуществом». Разговоры эти дошли до Александра, однако он полностью доверял Филоте и тот оправдывал его ожидания. Гетайры проявили себя с самой лучшей стороны во всех основных сражениях в Азии: конном сражении при Гранике, битве при Иссе, решающей битве при Гавгамелах. В 330 г. умер от болезни брат Никанор, а в декабре того же года в Бактрии звезда Филоты закатилась. В Александрии Профтазии Александр предотвратил готовившийся против него заговор. Офицер Цебалин сообщил Филоте, что некий солдат Димн, будучи пьяным, признался в существовании заговора против царя. Однако Филота не стал ничего рассказывать Александру, потому что, как оказалось, он и был организатором этого заговора. Цебалин, заподозрив неладное, через пажа дал обо всём знать Александру. Димн был вскоре арестован, но успел убить себя, ничего не рассказав о заговоре, а Филота объяснил своё молчание тем, что считал сведения Цебалина недостаточно достоверными, чтобы обращать на них внимание. Ещё в Египте до Александра дошли слухи о нелояльности Филоты и Александр решил его наказать. Ночью Филота был арестован и приведён на суд солдат. Александр собрал солдат, потому что «по древним обычаям Македонии, приговор по уголовным преступлениям выносило войско, в мирное время это было право народа и власть царей не имела значения, если раньше не выявилось мнение масс» (Curt, VI,8). Ни один из заговорщиков не указал на Филоту, однако его всё же подвергли пыткам. «Сначала, когда его терзали то бичами, то огнём и не для того, чтобы добиться правды, но чтобы наказать его, он не только не издал ни звука, но сдерживал и стоны. Но когда его тело, распухшее от множества ран, не могло больше выдерживать ударов бича по обнажённым костям, он обещал, если умерят его страдания, сказать то, чего они хотят» (Curt., VI, 9). Филота признался в умысле против царя, хотя и отрицал причастность к заговору Димна. По древнему обычаю македонского войска Филоту убили дротиками (Арриан), или же забросали камнями (Курций). К его отцу Пармениону, который с частью армии налаживал власть в недавно покорённой Мидии, Александр послал убийцу и таким образом обезопасил себя от возможной измены разгневанного отца. Командование над конницей гетайров Александр разделил между ближайшим другом Гефестионом, проявившим усердие в недоказанном обвинении и командиром царского эскадрона Клитом.
[125] Из данных лиц ближе известен только Багоас. Багоас (Багой), сын Фарнука — персидский юноша–евнух, ставший любимцем и любовником Александра Великого. О том, что он был близок к царю сообщают Плутарх, Курций, Афиней. Александр Македонский получил Багоаса от персидского вельможи Набарзана как трофей, оставшийся от царя Дария III Кодомана. «Набарзан, получив обещание безопасности, встретил его с обильными дарами. Среди них был Багой, юноша–евнух в расцвете юности и красоты, которого любил Дарий, вскоре полюбил его и Александр» (Curt., VI,5). Багой сопровождал Александра в индийском походе, его имя наряду с другими приближёнными Александра встречается в списке триерархов, то есть людей, снаряжающих за свой счёт корабли. О влиянии Багоя при дворе свидетельствует эпизод, с казнью Орсина, сатрапа Персии. Курций излагает дело так: «… одарив всех друзей царя превыше их собственных желаний, он не оказал никакой почести евнуху Багою, который своей развратностью привязал к себе Александра. Осведомленный некоторыми, насколько Багой любезен Александру, Орсин ответил, что он угождает друзьям Александра, а не его любовникам и что не в обычае персов почитать мужчин, пороком уподобившихся женщинам» (Curt., X,1). Багой обвинил Орсина в разорении гробницы Кира Великого, за что вельможа был закован. Багой, в изложении Курция собственноручно убил Орсина. В изложении Арриана, Орсина повесили за грабёж храмов и гробниц. Македоняне, как и эллины, терпимо относились к такого рода взаимоотношениям. По свидетельству Плутарха, Александр позволял себе целовать Багоя под аплодисменты присутствующих, когда тот одержал победу в состязании хоров (песни и танцы). Афиней также рассказывал об этом случае: «До безумия любил юношей и царь Александр. Дикеарх в книге «Об илионских жертвоприношениях» рассказывает об одном случае, когда он был настолько покорён евнухом Багоем, что на виду у полного театра запрокинул и целовал его; и даже после громогласных криков и аплодисментов публики повторил это ещё раз». О судьбе евнуха после смерти Александра ничего не известно.
[126] Hom., Il., XIV, 84.
[127] Hom., Il., XX, 467.
[128] Стих составлен путём комбинации Il., XI, 653-4 и XIII, 775.
[129] Пелей — в греческой мифологии сын Эака, отец Ахилла. Убив нечаянно своего сводного брата Фока, Пелей должен был бежать с острова Эгина и нашёл приют во Фтии у царя Эвритиона, который совершил над ним обряд очищения и выдал за него свою дочь Антогону. Во время калидонской охоты Пелей неумышленно поразил насмерть копьём своего тестя и снова должен был искать очищения. На этот раз он нашёл его в Иолке у царя Акаста. Жена Акаста воспылала страстью к Пелею, но была отвергнута, и оклеветала Пелея перед его женой и своим супругом. Антигона в отчаянии повесилась, а Акаст не решаясь поднять руку на гостя, пригласил его принять участие в охоте на горе Пелион; здесь он похитил у уснувшего Пелея охотничий нож и тот был бы убит населявшими гору кентаврами, если бы его не спас подоспевший Хирон (Apollod., III, 12,6 ; 13, 1-3; Pind., Nem., IV, 57-61). Впоследствии Пелей (по одному из вариантов, с помощью Диоскуров и Ясона) отомстил Акасту, завоевав его город и подвергнув жену Акаста мучительной казни (Pind., Nem., IV, 54-56; Apollod., III, 13,7). ; самому же Пелею в награду за целомудрие Зевс дал в жёны морскую нимфу Фетиду. Согласно другим вариантам мифа, Фетида была отдана Пелею либо потому, что отказалась уступить настояниям домогавшегося её любви Зевса, либо потому, что от неё должен был родиться сын сильнее своего отца (в случае брака Фетиды с Зевсом это угрожало бы его власти). Наиболее древней версией является рассказ о насильственном для Фетиды браке с Пелеем: охваченный страстью к прекрасной нереиде, Пелей настиг её на морском берегу и после длительной борьбы, во время которой Фетида превращалась в змею, льва, огонь, воду, овладел ею. Позднее бракосочетание Пелея и Фетиды было перенесено в пещеру Хирона на Пелионе; его почтили своим присутствием все боги и богини Олимпа, и Аполлон пел свадебный гимн (Pind., Nen., IV, 62-68; Aeschyl. fr.284a; Apollod., III, 13,5). Покинутый вскоре после рождения Ахилла Фетидой, Пелей отдаёт сына на воспитание Хирону. В конце жизни, уже после окончания Троянской войны, Пелей был изгнан из Фтии Акастом или его сыновьями и умер во время морского странствия, не дождавшись встречи со своим внуком Неоптолемом (Eur., Troad., 1126-1128 ; Apollod., epit., VI, 13). Иначе эта версия изложена в «Андромахе» Еврипида, где Пелей приходит на помощь Андромахе и её маленькому сыну от Неоптолема, которым угрожает гибелью Гермиона (545-765). Древнейшее ядро мифа о Пелее составляет его борьба с Фетидой, отражающая распространённый фольклорный сюжет о победе героя над морской царевной (у мыса Сепия в Фессалии, где Пелей почитался как исконный местный герой). Только сравнительно поздняя традиция, сделавшая Пелея сыном Эака, заставила его переселиться в Фессалию с острова Эгина.
[130] Фетида — в греческой мифологии дочь Нерея и Дориды, наиболее известная из нереид. Став женой Пелея, Фетида — сама бессмертная, пыталась сделать бессмертными и своих детей. Желая проверить, унаследовали ли они от матери способность жить под водой, Фетида опускала из в чан с водой, но дети захлёбывались и тонули (Hes. Fr.185). В более позднем варианте мифа вместо пробы водой выступало испытание огнём, но результат оказывался столь же плачевным. Только Ахилл остался в живых благодаря неожиданному вмешательству Пелея. По более распространённой версии мифа, Ахилл был единственным сыном Фетиды. Застигнутая Пелеем при попытке сделать Ахилла бессмертным, Фетида оставила мужа и вернулась в дом своего отца Нерея, но продолжала заботиться о сыне (Apoll. Rhod., IV, 865-879; Apollod., III, 13,6). Во время сборов ахейских вождей под Трою Фетида скрыла Ахилла на острове Скирос (Apollod., III, 13,8). Когда же его участие в войне стало неизбежным, Фетида предупредила Ахилла, чтобы он не спрыгивал с корабля первым на троянскую землю (Apollod. epit., III, 29): по предсказанию, первый высадившийся ахеец должен был погибнуть. «Илиада» повествует о помощи, оказанной Фетидой сыну во время войны: она передаёт Зевсу просьбу Ахилла отомстить ахейцам за нанесённое ему оскорбление, утешает Ахилла после гибели его друга Патрокла, а затем доставляет ему новые доспехи, изготовленные по её просьбе богом Гефестом (Hom., Il., XVIII, 35-147; 369-467; XIX., 1-39). Сохранившиеся в «Илиаде» воспоминания об услугах, оказанных Фетидой Дионису (Hom., Il., VI, 136), Гефесту (XVIII, 394-401) и самому Зевсу (I, 396-406), равно как и миф о предполагавшемся брачном союзе Фетиды с Зевсом (Pind., Isthm., 8, 26-41), дают основание утверждать, что, вероятно, в древнейшие времена Фетида играла более значительную роль в мифологической традиции и только с формированием олимпийского пантеона отступила на задний план.
