Умберто Бултриджини — профессор греческой истории, известный своей работой о взаимоотношениях афинского полководца Кимона и его сестры Эльпиники. В своем анализе он подчеркивает значительное политическое влияние Эльпиники, утверждая, что она сыграла ключевую роль в карьере своего брата, опровергая традиционное изображение ее как просто вспомогательного персонажа. Интерпретации Бултриджини ставят под сомнение исторические нарративы, особенно те, что основаны на трудах Плутарха, которые часто принижают деятельность и политическую проницательность Эльпиники.
В 463/2 г. до н. э., вернувшись с успешной миссии на Фасос, Кимон предстал перед судом, когда его враги объединились против него. Так пишет Плутарх в «Жизнеописании Кимона» (14.2-3). Плутарх продолжает:
Согласно Стесимброту, Эльпиника, сестра Кимона, пришла умоляя к дверям Перикла, который был одним из самых яростных обвинителей Кимона. Перикл, улыбнувшись, сказал Эльпинике: «Старуха, старуха, как ты смеешь заниматься такими делами?» Однако на суде Перикл был очень мягок к Кимону и встал только один раз, чтобы дать показания, словно выполняя формальную обязанность.
Очевидно, что между двумя описанными сценами существует прямая причинно–следственная связь. В первой сцене Эльпиника стучится в дверь к самому суровому из обвинителей брата, предположительно накануне суда. Во второй сцене этот же обвинитель, который ранее был непреклонен, внезапно становится на удивление мягким и снисходительным по отношению к обвиняемому, в день суда. Здравый смысл подсказывает, что визит Эльпиника накануне повлиял на изменение позиции обвинителя, хотя мы не знаем точных деталей этого визита и его последствий.
Эпизод упоминается, без указания на источник, также в Per. 10, 6:
Ходили также слухи, что и ранее Эльпиника сумела сделать Перикла более снисходительным к Кимону, когда тот предстал перед судом по обвинению в тяжком преступлении. Ведь Перикл был одним из обвинителей, назначенных народом. Когда Эльпинике подошла к нему, тот, улыбаясь, сказал: «О Эльпиника, стара ты, стара, заниматься такими делами», — тем не менее, когда дошло до судебных прений, он лишь однажды поднялся, чтобы выполнить формальности обвинения, но ушел, причинив Кимону меньше вреда, чем все другие обвинители.
В этом отрывке Плутарх вспоминает традицию («говорят») о соглашении между Эльпиникой и Периклом о возвращении Кимона из остракизма. Затем Плутарх в ретроспективе вспоминает инцидент 463 г. до н. э. как предыдущий и аналогичный пример умиротворяющего вмешательства Эльпиники в отношении Перикла.
Плутарх, по всей видимости, с удовольствием вспоминает этот случай, потому что: упоминает серьезные переговоры о возвращении Кимона из изгнания, но при этом характеризует Эльпинику как умоляющую (deoméne), исключая любые подозрения, что она вела переговоры с Периклом на равных. Он изображает ее как женщину, вмешивающуюся в дела, которые ее не касаются, использующую банальные приемы соблазнения, уже утратившие силу из–за ее возраста. Поэтому, по мнению Плутарха, она заслужила невежливый ответ Перикла.
Однако Плутарх упускает общее несоответствие между ответом Перикла и последующим развитием событий после их встречи. Более того, в Per. 10, 6 он ненамеренно признает решающую роль Эльпиники в деле «смягчения» Перикла, что указывает на ее политический вес и влияние.
Если бы отношения Эльпиники и Перикла были задокументированы только в этом эпизоде, исследователи могли бы истолковывать действия Эльпиники в уничижительном ключе и оправдывать пренебрежительное обращение Перикла с ней, что отражено в традиции, которую Плутарх описывает с подозрительным удовольствием.
Мы сталкиваемся с анекдотом, основанным на существовании в Афинах довольно раскрепощенной и скандальной сестры Кимона по имени Эльпиника. Легко представить, что ее вмешательство в судебный процесс над ее братом могло основываться лишь на предложении личных услуг, что объясняет пренебрежительный и оскорбительный ответ Перикла, отвергающего ее как слишком старую для ведения политических и судебных дел.
Однако, несмотря на это, последующие события показывают, что вмешательство Эльпиники имело значительные политические последствия. Более того, в других эпизодах, описанных Плутархом, явно видны попытки принизить задокументированное политическое влияние этой женщины, в то время как другой древний источник, Стесимброт, зафиксировал ее активную политическую роль, хотя и с иными намерениями. Это ключевой момент, к которому мы еще вернемся.
Снисходительное отношение Плутарха к Эльпинике психологически мотивировано его неприятием образа женщины, несовместимого и неприемлемого для него. Эльпиника выходит за рамки ментальных схем и связанных с ними предрассудков благочестивого Плутарха. Он не может вписать ее даже в положительную категорию женщины, всецело преданной своему мужчине. Эльпиника плохо вписывается в этот стереотип из–за таких ее качеств, как самостоятельный политический талант (она скорее использует мужчину, чем служит ему). Плутарх не находит ни одной женской добродетели Эльпиники, которая могла бы оправдать ее вмешательство в политику. Эльпиника остается фигурой, которая злит и раздражает Плутарха, вызывая его личное неприятие и отторжение.
Эта женщина, чье политическое лидерство Плутарх обнаруживает в современном ему источнике, также является примером отношений с мужчиной–покровителем, которые, согласно традиции, должны быть брачными. Но по меркам Плутарха, это полностью неправильно, поскольку предполагает женское руководство и мужское подчинение. На этот счет Плутарх категоричен в своем трактате «Наставления супругам» (praec. coniug. Mor. 142d-e).
богатые люди и цари, которые почитают философов, тем самым придают вес и себе, и им. Но философы, которые становятся слугами богатых, не приумножают свою славу, а лишь умаляют ее. То же самое происходит и с женщинами. Если они подчиняются своим мужьям, их хвалят, но если хотят ими командовать, ведут себя более бесчестно, чем те, кто позволяет собой командовать.
Отношение Плутарха к Эльпинике частично является источником современной непреклонности не признавать очевидный смысл свидетельств о ее политической роли. Современные исследователи пытаются всевозможными способами обойти непосредственный и очевидный смысл свидетельства Плутарха о встрече Эльпиники и Перикла в 463 г. до н. э. , в основном из–за предвзятого недоверия к другому древнему источнику, Стесимброту, что ставит под сомнение достоверность сообщения о слабом усердии Перикла как обвинителя.
Существуют различные гипотезы относительно оправдания Кимона в суде. По одной из версий, он был оправдан просто потому, что по–прежнему был в силе и/или благодаря своим выдающимся ораторским способностям.
Другая гипотеза заключается в том, что Кимон и Перикл заранее заключили соглашение (при этом без посреднической инициативы Эльпиники). Но должны ли мы допустить, что Перикл организовал судебный процесс для своего политического союзника, рискуя устранить его с политической арены?
Еще одно предположение состоит в том, что судебный процесс был лишь своего рода демонстративным актом или «проверкой сил» противостоящих сторон.
Таким образом, позиция Перикла могла быть частью «умелого маневра Перикла и, возможно, самого Эфиальта» с целью избавиться от присутствия Кимона путем последующего предоставления ему миссии в Мессении. Однако, процесс этот, по сути, был обвинением в государственной измене, фактически повторением нападения Ксантиппа, отца Перикла, на отца Кимона, что привело к разорению к гибели Мильтиада в 489 году до н. э., поэтому маловероятно, что Перикл организовал бы его, не будучи уверенным в возможности добиться обвинительного приговора.
Альтернативная идея, пользующаяся широким признанием, состоит в том, что обвинители действительно были настроены серьезно, но Перикл внезапно осознал сильную политическую поддержку, которой все еще пользовался Кимон, и слабые шансы на осуждение.
Имеется утверждение, что Перикл внезапно проявил достойное и сбалансированное поведение, в отличие от фантазийной версии одного писателя V века. Если считать вероятным, что Стесимброт приписывает эту мягкость вмешательству сестры Кимона Эльпиники, можно спросить, почему Перикл не подумал об этом раньше, прежде чем ввязаться в этот замес.
Эта внезапная осмотрительность совершенно несовместима с ролью Перикла как лидера обвинителей, самого ожесточенного из них. Тем не менее, в последнее время вновь была высказана мысль, что Перикл руководствовался точным расчетом, поскольку он не намеревался избавляться от своего оппонента или устранять его с политической арены, по крайней мере до тех пор, пока не получил полный контроль над ситуацией в Афинах.
Данная интерпретация утверждает, что предполагаемые расчет и благоразумие Перикла появились внезапно, как волшебство, в день суда над Кимоном. До этого Перикл был признанным координатором и самым решительным лицом в коалиции, организовавшей судебную атаку. Эта интерпретация не имеет особого смысла.
Стесимброт утверждал, что Кимон был лишен культуры и красноречия (Plut. Cim. 4, 5) Это, возможно, было поводом для полемики с Ионом Хиосским, другом Кимона.
Предполагается также, что Эфиальт лишь притворялся яростным противником военной экспедиции на помощь Спарте (Plut. Cim. 16, 9).
Сам факт процесса, похоже, подтвержден в «Афинской политии» Аристотеля (27.1), где говорится об отчете Кимона после его стратегии. Это судебное разбирательство ознаменовало начало политической карьеры Перикла.
Эльпиника, сестра Кимона, предприняла «смелую и неосторожную» попытку помочь своему брату, обратившись к Периклу. Несмотря на то, что этот поступок расценивался как неподобающий для уважаемой афинской дамы, считается, что Перикл ответил ей «подходящим, хоть и не слишком галантным» образом (Каган).
