Гиппократ. Сочинения

ἹΠΠΟΚΡΑΤΟΥΣ ΚΩΟΥ ΒΙΒΛΙΑ ΑΝΑΛΕΚΤΑ

Автор: 
Гиппократ
Переводчик: 
Руднев В.И.
Источник текста: 

Гиппократ. Избранные книги. Государственное издательство биологической и медицинской литературы, 1936
Гиппократ. Сочинения. Т. 2. Государственное издательство медицинской литературы Медгиз. Москва, 1944
Гиппократ. Сочинения. Т. 3. Государственное издательство медицинской литературы Медгиз. Москва, 1941

Произведения, частично напечатанные в первом томе, а частично в последующих томах, мною объединены вместе. Произведения в данной публикации сгруппированы не по томам, а (с достаточной степенью условности) по разделам современной медицины.
Agnostik

От Издательства

Влияние, которое оказывал величайший из врачей древности Гиппократ на медицинскую мысль в течение двадцати трех столетий, достаточно убедительно говорит об огромном значении его трудов для истории медицины и естествознания.
Между тем до настоящего времени из огромного наследия Гиппократа на русский язык были переведены только его "Афоризмы", "Клятва" и "Закон"; к тому же перевод этих книг, выполненный в 40-х годах прошлого века Шютцом и Вольским, сделан не с подлинника, а с латинского и других языков и крайне неудовлетворителен.
Огромный труд перевода всех книг Гиппократа с греческого языка, предпринятый проф. В. И. Рудневым еще в 1902 г. и в настоящее время законченный, позволил Биомедгизу осуществить впервые на русском языке издание избранных книг Гиппократа и таким образом заполнить существенный пробел в русской научной литературе.
При выборе книг "Гиппократова сборника" для настоящего издания редакция руководилась желанием: 1) дать на русском языке все те книги, которые в настоящее время признаются подлинными сочинениями самого Гиппократа (книги 1-я и 3-я "Эпидемий", "Прогностика", "Диэта при острых болезнях", "Афоризмы"); 2) познакомить читателя со всеми основными направлениями греческой медицины V и IV веков до н. э. (Косская и Книдская школы, патрософисты), которые представлены в "Гиппократовом сборнике"; 3) представить, по возможности, все основные области медицины и естественнонаучные проблемы, которые охвачены "Гиппократовым сборником".
Выполненный проф. В. И. Рудневым перевод является плодом огромного труда. Однако проделанная проф. Рудневым работа требовала подыскания соответствующих терминов и выражений для точной передачи крайне сжатого и не всегда ясного языка греческого подлинника, написанного к тому же на ионийском диалекте; поэтому, желая по возможности довести перевод до большего совершенства, Биомедгиз счел полезным просмотр перевода еще одним компетентным лицом, и с этой целью обратился к проф. В. П. Карпову, как большому знатоку греческой науки, с просьбой сверить весь перевод построчно с греческим подлинником, что и было В. П. Карповым проделано. Им же написаны вступительная статья, а также предисловия и комментарии к отдельным книгам.
Биомедгиз полагает, что, давая в руки врачам, биологам и историкам науки это первое на русском языке собрание работ великого греческого медика, окажет несомненную услугу широким кругам советских врачей и научных работников, интересующихся историей медицины.


Гиппократ и Гиппократов сборник

Автор: 
Карпов В.П.