[131] Hom., Il., XVI, 33-35.
[132] Гиперид, сын Главкиппа (390-322) — один из 10 аттических ораторов. Ученик Платона и Исократа. В политическом отношении примыкал к народной партии Демосфена, судьбу которого разделил. Когда после смерти Филиппа II Македонского фиванцы и афиняне соединились против Александра Македонского, Гиперид примкнул к ним, но после поражения счастливо избег выдачи. После смерти Александра Гиперид принимал участие в неудавшейся Ламийской войне, после которой бежал в Эгину, где был схвачен и убит по приказанию Антипатра. Из 77 речей его только 52 считались подлинными александрийскими филологами. В 1847 и 1856 гг. в Египте были обнаружены папирусы с отрывками этих речей.
[133] Эсхин — друг и последователь Сократа, о котором более ничего не известно. Не путать со знаменитым афинским оратором IV в. до н. э.
[134] Эпихарм (ок. 540-450) — греческий комедиограф и поэт, философ–досократик. Автор от 35 до 52 драм. Известность получили его гномические изречения. От его многочисленных работ сохранились лишь заглавия и краткие фрагменты, разбросанные в трудах других авторов древности. Гиппобот в «Перечне философов» указывал его в числе Семи мудрецов. Он создатель сицилийской комедии. Точное место его рождения неизвестно, называют сицилийские Сиракузы и Мегары. Диоген Лаэртский указывает, что он происходит с острова Кос и является сыном врача Элофала; ссылаясь на его собственные сочинения, он пишет, что тот в раннем детстве оказался в Мегарах на Сицилии, а потом попал в Сиракузы. Его акмэ пришлось на 73 олимпиаду — 488-485 до н. э. Эпихарм был слушателем Пифагора, но членом пифагорейского союза не был. В Сиракузах он, опасаясь тирании Гиерона, пифагорейскую философию распространял скрытно, в комических стихах. Ямвлих писал: «Все кто желает привести какую–либо гномическую сентенцию на житейские темы, цитируют мысли Эпихарма — их усвоили почти все философы». Его высоко ценили Аристотель и Платон. Эпихарм одни из тех, кто притязает на первенство в создании жанра комедии, которая своими корнями уходит в мим. Самая ранняя его пьеса была поставлена ок. 486 г. Эпихарм учил о природе вечных вещей, которой присущи подобие самой себе и вечная самотождественность; через познание первообразов человек приобщается к вечно существующему, уподобляясь познаваемому. В частности Эпихарм придумал остроумный аргумент о растущем человеке, который является не одним человеком, а многими, на том основании, что он изменяется со временем. Он рассуждал следующим образом: если по Гераклиту всё течёт и всё изменяется и в одну реку нельзя войти дважды, то сущности становятся то такими, то другими. Эпихарм высмеял это учение в комедии: заимодавец требует назад долг, а должник отрицает, что он тот же самый, поскольку в нём одно прибавилось, а другое убавилось. Когда же заимодавец избил его и был привлечён к суду, то сам в свою очередь стал говорить, что бил–то один, а к суду привлекли другого. Диоген Лаэртский указывал, что, по некоему Алкиму, Платон много позаимствовал у Эпихарма. Платон считал его по значению равным Гомеру. Как отмечает В. Н. Ярхо, его известные в античности «Изречения» — по большей части позднейшая имитация.
[135] Здесь речь идёт о Гиероне I (правил 478-466) — тиране Сиракуз из династии Диноменидов. Обладая огромными средствами, он вёл в Сиракузах большое строительство. При его дворе некоторое время жили поэты Симонид, Пиндар и Вакхилид, прославившие его имя в своих одах. Власть в Сиракузах он получил по наследству после своего старшего брата — знаменитого Гелона. Нравом он совсем не походил на своего предшественника, так как был сребролюбив и несправедлив. Чистосердечности и честности у него не было вовсе. Если Гелон не боялся появляться на народных праздниках без всякой охраны, то Гиерон никогда не выходил к народу без телохранителей. Не имея доверия к согражданам, он каждый раз подсылал своих «подслушивателей» в то место, где происходили какое–нибудь дружеское собрание или встреча. Тем не менее его правление тоже не было лишено блеска и славы. Сиракузы продолжали оставаться самым богатым и могущественным городом во всём греческом мире. В их власти находилась фактически вся греческая часть Сицилии (Сицилийская держава Гелона). Жителей Наксоса и Катаны Гиерон переселил в Леонтины, а на освободившейся земле основал в 476 г. новый город — Этну. Сюда были направлены 10 тыс. колонистов: половину составляли выходцы из Пелопоннеса, половину — граждане сильно разросшихся Сиракуз. Правителем здесь стал сын Гиерона Диномен. В 474 г. Гиерон отправил свой флот на помощь жителям Кум. Благодаря этому греки одержали важную морскую победу над этрусками. В 472 г. Гиерон разбил в ожесточённом сражении акрагантского тирана Фрасидея, изгнал его из города и восстановил в Акраганте демократическое правление. Первым браком был женат на дочери Накокла, вторым — на дочери Анаксилая, тирана Регия, третьим — на дочери Ксенократа, племяннице Ферона, тирана Акраганта. Умер Гиерон в 466 г., передав власть младшему брату Фрасибулу.
[136] Антифонт — трагический поэт при дворе Дионисия Старшего. Сведений о нём сохранилось крайне мало. Известно только, что он был казнён Дионисием. Кроме данного места Плутарха упоминается Филостратом (VS, I, 15, 3).
[137] Гармодий и Аристогитон — афинские тираноубийцы. Происходят из рода Гифереев, древнего финикийского рода, переселившегося издавна в Грецию. Гармодий был любовником Аристогитона; согласно афинским рассказам, именно любовная история и послужила толчком к заговору. Именно Гиппарх начал ухаживать за Гармодием, но получив отказ, оскорбил его сестру. После этого Гармодий решился убить Гиппия из мести за сестру, а Аристогитон — из–за любви к Гармодию и ревности. Им удалось составить довольно обширный заговор; убийство было назначено на праздник Великих Панафиней. Однако оно сорвалось из–за того, что перед праздничной процессией один из заговорщиков подошёл к Гиппию и стал с ним мирно беседовать. Решив, что он доносит на заговор, Гармодий и Аристогитон поспешили кинуться на поиски Гиппарха и, найдя его в другом районе строящим праздничную процессию, закололи. Гармодий был тотчас убит телохранителями, Аристогитон сумел скрыться, но вскоре был схвачен и казнён после пыток. Согласно рассказам (может быть легендарным), под пытками он не оговорил никого из реальных заговорщиков, но приближённых тирана. Фукидид описывает мотивы и обстановку убийства, и расправу над убийцами (VI, 56-59). Фукидид говорит о тройном мотиве убийства тирана: «Гиппарх нанёс оскорбление отвергнувшему его поползновения Гармодию в таком виде, как он замышлял. Писистратиды пригласили было сестру Гармодия, девушку, нести корзину в какой–то процессии, а потом устранили её, говоря, что она как недостойная этой чести вовсе и не была приглашена». А далее у Фукидида странное «напасть на телохранителей Гиппия». Зачем было нужно заговорщикам нападать на Гиппия и его телохранителей? Ведь речь шла о личной обиде, нанесённой не Гиппием, а Гиппархом. Хотя и говорится, что Писистратиды отказали сестре Гармодия в приглашении, то в первую очередь инициатива принадлежала бы Гиппарху, который, как мы знаем, принимал самое деятельное участие в устройстве Панафинейского праздника. А по Фукидиду получается, что бесчестное поведение Гиппарха, было только поводом к заговору, целью которого в первую очередь ставилось устранение Гиппия. Фукидид противоречит самому себе. Чуть ниже (VI , 57,3): «Поэтому они решили, если окажется возможным, отомстить прежде своему обидчику Гиппарху, из–за которого, собственно, они и пошли на такой риск». Если заговорщики хотели только расквитаться с Гиппархом, то зачем им было нужно готовить настоящее вооружённое восстание? Аристотель особую роль определяет Фесалу, брату Гиппия и Гиппарха: «Фесал же был значительно моложе и в обращении дерзкий и надменный, из–за него то и начались у них, Писистратидов, все беды. Он был влюблён в Гармодия и не добившись его дружбы, не мог сдерживать своего гнева, но во всём выражал своё раздражение; наконец, когда сестра Гармодия должна была исполнять обязанности канефоры на Панафинеях, он не позволил ей, сказав какую–то брань про Гармодия, будто он трус» (Ath. Pol., XVIII, 3). Аристотель пишет, что пойманный Аристогитон был схвачен и подвергся пытке, оговорив многих якобы своих сторонников, а на самом деле, он специально оговаривал тех, кто хранил верность тирану, с тем чтобы навлечь на них гнев правителя. После свержения тирании Гармодий и Аристогитон почитались как величайшие национальные герои. Им была поставлена парная медная статуя на акрополе, их потомки были освобождены от большинства налогов и повинностей и пользовались многочисленными почестями.
[138] Тимаген из Александрии был захвачен в плен и приведён в Рим в 55 г. до н. э, где он обучал риторике и был знаком с Августом, у которого однако же постоянно выходил из благоволения. Он был другом Азиния Поллиона, на вилле которого он жил. Упоминание его Горацием в Epist., I, 19,15 неясно. Он написал «Историю царей», которой пользовался Помпей Трог.
[139] Hom., Il., II, 215.