Однако современные критики скептически относятся к древним объяснениям вмешательства Эльпиники. Утверждается, что Перикл был не склонен доводить политическое соперничество до крайности, по крайней мере, в тот момент (Штадтер). Тем не менее, некоторые полагают, что сигналы в источниках для проверки этой версии присутствуют, и пришло время удовлетворить современных критиков (Блоедоу).
В то же время высказывается мнение, что маловероятно, что мольба Эльпиники вызвала сочувствие у молодого Перикла, поскольку это происходило в разгар политической борьбы (Мариджио).
Согласно другому толкованию, призванному отодвинуть свидетельство Стесимброта на второй план, оправдание Кимона было ожидаемо из–за маловероятности того, что Афины действительно намеревались продолжить военные действия против Македонии. Судебная атака, хотя и реальная, «выглядит как попытка политическмх соперников Кимона воспользоваться его упадком после войны с Фасосом — и это несмотря на отсутствие у Плутарха упоминаний о заранее спланированном и согласованном плане нападения на Македонию и несмотря на то, что вряд ли можно говорить о закате Кимона до его вмешательства в Мессении.[1]
Складывается впечатление, что исследователи предприняли все возможное, чтобы исключить Эльпинику из той роли, которую она, согласно свидетельствам в Cim. 14, 2-3 и Per. 10, 6 несомненно сыграла.
Подчеркивается удивительное упорство, с которым в исследованиях механически повторялась мысль, что Перикл отверг Эльпинику и заявил об этом в спорной фразе. Обращается внимание на упрямство, с которым не учитывалось очевидное несоответствие между этой фразой и реальным поведением Перикла.
В данном случае, Плутарх представляет предполагаемый ответ Перикла Эльпинике как пренебрежительный. Хотя на первый взгляд такое толкование кажется очевидным в контексте рассказа, оно противоречит самому развитию событий. В действительности, ответ Перикла, приведенный Плутархом, не имеет смысла, поскольку впоследствии Перикл поступает прямо противоположным образом тому, что можно было бы ожидать после столь пренебрежительного ответа в частном разговоре. Он действует противоположно, причем на публичном уровне.
Внезапная потеря интереса Перикла к политической атаке, которую он сам инициировал, имеет единственное объяснение — вмешательство Эльпиники, сестры Кимона, накануне судебного процесса (Plut. Cim. 15, 1). Именно это невмешательство Перикла, главного обвинителя, и определило оправдание Кимона, что соответствует традиции V века до н. э. (Стесимброт), в то время как Плутарх уделяет большое внимание самозащите своего героя Перикла (Plut. Cim. 14, 4).
Главный элемент, заставляющий склониться к интерпретации, что Перикл не мог сказать отталкивающую фразу Эльпинике, поскольку он принял ее требования, — это сама фраза, которая, судя по всему, восходит к достоверной традиции (Стесимброт). Настоящий вопрос — кто породил этот слух об отказе Перикла, и тон повествования Плутарха дает возможность увидеть, кто мог быть заинтересован распространять эту оправдательную версию.
Перикл должен был оправдать свое удивительное или по крайней мере непоследовательное поведение. Согласно тексту, он должен был объясниться перед своими союзниками (systántes) — «противниками Кимона». Перикл представлен как лидер коалиции против Кимона (Cim. 14, 3).[2]
Нельзя создать коалицию, чтобы устранить политического противника, а затем в последний момент все отменить, особенно когда всем известно, что искусная и очаровательная Эльпиника приходила к нему домой накануне вечером.
Перикл должен был оправдать свое поведение, особенно перед союзниками (систантами), которые от него «ожидали такого же успеха в обвинении, как и Ксантипп против отца Кимона Мильтиада в 489 году»
Встает вопрос: как отреагировали бы соратники Перикла на его внезапное молчание и бездействие на судебном процессе против Кимона? Они могли бы сделать выводы, зная, что Эльпиника была умелой в политике и фактически координировала политику своего брата Кимона, а также что Перикл мог уступить чарам приятной сорокалетней женщины, чтобы оправдать свое поведение, отвлекая внимание от более важных политических переговоров.
Ответ Перикла Эльпинике («Не стала бы старуха мирром мазаться.») можно рассматривать как выражение отвержения и презрения к пожилой женщине, которое имеет корни в литературной традиции и является своего рода клише.
Здесь демонстрируются диалектические способности Перикла, который умело использовал общие фразы, чтобы скрыть истинную суть происходящего.
Изображение Эльпиники на фреске в Пестрой Стое следует рассматривать как часть пропагандистской кампании, организованной окружением Кимона.
Реакция Перикла на визит Эльпиники была ответом, который он якобы дал, но на самом деле не давал. Перикл утверждал, что ответил Эльпинике: «Забудь об этом, ты уже для этого старовата», чтобы опровергнуть связь между визитом и его трансформацией из яркого обвинителя в мягкого судью. Плутарх воспринял ответ, поскольку он соответствовал его представлениям об Эльпинике как «политической женщине». Плутарх неуместно использовал эту фразу в другом случае противостояния между Периклом и Эльпиникой, в «Жизни Перикла», что показательно для его подхода.
Стоит задаться вопросом, перенимал ли Плутарх у Стесимброта не только факты, но и тон и намерения, с которыми Стесимброт их представлял. Все указывает на обратное. Как будет уточнено далее, Стесимброт приводит эти факты, включая цитату Перикла, в той части своего памфлета, которая была направлена на очернение образа Перикла.
Я не думаю, что Стесимброт цитировал слова Перикла как нечто положительное для его образа. Скорее, он цитировал их как лицемерный и лживый ответ человека, который был вынужден каким–то образом отрицать связь между визитом женщины и политическим решением — связь, которую многие считали нарушением договоренностей с систантами. Плутарх был поражен образом Эльпиники как политической фигуры, который проступал в работах Стесимброта. Хотя для самого Стесимброта это было лишь средством очернить Перикла, имевшего дело с известной скандальной женщиной, Плутарх с готовностью воспринял это высказывание, поскольку оно соответствовало его собственным представлениям. Более того, Плутарх неоднократно использовал эту фразу, чтобы принизить роль Эльпиники.
Эльпиника, сестра Кимона, обладала политической хваткой и использовала ее в ключевые моменты карьеры брата, при этом ее отношения с Периклом играли центральную роль. Действительно, нужно избавиться от представления, что Стесимброт просто сочинял истории; маловероятно, что он делал это ради развлечения читателей или из–за презрения к тому, что женщина высказывает политические мнения публично. Скорее, целью Стесимброта была критика не самой Эльпиники, а великого Перикла, который на самом деле вел политику при участии женщины.
В данном случае определяющим фактором становится то, как Плутарх (хоть и с неудовольствием) находит у Стесимброта сведения о других случаях встреч и конфронтаций между Эльпиникой и Периклом. В первую очередь, это известие о тайном соглашении об условиях досрочного возвращения Кимона из остракизма, которое Плутарх включает в сложную и содержательную главу биографии Перикла (10, 5-6). Мой тезис заключается в том, что и в случае 463/2 гг. до н. э. Эльпиника вела переговоры с Периклом на равных и убедила его с точки зрения политической целесообразности, вероятно, предложив за столом переговоров взаимовыгодное соглашение, точно так же как она успешно сделает это позже, когда возникнет соглашение между ней и демократическим лидером несколько лет спустя в другом известном нам случае их встречи.
В нашем вопросе рассматривается спорная проблема датировки возвращения Кимона из остракизма. По нашему мнению, это произошло перед истечением естественного срока остракизма, наложенного на Кимона в 462/1 г. до н. э.
Согласно Плутарху, некоторые считали, что тайные переговоры Эльпиники с Периклом от имени Кимона стали необходимым условием для возвращения Кимона на пост стратега. Это позволило ему вновь получить престижное военное назначение в регионы, где он ранее одерживал успехи (Plut. Per. 10, 5):
Некоторые утверждают, что возвращение Кимона из изгнания было инициировано Периклом только после того, как между ними, при посредничестве его сестры Эльпиники, было достигнуто тайное соглашение. По этому соглашению, Кимон должен был отправиться во главе флота из 200 триер для покорения территорий Великого Царя, в то время как Периклу доставалась власть в самих Афинах. Кроме того, ходили слухи, что и ранее Эльпиника смягчала позицию Перикла по отношению к ее брату.
Исследования неоднократно предполагали стесимбротское происхождение этой информации, и, вероятно, это предположение верно. Если допустить стесимбротское происхождение сообщения о конфронтации Перикла и Эльпиники в 439 г. до н. э. (см. § 3), то все указывает на то, что Стесимброт уделял особое внимание теме отношений и встреч между Эльпиникой и Периклом. Примечательно, что в главе «Жизни Перикла» (10, 6) Стесимброт не упоминается даже для описания эпизода 463/2 г. до н. э., хотя, как отмечено в «Жизни Кимона» (14, 5), Плутарх ссылался на него в этом эпизоде.[1]
Структура параграфов, посвященных возвращению Кимона в 10‑й главе «Жизни Перикла», раскрывает основную цель — ослабить роль Эльпиники в этом событии около 452/451 гг. до н. э.: Эльпиника выступала посредницей в переговорах с Периклом о досрочном возвращении ее брата Кимона. Это возвращение было основано на согласованном разделении сфер влияния и власти между ними.