Часть Первая. Гиппократ

I
"Гиппократ еще при жизни стоял в высокой чести: Платон ставил его наравне с Поликлетом и Фидием; после его смерти слава его возросла в такой степени, что она затмила облик всех предшествующих и последующих врачей. Он был врач в истинном значении этого слова. Уже во времена Аристотеля назывался он "Великим"; для Галена он был "божественным" и до настоящего времени его считают "отцом медицины". Его земляки, жители Коса, праздновали 26-го числа месяца агриана его память, и еще во II в. н. э. указывали гробницу Гиппократа между Гирто и Лариссой (Фессалия). Легенда гласит, что в ней поселился рой пчел, мед которых исцелял молочницу детей". Такими словами характеризует современный историк медицины впечатление, произведенное личностью Гиппократа[1]. Благочестивый византийский монах-историограф выразил свое восхищение перед мудростью Гиппократа, восклицая: "Что сказал Гиппократ, то сказал сам бог". И много веков спустя знаменитый в свое время врач Дубль заявил в Парижской академии медицины, что "Гиппократ, один, без предшественников, ничего не заимствуя от предыдущих веков, как ничего не произведших, открывает разуму дорогу к истинной медицине"[2].
Конечно, на протяжении 24 веков на долю знаменитого врача выпали не одни похвалы и удивление: испытал он и критику, доходившую до полного отрицания, и злословие. Андрей из Каристы, последователь Герофила, рассказывал, что Гиппократ, будучи хранителем в храме Книдоса, сжег библиотеку храма со всем архивом и записями, чтобы сохранить за собой славу медицинских открытий, и бежал после этого к фессалийским владетелям. Этот же рассказ повторяет биограф Тцетце (XI в.) относительно храма в Косе. Резким противником гиппократовского подхода к болезням был знаменитый врач методической школы Асклепиад (I в. до н. э.), сказавший, между прочим, острое словцо по поводу "Эпидемий": Гиппократ, дескать, хорошо показывает, как люди умирают, но не показывает, как их вылечить. И, как бы вторя ему, ученый, немецкий профессор Линк[3] так резюмирует свое отношение к Гиппократу: "Бросая беглый взгляд на гиппократовы сочинения, спрашиваешь себя, да кто такое этот Гиппократ. Если говорят об авторе сочинения: "О воздухе, воде и местностях", дело идет о писателе ясном и приятном; если о "Прогностике" и "Афоризмах" - о писателе, который любит краткость и даже темноту; об авторе "Эпидемий" - о человеке, который является превосходным наблюдателем, но оставляет умирать своих больных, ничего им не предписывая; об авторе "Диэты при острых болезнях" - о враче, который употребляет много медикаментов, иногда очень сильных". Нашелся даже писатель, который в своем увлечении гиперкритикой стал подвергать сомнению самое существование Гиппократа[4], участь, которой подвергся Гомер и ряд других лиц.
И, однако, цитированный нами вначале историк медицины Нейбургер заканчивает главу о Гиппократе дифирамбом: "Предмет удивления для всех, немногими по-настоящему понятый, образец подражания для многих, никем не достигнутый он был мастером врачебного искусства для всех времен". Нейбургер был одним из первых обративших в XX в. внимание на Гиппократа; в середине 20-х годов лозунг "назад к Гиппократу" привлек к себе внимание широких кругов германских врачей: был основан даже особый журнал: "Hippocrates".
Что же в действительности представлял собой Гиппократ, на чем основывалась его слава и что остается от нее в наше время? Выяснить это на основании дошедших до нас биографических материалов и сочинений, связанных с именем Гиппократа, составляет задачу настоящего очерка.

II