[140] «Лиэй», эпитет Диониса, Плутарх предполагает происходящим от λυειν — «разрешать узы»; стих Пиндара Bergk, Poet. Lyr. Gr., I, 480 (fr. 248); Пиндар (522/518, Киноскефалы под Фивами, Беотия — 446) — знаменитый поэт–лирик, происходивший из старинного аристократического рода. Получил образование в Афинах, но, несмотря на свои многочисленные путешествия к различным дворам (напр. в 476 г. к Гиерону Сиракузскому и Ферону Акрагантскому на Сицилию) оставался верным своему родному городу. В честь победителей общегреческих спортивных игр — в Олимпии, Дельфах, Немее и на Коринфском перешейке — он сочинял похвальные песни (эпиникии), торжественные хоровые песнопения, в которых прославление победителя, представителя высших слоёв, он соединял с мифологическим повествованием и афористичной мудростью. Сохранилось четыре книги его эпиникиев, распределённых по местам празднеств. В изысканной торжественной величавости стиха и искусной строфической структуре Пиндар выражает жизненные позиции и идеалы представителей аристократии, ставит их самосознание, основанное на представлении об «арете» (доблести) в центр своего поэтического творчества. Вращаясь среди консервативных кругов фиванской аристократии, симпатизировавшей в период персидских войн персам, Пиндар внутренне был весьма далёк от афинской демократии, однако восславил победу Афин над персами. Из других поэтических сочинений Пиндара, слава о котором распространилась во всём греческом мире, сохранились лишь некоторые фрагменты: гимны богам, пеаны, дифирамбы, парфении, энкомии, гипорхемы (танцевальные песни), просодии (песни, исполняемые во время процессий). Пиндар пользовался дорийским диалектом.
[141] Eur., Orestes, 667.
[142] Eur., Ion., 732.
[143] Клеарх (ок. 450-401) — спартанский полководец, который в 403 г. был послан на помощь византийцам и, устроив государственный переворот в городе Византии, стал его тираном. Так как лакедемоняне были недовольны его поведением, и он сам опасался измены, то вскоре он бежал к Киру Младшему, собиравшемуся восстать против власти своего брата Артаксеркса II. После битвы при Кунаксе, в которой он неважно проявил себя, он повёл греков в обратный путь, но на реке Забата пал жертвой вероломства Тиссаферна. Персидский командующий предложил, чтобы Клеарх и другие греческие вожди встретились с ним в шатре для интимной дружеской беседы. Они согласились и как только за ними закрылись полы шатра Тиссаферна, все они были перебиты.
[144] Скаммония азиатская (вьюнок смолоносный) (Convolvulus scammonia L.) относится к семейству Вьюнковых. Родовое название происходит от латинского слова convolvere — «обвивать», так как многие виды данного растения обвиваются вокруг других растений. Медицинское название — скаммония — млечный сок (смола), получаемый из корня растения. Это вьющееся, многолетнее травянистое растение. Корень растения мясистый, толстый, более одного метра в длину. Стебли растения длинные (иногда достигают 1-2 м.), тонкие, обильно ветвящиеся. Листья расположены на длинных черешках, очередные, треугольной формы, ланцетные, а у основания — стреловидной формы, заострённые, с широкими ушками. Цветки достаточно крупные, собраны по 2-6 штук (очень редко по одному) в соцветиях, т. н дихазиях. Венчик цветка жёлтый, воронковидной формы, с пурпурными вертикальными полосками. Плод — коробочка, овальная, гладкая, с мелкими семенами. Цветёт вьюнок смолоносный с июня до августа, а плоды созревают в сентябре. Родина растения — Восточное Средиземноморье, но встречается также на Балканах, в Сирии, Израиле, Ливане, Иордании, Турции, Греции и Украине. Чаще всего растёт в зарослях кустарников, лесах, предпочитает солнечные места. С лечебной целью в медицине используются корни растения, реже — трава. Из корней собирают вытекающий млечный сок в ёмкости, в которых он затвердевает. Полученное сырьё тёмного цвета, с неприятным запахом и острым вкусом. При переработке из него получают порошок серо–белого цвета. Все части растения ядовиты, особенно корень. Растение обладает слабительным, диуретическим, мочегонным и желчегонным действием. Скаммония — отличное глистогонное средство.
[145] Деметрий Фалерский (350-283) — афинский государственный деятель и философ–перипатетик, ученик Теофраста. В 317-307 гг. — абсолютный правитель (эпимелет) Афин, пользующийся покровительством македонского правителя Кассандра. Будучи у власти, сделал много для процветания города. Был вынужден покинуть Афины, когда македонское господство в городе стал оспаривать Деметрий Полиоркет. С 297 г. — при дворе Птолемея I Сотера. По словам Плутарха, он получил важное придворное звание и стал «первым из друзей Птолемея». Один из основателей Александрийской библиотеки и Мусейона. Собрал и записал басни Эзопа, как сообщает Диоген Лаэртский в пятой книге своего труда.
[146] Кратет Фиванский (IV в. до н. э – III в. до н. э) — философ–киник, наиболее известный ученик Диогена Синопского. Происходил из богатой фиванской семьи, получил хорошее образование. После разрушения Фив Александром Македонским в 335 г. переехал в Афины, где стал последователем Диогена Синопского. По сообщениям античных источников, обратил всё имущество в деньги, распределил их между гражданами, сам же по словам Диогена Лаэртского «бросился в философию с таким рвением, что даже попал в стихи Филемона, комического поэта» По сравнению с Диогеном кинический аскетизм Кратета носит более умеренных характер. Кратет не отвергал собственность и семью; по–видимости, обладая минимальным имуществом сам Кратет не проводил язвительного презрения к человеку, «вёл себя с кротостью и жители его любили; они писали на дверях: «Открыто для Кратетова доброго духа»». Непримиримо выступал против своих идейных противников, в частности против мегариков (называя господствующие философские взгляды противников «дымом»). Кратет, в отличие от остальных киников, имел семью. Его жена Гиппархия, будучи ученицей философа, из любви к нему ушла из знатной семьи, несмотря на отговоры самого Кратета. Вокруг этого брака существовали сплетни и анекдоты о распущенности и бесстыдстве, в том числе публичном; однако современные исследователи в правдивости подобных историй сомневаются. Из произведений Кратета сохранилось несколько отрывков. В одном из них приводится ироничное описание идеального города–острова «Сума». Из не сохранившихся произведений известна книга под заглавием «Письма», по словам Диогена Лаэрция «полная отличной философии, а по слогу порою близкая к самому Платону» (широко известные т. н «Письма Кратета» написаны римскими киниками I в. н. э как часть цикла «Письма киников»). Сообщается, что Кратет писал и трагедии, «хранящие печать высокой философии». Среди учеников Кратета были Метрокл, Гиппархия и, наиболее известный, основатель стоицизма Зенон Китийский.
[147] Nauck, TGF, Euripides, No 962. Вновь цитируется Плутархом в Mor., 102 b.
[148] Demosth., De corona 198 ; Демосфен (384-322) — афинский оратор и политический деятель. Сын богатого оружейного мастера. В ранние годы потерял отца и обманом был лишён наследства опекунами. Несмотря на физический недостаток, он целеустремлённо упражнялся в красноречии и привлёк своих опекунов к суду. Впоследствии сочинял судебные речи для других. От адвокатской деятельности перешёл к политике. Он стал идейным вождём в борьбе против Филиппа Македонского, в котором видел опаснейшего врага греческой свободы (три «филиппики» 351, 344, 341 и три «олинфские речи» 349-348). После поражения союзных войск афинян и фиванцев в битве при Херонее (338), в которой Демосфен принимал личное участие он произнёс траурную речь в честь павших в битве. В 330 г. афиняне удостоили его почётного золотого венка. В своей речи Демосфен отстоял свои политические взгляды и вынудил оппонента (Эсхина) отправиться в ссылку. Несколькими годами спустя Демосфен был впутан в афёру с подкупом и вынужден был бежать из Афин (324). Хотя после смерти Александра Македонского он был призван в Афины, но после их захвата македонцами он был осуждён на смерть и принял яд, чтобы не попасть в руки преследователей. Из приписываемой ему 61 речи бесспорно подлинной является едва ли половина. Эти речи служат важными источниками по аттическому судопроизводству и политическим отношениям того времени. Они являются свидетельствами неотразимой силы Демосфена, который уже в эллинистическую эпоху считался выдающимся оратором. Его манеру речи отличает эффектное применение риторических средств украшения, тщательное соблюдение ритмики, рациональное использование всех видов стиля в тесной увязке с предметом речи. Воодушевление и проникновенная страстность характерны для его политических речей, покоряющая логика и острая аргументация свойственны судебным. В последующие времена он также слыл совершенным оратором. Он был безусловным образцом для такого мастера римского красноречия, как Цицерон. В I и II вв. н. э словарный запас Демосфена окончательно утвердился в лексике аттицизма, его стиль исследовался в специальных сочинениях, издавались комментарии к его речам. Меланхтон видел в нём величайшего оратора всех времён и даже ставил его выше Цицерона. Как образец высокого политического красноречия, Демосфен сохранил своё влияние вплоть до новейшего времени, особенно в Англии, где он ещё в елизаветнискую эпоху (2-ая пол. XVI — нач. XVII в.) считался прообразом парламентского оратора.
[149] Hom., Il., IX, 108.