По словам Плутарха, после битвы при Танагре, в которой друзья Кимона героически пали на поле боя, опровергнув подозрения в филолаконизме, среди афинян распространилось всеобщее сожаление и тоска по Кимону. Отсюда Перикл, осознав эти настроения, не стал колебаться и «угодил большинству», добившись отмены остракизма Кимона и его возвращения из изгнания. Это позволило Кимону вернуться и заключить мир со Спартой, с которой он имел тесные связи.[2]
Плутарх подчеркивает, что спартанцы ненавидели Перикла и других демагогов, но были близки к Кимону. Именно благодаря личным качествам Перикла, его способности улавливать народные настроения и выступать в роли их выразителя, стало возможным возвращение Кимона и заключение мира.
После отступления о традициях, связанных с Эльпиникой, и полемики с Идоменеем, обвинившим Перикла в убийстве Эфиальта, Плутарх вновь подчеркивает благородство и честолюбие Перикла.
Согласно другой версии, приписываемой неназванным «некоторым», Перикл не стал инициировать возвращение Кимона только потому, что этого хотел народ. Эти «некоторые» источники вводят важную деталь — переговоры и компромисс между Периклом и представителем группировки Кимона, Эльпиникой, которые привели к немедленному возвращению Кимона с восстановлением его полномочий стратега.
Согласно этой версии, Эльпиника вела переговоры с Периклом о возвращении брата и смогла добиться для Кимона возможности возглавить флот из 200 триер, чтобы действовать в тех же районах, где он ранее одержал свои крупнейшие военные победы и достиг пика популярности и силы в Афинах.
Плутарх опять сталкивается с влиятельным источником, Стесимбротом, который изображал Эльпинику, сестру Кимона, в качестве главной героини, чтобы принизить Перикла.
Плутарх фиксирует факт, что Перикл — по некоторым сведениям — издал указ о возвращении Кимона в Афины не раньше, а позже, после переговоров с Эльпиникой.
Плутарх использует эту информацию о переговорах Перикла и Эльпиники, чтобы опровергнуть стесимбротовское изображение его как «Олимпийца», вынужденного вести переговоры с женщиной по важным политическим вопросам.
Плутарх также использует эту информацию, чтобы унизить Эльпинику, которая, по его мнению, претендовала на участие в политике.
Плутарх ссылается на «знаменитую фразу Перикла Эльпинике», которая, вероятно, содержалась в источнике, упоминающем соглашение 452/1 г. до н. э. Плутарх использует эту фразу, чтобы провести аналогию с ситуацией 439 г. до н. э., которую он затем описывает более подробно.
Плутарх демонстрирует конфликтные отношения с упомянутым источником и стремится интерпретировать события в редуктивных терминах равного торга между Периклом и политическим деятелем кимоновской фракции.
Современная критика занимает определенную позицию и проявляет тенденцию.
В комментарии к «Жизни Перикла» Стадтер серьезно рассматривает возможность, что переговоры о возвращении Кимона — это вариация абсурдной истории (приписываемой Антисфену, но это спорно). В этой истории Перикл потребовал секса с Элпиникой в обмен на возвращение Кимона, предполагая инцест между ними.
На самом деле очевидна ненадежная упрощенность, основанная на смешении искаженных данных об инцесте. Предполагается, что Элпиника была пассивна в браке с Каллием и в инициативе развратного Перикла.[3]
Перейдем к Plut. Per. 28, 4-7, другому немаловажному случаю встречи–противостояния между Эльпиникой и Периклом. В этом отрывке рассказывается о возвращении Перикла в Афины после победы в Самосе.
Вернувшись в Афины после покорения Самоса, Перикл устроил блестящие и торжественные похороны павшим в войне, и произнеся надгробную речь, как принято, у могил, был восхвален. Когда же он сходил с трибуны, женщины протягивали ему руки и украшали его голову венками и лентами, как победителя–атлета, но Эльпиника, подойдя к нему, сказала: «Как же велики твои деяния, о Перикл, и как достойны венков, хотя ты погубид столько благородных граждан, сражаясь не против финикийцев или мидян, как мой брат Кимон, а покорив союзный и родственный город!» Говорят, что в ответ Перикл улыбнулся, не теряя самообладания, и затем обратился к ней словами Архилоха: «Не следует тебе умащаться благовониями, ибо ты уже стара».
После подавления восстания на Самосе в 439 г. до н. э. Перикл произнес официальную погребальную речь в честь погибших афинян. Когда он сходил с трибуны, большинство женщин восхваляли его как рок–звезду, но Эльпиника иронично похвалила его подвиг, отметив, что в отличие от побед ее брата Кимона над варварами, победа Перикла обошлась ценой жизни многих афинян в войне против союзного полиса. Перикл в ответ лишь улыбнулся и процитировал Эльпинике стих Архилоха, в котором старухе напоминалось, что она уже слишком стара, чтобы краситься.[1]
Таким образом, в двух случаях — когда Перикл заступился за Кимона в 463/2 г. до н. э. и когда Эльпиника публично критиковала его внешнюю политику в 439 г. до н. э. — он продемонстрировал полное безразличие и презрение, выражая это циничной улыбкой. Ситуации и диалоги в этих двух случаях, вплоть до выражения лица, подозрительно схожи. Но есть и существенные различия. В первом случае, как мы видели, безразличие Перикла не подтверждается фактами (что крайне смущает Плутарха). В 463 г. до н. э. Перикл фактически согласился и положительно ответил на просьбы женщины.
Согласно анализу, Перикл не произносил саркастическую фразу, приписываемую ему Плутархом, в ответ на обвинения Эльпиники в 439 г. до н. э. И вот почему:
Ответ Перикла не соответствует контексту и неуместен. Нет смысла высмеивать пожилую женщину за ее внешность, когда она обвиняет его в проведении внешней политики, отличной от идеалов борьбы с персами, которых придерживался его брат Кимон.
Более вероятно, что Перикл предоставил официальную версию, чтобы защититься от критики радикальной оппозиции Кимона. Стесимброт, источник более близкий к событиям, вспоминал этот ответ в совершенно ином духе, нежели Плутарх.
Плутарх, вероятно, произвольно приспособил ученую цитату, которую его неуточненный источник связывал с ситуацией 463 г. до н. э., когда Эльпиника была значительно моложе. Нет смысла высмеивать ее за старость в тот момент.
Стесимброт, вероятно, также использовал этот факт исключительно для осуждения Перикла и афинской империалистической политики, которую в тот момент воплощал Перикл. Стесимброт с удовольствием поддерживает критику, которую самая политически дальновидная женщина гегемонистского полиса направила на Перикла, который на самом деле ничего не ответил.
Показательно, что некоторые современные критики, такие как Мейер, Клоше и Каган, почувствовали необходимость заменить Перикла и ответить за него, возражая на обоснованные замечания Эльпиники аргументом, что и Кимон в конце концов не был мягок с союзниками. Фактически они взяли на себя труд ответить, поскольку Перикл не выдвинул ни одного аргумента против публичных обвинений Эльпиники.
Плутарх упоминает молчание Перикла в ответ на критику Эльпиники, однако, судя по всему, оно связано не столько с опасениями за его публичный имидж, сколько с дурной репутацией самой Эльпиники, чья нравственность считалась «безнадежно подорванной» из–за ее известных незаконных отношений с Полигнотом и циничного брака с Каллием исключительно по расчету.
Эльпиника, будучи знатной афинянкой, обладала значительным влиянием, однако ее сомнительная репутация, похоже, заставляла Перикла воздерживаться от прямого ответа на ее обвинения. Автор выражает сомнения в том, что цитата Архилоха из уст Перикла, описанная Плутархом, могла быть истинной или приписанной ему современниками. Вместо этого предполагается, что фраза была искусственно вставлена Плутархом в контекст 439 г. до н. э. для придания колорита рассказу о столкновении между Периклом и Эльпиникой.
Автор считает маловероятным, что Перикл использовал цитату как красноречивый и прямолинейный призыв к Эльпинике не вмешиваться в мужские дела и больше не пользоваться своей красотой как политическим инструментом.
Согласно представленной информации Стесимброт занимался описанием экспедиции Перикла на Самос (Plut. Per. 26, 1, FGrHist 107 F 8) и, в частности, надгробной речи, произнесенной Периклом по этому случаю (Plut. Per. 8, 9, FGrHist 107 F 9). Несомненно, Стесимброт интересовался торжественным содержанием этой эпитафии, но у нас нет достоверных данных о том, в каком тоне и с какими намерениями он ее представлял.
Как будет подчеркнуто в ходе аргументации, Стесимброт свидетельствовал о важности (и особом значении) встречи–конфронтации между Периклом и Эльпиникой.
Плутарх, раздраженный ролью, которая, в любом случае, приписывалась Эльпинике, искажает эту важность, чтобы лишить ее ценности, вводя дискредитирующие аспекты, чтобы отвлечь внимание от этой роли.
В ответе Перикла Плутарх, похоже, поддался соблазну пуститься в далекие от логики умозаключения. Лори О'Хиггинс даже допускает возможность, что Перикл своим «ответом» хотел намекнуть на кровосмесительные связи с Кимоном, чтобы упрекнуть Эльпинику в «чрезмерной близости».
Кажется, от Перикла требуют слишком многого. Более простой ответ, возможно, был бы более уместен в данных обстоятельствах — а суть обстоятельств заключалась в публичной критике Эльпиникой внешней политики Перикла в официальной обстановке.
В цитате Архилоха следует видеть удовлетворительную интерпретацию и прямое авторское вмешательство Плутарха, который использует прием «копировать и вставлять» в пользу своих предрассудков. Это вмешательство происходит в контексте критического и деликатного момента открытого и неизбежного публичного политического противостояния между Эльпиникой и Периклом. Как мы пытались показать, Плутарх уделял Эльпинике очень большое внимание. Настолько большое, что невольно высветил игру по сокрытию и нивелированию ее роли в политическом руководстве.