До нас дошли три биографии Гиппократа: "по Сорану"[5], Свиды[6] и Тцетце[7]. Кто был Соран, по которому неведомый автор составил биографию, остается невыясненным. Соранов было несколько: Соран эфесский, составитель биографий врачей (I в. н. э.), другой Соран эфесский, знаменитый врач, писатель, живший во времена Траяна, и, наконец, Соран косский, о котором известно, что он разбирал архивы острова Коса, чтобы собрать сведения о Гиппократе. Время написания данной биографии неизвестно, но в ней имеются указания на Сорана косского, Гистомаха, который писал "О секте Гиппократа", и Андрея из Каристы, писавшего "О врачебной генеалогии". В ней указывается также, что о генеалогии Гиппократа производил изыскания ряд лиц, в том числе знаменитый александрийский астроном Эратосфен (серед. III в. до н. э.), Ферикид Аполлодор, известный своей хронологией греческих философов (около 150 г. до н. э.), и Арий из Тарса. Дело в том, что Гиппократ по отцу принадлежал к знатному роду асклепиадов, родоначальником которого был Асклепий, по Томеру фессалийский владетель и необыкновенный врач, сыновья которого Махаон и Подалирий, принимавшие участие в троянской войне, также были искусными врачами. От Подалирия вел свой род и Гиппократ, будучи по Тцетце 17-м потомком Асклепия[8]. Впоследствии Асклепий был признан полубогом, сыном Аполлона-целителя; в честь его воздвигались храмы лечебного характера - асклепейоны (самые главные в Эпидавре, Трикке и Косе), жрецами которых были асклепиады и в которые массами стекались страждущие, отчаявшиеся получить исцеление от врачей. В Афинах культ Асклепия был введен только в 420 г. знаменитым трагиком Софоклом; раньше существовал культ Амина-бога-исцелителя; в Рим Асклепий проник позднее под именем Эскулапа (Aesculapius).
Чтобы дать представление о характере упомянутых биографий, я приведу главу из лексикона Свиды, относящуюся к Гиппократам. Хотя Свида жил в X веке, он пользовался, конечно, старыми источниками. Глава гласит: "1. Гиппократ-косский врач, сын Гераклида; он превзошел и деда, отца Гераклида, будучи его тезкой[9], так как стал звездой и светом полезнейшего для жизни врачебного искусства; был он потомком Хриза и Элафа, его сына, которые оба были врачами. Он был учеником прежде всего отца, затем Геродика из Селимбрии[10] и Горгия леонтинского, ритора и философа[11], по утверждению некоторых, - также Демокрита абдерского, ибо он, будучи молодым, следовал за ним, старцем[12], и Продика[13]. Проживал он в Македонии, будучи большим другом царя Пердикки[14]. Имея двух сыновей Фессала и Дракона, он скончался 104 лет от роду и похоронен в Лариссе фессалийской[15]. В статуях он изображается с плащом, наброшенным на голову, потому ли, что таков был его обычай или вследствие его любви к странствованиям, или потому, что так было принято при хирургических мероприятиях. Он написал много и стал широко известен, так что персидский царь Артаксеркс пишет Гистану, нуждаясь в гиппократовой мудрости: "Царь царей великий Артаксеркс Гистану, наместнику Геллеспонта, привет. Слава искусства Гиппократа, косского врача, потомка Асклепия, достигла до меня. Дай же ему золота, сколько он захочет, и остального в изобилии, в чем он нуждается, и пришли его к нам: будет он в равной чести с лучшими из персов. И, если имеется в Европе какой-нибудь другой хороший муж, сделай его другом царского двора, не жалея средств, ибо найти мужей, способных на что-нибудь в совете, нелегко. Будь здрав"[16]. Книги, написанные Гиппократом, всем, соприкасающимся с врачебной наукой, известны и ценятся как глас бога, а не исходящий из уст человеческих; не взирая на то, что указывается прежними, укажем, и мы: первая книга содержит клятву, вторая показывает прогнозы, третья книга афоризмов, превосходящая человеческое понимание; четвертое место займет препрославленное и многоудивительное 60-книжие[17], обнимающее всю врачебную науку и мудрость.
2. Гиппократ косский, сын Гносидика, - отец Гераклида, отца Гиппократа; сам врач из рода асклепиадов.
3. Гиппократ, сын Фессала - потомок Гиппократа второго, сына Гераклида; он также писал о врачебном искусстве.
4. Гиппократ четвертый-сын Дракона, врач, также косский и того же рода, лечивший Роксану[18] и умерший при Касандре, сыне Антипатра; он также писал о врачебном искусстве.
5. Два Гиппократа-пятый и шестой; сыновья Фимбрея, также коссцы и того же рода; оба писали о той же науке.
6. Гиппократ седьмой-также косский врач, сын Праксианакта, того же рода и писал таким же образом".
Самые ранние биографы Гиппократа писали не ранее 200 лет после его смерти и, конечно, рассчитывать на достоверность их сообщений-трудно. Гораздо более ценные сведения мы могли бы получить из показаний современников и из самих сочинений Гиппократа. К рассмотрению их мы теперь и переходим.