[150] Кир Старший (годы правления 559-530) — основатель персидской монархии. Из различных преданий о его происхождении Геродот (I,95) рассказывает то, которое было наиболее распространено между персами. Вот это предание: царь мидийский Астиаг, испуганный сновидением, предвещавшим, что он будет низвергнут с престола своим внуком, выдаёт единственную дочь свою Мандану не за мидийца, а за перса, имя которому было Камбиз. Случайность сохраняет жизнь их сыну, которого Гарпаг, приближённый Астиага, должен был убить по приказу своего господина. Его воспитывают пастухи; Астиаг узнаёт впоследствии в нём своего внука и дарует ему жизнь, но зато жестоко наказывает Гарпага за оплошность, допущенную им при исполнении данного ему приказания. По наущению Гарпага, Кир, когда он возмужал, восстаёт во главе персов против Астиага и побеждает его, так как Гарпаг с мидийским войском переходит на его сторону. Астиаг, правивший 35 лет, попадает в плен, низвергается с престола в 559 г., но безопасно живёт у Кира (Hdt., I, 107-130). Ктесий, напротив того, отрицает кровное родство между обоими и говорит, что Кир только после победы женился на дочери Астиага. Этот рассказ гораздо правдоподобнее. Что же касается до «Киропедии» Ксенофонта, то это скорее роман и слишком уклоняется от истории. Исторически достоверно то, что Кир происходил из княжеского рода, который со времён Фраорта господствовал над персами, находясь в подчинении у мидийских царей. Сын Ахемена был Теисп, сын Теиспа Камбис, отец Кира. Таким образом, Кир был сын вассального царя и, по восточному обычаю, вероятно, в качестве заложника жил при дворе Астиага. Астиаг, может быть, после смерти Камбиза, не решался отпустить его в Персию. Когда Кир (будучи 40 лет от роду) восстал против Астиага и победил его, он, говорят, сохранил ему жизнь и женился на дочери его. Кир соединил как можно теснее мидян и персов, затем расширил своё царство покорением Лидии, между тем как полководец его Мазарес подчинил малоазиатские города. Сам он пошёл на Вавилон, разбил вавилонян в битве и взял город, отведя воду из Евфрата (Hdt., I, 191). Его намерение было пойти также и на Египет; потому–то он, может быть, и позволил евреям возвратиться из изгнания, чтобы привязать их к себе и заслужить их благодарность. Геродот (III, 201; 204; 214) рассказывает, что Кир после 29-летнего царствования пал в войне против скифских масагетов, которых он сначала победил посредством военной хитрости. По рассказу же Ктесия, он пошёл войною на скифских дербиков, упал в битве со слона и умер на третий день в лагере, после тридцатилетнего правления. В роще Пасарагд находилась могила Кира, которая под магометанским названием Мечеть Мадр–и–Сулейман (т. е гробница матери Соломоновой) сохранилась до нашего времени в горной долине Мургаб (Strab., 15, 730 ; Arr., VI, 29 ; Curt., X, 5,30).
[151] Киаксар (Увахшатра) — царь Мидии в 625-585 гг. Он был сыном царя Фравартиша. Геродот описывает его как гораздо более воинственного, чем его предшественники на мидийском троне. Он первым разделил мидийское войско по видам оружия и каждому отряду — копьеносцам, лучникам и всадникам — приказал действовать отдельно (до этой реформы войско мидийцев было смешанным). Укрепив таким образом войско, Увахшатра приступил к завоеваниям. Он выступил против Ассирийского царства, чтобы отомстить им за смерть отца — Фравартиша и разрушить Ниневию, столицу ассирийцев. Но когда он начал осаду Ниневии, в пределы Мидии неожиданно вторглись из–за кавказского хребта полчища скифов под предводительством их царя Мадия. Мидийское войско было разбито, и Увахшатра был вынужден на несколько лет подчиниться Мадию. Скифы полностью разграбили страну и наложили на мидийцев тяжёлую дань. Однако Увахшатре удалось сбросить скифское иго благодаря хитрости — он пригласил вождей скифов на пир и напоил их допьяна, а потом велел всех предать смерти. Оставшиеся скифы, потеряв своих вождей, вскоре покинули Мидию. В 614 г. Увахшатра опять решил попытать счастье в войне с Ассирией. Его войско смогло переправиться через реку Тигр и после осады взять древнюю столицу Ассирии — Ашшур. Мидийцы разграбили Ашшур и разрушили его до основания. Вскоре после этого к развалинам Ашшура прибыл вавилонский царь Набуаплууцур (Набопаласар Вавилонский), который решил заключить союз с Увахшатрой. В 612 г. оба царя объединили свои войска и вместе сумели захватить Ниневию. Этот город также был разрушен до основания, а большинство его жителей перебито. Ассирийская держава после такого разгрома прекратила своё существование. Северная её часть отошла Мидии. Затем Увахшатра завоевал Элам (в Южном Иране) и Урарту (Армянское нагорье). В 590 г. Увахшатра и его армия вторглись в Малую Азию, где на их пути встало Лидийское царство. Война продолжалась 5 лет, но ни мидийцы, ни лидийцы не могли осилить друг друга. В 585 г. во время битвы при Галисе между противниками произошло солнечное затмение. Обе стороны были напуганы этим и сочли сей факт как акт божественных сил. Они заключили мир, который был скреплён браком между сыном Увахшатры, Иштувегу, и лидийской принцессы. Вскоре в том же году Увахшатра скончался.
[152] Plat., Epist., IV, 321c. Вновь цитируется Плутархом в Dion., VIII и в Coriolan, XV.
[153] Спевсипп (409-339) — философ, племянник и ученик Платона. После смерти Платона руководил Платоновской Академией. По свидетельству Диогена Лаэртского, Спевсипп, в отличие от Платона, брал плату с учеников в Академии. Упомянут Аристотелем в 12 книге трактата «Метафизика». Спевсипп был сын Евримедонта, афинянина из дема Мирриунта и Потоны, Платоновой сестры. Сопровождал Платона во время третьей поездки на Сицилию. Воздвигнул изваяния Харит в святилище Муз, основанном Платоном в Академии. Спевсипп не принял или не понял учения Платона об идеях и превратил платонизм в пифагореизм. В области этики Спевсипп проповедовал «несмутимость» (греч. αοχνησια), с которой вполне сопоставима развитая концепция «невозмутимости» (αταραξια) у Эпикура. В области логики на материале биологии и ботаники проводил логическое различение родовых и видовых признаков. Покончил жизнь самоубийством.
[154] Персей Македонский (правил 179-168) — последний македонский царь из династии Антигонидов. Царь Филипп V скончался в 179 г. Годом ранее он казнил своего сына Деметрия за проримские взгляды. Персей завидовавший успехам брата, который исполнял роль посла в Риме, убедил своего отца отравить Деметрия как потенциального узурпатора. Причастность Персея к смерти потенциального римского ставленника не могла расположить к нему Рим. Одним из первых действий Персея при восшествии на престол стало возобновление переговоров с Римом. Прочие действия Персея также не шли во благо Македонии. Он стал вмешиваться в дела соседей, занял Дельфы, изгнал римских послов из Македонии и заключил династический брак. Все эти события дали римлянам повод вмешаться в дела Македонии. Вскоре Персей и Рим объявили друг другу войну, получившую название Третьей Македонской (171-168 гг.). Несмотря на ряд первоначальных успехов македонян в начале войны, она закончилась полной победой римлян во главе с Луцием Эмилием Павлом в битве при Пидне. Царь Персей попал в плен и был вынужден идти вместе с детьми перед триумфальной колесницей Эмилия Павла. Антигонидское государство было разделено на четыре части. Позднее Андриск, выдававший себя за одного из сыновей Персея, на полтора года сбросил римскую власть, но после очередного поражения Македония окончательно лишилась независимости и стала римской провинцией. От брака с Лаодикой у Персея были сын Александр и дочь. Он также усыновил самого младшего из своих братьев Филиппа.
[155] Демарат из Коринфа — друг Филиппа Македонского и Александра. В 345 г. был послан коринфянами в Сиракузы во главе подкрепления (Plut., Timol., XXI; XXIV; XXVII). Как человек связанный узами гостеприимства с Филиппом Македонским, выступил в качестве примирителя между ним и Александром после их семейной ссоры на свадьбе Филиппа с Клеопатрой (Plut., Alex., IX; De adulat., XXX; Reg. et imperat. apoptheg., XXX (179c). Будучи одним из «друзей» Александра сражался рядом с ним в битве при Гранике и когда копьё Александра сломалось, отдал ему своё (Arr., Anab., I, 15,6). Чрезвычайно обрадовался, видя как Александр впервые воссел на трон персидских царей в Персеполе («Рассказывают, что когда он в первый раз сел под шитый золотом балдахин на царский трон, коринфянин Демарат, преданный друг Филиппа и Александра, по–стариковски заплакал и сказал: «Какой великой радости лишились те из греков, которые умерли, не увидев Александра восседающим на троне Дария!» (Plut., Alex., XXXVII; см. также Plut., Ages., XV; Ibid., De Alex. Magni fert., VII). Умер незадолго до отъезда Александра в Индию («Недолго довелось Демарату пользоваться благоволением царя, но когда он умер от старческой немощи, то удостоился пышного погребения. Воины насыпали в его честь огромный курган высотою в восемьдесят локтей, а останки его на великолепно украшенной колеснице были отвезены к морю») (Plut., Alex., LVI).