Резкий контраст между неуместным ответом Перикла и его абсурдностью подчеркивает немалое значение публичной критики Эльпиникой внешней политики Перикла в официальной обстановке.
Выступление Эльпиники, по–видимому, оставило глубокий след в афинской памяти, несмотря на «ответ» Перикла. Плутарх защищает Перикла, загнанного в угол Эльпиникой. Он представляет выступление Эльпиники как демонстрирующее преемственность с политикой Кимона, направленной на спасение, а не враждебное отношение к ионийским союзникам.
Выступление Эльпиники стало ключевым в определении сферы деятельности Кимона, в соглашении с Периклом для его досрочного возвращения из остракизма. Это было возобновление пропагандистской методологии, прерванной непродуманной инициативой брата вмешаться в Мессению в 462 г. до н. э.3.3.
В этом отрывке также есть женщина с публичным голосом, вмешивающаяся в общественный и официальный контекст самовосхваления полиса и его политики после произнесения Периклом надгробной речи.
Эльпиника в 439 году до н. э. официально представляется вдовой, она находится в состоянии chereía (вдовства) — отсутствия мужчины–опоры, подобно женщинам, которых Перикл восхвалял в Эпитафии в 431/0 году до н. э.
Наконец, если мне необходимо вспомнить и о заслугах женщин, тех, которые теперь будут жить вдовством, то скажу все кратким увещеванием: велика будет ваша слава, если вы не окажетесь хуже, чем ваша природа, и если о ваших достоинствах или недостатках будут говорить как можно меньше.
Нет никаких сомнений — первая мысль, которую, по–видимому, разделял и Фукидид, и которую Перикл намеревался выразить, заключалась в том, что для женщин появляться на публике или заявлять о себе в общественном мужском пространстве полиса было настоящим «противоречием природе», дерзким и вызывающим поведением. И нет сомнений, что мы должны задаться вопросом — к кому именно обращался Перикл?
Великая слава (megále dóxa), о которой говорил Перикл, конечно же, касалась только публичной сферы, доступной лишь вдовам павших героев. Возможно, это было также связано с заботой историка Фукидида не давать простора сплетням об ответственности Перикла за начало конфликта, которые касались его личных отношений с Аспазией, «самой обсуждаемой женщиной в Афинах 430‑х годов.
Лично я бы, с одной стороны, подчеркнул важность публичной сферы, а с другой — предположил, что опасения, высказанные в этом отрывке, были прежде всего мыслями самого Перикла, которые Фукидид лишь использовал. Я не исключаю, что здесь затрагивается и другая тревога, связанная с конкретной женщиной и ее дерзким поведением, объединявшая Перикла и Фукидида по разным причинам.
Возможно, здесь женщина, с которой Перикл имел дело на политическом уровне, в частности, в похожей ситуации, когда произносил надгробную речь для павших на Самосе — другую знаменитую и почитаемую официальную речь. О ней мы знаем из источников, не связанных с Фукидидом (Plut. Per. 8, 9 (Stesimbrot, FGrHist 107 F 9); Arist. Rhet. 1365a 32 (cр.1407a). Более того, похоже, что у самого Фукидида были какие–то отношения с этой женщиной.
Надгробная речь Перикла, произнесенная в честь павших в начале Пелопоннесской войны, содержит примечательный призыв хранить молчание о женщинах. Этот призыв может быть связан с малым количеством сведений о жизни Кимона, политического соперника Перикла.
Дело в том, что первый и самый простой способ заставить замолчать — это самому не говорить. Поэтому есть соблазн увидеть в словах Перикла призыв к молчанию не только о женщинах, но и самих женщин. А ведь совсем недавно, в 439 г. до н. э., на погребении павших в войне с Самосом, женщина по имени Эльпиника публично выступила с речью! Перикл, вероятно, помнил об этом и хотел предотвратить подобные выступления.
Возможно, Перикл опасался, что женщины могут использовать похороны мужей, погибших на войне, для критики его внешней политики. Именно так и поступила Эльпиника в 439 г.
Так что в своей знаменитой Надгробной речи 431 г. Перикл мог мстить уже умершей Эльпинике, призывая женщин к молчанию. Он так и не ответил ей тогда, в 439 г., но теперь, в более благоприятных обстоятельствах, решил взять реванш.
Выступление исключительной женщины в публичной сфере Древних Афин может означать две вещи:
Несмотря на предполагаемое жесткое исключение женщин из «мужского клуба», контроль над их голосами на самом деле был не таким строгим. Исследовательница О'Хиггинс отметила, что в этом эпизоде участвовали и другие женщины, которые «публично ответили на речь Перикла». Их восторженная реакция контрастировала с критической позицией Эльпиники. Можно даже говорить о женской полифонии в официальном контексте участия в жизни полиса.
Никто не смог помешать Эльпинике высказаться. Источники подчеркивают, что ее поведение было противоположным «нормальным» женщинам, которые вели себя как восторженные фанатки. Это показывает исключительность Эльпиники. В этом многоголосии ее голос звучал диссонансом. Ее речь была обращена не только к Периклу, но и к присутствующему демосу.
Можно с уверенностью сказать, что в тот момент Эльпиника была женщиной с сильным и влиятельным публичным голосом, несмотря на свое женское положение. Более того, она продолжала публично высказываться даже после смерти Кимона, не исчезая вместе со своим «мужским авторитетом». Это опровергает представление о женщинах, действующих только в качестве служанок мужчин.
Из двух известных нам эпизодов, о которых сообщают традиционные источники, мы можем заключить, что Эльпинике выступала на равных с Периклом, самостоятельно отстаивая интересы своего менее талантливого брата Кимона. Она не была безвестной женщиной, а вела себя как настоящий лидер, противостоящий политике другого лидера. Можно сказать, что Эльпинике проявила свою политическую роль истинного лидера из–за кулис. Она активно осуществляла эту роль, пока имела возможность влиять на своего брата, направляя его политические решения и способствуя восстановлению его позиций в различных ситуациях. Важно помнить, что нам известны лишь два значительных эпизода из ее деятельности.[2]
Можно было бы уделить внимание гипотезе о том, что, как только Кимон покинул политическую сцену, его сторонники координировали свои действия через влиятельного деятеля из фракции Кимона. Об этом говорит Плутарх (Per. 11, 1), отмечая, что в отличие от Перикла, у Кимона был родственник Фукидид из Мелесии, который также был отстранен от дел в 444 г. до н. э.
В этом контексте Микела Ломбарди предполагает, что в контрасте персонажей софокловской «Антигоны» (Антигона и Креонт) можно усмотреть намек на Эльпинику, сражавшуюся против Перикла. Роль «серого кардинала» оппозиции Периклу, которую могла сыграть Эльпиника, подтвердилась бы особенно после ухода со сцены Фукидида сына Мелесии. Однако дата «Антигоны» (442 г. до н. э.) является аргументом против этой интерпретации, если действительно еще в 439 г. до н. э. Эльпиника сыграла эту роль.
Нет сомнения, что речи, которыми Эльпиника плюет в лицо Периклу в присутствии народного собрания, были типичны для «ортодоксальных» сторонников, оставшихся верными своему изгнанному вождю Фукидиду, сыну Мелесия. И в 439 г. до н. э. Перикл «оказался без эффективного соперника против него».
Подводя итог рассказу Плутарха, можно отметить, что противостояние Эльпиники с Периклом действительно привело к тому, что Перикл стал «ручным обвинителем» в деле Кимона, несмотря на сложные обстоятельства. Он проявлял презрение и сарказм к представленным доказательствам, что видно из его нелепых ответов, игнорирующих контекст ситуации (Per. 28). Плутарх также указывает, что Перикл осознавал сожаление афинян по поводу Кимона, но лишь после переговоров с Эльпиникой он решил использовать это осознание для политической инициативы (Per. 10). Ранее Перикл отвергал Эльпинику, характеризуя её как «неправильную», назойливую и надоедливую бабу.
Согласно Плутарху, причиной, по которой художник Полигнот использовал Эльпинику в качестве модели для изображения самой красивой из дочерей Приама, Лаодики, на фресках в Расписной Стое, были распространенные слухи об инцесте между Эльпиникой и ее братом Кимоном.
Плутарх осуждает это как попытку возложить всю ответственность за мнимые грехи Кимона на Эльпинику, основываясь на слухах о ее дурной репутации. Очевидно, Плутарх считает, что Полигнот намеренно использовал образ Эльпиники, чтобы намекнуть на эти слухи.
Хотя позже Плутарх подчеркивает склонность Кимона к женщинам (Cim. 4, 9-10), здесь он возлагает всю вину именно на Эльпинику. Таким образом, Плутарх обвиняет Эльпинику в том, что пятно инцеста и юношеское безрассудство Кимона были перенесены на нее, несмотря на отсутствие доказательств ее вины.
На самом деле, Плутарх с самого начала упускает намеки на проницательные действия самой Эльпиники.
В той же 4‑й главе биографии Кимона, биограф дает место традиции, которая, реагируя на враждебную традицию, настаивавшую на слухе о кровосмесительной связи между Кимоном и Эльпиникой, утверждала, что их отношения носили юридический и супружеский характер.
Эта традиция предоставляет полезные элементы для понимания динамики и целей брака Эльпиники с Каллием, заключенного около 488 года до н. э.