III
Показания современников очень скудны. Сюда относятся прежде всего два места из диалогов Платона "Протагора" и "Федра". В первом из них рассказ ведется от лица Сократа, передающего свой разговор с молодым человеком Гиппократом (имя это-в буквальном переводе "укротитель коней" - было довольно распространено в то время, особенно в сословии всадников). В Афины приехал знаменитый софист Протагор, обучающий за плату, и юноша жаждет поучиться у него. Сократ спрашивает его: "Послушай, Гиппократ, ты намерен теперь итти к Протагору и заплатить ему за себя деньги; но знаешь ли ты, к какому человеку идешь и чем желаешь сделаться? Вот, если бы вздумал ты, например, итти к твоему тезке Гиппократу косскому, из фамилии асклепиадов, с намерением платить ему за себя, и кто-нибудь спросил бы тебя: какому человеку в лице Гиппократа хочешь ты платить деньги. Что отвечал бы ты? - Врачу, сказал бы я. - А чем думаешь сделаться сам? - Врачом. - Если бы равным образом ты шел к Поликлету аргосскому или Фидию афинскому, желая платить им за себя, и кто-нибудь спросил бы тебя: каким людям в лице Поликлета и Фидия намерен ты платить деньги. Как следовало бы отвечать тебе? - Ваятелям, сказал бы я" ("Протагор", 311, 13, С, перевод Карпова).
Из этого места видно, что во времена Платона, который был приблизительно на 32 года моложе Гиппократа, последний пользовался широкой известностью и Платон ставит его наряду с такими знаменитыми скульпторами, как Поликлет и Фидий. Далее, в это время кастовая замкнутость асклепиадов была, повидимому, разрушена, и врачи обучали не только своих сыновей и родных, но и посторонних людей за плату.
Еще больший интерес представляет упоминание о Гиппократе в диалоге Платона "Федр". Там о Гиппократе говорится как о враче с широким философским уклоном. Вот это место:
"Сократ. Один и тот же прием что в риторическом, то и во врачебном искусстве.
Федр. Каким образом?
Сократ. Ив том и в другом нужно различать природу: тела-во врачебном искусстве, души-в риторическом, если хочешь не при помощи натасканности только и рутины, но по всем правилам искусства телу предлагать лекарства и пищу, которые приносили бы ему здоровье и силу, душе-речи и надлежащие занятия, которые вселили бы в нее желательное для тебя убеждение и добродетель.
Федр. Разумеется, Сократ, это правильно.
Сократ. А как ты думаешь, возможно ли постигнуть, как следует, природу души, не постигнув природы целого?
Федр. Если должно верить Гиппократу, одному из асклепиадов, то, не прибегая к такому методу, нельзя постигнуть даже и природу тела.
Сократ. Прекрасно он говорит, приятель. Однако, помимо Гиппократа, нужно спросить еще и рассудок и посмотреть, согласен ли он с ним.
Федр. Обязательно.
Сократ. Итак, рассмотри, что же говорит о природе Гиппократ и истинный рассудок. Не следует ли размышлять о природе каждой вещи таким образом: во-первых, просто ли или имеет много видов то, в чем мы сами пожелаем быть искусными и в чем в состоянии сделать таковым другого; затем, если оно просто, следует исследовать его природную силу, какова она и к чему служит, может ли она действовать активно и какому влиянию и в зависимости от чего она может подвергаться. Если она имеет много видов, то, сделав подсчет им, следует рассмотреть каждый из них в отдельности, так же как это сделано по отношению к единому, именно: каков вид, в чем он сам по себе может проявлять по природе свое активное действие, какому влиянию и в зависимости от чего он может подвергаться.
Федр. Кажется это так, Сократ.
Сократ. Без этого способ исследования походил бы на странствие слепого" (270, B, C, D, перевод Жебелева).
Эта выписка показывает, что в эпоху Платона сочинения Гиппократа были известны в Афинах и обращали на себя внимание широких кругов своим философским диалектическим подходом. К какому именно сочинению относятся приводимые здесь мысли Гиппократа, определить нелегко: их можно найти в ряде книг. Гален предполагал почему-то, что они заимствованы из книги "О природе человека", но для этого нет достаточно веских оснований. Литтре, подробно останавливающийся на этом вопросе[19], склонен сопоставить их с отдельными местами книг "О диэте" и "О древней медицине". К этому можно прибавить также книгу "О воздухах, водах и местностях" и другие. Несомненно одно: приводимые в "Федре" положения Гиппократа не расходятся с тем, что можно прочитать в "Гиппократовом сборнике". Пользовался ли Платон при составлении "Тимея", где сосредоточены его физиологические и патологические взгляды, книгами "Гиппократова сборника", о чем можно было бы судить по сопоставлению отдельных мест[20], в настоящее время представляется сомнительным. Фрагменты сицилийских врачей, в частности Филистиона из Локр[21], с которым Платон сблизился во время своих путешествий в Сицилию, скорее указывают на прямое влияние этой школы.
Из врачей IV в., младших современников Гиппократа, двое упоминают о его имени, оба раза в связи с критикой его воззрений. Один из них-Ктезий, врач, сопровождавший Кира младшего в его походе и пробывший в плену у персов 17 лет, при Артаксерксе. Гален в своем комментарии на книгу Гиппократа "О суставах" пишет: "Порицали Гиппократа за способ вправления сустава бедра, указывая, что оно снова выпадет, прежде всего Ктезий книдский, родственник ему и сам по роду асклепиад, после Ктезия и некоторые другие"[22].
Другое свидетельство с прямым упоминанием имени Гиппократа принадлежит Диоклу каристскому, знаменитому врачу середины IV века, которого называли даже вторым Гиппократом. Критикуя один из афоризмов Гиппократа (II, 34), где утверждается, что болезни, соответствующие сезону, представляют меньшую опасность, Диокл восклицает: "Что ты говоришь, Гиппократ! Горячка, которая вследствие качеств материи сопровождается жаром, нестерпимой жаждой, бессонницей и всем тем, что наблюдается летом, будет более легко переноситься в силу соответствия времени года, когда все страдания обостряются, чем зимой, когда сила движений умеряется, острота уменьшается и все заболевание становится более мягким"[23].
Остается упомянуть еще об одном писателе IV в., называющем Гиппократа по имени. Это Аристотель. В "Политике" (VII, гл.4) он говорит о нем по случайному поводу, разбирая вопрос, какое государство можно называть великим. Так как это место, цитируемое из вторых и третьих рук, передается обыкновенно неправильно, я приведу его в буквальном переводе: "По численному количеству жителей считают (государство) великим, а следует обращать внимание не на количество, а на силу. Ведь, существует дело, свойственное государству, так что то государство, которое в наибольшей степени способно его выполнить, и следует считать величайшим, подобно тому как о Гиппократе скажут, что он не как человек, а как врач более велик, чем тот, который превосходит его величиной тела". Здесь нет прямого эпитета "великий" (ὁ μέηας), как передают обыкновенно, а более великий (μείζων), чем великий по размерам человек, что, конечно, не совсем одно и то же.
Таким образом, из показаний писателей IV века, ближайших по времени к Гиппократу, можно почерпнуть уверенность, что он действительно существовал, был знаменитым врачом, учителем медицины, писателем; что его писания отличаются широким диалектическим подходом к человеку и что некоторые его чисто медицинские положения уже тогда подвергались критике.