[156] Диоген Синопский (ок. 412 , Синоп — 10 июня 323 г., Коринф) — философ, ученик Антисфена, основатель школы киников. Согласно Диогену Лаэртскому, философ Диоген был сыном менялы Гикесия. Оказавшись в Дельфах, он вопросил оракула, чем ему заниматься, на что получил ответ: «переоценкой ценностей». Первоначально он понял это изречение как «перечеканка монет», однако, будучи изгнанным, он осознал своё призвание в философии. В Афинах примкнул к Антисфену. Своё жилище он устроил возле афинской агоры в большом глиняном сосуде — пифосе, который закапывали в землю и в котором хранили зерно, вино, масло или хоронили людей. Однажды мальчишки разбили его дом. Позже афиняне предоставили ему новый пифос. Диоген неоднократно спорил с Платоном. Однажды, топча циновку, он восклицал: «Топчу спесь Платона». Когда Платон изрёк, что человек — это «двуногое без перьев», то Диоген ощипал петуха и назвал его платоновским человеком. Платон, в свою очередь, называл его «сумасшедшим Сократом». Возражая учению Платона о сущности вещей, Диоген говорил: «Чашу вижу, а чашности — нет». Видя скудный образ жизни Диогена, Платон заметил, что даже в рабстве у тирана Сиракуз Дионисия он не мыл сам овощи, на что получил ответ, что если бы мыл овощи сам, то не оказался бы в рабстве. Участвовал в Херонейской битве, но попал в плен к македонцам. На невольничьем рынке, на вопрос что он умеет, ответил: «властвовать людьми». Купил его некто Ксениад в качестве наставника своим детям. Диоген научил их верховой езде, метанию дротиков, а также истории и греческой поэзии. Умирая, он попросил своего хозяина похоронить его лицом вниз. Умер он, согласно Диогену Лаэртскому, в один день с Александром Македонским. Диоген эпатировал современников, принимая пищу на площади и публично мастурбируя, говоря при этом: «Вот кабы и голод можно было унять, потирая живот. Однажды Диоген на городской площади начал читать философскую лекцию. Его никто не слушал. Тогда Диоген заверещал по–птичьи, и вокруг собралась сотня зевак. «Вот, афиняне цена вашего ума», — сказал им Диоген, — «когда я говорил вам умные вещи, никто не обращал на меня внимания, а когда защебетал как неразумная птица, вы слушаете меня разинув рот». Диоген считал афинян недостойными называться людьми. Он насмехался над религиозными церемониями и презирал верящих снотолкователям. Демагогов и политиков он считал льстецами черни. Себя объявил гражданином мира; пропагандировал относительность общепринятых норм морали. Диоген Лаэртский сообщает, ссылаясь на Сотиона, о 14 сочинениях Диогена, среди которых представлены как философские работы («О добродетели», «О добре»), так и несколько трагедий. Обратившись, однако, к обширному числу кинических доксографий, можно прийти к заключению о существовании у него вполне сформированной системы взглядов. Диоген провозглашал идеал аскетизма на примере мыши, которая ничего не боялась, ни к чему не стремилась и довольствовалась малым. Жизнь Диогена в глиняном кувшине — пифосе, использование плаща вместо постели иллюстрировали этот принцип. Из вещей он имел лишь суму и посох. Иногда его видели ходящим босым по снегу. У Александра Македонского он попросил лишь, чтобы тот не загораживал ему солнца. Смысл аскетизма заключался в том, что подлинное счастье заключается в свободе и независимости.
[157] Аммоний — философ–платоник, учитель Плутарха. Относится к числу представителей среднего платонизма. Два наших источника о его жизни и учении — сочинения Плутарха и «Жизнеописания софистов и философов» Евнапия из Сард. Родом он из Египта, переселился в Афины, где основал свою школу в которой учился Плутарх и где он и скончался (Eun., VS., II,1). Он не был схолархом платоновской Академии, однако старался следовать не только учению академиков, но и их стилю преподавания. Плутарх показывает, как он ставит вопросы для упражнения и исследования не только во время занятий, но и совместных трапез, он говорит о важности математики для философии, наконец, принимает активное участие в общественной жизни и трижды становится претором в Афинах. Аммоний получил римское гражданство в 67 г. Нам ничего не известно о сочинениях Аммония и даже об их существовании. Плутарх делает его участником нескольких своих диалогов («О букве Е в Дельфах», «Об упадке оракулов», «Застольные беседы»); кроме того, у Плутарха существовало недошедшее сочинение «Аммоний или О том, что неприятно иметь дело со злом», где, очевидно, в уста Аммония вкладывалась речь на эту тему. Плутарх изображает его сторонником платоно–пифагорейского синтеза, но в какой степени можно доверять этому, не ясно
[158] Пифагор (ок. 540-500 гг.) — философ с острова Самос, основатель пифагорейской школы, согласно биографической традиции ученик Ферекида, испытал воздействие Анаксимандра. Хотя в историчности фигуры Пифагора сомневаться невозможно, даже самые ранние источники полны противоречий. Он покинул Самос, поскольку осуждал правление тирана Поликрата. Вероятно, совершил путешествие в Египет и Вавилон. В Кротоне, в Южной Италии, он нашёл вторую родину. Там он основал свою школу, религиозно–философское братство. Уже при жизни Пифагора чрезвычайно почитали. После его смерти о нём появилось множество легенд. Провести границу между учением Пифагора и его учеников, например в области математики и теории музыки, крайне трудно. Пифагор был первым представителем философского идеализма в греческой философии. Теорема Пифагора (в прямоугольном треугольнике сумма квадратов катетов равна квадрату гипотенузы) была известна задолго до него в вавилонской математике). С другой стороны, учение о числах было впервые развито после Пифагора в его школе.
[159] Стих из «Сфенебеи»; Nauck, TGF, Eur., No 665.
[160] Laws, 720c; см. также Mor., 14b; 144f; 272c.
[161] Hom., Od., I, 157.
[162] Клит Чёрный (ок. 380-328, Мараканда, Македонская империя) — военачальник и личный друг Александра Великого. Сын Дропида, брат Ланики, няньки маленького Александра, знал царя с юных лет. Имел прозвище Чёрный. В походе Александра в Азию Клит, который считался уже ветераном, командовал царской агемой, избранным эскадроном гетайров, всегда находившимся возле царя. В 334 г. он спас жизнь Александра в конном бою на реке Граник. Когда персидский вельможа Спмфрадат занёс меч над оглушённым Александром, Клит отрубил персу руку. В последующих сражениях агема Клита всегда следовала за своим царём в самую гущу врагов, которые хотели убить Александра. В 330 г. после казни Филоты Александр разделил командование македонской конницей между Клитом и Гефестионом. После захвата Мараканды (Самарканд), Александр хотел передать Клиту в сатрапию Согдиану, до конца не покорённую, но произошла трагедия. Клит, разгорячённый вином, стал обвинять Александра в том, что тот приписывает все победы себе, забывая о солдатах, сравнивал Александра с его отцом Филиппом II и вёл себя дерзко, выказывая скрытое недовольство македонских ветеранов новыми порядками. Александр с копьём бросился на Клита, но телохранители царя Птолемей и Пердикка удержали того поперёк тела, а другие — Леоннат и Лисимах — отобрали копьё (Curt., VIII, 1). Cсору едва удалось загасить, Клита увели с глаз императора, но он вернулся опять с обвинительной речью. Вспыльчивый Александр выхватил копьё у телохранителя и убил Клита, а в следующее мгновение попытался покончить с собой тем же копьём. После этого Александр несколько дней не показывался на людях, искренне оплакивая бывшего друга.
[163] Аристомен — регент Птолемея V Эпифана. По происхождению акарнанец, раньше он был начальником царских телохранителей. Его доверенным лицом был этолиец Скопас, считавшийся хорошим воином, хоть он и питал страсть к наживе. Регент доверил ему высшее руководство военными делами царства. Зимой 202-201 гг. ему удалось успешно очистить ряд городов Южной Палестины от войск Антиоха и среди них Иерусалим. Он оставил в Иерусалиме гарнизон и вернулся в Египет, взяв с собой глав еврейской аристократии, которые поддерживали Птолемея. Затем видимо весной 200 г. он вернулся в Палестину, чтобы выступить в новый поход, и снова успешно отбросил селевкидские силы до самого Ливана. Но какую бы славу ни заслужил Скопас этими успехами, она оказалась непрочной. Антиох двинулся на юг, чтобы в третий раз завоевать Келесирию. Там, где путь через Ливан подходит к Палестине, в месте, которое греки называли Панион — по святилищу какого–то семитского бога, отождествляемого греками с Паном, у истоков Иордана, — египетская армия под началом Скопаса встретила селевкидскую армию во главе с Антиохом. Селевкидский царь одержал полную победу и при этом уничтожил значительную часть египетского войска. После вековой борьбы битва при Панионе решительно положила конец правлению династии Птолемеев в Палестине. Сам Скопас, пережив осаду в Сидоне, вернулся в Египет. Скопас с преданными ему массами наёмных войск всё еще пользовался большим влиянием в Александрии. Кроме того он скопил огромные богатства. При помощи Харимарта, своего главного доверенного лица он замыслил совершить государственный переворот, который поставил бы его у верховной власти. Однако Аристомен опередил его, арестовал в его же доме и отправил на суд совета. Выдающихся представителей греческих государств, которые находились в тот момент в Александрии, и в том числе этолийских послов, пригласили присутствовать на суде в роли заседателей, чтобы весь греческий мир увидел доказательство того, что Скопас осуждён по закону. Скопас вместе с соучастниками и родственниками был присуждён к смерти о отравлен. Видимо, вскоре после этого Аристомен решил, что настало время отпраздновать совершеннолетие юного царя. Тогда (в октябре 197 г.) ему было всего двенадцать лет, но разумеется, Египту как можно скорее был нужен царь, обладающий персональной властью, пусть даже с некоторой натяжкой. В Александрии состоялась церемония вступления правителя на престол — по–гречески анаклетрия. Для пятого Птолемея выбрали прозвище Теос Эпифан («Явленный бог»), к которому иногда в официальных документах прибавлялось второе прозвище — Эвхарист («Благодатный»). Аристомен сохранял влияние, оставаясь главным советником молодого царя и после того как перестал быть регентом. Так в главном вопросе внешней политики — какую позицию занять в борьбе между Антиохом и Римом он желал привлечь Птолемея на сторону Селевкидов. В конце концов Аристомен начал надоедать Птолемею, уже достигшему совершеннолетия. Когда царь был ребёнком, положение регента позволяло Аристомену управлять его поступками и держать на верном пути и, может быть, старик недостаточно быстро изменил своё поведение, когда мальчик превратился в довольно жёсткого и властного молодого мужчину. Отсюда история о пощёчине, данной Аристоменом царю, когда тот заснул во время приёма послов. Враги старого советника не упустили шанса. Они нашептали на ухо царю, что Аристомен принародно совершил ужасный акт неуважения к царской персоне. Возможно, Птолемей выслушал их с благосклонностью, потому что сам чувствовал: пора избавиться от неустанного надсмотрщика. Царь приказал Аристомену выпить напиток из болиголова.