Есть те, кто говорит, что Эльпиника жила с Кимоном не тайно, а открыто в браке, поскольку из–за бедности оказалась недостойной благородного жениха, но когда Каллий, один из богатых людей Афин, влюбился в нее и сделал предложение, готовый уплатить в казну штраф за отца, она дала себя уговорить, и Кимон выдал Эльпинику замуж за Каллия (Plut. Cim. 4, 8).[3]
Бессмысленно надеяться определить источник известий, но способ изложения все же поучителен. Прежде всего следует отметить, что Каллий был не только богат, но и принадлежал к знатному роду, что делало его весьма подходящим женихом для Эльпиники, сестры Кимона. Более того, Каллий предложил выплатить огромный штраф, наложенный на отца Кимона, Мильтиада. Возникает вопрос, почему Эльпинику нужно было «убеждать» (peisthenai), то есть давать согласие на брак с Каллием. Это «убеждение» использовалось наряду (и фактически как предпосылка) с обычным согласием женщины со стороны ее опекуна. Ответ заключается в том, что peisthenai — это, по сути, «дать согласие» на брак с очень богатым Каллием, что означало решительное согласие Эльпиники на операцию «Каллий» — настоящий политический и финансовый план спонсорства. Неудивительно, что в исследованиях именно так и происходит, и peisthenai вызвало некоторое смущение. Сравнение с другими источниками показывает, что Эльпиника не ограничилась просто «дачей согласия».
Некий Каллий, человек не столько знатный, сколько богатый, заработавший большие деньги на рудниках, желая жениться на Эльпинике, предложил Кимону, что если тот отдаст ему свою жену Эльпинику, то он заплатит штраф за него. Когда Кимон с негодованием отверг такое условие, Эльпиника заявила, что не допустит, чтобы потомство Мильтиада погибло в государственных оковах, поскольку она могла бы этому помешать, и что она выйдет замуж за Каллия, если он выполнит то, что обещал. (Nep. Cim. 1, 3-4)
Если мы внимательно рассмотрим первоначальную реакцию Кимона на предложение Каллия, которая в повествовании Непота связана с браком между Кимоном и его сестрой Эльпиникой, а также с его заключением в тюрьму из–за неуплаты отцовского штрафа, мы понимаем, что имеем дело с традицией, которая направлена на то, чтобы Эльпиника руководила этой игрой. Достаточно сопоставить свидетельства Плутарха и Непота, чтобы понять, что на самом деле это дает совершенно иное направление к предпосылкам кимоновской традиции, на которую опирается Непот, и картина проясняется. Эльпиника не ограничилась простым согласием на брак (что уже вызывает удивление у сторонников «нулевой роли» греческих женщин); на самом деле, она определила верный путь, точно так же, как она впоследствии будет действовать с Периклом в переломные моменты политической карьеры своего брата. Свидетельство Плутарха о том, что Эльпиника «была убеждена» (peisthenai) Каллием, вызвало некоторое удивление в отношении того, что считается нормальным отсутствие права голоса женщины при выборе брака. Но на самом деле, это «убеждение» (peisthenai) означало решительное согласие Эльпиники на брак с богатым Каллием, что было частью ее политического и финансового плана. Этот ключ, значение которого Плутарх, похоже, не осознает (или не хочет признавать), сигнализирует о первом конкретном вмешательстве Эльпиники в построение политической карьеры Кимона. Это вмешательство дало ее брату необходимую поддержку для старта, хотя это противоречие традиции о царском состоянии Кимона (Arist. Ath. Pol. 27, 3). Уплата Каллием штрафа Мильтиаду имела первостепенное значение для карьеры Кимона. За брачным союзом Эльпиники и Каллия стояла разветвленная стратегия «политических союзов аристократических семей». Свидетельства двух античных биографов позволяют определить, что Эльпиника искусно направляла эти события.
Каллий принадлежал к знатному роду Кериков, и возможность его союза с Периклом не могла ускользнуть от его проницательного ума. Каллий, вероятно, постоянно выполнял функцию связующего звена с Периклом, что, вероятно, было запланировано его женой, сестрой Кимона. Его влияние на Перикла объяснялось положением ее мужа, самого удачливого xtkjdtrf в Афинах. Эльпиника сразу поставила перед собой высокую цель.
Стесимброт Фасосский является важным источником для понимания исторической роли Эльпиники, жены Кимона. Хотя его свидетельства фрагментарны и дошли до нас через призму критики Плутарха, они содержат полезные элементы для реконструкции супружеской стратегии Эльпиники. Современные исследователи часто относятся к Стесимброту с недоверием и пренебрежением, считая его анекдотическим автором, однако некоторые его фрагменты могут иметь ценность для понимания роли Эльпиники в политической жизни Афин V века до н. э. Моя реконструкция профиля Эльпиники предполагает переоценку стесимбротовской традиции, которая, несмотря на фрагментарность, является одним из немногих сохранившихся свидетельств V века до н. э. о женщине, «которая не была пустышкой».[1]
Что касается Стесимброта, то в последнее время на мой взгляд следует включить наблюдение Габриэллы Ванотти о том, что критики могли переоценить «сплетничающую» сторону произведений Стесимброта до такой степени, что это привело к суждениям, которые иногда вводят в заблуждение и имеют тенденцию чрезмерно унижать его исторический вклад. Необходима осторожность, поскольку почти все дошедшие до нас фрагменты Стесимброта были переданы Плутархом, который выбирал отрывки как биограф, в то время как сам Стесимброт мог включать материалы совершенно иного рода.
В исследованиях просочились некоторые здоровые сомнения относительно Стесимброта. Даже когда мы принимаем категорию слухов, всегда нужно спрашивать себя, на каком основании распространялся тот или иной слух. В любом случае, слухи отражают голос общественного мнения той эпохи, то, что было сказано и известно об этой женщине (Эльпинике) в ее время или вскоре после.
Стесимброт Фасосский некоторое время жил в Афинах и был современником описываемых им событий. Его труд содержал реальные факты или предвзятые мысли, которые могли быть основаны на наблюдениях за поведением Кимона. Стесимброт не мог надеяться на распространение явно необоснованных вымыслов или слухов, не рискуя при этом своей репутацией серьезного мудреца и хорошо оплачиваемого филолога–гомериста.
Стесимброт появляется в «Жизни Кимона» в тот момент, когда Плутарх начинает описывать персонажа (Cim. 4). Тут всплывают всякие темные и спорные моменты, которые, как мы уже говорили, Плутарх старается отнести к юности своего героя. И сразу в начале следующей главы херонейский биограф начинает исправлять его имидж, подчеркивая его явно положительные стороны (Cim. 5, 1).
Я считаю, что есть три основных момента, с которых следует начать оценку сведений Стесимброта о Кимоне и Эльпинике, вернее о Кимоне через Эльпинику:
1) Стесимброт — это современный источник;
2) То, что он рассказывает о Перикле и Кимоне, кроме истории о романе Перикла с невесткой, которую тоже упоминает Афиней (FGrHist 107 F 10a), мы можем найти только у Плутарха (FGrHist 107 FF 3-11);
3) Плутарх не слишком высоко ценил Стесимброта и относился к нему с недоверием (FGrHist 107 FF 3, 6, 8, 10b). Он даже делает некоторые оговорки, касающиеся подхода к источникам. В «Перикле» (13, 16), когда речь идет о клевете, которую Стесимброт высказывал о Перикле и его невестке, Плутарх жестко критикует искажения, вызванные личными предвзятостями историков. Плутарх понимает, что использует источник, который, тем не менее, авторитетен; он признает ценность рассказа Стесимброта, хотя и неохотно. Но, тем не менее, ему нужно как–то сравнивать свои взгляды со Стесимбротом, и радости это ему явно не приносит.[2]
По сути, чтобы узнать о Стесимброте, у нас есть только Плутарх, и он говорит о нем не в самом лучшем свете. Поэтому стоит задать вопрос: почему он так негативно о нем отзывается? На мой взгляд, есть два взаимосвязанных ответа:
1) Стесимброт сильно занижал героический потенциал Перикла (это его основная тема) и, косвенно, Кимона;
2) его контекст о Перикле и Кимоне полностью переворачивал взгляды Плутарха на женщин.
Почему так? Потому что Плутарх нашел много информации о Кимоне у современного автора, который говорил о нем лишь косвенно, как показывает название «О Фемистокле, Фукидиде и Перикле». Стесимброт обсуждал Кимона через Перикла и Эльпинику. Якоби отметил, что для Стесимброта Кимон был второстепенной фигурой, поскольку его политическая деятельность относилась к более раннему периоду, чем тот, который интересовал Стесимброта в контексте критики политики Перикла. Стесимброт, честно говоря, не был фанатом женского политического ума, как и Плутарх. Чтобы покритиковать, он вспомнил про Эльпинику и ее «закулисные» делишки. Стесимброт в основном говорил о сестре Кимона, потому что Перикл общался именно с ней, поэтому Кимон тоже всплывал в разговоре. У Стесимброта Плутарх нашел массу информации о ней и о том, как она влияла на политику Кимона, и это его совсем не радовало.[3]
Современная критика часто перенимает негативное отношение Плутарха к Стесимброту, что нецелесообразно, особенно в контексте вопроса об Эльпинике. Это отношение, как показывает анализ, основано на предвзятости и личных убеждениях Плутарха, которые могут исказить восприятие исторических событий. Как отмечает Роберт Д. Кроми, Стесимброт, живший в V-IV веках до н. э., мог допускать исторические ошибки, искажения и злонамеренность в своих работах. Тем не менее, случай с Эльпиникой показывает, что критика Плутарха во многом продиктована противоречиями с его собственным образом Перикла и личными психологическими трудностями в восприятии «женщины с мозгами». Следовательно, Плутарх не может считаться абсолютно надежным источником. Мейггс указывает на то, что сохранившиеся фрагменты работы Стесимброта могут создать неправильное впечатление о его трудах. Он подчеркивает, что из его произведений сохранилось очень мало, и то, что осталось, может не отражать полной картины его работы и взглядов. Мейггс добавляет, что Стесимброт писал как человек своего времени, озабоченный современной политической ситуацией, и его главной целью было очернение Перикла. Тем не менее Стесимброт остается важным источником информации о событиях, связанных с Эльпиникой — влиятельной женщиной–политиком в Афинах.