IV
Остается рассмотреть, какие материалы для биографии можно извлечь из сочинений, дошедших до нас под именем Гиппократа. Их можно разделить на две неравных группы. К первой относятся сочинения делового характера, имеющие то или иное отношение к медицине: их большинство. Ко второй относится, если можно так выразиться, беллетристика: переписка Гиппократа, речи его и его сына Фессала, декреты. В произведениях первой группы биографического материала очень немного; во второй, наоборот, его очень много, но, к сожалению, переписка признается целиком подложной и не заслуживающей доверия. Мы рассмотрим данные сочинения по порядку.
Прежде всего надо заметить, что ни в одной из книг "Гиппократова сборника" имя автора не представлено, и определить, что написано самим Гиппократом, что его сродниками, что посторонними врачами, очень трудно. Вопрос этот будет разобран во всех деталях в дальнейшем. Однако удается выделить несколько книг, носящих на себе печать личности Гиппократа, как ее привыкли представлять, и по ним можно составить представление о местах, где он работал и где бывал в своих путешествиях. Гиппократ был несомненно врач периодевт, т. е. он не практиковал в своем городе, где вследствие избытка врачей определенной школы нечего было делать, а объезжал разные города и острова, занимая иногда должность общественного врача по нескольку лет. В книгах "Эпидемии" 1-й и 3-й, которые громадным большинством признаются подлинными, автор описывает состояние погоды в разные времена года и появление тех или иных болезней на острове Фасосе в течение 3, а может быть, и 4 лет. Среди историй болезней, приложенных к этим книгам, кроме больных в Фасосе, встречаются больные из Абдеры и ряда городов Фессалии и Процрнтиды. В книге: "О воздухах, водах и местностях" автор советует, придя в незнакомый город, подробно ознакомиться с местоположением, водой, ветрами и вообще климатом для понимания характера возникающих болезней и их лечения. Это прямо указывает на врача-периодевта. Из той же книги явствует, что Гиппократ по собственному опыту знает Малую Азию, Скифию, восточное побережье Черного моря у реки Фасис, а также Ливию. Интересные данные можно извлечь из "Эпидемий" относительно пациентов Гиппократа и гиппократиков - вопрос, который вызвал целую литературу[24]. Преобладающее большинство их-ремесленники разных профессий, т. е. состоятельные горожане. Россиньоль, который пытался доказать, что Гиппократ практиковал главным образом среди рабочих, рабов и служанок, т. е. что он был врач для бедных, несомненно, впал в ошибку, так как близость Гиппократа и его сыновей к македонскому двору и фессалийским феодальным владетелям стоит вне всяких сомнений. В "Эпидемиях" упоминаются фамилии Алевадов, Дисериса, Сима, Гипполоха, известных из других источников, как знатные люди и князья. Если врач призывался для лечения конюха, раба или служанки, то это значило только, что хозяева ими дорожили. Вот в сущности все, что можно извлечь из медицинских книг Гиппократа по части его биографии; характеристика его врачебных взглядов на основании его произведений будет дана в дальнейшем.