[164] Птолемей V Эпифан — соправитель с 210 и царь Египта из рода Птолемаидов в 203-180 гг. Сын Птолемея IV Филопатора и его сестры и жены Арсинои III. Поскольку он вступил на престол в малолетнем возрасте, то правил под опекой своих советников Сосибия и Агафокла. Этого они добились убив царицу Арсиною и огласив подложное завещание, в котором значилось, что царь оставляет Агафокла и Сосибия опекунами сына. Чтобы укрепить свое положение, Сосибий и Агафокл приняли все меры, какие только смогли. Они под разными предлогами удалили от двора многих влиятельных людей, раздав должности губернаторов, послов, военачальников подальше от столицы. Однако Агафокл вёл невоздержанную жизнь, не сдерживая ни гордости, ни похоти. Народный гнев ждал только подходящего вождя, чтобы прорваться. Что до старого Сосибия, то о нём больше ничего не слышно и возможно он умер вскоре после воцарения нового правителя. Вождь нашёлся в 202 г. в лице Тлеполема, которого Агафокл назначил стратегом в Пелусий, чтобы подготовить оборону столицы на случай, если Антиох снова завоюет Палестину. Вскоре Пелусий стал центром восстания против Агафокла. Когда войска и население Александрии перешли на сторону Тлеполема, участь Агафокла и его сообщников была решена. Толпа захватила дворец. Маленький царь был передан войску. Затем молодой Сосибий, сын старого интригана, командир телохранителей, дальновидно перешедший на сторону народа, спросил царя, отдаёт ли он убийц матери людскому мщению, а когда испуганный ребёнок изъявил своё согласие, Сосибий приказал кому–то из телохранителей объявить царскую волю. Напрасно Агафокл и Агафоклея молили о пощале, александрийцы предались оргии самосуда. После кратковременного (около года) регенства Тлеполема, регентом стал Аристомен, фактически правивший Египтом до самого совершеннолетия царя и после некоторое сохранявший ещё влияние на государственные дела. Но в конце концов его опека надоела молодому царю, а случай с пощёчиной окончательно погубил его. Самостоятельное правление Птолемея началось с заключения мирного договора между Египтом и царством Селевкидов. Условия его неизвестны, но известно, что залогом мира должен был послужить брак между молодым Птолемеем и дочерью Антиоха Клеопатрой. Бракосочетание состоялось зимой 193/2 гг. в Рафии. После смерти Аристомена при дворе возвысился Поликрат из Аргоса, внешняя политика которого отличалась чрезвычайным подобострастием перед Римом и ненавистью к державе Селевкидов. Так в 190 г. , когда римляне выгнали Антиоха из Греции, Птолемей отправил к ним посольство, убеждая их нанести удар по Антиоху в Азии и предоставляя ресурсы Египта в их распоряжение. Не желая быть чем–либо обязанным Египту, Рим отклонил предложение и когда в битве при Магнесии (190 г.) римляне окончательно сокрушили Антиоха, они отняли у Селевкидов все их малоазийские владения севернее Пергама, то ничего не дали Египту. Раболепство Поликрата принесло Птолемею позор и минимум выгоды. Внутри страны во все время правления Птолемея не прекращались восстания. Активизировались и эфиопы, жаждавшие ограбить Верхний Египет. Один папирус упоминает о передвижении египетских войск при Эпифане из Фив в сторону верховьев Нила. Есть также и упоминание об осаде Абидоса в 200-199 гг. В некоторых иероглифических и демотических надписях на храмовых стенах на острове Филы содержатся свидетельства о подавлении эфиопских мятежников в 21 год правления Эпифана (185/184 гг). В следующем 184/183 г. Поликрату наконец–то удалось подавить восстание в Нижнем Египте. Местные вожди Атинис, Паусира, Хесуф и Иробаст поняли, что их дело проиграно и явились в Саис, чтобы сдаться царю на условиях, которые Птолемей подтвердил своей клятвой. Вероломный и мстительный Птолемей Эпифан, как только они оказались в его власти, нарушил слово. Египетских вождей привязали за ноги позади его колесницы, голыми протащили по улицам, истерзали и предали смерти. Внезапно Птолемей умер в возрасте всего лишь двадцати восьми лет (в конце 181 –начале 180 г.). Одну из версий его смерти сообщает Порфирий (в передаче Иеронима). Когда Птолемей обсуждал планы новой войны с Селевком IV, один из вельмож спросил его, откуда он возьмёт на неё деньги, и Птолемей ответил, что его богатство — в его друзьях. Вельможи поняли царский ответ в том смысле, что царь намерен взять большие пожертвования на войну у приближённых ко двору богачей, и вследствие этого, когда о фразе стало известно, вельможи составили заговор против царя и отравили его.
[165] Аристофан (ок. 445-ок. 386, Афины) — выдающийся греческий комедиограф. В отличие от новой комедии эллинистической эпохи комедии Аристофана полные сатиры, поднимали политические, социальные, педагогические и литературные проблемы своего времени. Исходя из гражданских идеалов греческого полиса, он выражал в своём творчестве чаяния афинского консервативного крестьянства, неизменно выступал поклонником государственного порядка времён расцвета афинской демократии, против её извращений. В разгар Пелопоннесской войны он как решительный защитник сельского населения ратовал за прекращение кровопролития и заключение мира. Поздние его пьесы примыкают к среднегреческой комедии, характеризующейся ослаблением политической остроты содержания. Из более сорока известных комедий Аристофана до наших дней полностью сохранились одиннадцать. Поставленные впервые в 425 г. «Ахарняне» воспевают мирную жизнь деревни на примере крестьянина Дикеополиса, заключившего со спартанцами сепаратный мир. Во «Всадниках» (424 г.) разоблачается воинствующая демагогия Клеона и выражается требование восстановить мир. Комедия «Облака» (423 г.) направлена против софистических методов воспитания, воплощённых в философии Сократа. Пьеса «Осы» (422), названная так, потому что хор судей выступает в костюмах ос, высмеивает страсть афинян к сутяжничеству. Целью поставленной впервые в 421 г. комедии «Мир» являлось побуждение Афин к скорейшему заключению мира. В написанной после заключения Никиева мира со Спартой комедии «Птицы» (414 г.) Аристофан повествует о птичьем государстве, соединяя комедию и социальную утопию. Вновь вспыхнувшая война побудила его написать в 411 г. пьесу «Лисистрата», рассказывающую о выступлении женщин двух противоборствующих сторон с целью принудить мужей к заключению мира. Едкую художественную сатиру представляет комедия «Женщины на празднике Фесмофорий», направленную против Еврипида и Агафона. Борьбе с новациями Еврипида посвящена также пьеса «Лягушки» (405), явившаяся самым ярким сценическим успехом Аристофана. Против взглядов Еврипида о месте женщины в обществе направлена написанная в 392 г. комедия «Женщины в народном собрании». Комедия «Плутос» (388) требует справедливого распределения благ. Творчество Аристофана отличало высокое чувство личной ответственности за решение политических и воспитательно–нравственных проблем своего времени, а также яркий выразительный язык, искромётный юмор, богатая фантазия и применение различных сценических эффектов (напр. яркие костюмы сопровождающих комедии хоров). «Пир» Платона явился своего рода поэтической эпитафией поэту.
[166] Клеон (ранее 470-422) — афинский политический деятель, предводитель партии радикальных демократов («демагог»), стратег в период Пелопоннесской войны. Происходил из незнатной, но богатой семьи. Судя по всему, политическую деятельность начал ещё при жизни Перикла. Возможно он был замешан в судебных процессах, развернувшихся в конце 430х гг. против лиц из окружения Перикла. В 431 г. Клеон выступил против Перикла, требуя решительного сражения со вторгнувшимися в Аттику пелопоннесцами. Точно неизвестно, с каких позиций тогда выступал он против Перикла: был ли он уже радикальным демагогом или выступал в одних рядах с представителями аристократической группировки, которыми были организованы процессы против лиц из окружения Перикла, а потом и его самого. После смерти Перикла Клеон со временем стал одним из самых влиятельных политиков Афинского государства. Он был одним из «новых политиков», которые происходили не из древних аристократических родов и смогли выдвинуться после утраты аристократами своего былого влияния, и одним из демагогов, вождей народа, политических лидеров радикально–демократической ориентации. В 428-425 гг. был членом Совета пятисот и занимался финансовыми вопросами. В 425 г. впервые командовал войсками и одержал победу в одной из самых успешных операций афинян в Пелопоннесской войне. Клеон выступал сторонником активного ведения военных действий в противоположность своему противнику Никию. В 422 г. он был стратегом, вёл военные действия во Фракии и погиб в битве при Амфиполе.
[167] Aristoph., Acharnians., 503 ; ср. также стк. 378 слл.
[168] Thuc., I.70.