Таким образом, Плутарх обрекает на постепенное забвение подлинное значение фигуры Эльпиники и трактует ее лишь как придаток к Кимону. Это упрощает и искажает ее реальное влияние и значение в афинской политике того времени. Плутарх сознательно уменьшает роль Эльпиники, сосредотачиваясь исключительно на ее связи с Кимоном, в ущерб пониманию ее собственной политической деятельности и достижений.[4]
До сих пор мы размышляли над данными V века до н. э. (Стесимброт), которые Плутарх передал как хотел, словно это был его личный блог. У нас есть еще два свидетельства из того же века: остракон (глиняный черепок) и несколько стихов Евполида. Их интерпретация в современной критике напоминает игру в «испорченный телефон», где более поздние традиции искажают истинный смысл. Эти два свидетельства, однако, нужно рассматривать с учетом тех соображений, которые мы обсуждаем.
Единственное конкретное основание для этих свидетельств — это клевета о «непристойной связи» между Кимоном и Эльпиникой, запущенная политической пропагандой, которую вполне логично приписать его оппонентам. Личные «пороки» Эльпиники, о которых Плутарх, как будто спешит уточнить (Cim. 4, 6), что она «не совсем порядочная женщина», будь то правда или просто слухи, имели тот недостаток, что они связывались с общественной жизнью и властью. Вполне естественно, что противники решили устроить скандал, используя самые банальные методы. Отношения этой пары интерпретировались как нечто ненормальное, с переходом к еще более очевидному выводу о «непристойной связи». Однако подобная клевета была направлена не столько на дискредитацию Эльпиники как личности, сколько на ослабление политического влияния Кимона путем очернения его ближайшего окружения.
Мы тут в мире сплетен, которые служат для того, чтобы опорочить влиятельных людей, но сами по себе не способны вытолкнуть их из игры. Связь между остракизмом и обвинением в инцесте основана на более поздних традициях. Единственная опора для этой связи — утверждение в речи «Против Алкивиада» псевдо-Андокида, которое не соответствует хронологии. В остраконе и у Евполида упоминания о слухах об инцесте могут быть лишь поверхностной деталью, в то время как на самом деле эти свидетельства показывают не сам слух, а его корни — ту базу, откуда всё пошло.
Более поздние свидетельства, настаивающие на связи между остракизмом Кимона и слухами/обвинениями в инцесте, на мой взгляд, являются эхом и переработкой враждебной по отношению к Кимону пропаганды. Эта пропаганда была мотивирована реальной ситуацией — неприятием и нападками на пару Кимона и Эльпиники. Клевета, распространяемая оппозиционной пропагандой, возникла из–за политической необходимости атаковать не только Кимона, но и Эльпинику, чье политическое присутствие рядом с Кимоном играло важную роль.
Голосование за остракизм гласит: ΚΙΜΩΝ ΜΙΛΤΙΑΔΟΥ ΕΛΠΙΝΙΚΗΝ ΛΑΒΩΝ ΙΤΩ «Пусть Кимон, сын Мильтиада, уходит вместе с Эльпиникой» (Ostrakismos–Testimonien I, T1/67 1971 года).
В исследованиях все время твердят, что фраза на остраконе — это чисто обвинение в инцесте. Но правда ли это?
Если взглянуть на общий процесс создания пропаганды, чтобы опорочить какого–то политического деятеля, то, конечно, могли бы использовать слухи о его личной жизни. В случае с Кимоном его отношения с Эльпиникой, кажется, стали легкой мишенью для сплетен. Но на самом деле, что запустило всю эту историю и что явно видно в коротком тексте на черепке, связано с конкретной политической целью. Остракон — это как «золотой билет» в мир общественного мнения Афин 460‑х годов, и результат манипуляции этим мнением ради политических игр.
Так что, прежде чем это станет просто предлогом для враждебной пропаганды, стоит заметить, что он отражает, откуда все это взялось — сотрудничество между Кимоном и Эльпиникой. Получается, нужно было убрать не одного, а сразу двоих противников, и ключевой фигурой тут был не Кимон.
Конечно, есть много остраконов, которые связывают имена тех, кого хотят изгнать, с моральными и сексуальными обвинениями. Но вот фокус: в этом случае обвинение не выражено явно, и, на мой взгляд, этот остракон не так просто использовать как свидетельство того, что остракизм может «наказывать» известных граждан не только за их политические косяки.
Здесь нет ни намека на секс между братом и сестрой — только дерзкое желание, которое звучит как необходимость: чтобы Кимон, избавляя Афины от своего присутствия, освободил их также (и, главное, прежде всего) от своей сестры. Кимона не обзывают кровосмесителем, просто советуют забрать Эльпинику вместе с собой.
Интересно, что в свете доминирующего мнения, которое искало поддержку в отрывке из «Против Алкивиада» псевдо-Андокида, где говорится, что «изгнали Кимона за его неподобающее поведение, потому что он жил с сестрой» ([And.] III 33), в исследованиях также попадаются даже мимолетные признания, что остракон может указывать на политическую необходимость избавиться не только от Кимона, но и от Эльпиники.[1]
Итак, речь «Против Алкивиада», приписываемая Андокиду, помогает нам проверить, как обвинение в инцесте связано с политической атакой на Кимона, закончившейся его изгнанием. Дидим (I век до н. э.), который однако, говорит, что Кимон был оштрафован на 50 талантов: не потому, что был лаконофилом, но потому, что сожительствовал с сестрой Эльпиникой (Fr. 5 Schmidt, Schol. Aristid. III 515 Dind.) явно путает все: штраф Мильтиада, «наказание» Кимона за лаконизм и слухи об инцесте — как будто это неофициальный цирк.
Автор речи «Против Алкивиада» использует предвзятые аргументы, чтобы доказать, что осуждение Алкивиада было справедливым. Платон в «Горгии» указывает, что политики прошлого не могли исправить граждан, потому что только их развращали(517a). Кимон тоже не исключение, и его изгнание — лишь следствие этой неблагодарности демоса. У Корнелия Непота Кимона изгнали из зависти (Cim. 3, 1)
Даже если псевдоандокидова речь была подлинной, она лишь подтверждает, что в 415 г. до н. э. существовали следы клеветнической кампании против Кимона. Обвинения в аморальности, как и в случае с Алкивиадом, были предлогом, а проблема имела политический характер. Интерпретация остракизма за инцест теперь считается слабой. Псевдоандокидова речь выглядит как школьное упражнение эллинистического периода. Остракон и стихи Евполида толковались современной критикой в свете ненадёжной традиции.
Не случайно сам Плутарх, который в Cim. 15, 3 связывает обвинение в инцесте с остракизмом, в Per. 10, 4 вообще не упоминает об этом мотиве. Согласно Плутарху, клеветнические обвинения в отношениях Кимона с его сестрой Эльпиникой и в его лаконизме выдвигались его политическими противниками (Cim. 15, 3). Однако в Pericles 9, 5 Плутарх называет причиной остракизма Кимона, инициированного Периклом, исключительно мотивы политико–идеологического характера — лаконизм Кимона и его враждебность к демосу.
Также в «Жизни Кимона» Плутарх рассказывает о моменте остракизма прежде всего в связи с преследованием филоспартанцев, в то время как кровосмесительные отношения с сестрой упоминаются, возможно, но не определенно, и использовались как предлог против Кимона (Cim. 17, 3: Они открыто ненавидели сторонников Спарты и, ухватившись за незначительный предлог, изгнали Кимона посредством остракизма).
На мой взгляд Плутарх нашел связь остракизма Кимона с обвинением в инцесте в более поздней (постклассической) традиции и неуместно использовал ее, чтобы ввести вводящее в заблуждение толкование стихов Евполида. Но сам Плутарх не очень верил в эту связь, кроме как когда взялся резко критиковать Эльпинику в «Жизни Кимона».
Но опять скажи мне о Кимоне: разве не изгнали они его остракизмом, чтобы в течение десяти лет не слышать его голоса?»
В кампании по дискредитации против Кимона основное внимание уделяется слухам об инцесте между Кимоном и его политической советницей, которые, несмотря на их распространение, не стали причиной его остракизма. Информация о кампании является непрямой и основана на сложной традиции, восходящей к IV веку до н. э. В IV веке произошла переработка пропаганды ради попытки опровергнуть слухи об инцесте. Эти данные были собраны Корнелием Непотом и Диодором, прежде чем они попали к Плутарху (Nep. praef. 4; Cim. 1, 2; Plut. Cim. 4, 8. Cр. Diod. X 31, 1) Определенно эфоровская традиция через комментарий к Элию Аристиду (FGrHist 70 F 64 (Schol. Aristid. 515 Dind.), использует «брак по расчету», где в центр ставится мужская инициатива (это Кимон, женившись на богатой женщине, а не Эльпиника, выходя замуж за Каллия, решает проблему штрафа, наложенного на папу Мильтиада).. Поздняя традиция обесценивает роль Эльпиники, изображая её то как легкомысленную дамочку, то как виновницу инцеста, приведшего к остракизму Кимона, или как разменную монету для Перикла (Антисфен у Афинея). Плутарх фиксирует это сокрытие истинной Эльпиники, сталкиваясь с мнением современника Стесимброта. Неясно, упоминал ли Стесимброт об инцесте, который подчеркивается в традиции «политической женщины». Остракизм был следствием политической ошибки Кимона, который, вмешавшись в Мессению, дистанцировался от руководства своей сестры.