V
Нам остается рассмотреть последний источник биографии Гиппократа: его переписку, речи, декреты-разнообразный исторический материал, помещенный в конце его сочинений и вошедший в состав "Гиппократова сборника" как его неотъемлемая часть. Сюда входит переписка персидского царя Артаксеркса по поводу приглашения Гиппократа; длинный рассказ в письмах, как абдеритяне приглашали Гиппократа приехать к ним, чтобы лечить впавшего в безумие философа Демокрита, как Гиппократ приехал туда и что из этого вышло (так называемый "роман" о Гиппократе, Hippocratesroman); далее речи политического характера самого Гиппократа и его сына Фес-сала, приехавшего в Афины в качестве посла от родного острова Коса; декрет афинян, увенчивающий Гиппократа за избавление от чумы, и некоторые другие письма.
В старину всем этим письмам и речам верили, но историческая критика XIX в. лишила их всякого доверия, признав подложными и сочиненными, как и большинство других писем, дошедших до нас от античного мира, например, Платона. Литтре, несколько раз возвращающийся к их рассмотрению в своем издании, резюмирует свое отношение к ним в таких словах: "Они доказывают, что с очень давних пор имя Гиппократа было достаточно знаменито, чтобы вызвать появление легенд, но больше ничего они не доказывают; из них нельзя вывести никакого заключения, которое позволило бы открыть малейшую частицу истины; они не содержат никакого зерна реальности, или, если содержат, критика не имеет никаких средств его извлечь" (IX, 309). Немецкие филологи предполагают, что письма и речи были сочинены в риторской школе острова Коса в III и последующих веках, может быть, в виде упражнений или сочинений на заданные темы, как это практиковалось в то время. Что письма Гиппократа подложны, это доказывают некоторые анахронизмы, исторические неувязки и вообще весь стиль писем, так что возражать против этого трудно. Но, с другой стороны, отрицать всякую историческую ценность этих писаний также нельзя: такое отношение-прямой результат гиперкритики, особенно процветавшей в XIX веке среди ученых историков и филологов. Не следует забывать-и это самое главное, - что фактические данные, приводимые, например, в речи Фессала, являются хронологически самыми ранними, в сравнении с которыми биографии, написанные через многие сотни лет после смерти Гиппократа, не могут итти в счет. То громадное количество деталей и мелких подробностей, касающееся лиц, мест и дат, которые придают правдоподобность рассказу, вряд ли могло быть просто вымышленным: во всяком случае они имеют какую-то историческую подоплеку. И если мы будем иметь в виду, что фамилия асклепиада Гиппократа существовала до конца IV века, а сочинения Гиппократа появились в александрийской библиотеке в III веке, то весьма вероятно, что в основе указанной литературы лежит семейная хроника гиппократиков - материалы или просто рассказы, передававшиеся от поколения к поколению и запечатленные, наконец, в литературной форме; кем именно-решить трудно. Наиболее интересные исторические материалы содержатся в речи Фессала, сына Гиппократа, произнесенной в афинском народном собрании, где он выступал как посол от своего родного острова Коса, и, перечисляя заслуги, которые его предки и он сам оказали афинянам и общегреческому делу, пытался отвратить надвигавшуюся войну и разгром о. Коса. Надо заметить, что империалистическая политика Афин привела уже раз к разгрому Коса, так же как ряда других островов (например, Фасоса). Мы узнаем из этой речи, что предки Гиппократа, по отцу асклепиады, по матери были гераклиды, т. е. потомки Геракла, вследствие чего находились в родственных отношениях с македонским двором и фессалийскими феодальными владетелями, что делает вполне понятным пребывание Гиппократа, его сыновей и внуков в этих странах. В ней же имеется легендарный рассказ о прапрадеде Гиппократа Небре, оказавшем услуги афиктионам и дельфийскому храму в их войне с кризийцами не только как врач, прекративший эпидемию, но и отрядом воинов, приведенным с собой. Для нас наибольший интерес представляет следующий за этим рассказ о заслугах самого Гиппократа; я приведу его в переводе с подлинника. Фессал говорит: "Я перехожу теперь к тому, чтобы сообщить незнающим людям о благодеянии моего отца Гиппократа, и, говоря об этом, я поведаю правду следующим образом. Когда зараза распространялась через варварскую страну, расположенную выше иллирийцев и пэонийцев, и когда зло пришло в их страну, то цари этих народов, побуждаемые врачебной славой, которая, будучи истинной, проникла всюду, отправляют посольство к отцу моему в Фессалию (ибо там мой отец и прежде имел и теперь имеет свое место пребывания), призывая его на помощь и говоря, что они не только пошлют ему золота, серебра и прочих богатств, но позволят вывезти все, что он захочет, если он поможет им. Он же, расспросив, как у них происходит перемена жары, ветров, туманов и всего прочего, что выводит тело из обычного состояния, и, получив сведения обо всем, их самих отослал назад, объявив, что он не может итти в их страну, а сам как можно скорее объявил фессалийцам, каким образом следует беречься от наступающего зла, и, изложив письменно лечение, разослал по городам. Меня он отправил в Македонию, ибо у царей из рода гераклидов, правящих там, существует с нами