[169] Plut., Lysander, XXII (445d). История повторяется в Moralia, 190e et 220c. Сходное замечание приписано Агесилаю в Moralia 212e; Лисандр (452-396) — спартанский военачальник и флотоводец. О ранних годах его жизни известно немногое. Его отцом был Аристокрит, принадлежавший к клану Гераклидов. В 407 г. Лисандр становится навархом (главнокомандующим) спартанского флота, боевой дух которого был подорван рядом поражений от афинского наварха Алкивиада. Лисандр сумел восстановить мощь флота на деньги персидского царя Кира. В октябре–ноябре 407 г. Алкивиад попытался вызвать Лисандра на бой, но последний уклонился от сражения. Когда же Алкивиад отбыл в Афины, Лисандр атаковал афинский флот в районе острова Самос и разгромил его в битве при Нотии. Афиняне потеряли 15 кораблей, и эти потери значительно ослабили позиции Алкивиада в родных Афинах, что повлекло его отстранение от командования афинским флотом. Лисандр содействовал организации олигархических партий (гетерий) в греческих городах Малой Азии и с их помощью побуждал города к активной борьбе с Афинами. В конце 406 г. кончился срок его должности и на смену ему был прислан из Спарты Калликратид. Чтобы затруднить положение своего преемника, Лисандр отослал персидскому царю Киру деньги, остававшиеся неистраченными на нужды спартанского флота. Когда же спартанский флот потерпел поражение при Аргинусских островах (406 г.), в котором погиб Калликратид, спартанцы вновь отправили Лисандра на флот в качестве помощника наварха (нач. 405 г). Но на самом деле командование флота полностью вернулось к Лисандру. Кир, отозванный к умирающему отцу, передал Лисандру управление Передней Азией и все лично принадлежавшие ему доходы с греческих городов на побережье. Избегая сначала столкновений с афинским флотом, Лисандр действовал против союзников Афин. Когда он взял приступом союзный с Афинами город Лампсак на Геллеспонте, афиняне, следовавшие за ним со 180 кораблями, расположились против Лампсака, у местечка Эгос—Потамоса, где произошла последняя битва Пелопоннесской войны (405 г.). Несколько тысяч афинян, в том числе ряд стратегов, были взяты в плен и казнены. Союзные Афинам города были заняты Лисандром, всюду он назначил правителей из числа преданнейших ему людей. Наконец, в конце 405 г., опустошив остров Саламин, Лисандр со 150 кораблями подплыл к Пирею; одновременно с этим Афины были обложены с суши царями Агисом и Павсанием. Когда в марте 404 г. афиняне, терпя голод, решили сдаться, Лисандр вошёл в Афины, чтобы привести в исполнение условия мира: вернул афинских изгнанников, отнял все корабли, кроме 12, уничтожил верфи и положил начало разрушению Длинных и Пирейских стен. В конце лета 404 г. Лисандр опять появляется в Афинах и, лично присутствуя на народном собрании, заставляет афинян принять предложение Драконтида о передаче власти 30 олигархам. Вскоре ему сдался и Самос. Так как олигархи, поставленные во главе городов, были обязаны своим возвышением Лисандру, то он считался в это время распорядителем судеб Греции; поэты воспевали его подвиги, некоторые города почитали как бога. В Малой Азии, куда Лисандр был назначен стратегом, многие города жаловались на его жестокость и насилия, но тщетно, пока, наконец, не поступили жалобы и от верного союзника спартанцев, сатрапа Фарнабаза. Тогда эфоры послали Лисандру тайный приказ явиться в Спарту. Опасаясь ответственности, он отправился в Ливию для исполнения обета, данного им Зевсу—Аммону. Оба царя, завидовавшие ему и боявшиеся его могущества, решили сменить олигархов — друзей Лисандра и благоприятствовать народным партиям. В Аттике вспыхнуло восстание демократов. Лисандр вернулся в Спарту и уговорил послать афинским олигархам 100 талантов на наём войска, которым должен был предводительствовать Лисандр; но в это время демократы восторжествовали в Афинах и для Лисандра наступили годы бездействия. В 398 г., когда умер царь Агис и ему должен был наследовать его сын Леотихид, Лисандр убедил брата Агиса, Агесилая, поднять вопрос о незаконнорождённости Леотихида и стать царём, что и удалось благодаря деятельному участию Лисандра. В 396 г. он сопровождал Агесилая в Малую Азию, рассчитывая опять играть видную роль, но Агесилай вовсе не был склонен поддаваться его советам. Полный ожесточения против Агесилая и своих сограждан, Лисандр вернулся в Спарту, намереваясь добиться власти путём государственного переворота. Тем временем фокейцы, с которыми начали войну фиванцы, обратились за помощью к спартанцам; последние послали к ним Лисандра, который должен был составить войско из фокейцев и мелких окрестных народов и напасть на Фивы с запада, а царь Павсаний с войском из спартанцев и пелопоннесцев — с юга. Для соединения обоих войск назначен был город, но Павсаний опоздал на соединение. Лисандр, не дожидаясь его, подступил к стенам города, но во время вылазки осаждённых был убит и войско его разбито.
[170] Ксенократ (396, Халкидон Вифинский на Боспоре — 314) — философ, ученик Платона, схоларх Академии с 339 по 314 гг. Смолоду он был слушателем Платона. Сопровождал своего учителя во время повторного посещения Платоном Сицилии. После смерти Платона вместе с Аристотелем покинул Академию. Отличался холодностью к удовольствиям, неподкупностью, которая была отмечена Филиппом Македонским, если верить Диогену Лаэрцию. После поражения афинян в Ламийской войне участвовал в 322 г. в посольстве к Антипатру. Плутарх в жизнеописании Гая Мария приводит легенду, что Ксенократ отличался мрачным нравом, и Платон советовал ему для исцеления приносить жертвы харитам. В своём учении он, если верить свидетельствам различных авторов (из его собственных сочинений не сохранилось ничего), напирал особенно на пифагорейские элементы в философии Платона, содержащиеся в диалоге «Тимей»: единство и двойственность признавал началом всех вещей, душу определял как самодвижущееся число, много занимался демоническими и божественными существами, находя их в стихиях, к числу которых, вместе с Филолаем, присоединял «пятое тело» — эфир. Первый разделил философию на физику, этику и логику. Вошедшие в доксографические компендии «мнения» Ксенократа были очень популярны в период Среднего платонизма. Список его сочинений приводит Диоген Лаэртский (IV,2).
[171] Полемон (ок. 350 – 270/269) — философ–платоник, схоларх Платоновской Академии в Афинах. Родился в благополучной семье, отец Филострат был влиятельным и состоятельным гражданином. В молодости Полемон вёл разгульную и расточительную жизнь, но однажды, когда ему было около тридцати лет, будучи навеселе, во главе таких же как он, гуляк, случайно ворвался в школу Ксенократа. Ксенократ, несмотря на неожиданное шумное вторжение, , невозмутимо продолжил лекцию, и его рассуждения заинтересовали Полемона. Через некоторое время он порвал со своим прошлым и стал вести умеренный образ жизни. Ксенократ стал для него образцом для подражания. Благодаря прилежанию и способностям, он был лучшим учеником школы и в 315 г. после смерти Ксенократа, стал схолархом. Полемон известен своей уравновешенностью, серьёзностью, самообладанием и передовыми убеждениями. Среди его учеников были Кратет Афинский, Крантор, Зенон Китийский и Аркесилай. Диоген Лаэртский говорит, что он жил затворником в саду Академии и умер в преклонном возрасте от чахотки. Руководство Академией наследовал Кратет. Диоген Лаэртский сообщает, что по своим воззрениям он был близок к Ксенократу, и утверждал, что нужно упражняться в делах, а не в диалектических умозрениях, «выучить гармонику по учебнику, но без упражнений — это всё равно что изумлять всех вопросами, не противоречить самому себе в распорядке собственной жизни». Ценил Софокла и Гомера. Говорил, что Гомер — это Софокл в эпосе, а Софокл — это Гомер в трагедии. Согласно Диогену Лаэртскому, Полемон оставил несколько трактатов, но уже в словаре «Суда» (X в. н.э) сказано, что ни один не сохранился. Климент Александрийский цитирует его (или другого философа по имени Полемон): «В отношении жизни в согласии с природой». Подобный пассаж есть также у Цицерона, который говорил о Полемоне, который считает высшим счастьем жизнь в согласии с законами природы.
[172] Стих из Еврипида; Nauck, TGF, Eur., No 1086. Цитируется также в Moralia, 88d; 481 e; 1110 e.
[173] Hom., Il., XI, 313.
[174] Hom., Il., VIII, 234 ; Гектор — в греческой мифологии сын Приама и Гекубы, главный троянский герой в «Илиаде». Об участии Гектора в военных действиях в первые годы войны источники сообщают только, что от его руки пал Протесилай, первый вступивший на троянскую землю (Apollod., epit., III, 30). Прославился Гектор на десятом году войны. Как старший сын Приама и его непосредственный преемник, он возглавляет боевые действия троянцев, сам отличаясь силой и геройством. Дважды он вступает в единоборство с Аяксом Теламонидом, наиболее могучим после Ахилла ахейским героем (Hom., Il., VII, 181-305; XIV, 402-439). Под руководством Гектора троянцы врываются в укреплённый лагерь ахейцев (XII, 415-471), подступают к ахейским кораблям и успевают поджечь один из них (XV, 345-388 ; 483-499; 591-745). Гектору удаётся также сразить перед самыми воротами Трои Патрокла и совлечь с убитого доспехи Ахилла (XVI, 818-857). После вступления Ахилла в бой Гектор, невзирая на мольбы родителей, остаётся с ним в поле один на один и погибает в поединке у Скейских ворот, предсказывая близкую смерть самому Ахиллу (XXII, 25-360). Последний, одержимый жаждой мести за Патрокла, привязывает тело убитого Гектора к своей колеснице и объезжает вокруг Трои, волоча труп сражённого противника. Хотя в дальнейшем Ахилл продолжает осквернять тело Гектора, его не касаются ни хищные звери, ни тлен; мёртвого Гектора оберегает Аполлон, помощью которого Гектор неоднократно пользовался при жизни. Бог дважды возвращал ему силы в поединках с Аяксом (VII, 272ff; XV, 235-279), помог Гектору во время поединка с Ахиллом, пока жребий судьбы не указал на неизбежность его кончины (XXII, 203-213). Поддержка, оказываемая Гектору Аполлоном, послужила в послегомеровской традиции поводом для утверждения, что Гектор был сыном самого бога (Stesich., frg. 47). Аполлон первым поднимает свой голос в защиту убитого Гектора на совете богов, после чего Ахилл получает от Зевса приказ выдать тело убитого Приаму, который устраивает сыну почётные похороны. Исследователи древнегреческого эпоса давно обратили внимание на то, что с именем Гектора не связаны какие–либо другие события Троянской войны, кроме изображённых в «Илиаде». Могилу Гектора показывали не в Троаде, а в Фивах (Paus., IX,18,5); это делает возможным предположение, что по происхождению Гектор — беотийский герой, и его сражение с Ахиллом первоначально имело место на греческой почве. Только относительно поздно образ Гектора был включён в круг сказаний о Троянской войне, в которых Гектор больше, чем какой–либо другой герой, олицетворяет идею патриотического долга. Вероятно, именно поэтому образ Гектора пользуется большой симпатией автора «Илиады». С особенной теплотой Гектор изображён в знаменитой сцене прощания с женой Андромахой (VI, 370-502).