Я думаю, что Пауэлл был прав, усматривая в этом острaконе «политический след» V века, оставленный об Эльпинике. В один из самых серьезных моментов принятия решений в афинской демократии, каким было удаление (пусть и временное) из полиса нежелательного и опасного элемента, все мысли того, кто нацарапал на черепке, занимала Эльпиника. Остракон показывает, что в Афинах существовало понимание антикимоновских настроений. Удаления Кимона было недостаточно; для реальных изменений нужно было устранить и Эльпинику, иначе ничего не изменилось бы, и Эльпиника могла бы сказать: «Кимон — это я».
Существует вопрос, является ли этот óstrakon единичным случаем или отражает общую политическую позицию в Афинах. Он указывает на необходимость устранения Кимона и Эльпиники. Фраза «Уберите Кимона, но сначала уберите Эльпинику» выражает четкую политическую волю. Остракон не был написан ни афинским шутником, ни скандалистом, подобным Стесимбруту. Он должен интерпретироваться в контексте организованной кампании против Кимона, где его истинный противник оставался в тени. Если хронология верна, то именно Эльпиника недавно заключила соглашение с Периклом, что помешало радикальной фракции расправиться с Кимоном. В этой ситуации официальным кандидатом на остраки́зм является Кимон, но главной целью была Эльпиника. Сперва Кимон должен «забрать с собой» сестру, что подчеркивает важность ее роли.
Случай, аналогичный остракону, в котором традиционно (от Плутарха до современных исследователей) уделялось слишком много внимания вводящей в заблуждение интерпретации более позднего времени (Дидим), — это строки Евполида у Плутарха, Cim. 15, 4.
В этих строках говорится о том, что Кимон не был плохим человеком, но вел разгульный образ жизни и иногда спал в Спарте, оставляя Эльпинику одну. Тем не менее, эта свидетельство всегда интерпретировалось как однозначная аллюзия на предполагаемую кровосмесительную связь между Кимоном и Эльпиникой.
Евполид всегда стремился создать беспощадный портрет Кимона, добавляя штрих о его кровосмесительных привычках. Это подтверждается указанием Дидима, что комики, особенно Евполид в «Полисах», упоминают штраф, наложенный на Кимона «не за филолаконскую природу, а за сексуальные отношения с сестрой Эльпиникой». Если Евполид действительно подчеркивал клевету об инцесте, то наши строки относятся именно сюда.
Однако, как мы уже отметили, здесь мы сталкиваемся с подлинным винегретом из путаницы и неточностей, приготовленным Дидимом, который сваливает в одну кучу штраф, наложенный на Мильтиада, остракизм Кимона, превращенный в денежную пеню, и слухи об инцесте. Результат — бессмысленная каша, непригодная для исторического анализа, в которой Дидим не только подтвердил свою репутацию «библиотечного мусорщика», но и добавил свою собственную интерпретацию стихов Евполида.
Насколько же можно доверять Дидиму, «знаменитому в древности своей небрежностью»?
В действительности, как и в случае с остраконом, существуют основания для иной интерпретации, более широкой, учитывающей политический аспект. Другими словами, если в стихах Евполида содержалась аллюзия на слухи о громких отношениях между Эльпиникой и Кимоном, то это было лишь элементом комического эффекта) направленного не на аморальность Кимона (и его сестры), а на политическое значение их тесного сотрудничества в Афинах.
Здравомыслящий вопрос, который следует задать, заключается в том, насколько необходимо было упоминать Спарту для намека на инцест Кимона с его сестрой. Возможно, освободившись от влияния Дидима, мы могли бы предположить, что связь между двумя этими аспектами (Спарта и отношения Эльпиники–Кимона) существовала фактически: Евполид использует ее, а не придумывает для комической реплики.
Евполид пишет свои строки примерно через тридцать лет после смерти Кимона и около сорока лет после его вмешательства в Итоме. Это не просто комическая атака на слухи, а сигнал о глубоком мнении в афинском обществе. Основная мысль: говоря о Кимоне, мы в первую очередь говорим об Эльпинике. Под комическим слоем скрывается значительная публичная важность их отношений.
Евполид использует комический эффект, намекая на аномальные отношения. Однако его слова указывают на дистанцию между братом и сестрой по вопросам связей со Спартой и внешней политике. Кимон не брал Эльпинику в Спарту, оставляя её заниматься политикой в Афинах. В 422 году до н. э. Евполид отражает осведомленность афинского общества о «спартанской политике», подчеркивая, что радикальная филолаконская позиция Кимона не сочеталась с их сотрудничеством, особенно в свете его вмешательства в Мессению.
Каноническое толкование современных исследователей, как и прежде, основано на ошибке точки зрения Плутарха, который, опираясь на постклассическую традицию (Дидим), ставит на один уровень клевету против Эльпиники (слухи об инцесте) и филолаконство как равнозначные элементы нападения на Кимона (Cim. 15, 3). Однако сам Плутарх сомневается в связи остракизма и инцеста, а стихи Евполида указывают и на инцест, и на филолаконство.
Умеренное филолаконство характеризовало фазу карьеры Кимона до остракизма, тогда как его решение поддержать спартанцев во время мессенской революции было результатом радикального филолаконства. Первое отражало мудрое руководство Эльпиники, а второе — недостаток политической смекалки Кимона. Это привело к разнице в позициях между братом и сестрой: Эльпиника осудила решение Кимона по Мессении в 462 году до н. э., что оказалось роковым для его карьеры и политической ситуации в Афинах. Евполид зафиксировал это осуждение в форме комической карикатуры.
События вокруг Кимона требуют анализа, учитывающего влияние женщины, присутствие которой традиция пытается скрыть с помощью упрощенных клише. Можно пересмотреть политическую историю, где женщина играла важную роль: управляла, планировала и вела переговоры, основываясь на «всплывающих» данных из источников, особенно через призму Плутарха. Сигналы о влиянии женщины могут быть «вновь обнаружены». Однако усложняет эту задачу общее молчание значительных историков V века. Специфические факторы, помимо нежелания признавать женскую роль, могли способствовать нежеланию уменьшать образ Кимона, что было важно для его пропаганды.[1]
Как мы видели, рабочая гипотеза об Эльпинике, сестре Кимона, должна также учитывать тот факт, что эта древняя нерешительность в признании ее роли часто, хотя и неявно или неосознанно, разделяется и современными учеными. Современные исследователи мало заинтересованы в том, чтобы выявлять в древних источниках предрассудки об Эльпинике. Исключение составляют лишь немногие, которые делают спорадические признания о присутствии и роли Эльпиники в политике, но эти признания либо не получают должного развития, либо ограничиваются сухими пересказами текста.[2]
Вопрос можно рассмотреть с двух сторон: «присутствие» Эльпиники и предполагаемая политическая значимость Кимона.
Аргументы в пользу значимости Эльпиники:
a. Инициатива по организации брака с Каллием стала важным шагом для карьеры Кимона, и Эльпиника сыграла решающую роль в этот период перемен в Афинах, когда брачные альянсы имели огромное значение.
b. Пропагандистская операция вокруг Кимона активно включала Эльпинику, что подтверждается её изображением на картине Полигнота в Пестрой Стое. Это не просто незначительная деталь или анекдот; Эльпиника подчеркивает свою закулисную роль, используя влияние на Полигнота. Антикимоновская пропаганда акцентирует эротический аспект её отношений, что умаляет выбор Эльпиники как модели для Лаодики. Здравый смысл подсказывает, что при виде портрета скорее подумаешь о сплетнях, чем сообразишь, что порочная связь воплотится в портрете, как предполагает благочестивый Плутарх. Остается фактом, что в Пёстрой Стое был запланирован мощный пропагандистский ход в пользу Кимона.[3]
В самом деле, тесная связь Эльпиники с созданием пропагандистского образа Кимона не прерывалась вплоть до периода после его смерти. Намерения Кимона, озвученные после возвращения из остракизма (Plut. Cim. 18, 11), помимо обещаний обогатить Элладу добычей, взятой у «естественных врагов», включали определение варвара как единственного общего врага и, что особенно важно, демонстрацию того, что он не намерен ни в коей мере беспокоить или вызывать обеспокоенность у союзников.
Это внутреннее свидетельство плутарховского текста полезно для выявления вероятного пространства политико–пропагандистского проектирования Эльпиники, проявившегося вскоре после ее переговоров с Периклом о досрочном возвращении Кимона.[4]
Риторика антимедизма была частью пропагандистской программы, которую Эльпиника будет разыгрывать еще через десять лет после смерти Кимона, когда, как было показано, публично упрекнет Перикла в недостатках его внешней политики. Можно выдвинуть гипотезу, что Эльпиника была вероятным вдохновителем пропагандистских инициатив окружения Кимона, включая «ионийский компонент».
с. Эльпиника признана за ее решающий вклад в переговоры «на равных» с Периклом в критические моменты политической карьеры Кимона. Легкость, с которой она вела переговоры с главным соперником Кимона в борьбе за поддержку, во втором известном случае может быть объяснена отсутствием ее брата в Афинах.[5]
d. В контексте переговоров спартанство Кимона играет решающую роль, являясь динамичным элементом в его истории и отношениях с Эльпиникой. Динамика подчеркивается шуткой Евполида, указывающей на трение и отдаление между Кимоном и сестрой, что подтверждает, что Эльпиника осознавала его влияние благодаря связям со Спартой (Thuc. I 102, 3; Diod. XI 64, 2; Iust. III 6, 3; Paus. I 29, 8; IV 24, 6; Plut. Cim. 17, 3). Эти связи стали основной картой в переговорах с Периклом в 463 и 452/1 годах до н. э. Однако Кимон опрометчиво спалил эту карту, проявив упорное вмешательство в пользу Спарты в 462 году до н. э., чего Эльпиника не поддержала.