наследственная дружба. И я ушел из Фессалии, куда мне приказывал отец, чтобы оказать тамошним людям помощь. Брата же моего Дракона, направив плыть из Пагасов в Геллеспонт, он снабдил не таким предписанием, какому сам следовал, ибо не все места дают одинаковые лечебные средства, так как среда, исходящая от воздуха, не везде одинакова. Полибия же, мужа своей дочери, а моей сестры, и других учеников он послал-одних в одни, других-в другие страны, чтобы, проходя по рынкам и дорогам, они приносили помощь возможно большему числу лиц. Когда он исполнил свое дело в Фессалии, он пошел на помощь смежным народам; придя в Пилы (Фермопилы), он оказал помощь дорийцам, а вместе с тем прочим фокийцам и, когда пришел в Дельфы, принес моление богу об эллинах и, принеся жертву, пошел в страну беотийцев; оказав им помощь подобным образом, он пошел в вашу страну и то, что было достаточно для вашего спасения, сказал полностью, о чем я теперь возвещаю. Я думаю, что многие из вас знают, что я говорю правду, ибо это происходило не в давние времена, а пошел всего только девятый год с тех пор, как я ушел от вас и был послан в Пелопонес для оказания помощи тамошним жителям. Везде нам и словом и делом была оказана достойная честь, так что не приходилось раскаиваться, что мы не приняли богатств иллирийцев и пеонов. В сравнении с другими городами ваши дары были велики, да и ваше государство превышает прочие, ибо Афины по своей славе есть нечто высшее прочих городов, и золотой венок, возложенный в вашем театре, поднял наше усердие на высшую ступень. Но вы превзошли и эту прекрасную награду, посвятивши и моего отца и меня в мистерии Деметры и Коры согласно общественному постановлению... Теперь я начну говорить о четвертой услуге, которую, как я возвестил, оказали вам я и мой отец. Именно, когда город послал Алкивиада в Сицилию с большими силами и не столько с большими, сколько с удивительными (ибо они соответствовали делу), и когда в народном собрании поднялся вопрос о враче, который должен сопровождать войско, мой отец выступил и обещал дать меня для защиты ваших тел, снарядив меня на собственный счет, не требуя вознаграждения за все время похода, пренебрегая значительной выгодой ради той пользы, которая для вас воспоследует... Он оказал такое содействие; я же, будучи его сыном, ни в чем не погрешил против чести и искусства, принося помощь и подвергаясь опасностям вместе с вами, где это приходилось; и в том и другом случае меня не останавливали ни болезнь, ни страдания, ни страх перед морем или неприятельским пленом... Делая это в течение трех лет, увенчанный золотым венком и еще более прославленный, я уехал на родину жениться, чтобы оставить наследников нашего искусства и рода".
После этого длинного вступления, имеющего целью по правилам риторики снискание благосклонности слушателей, Фессал излагает просьбу к афинянам не воевать с его родиной, а если и придется, не подвергать ее разграблению и обращению в рабство, как тогда было в обычае.
Дополнением к этой речи Фессала служит "Декрет афинян", в котором они за устранение заразы в Элладе и за отказ итти на службу к персидскому царю постановляют увенчать Гиппократа золотым венком, посвятить его в великие мистерии, предоставить косским юношам право обучения в афинской гимназии, а ему самому право гражданства и питания в пританее. К этому же циклу относится короткая речь самого Гиппократа, так называемая "Речь при жертвеннике", в которой он взывает к фессалийцам оказать помощь против агрессивных действий афинян.
В древности все эти рассказы не вызывали сомнения, и ряд позднейших писателей говорит о заслугах Гиппократа во время "афинской чумы"[25] (Варрон, Цельс, Плиний, Аэций, Актуарий). Но в XVIII и особенно XIX веке историческая критика, как было уже сказано, выдвинула ряд серьезных возражений, в результате которых участие Гиппократа в прекращении чумы, или моровой язвы, поразившей Грецию в 428 г. в эпоху пелопонесской войны, признается результатом чистейшего вымысла[26]. Дело в том, что в истории Фукидида, где находится подобное описание моровой язвы, унесшей громадное количество жертв, совершенно не упоминается о Гиппократе и, наоборот, подчеркивается, что все лечебные средства оказывались бессильными. Указывали далее, что хронологические даты моровой язвы и пути ее распространения не совпадают с теми данными, которые можно извлечь из речи Фессала. Новая конструкция хронологии, данная немецким филологом Петерсеном, была опровергнута французскими исследователями Литтре и Дарамбергом и вопрос как будто был исчерпан. Но в действительности, можно ли с полной уверенностью утверждать, что эпидемия, описанная Фукидидом, была именно та, о которой говорит Фессал? Уже одно то, что она шла не с юга и востока, а со стороны иллирийцев, т. е. с севера, заставляет относиться к этому утверждению с осторожностью. Фукидид мог говорить об одном, а семейная хроника Гиппократа и Фессал (действительный или вымышленный) - о другом. Вопрос этот в короткой статье не может служить предметом строго научного обсуждения; он требует основательного пересмотра, но во всяком случае ясно, что он остается пока висеть в воздухе. "Легенда" о Гиппократе прошла ряд веков, сохраняя свою действенную силу, и ознакомиться с ней всякому, интересующемуся Гиппократом, необходимо.