[175] Hom., Il., IX, 461; Феникс — сын беотийского царя Аминтора. По наиболее распространённой версии, наложница его отца Фтия (или Клития) пытается соблазнить Феникса, но не добившись успеха, ложно обвиняет его перед Аминтором (Apollod., III, 13,8). По другой версии (Hom., Il., IX, 447-461), Феникс на самом деле овладевает наложницей отца, но делает это по просьбе матери, желающей из ревности отомстить своему супругу. Разгневанный Аминтор ослепляет Феникса, который находит убежище у Пелея (у Гомера ослепление и исцеление Феникса заменены проклятием со стороны Аминтора). Пелей поручает Фениксу воспитание Ахилла и со временем отдаёт ему власть над долопами. Под Троей, куда Феникс отправляется вместе с Ахиллом, он пытается примирить Ахилла с Агамемноном (Hom., Il., IX, 474-605). После взятия Трои Феникс отправляется вместе с Неоптолемом кружным путём в своё царство, но по пути умирает в стране молоссов (в Эпире) (Apollod., epit., VI,12).
[176] Hom., Il., XIII, 116.
[177] Hom., Il., V, 171 ; Пандар — союзник троянцев, предводитель ополчения из Зелии на реке Эсеп. Пандар выступает как искусный стрелок из лука; побуждаемый Афиной, он ранит Менелая и этим нарушает договор о перемирии, заключённый перед поединком Менелая с Парисом (Hom., Il., IV, 86-147). В другой раз Пандар стреляет в Диомеда, который благодаря вмешательству Афины отделывается лёгкой раной и вскоре убивает Пандара ударом копья в лицо (V, 95-120 ; 166-296). По происхождению Пандар является ликийским героем, имевшим культ в Пинаре; в «Илиаде» воспоминание об этом сохраняется в имени отца Пандара — Ликаона, героя–эпонима Ликии, и в близости Пандара к Аполлону — «славному ликийскому лучнику» (IV, 101 ; 119).
[178] Eurip., Phoenissae, 1688 ; Эдип — в греческой мифологии — царь Фив, сын Лая и Иокасты. Оракул предсказал Лаю, что если он женится на Иокасте, то умрёт от руки своего сына. Ослушавшись предсказания, Лай женится на Иокасте. После рождения сына, опасаясь за свою жизнь, он приказывает проколоть ноги новорождённого Эдипа и выбросить его у подножия горы Киферон. На третий день после рождения, зимой, Эдип брошен в горах, в долине Киферона. Ему сковали суставы ног. Там его нашёл коринфский пастух. Пастух отнёс мальчика в Коринф к царю Полибу, который воспитал его как родного сына, дав ему имя Эдип, то есть «имеющий вспухшие ноги». Ребёнок был воспитан в местечке Тенея у Коринфа. Когда Эдип достиг зрелости, ровесники стали обвинять его в том, что он приёмыш и тогда он отправился в Дельфы. Дельфийский оракул через пифию предсказал ему, что он убьёт своего отца и женится на матери. Избегая Полиба, которого Эдип считал своим отцом, он отправился в Фивы. По дороге в Фивы, у распутья трёх дорог, он встретил Лая, вступил в спор с его возницей и убил Лая. Согласно трагедиям, Лай наехал колесом ему на ногу, за что Эдип убил его посохом. Затем Эдип смыл кровь после убийства в источнике, названном Эдиподия. Явившись в Фивы Эдип освободил город от Сфинкс, разгадав её загадку, за что Фивы избрали Эдипа своим царём, и он женился на вдове Лая (т. е на своей матери Иокасте) (у Гомера — Эпикасте). От неё он имел сыновей — Этеокла и Полиника и дочерей Антигону и Исмену. Другие называют жёнами Эдипа также Евриганею и Астимедусу. В наказание за такое преступление (пусть и совершённое неосознанно) боги послали на Фивы моровую язву и объявили, что она не прекратится, пока не будет изгнан из города убийца Лая. Узнав истину его жена Иокаста повесилась, а Эдип в отчаянии ослепил себя. Когда сыновья стали пренебрегать им, он их проклял. Затем несчастный слепец покинул Фивы в сопровождении своей дочери Антигоны и после долгих странствований умер в Колоне, близ Афин, в храме Эриний. Могила — в святилище Эриний в Афинах, по мнению Павсания, кости перевезены из Фив. Гесиод описывает, что Эдип умер в Фивах. Его похоронили там, но затем как нечестивца перенесли в селение Кеос в Беотии, а затем на священный участок Деметры. Надгробные игры по Эдипу упомянуты в «Илиаде».
[179] Eurip., Hercules Furens, 1250.
[180] Hom., Il., V, 800.
[181] Из неизвестного поэта; Nauck, TGF, Adesp., No 9. Здесь речь идет об Ахилле. Фетида, зная, что её сыну всё же предопределено судьбой погибнуть под Троей, стремилась спасти его и с этой целью спрятала во дворце царя Ликомеда на острове Скирос. Там Ахилл жил одетый в женские одежды среди дочерей Ликомеда. Здесь от тайного брака Ахилла с дочерью Ликомеда — Деидамией родился сын Пирр, прозванный позднее Неоптолемом. Когда ахейские вожди узнали предсказание жреца Калханта, что без участия Ахилла поход под Трою обречён на неудачу, они отправили на Скирос посольство во главе с Одиссеем. Под видом купцов Одиссей и его спутники разложили перед собравшимися женские украшения вперемежку с оружием (мечом, щитом и др.). По версии, восходящей вероятно к Еврипиду, Одиссей велел своим воинам сыграть сигнал тревоги. Испуганные девушки разбежались, тогда как Ахилл схватился за оказавшееся под руками оружие и бросился навстречу врагу (Apollod., III, 13,6-8). Так опознанный греками Ахилл стал участником похода на Трою.
[182] Thuc., II, 64.
[183] Филотим с Коса — врач и главный магистрат (monarchos) Коса в первой половине III в. до н. э. Вместе с Герофилом был учеником Праксагора и стал одним из классиков греческой медицины (Galen, De examinando medico, V,2), хотя до наших дней дошли лишь фрагменты его сочинений. Он занимался анатомией, помещал душу в сердце и считал головной мозг только бесполезным придатком спинного мозга (Galen, De usu partuim, VIII,3; 12).
[184] Eurip., Phoenissae, 528.
[185] Hom., Il., VI, 347.
[186] Hom., Il., VI, 326.
[187] Hom., Il., IX,109 ; Нестор — в греческой мифологии царь Пилоса, сын Нелея. Единственный из двенадцати сыновей Нелея, уцелевший после войны пилосцев с Гераклом. В источниках это объясняется большей частью тем, что Нестор находился в это время вдали от родины, в Герении (поселение на северо–восточном побережье Мессенского залива) (Apollod., I, 9,9); отсюда производили частое в эпосе прозвище Нестора «конник Геренский». В «Илиаде» он изображается старцем, славящимся мудростью и житейским опытом, в трудные моменты к нему обращаются за советом самые храбрые вожди. В прошлом Нестор и сам отличался мужеством: он неоднократно возглавлял своих соплеменников в сражениях с соседями–эпейцами, одолел в единоборстве могучего аркадского героя Эревфалиона (Hom., Il., XI, 669-760; VII, 132-156), принимал участие в сражении лапифов с кентаврами, в калидонской охоте и (по более поздним источникам) в походе аргонавтов. Он сыграл огромную роль в сборе ахейского войска для похода под Трою и сам явился во главе 90 боевых кораблей в сопровождении сыновей Антилоха и Фрасимеда. В меру своих сил он вступает в бой и во время осады Трои; здесь он подвергся атаке со стороны Мемнона и уцелел только благодаря вмешательству Антилоха (Hom., Od., IV, 187ff; Pind., Pyth., VI., 28-42). После войны Нестор в числе немногих ахейских героев вернулся невредимым на родину (Hom., Od., III, 4-485). Исходя из данных «Одиссеи», Страбон (VIII, 3,26) отождествил столицу царства Нестора с городом Пилос в Трифилии (область на западном побережье Пелопоннеса, между Элидой и Мессенией). Однако, как показали раскопки 30-50х годов XX века, центром древнего микенского государства был Пилос на побережье Мессении; здесь был раскопан дворцовый комплекс с фресковой живописью и архив глиняных табличек с надписями на линейном письме В. Поскольку этот дворец погиб от пожара ок. 1200 г. до н. э, то, возможно, что в сознании автора «Одиссеи» воспоминания о некогда богатом мессенском Пилосе соединились с местонахождением более скромного микенского поселения в Трифилии.
[188] Возможно из «Сотрапезников»; Nauck., TGF, Soph., No. 141.