Кимон, вероятно, надеялся на успешное возвращение из экспедиции, слишком полагаясь на спартанцев, которые уже чувствовали изменение ситуации в Афинах. Можно выделить три этапа стратегического использования его спартанских связей: успешное использование, контрпродуктивное использование и счастливое восстановление.
На первом этапе в рамках укрепления позиции Кимона в Афинах спартанские связи эффективно использовались для обеспечения свободы действий афинского флота в Эгейском море, что способствовало формированию внутреннего консенсуса в его пользу благодаря добыче и раздачам. Умение держать Спарту под контролем следует считать постоянным элементом политической карьеры Кимона и, вероятно, подчеркивалось Эльпиникой во время предпроцессуальных переговоров 463 г. до н. э. [6]
Отношения Кимона со Спартой, должно быть, послужили эффективным средством торга. В comp. Cim. Luc. 2, 4 Плутарх включает гомонойю (согласие) со Спартой в «великие политические цели Кимона».
Трудно представить, что решающее вмешательство Эльпиники, заставившее Перикла изменить свое мнение, не было связано с посредническими полномочиями Кимона–проксена, как это было явно в 452/451 гг. до н. э. (Nep. Cim. 3, 3; Plut. Cim. 16, 2; 18, 1; comp. Cim. Luc. 2, 4; Per. 29, 1). Это, кстати, объясняет, почему Кимон в своей защите ссылался на свою проксению в Спарте («защищаясь перед судьями, он сказал, что он проксен не ионян и фессалийцев (…), а лакедемонян», Plut. Cim. 14, 4). Фоном для этого служила угроза спартанской поддержки Фасоса (Thuc. I 101, 1-2), что нельзя недооценивать и что объясняет последующую динамику в отношениях между Спартой и Афинами.[7]
Тот факт, что обещание спартанцев фасосцам не было выполнено, позволяет предположить, что имело место посредничество спартанского проксена Кимона, который мог предотвратить угрозу благодаря своим связям со Спартой. Основной причиной его возвращения из остракизма была необходимость нового посредничества с Спартой, что подтверждают источники, такие как Плутарх и Непот (Plut. Cim. 17, 8; Per. 10, 3-4; ср. Nep. Cim. 3, 2-3). У меня нет сомнений, Кимон действовал не самостоятельно, а под мудрым руководством своей семьи, используя своё влияние на антивоенную партию в Спарте, когда была возможность. Эльпиника использовала эту возможность во время переговоров с Периклом в 463 и 452/451 гг. до н. э., и, вероятно, также при восстановлении патриотического образа Кимона в контексте битвы при Танагре в 457 г. до н. э.[8]
Считаю, что компромиссы Кимона с Периклом с 463 года до н. э. отражали адаптацию к новой политической атмосфере в Афинах, которую Эльпиника поняла, а Кимон — нет. Конкуренция с Периклом требовала отмены кимоновского подхода к союзу со Спартой.
Инициатива Кимона по экспедиции в Итому, против которой была Эльпиника (что перекликается с Евполидом), привела к отсутствию в Афинах 4000 гоплитов, ушедших с Кимоном, создав благоприятные условия для проведения реформ Эфиальта и предрешив исключение Кимона из политики. Отказ спартанцев (которые, что справедливо, больше не доверяли афинянам) ускорил развитие событий.
Это был ключевой момент в отношениях Эльпиники и Кимона, демонстрирующий превосходство ума Эльпиники над ее братом. Кимон видел свою политическую карьеру сломанной, но затем он возобновил ее, кстати, благодаря переговорам Эльпиники в 452/451 гг. до н. э.
Роль Эльпиники заставляет задуматься о значимости Кимона в политике. Сомнения в его выдающихся способностях к предвидению подтверждаются замечаниями источников, указывающими на активное участие его семьи в пропаганде. Общая посредственность Кимона скрывалась современниками, включая Иона Хиосского, начиная с IV века до н. э.[9]
У Плутарха очень поучительно то, что он, хотя и ориентирован на «реабилитирующие» аспекты традиции, фиксирует важный факт: Кимон был сразу же охарактеризован как «по природе» неразумный и пьяница (ἀτακτοῦ καὶ πολυπόθη) (Cim. 4, 4, см. § 4). Это уточнение создает проблемы для биографа, который подчеркивает, что доминирующий характер предков сохраняется и у потомков (Plut. de sera num. vind. 16, Mor. 559c-e). Плутарх представляет аналогичное возрождение природных наклонностей, говоря о Кимоне (comp. Cim. Luc. 1, 7).
Неизвестно, стал ли Кимон, расслабившись после своих подвигов и стратегий, вести жизнь, полную удовольствий. Ведь он был пьяницей и тусовщиком и скомпрометировал себя связями с женщинами.
Плутарх добавляет, что успехи в великих делах вызывают у «политических фигур и любителей славы» (ταῖς πολιτικαῖς καὶ φιλοτιμίοις φύσεσιν) безразличие к низменным страстям. Однако это наблюдение касается только римлянина — Лукулла.
Образ Кимона в древности был предметом противоречивых оценок и пропаганды с обеих сторон. Несмотря на идеологическую и пропагандистскую завесу, созданную им самим или его окружением, в традиции закрепилась четкая и устойчивая характеристика Кимона как успешного военачальника, но посредственного политика, особенно в сравнении с Периклом (Plut. praec. ger. reip. 15, Mor. 812e) и Фукидидом сыном Мелесия (Plut. Per. 11, 1).
Важен вывод, сделанный в «Афинской политии» Аристотеля (26, 1). Здесь отмечается, что после реформ Эфиальта наиболее умеренные элементы (epieikésteroi) не имели достойного предводителя, так как их лидером был Кимон, который был молодым человеком (νεώτερος), рано обратившимся к внутренней политике. В следующей фразе Аристотель, по–видимому, ясно намекает, что Кимон, как и некоторые другие, стал стратегом только благодаря своему отцу, хотя и не имел опыта ведения войны (26, 1). Это особенно примечательно в свете того, что в 28, 2 Кимон сын Мильтиада назван предводителем богатых (euporoi), очевидно по отцовским заслугам.
Традиция о глупости Кимона оставила след и в тоне («наконец–то нашелся подходящий человек»), с которым в «Перикле» (11, 1-2) приход Фукидида сына Мелесия преподносится как альтернатива периоду Кимона. [10]
Были предложения исправить аристотелевский отрывок, в котором Кимон определяется как νεώτερος (молодой), определение, проблематичное с хронологической точки зрения после реформ Эфиальта. Были выдвинуты поправки ἐνεώτερος («скорее одурманенный») или «νωθρότερος» («довольно медлительный»). Νωθρότης действительно связывается Аристотелем в «Риторике» с происхождением Кимона (Arist. Rhet. II 15, 1390b)141; этот отрывок отражает традицию, которая связывала с семьей Кимона, и прежде всего с ним как с наиболее значимым членом рода в политической истории Афин, понятие медлительности мышления, которое заработало для его деда Кимона прозвище Koalemos (простак).[11]
Если он, будучи пьяницей и не в себе, завоевал столько городов и одержал столько побед, ясно, что ни один из греков, ни до, ни после него, не превзошел бы его результатов в трезвом и сосредоточенном состоянии.[12]
Если поднять чашу весов легкомысленности Кимона, на другой чаше лежит история Эльпиники. Кимон, успешный стратег, казался малодаровитым в политике и смог лавировать (когда военное счастье отворачивалось от него) благодаря активной поддержке и советам кого–то другого, вероятно, самой Эльпиники. Она своей мудрой посреднической деятельностью разрешала ключевые моменты его карьеры и, по–видимому, стояла в центре организации политического консенсуса в его семейном клане. Таким образом, сам Кимон, скорее всего, не разработал самостоятельно план адаптации аристократа к новым политическим условиям.[13]
Обсуждаемые стихи из «Полисов» Евполида, помимо язвительности по поводу близких отношений между братом и сестрой, вероятно, отражают единственный момент недопонимания между Кимоном и его сестрой Эльпиникой. Упрямство Кимона в политике сближения со Спартой негативно сказалось на его карьере (Plut. Cim. 16-17, 3). Фрагмент утверждает, что Кимон «не ездил в Спарту с Эльпиникой», указывая на их политическую дистанцию, поскольку эта ориентация имела контрпродуктивные последствия для его тщательно построенной политической позиции, которую Эльпиника тщательно оберегала. «Эльпиника вела себя как истинная афинянка по сравнению с робким, филолаконским Кимоном» (Рамон Палерм). Но вмешательство Кимона в дела Мессении нарушило сбалансированные отношения Афин со Спартой, которые до этого были приемлемыми, так как отвечали интересам Афин. Однако теперь эта политическая линия устарела. Плутарх отмечает, что это было губительно для позиции Кимона и привело к его политическому провалу из–за неудачного вмешательства на Итоме (Plut. Cim. 17, 3).
Плутарх также упоминает, что еще раньше Кимон подвергался личному риску из–за надоедливых филоспартанских взглядов. Так, по словам Стесимброта1, он постоянно донимал афинян, восхваляя спартанцев и упрекая афинян, что вызывало у них неприязнь и недовольство (Cim. 16, 3). Реакция афинян понятна — они раздражались от этого навязчивого и непреклонного пропагандиста прогнившей политики. В отличие от Кимона, Перикл шел в ногу со временем, и Эльпиника с ним сотрудничала. Автор заключает, что если бы Кимон всегда прислушивался к своей сестре, это пошло бы ему на пользу.