VI
Следует еще остановиться на переписке Гиппократа, занимающей большую часть приложений к "Сборнику". Она уже несомненно подложна и сочинена, но содержит в себе большое количество подробностей как бытовых, так и психологических, сообщающих письмам отпечаток ка-кой-то свежести, наивности и такого колорита эпохи, который по прошествии нескольких веков выдумать трудно. Главное место занимает переписка по поводу Демокрита и с самим Демокритом (№№ 10-24, изд. Литтре). Демокрит издревле считался смеющимся философом (так же как Гераклит-плачущим) - так он рисуется, например, Горацию и Ювеналу[27]-и это обстоятельство служит завязкой всей повести. Совет и народ абдеритян[28] шлют Гиппократу послание, умоляя его приехать к ним лечить Демокрита, которым они очень дорожат, от странного вида безумия: "Забыв обо всем и прежде всего о самом себе, он проводит всю жизнь, бодрствуя и ночью и днем, осмеивая все-и малое и великое и считая это за ничто. Один женится, другой торгует, третий ораторствует в собрании, иной управляет, едет послом, выбирается на должность или отрешается от нее, болеет, получает рану, умирает-он же осмеивает все это, видя одних печальными и мрачными, других-веселыми. Этот человек исследует даже то, что происходит в аиде, и описывает это; утверждает, что воздух полон образов; слушает голоса птиц и часто, поднявшись ночью, наедине, похож на человека, тихо поющего песнопения. Иногда он говорит, что странствует в бесконечности и что демокритов, подобных ему, существует неисчислимое количество"... В награду за помощь абдеритяне сулят Гиппократу славу, деньги и возможность получить поучение, причем-прибавляют они - "последнее выше для тебя даров счастья".
Гиппократ не замедлил ответить на это послание длинным письмом с изъявлением своего полного согласия. Он рассказывает очень картинно, что их согражданин Амельсагор прибыл в Кос в тот момент, когда у них был годовой праздник и торжественная процессия к кипарисам, и что посланец был так взволнован, что Гиппократ немедленно прочел переданное ему письмо. Прочтя, он был поражен и восклицает: "Счастливы народы, у которых выдающиеся люди служат их защитой в мудрых советах!" "Я убежден, - продолжает он, - что искусства - дары богов, люди же - произведения природы, и не сердитесь на меня, мужи абдеритяне, я думаю, что не вы, а сама природа призывает меня спасти ее творение, которому грозит опасность погибнуть от болезни... Деньги за мой приход ни природа, ни бог не будут обещать мне, и вы, абдеритяне, не насилуйте меня, но позвольте, чтобы свободному искусству соответствовали и свободные дела". После этих сильно отдающих риторикой высказываний Гиппократ пускается в длинные рассуждения о деньгах и корыстолюбии, указывая на свой отказ помогать персидскому царю, и кончает тем, что Демокрит, если он в здравом уме, будет его другом; если же он болен, то излеченный будет им еще в большей степени.
Одновременно с этим Гиппократ пишет Филопемену, своему знакомому из Абдеры, письмо которого было вручено ему вместе с посланием абдеритян и который предлагает ему гостеприимство. Принимая его предложение, Гиппократ высказывает мысль, что поведение Демокрита могло быть вызвано не безумием, но "чрезмерной силой души", заставляющей его искать уединения, смотреть на людей, как на чуждые существа, и презирать их, иначе говоря, его мудростью.
Следующие письма показывают Гиппократа в действии. Решившись ехать в Абдеру, он пишет своему другу врачу Дионисию в Галикарнасе (малоазиатский город, недалеко от острова Коса), с просьбой приехать и заместить его на время отсутствия. Дионисий будет жить в его доме, так как жена Гиппократа переедет на это время к родителям. "Кстати, ты присмотришь за ее поведением, чтобы она жила благоразумно и во время отсутствия мужа не думала о других мужчинах". Другое письмо Гиппократ адресует в Родос - к некоему Дамагету, очевидно, судовладельцу, с просьбой прислать хороший корабль под названием "Солнце", который Гиппократ видел в Родосе, для поездки в Абдеру. В обоих письмах сообщается цель поездки-безумие Демокрита, в котором Гиппократ, однако, сомневается. Далее следует второе письмо к Филопемену в Абдеру с описанием сна, который видел Гиппократ и в котором фигурируют Асклепий и две прекрасные женщины, символизирующие Истину и Мнение. Сон этот истолковывается им таким образом: здоровье Демокрита есть истина, остающаяся при нем, а мнение о его болезни - при абдеритянах. Несмотря, однако, на неоднократно высказанную уверенность в том, что болезнь Демокрита является мнимой, автор переписки присоединяет письмо Гиппократа к Кратевасу, принадлежащему к знаменитому семейству ризотомов, т. е. собирателей трав, с просьбой прислать ему травы и растительные соки, которые могут пригодиться при лечении Демокрита. "Все соки, выжатые и вытекающие из растений, следует доставить в стеклянных сосудах, все листья, цветы или корни-в новых глиняных банках, хорошо закрытых, чтобы под влиянием проветривания не выдохлась сила лекарства, как бы впавши в обморочное состояние" (такой способ хранения подтверждается раскопками античных аптек). В этом письме впервые слышатся отголоски врачебных сочинений Гиппократа, например, в такой сентенции: "Почти всегда мы ведем наступление, имея в виду две цели: с одной стороны, больного человека, с другой-искусство, из которых одно неясно, другое, касающееся знания, - ограничено".
Наконец, Гиппократ приехал в Абдеры, посетил Демокрита, беседовал с ним и дает об этом подробный отчет в длинном письме к Дамагету, тому самому, который предоставил ему судно для переезда. Доехал он на "Солнце" хорошо; его встретили на пристани абдеритяне с женами и детьми, и он, не взирая на приглашение Филопемена отдохнуть у него, изъявил желание сейчас же отправиться к Демокриту. Его привели сначала на холм, откуда можно было видеть жилище Демокрита и его самого, сидящего под густым платаном на каменной скамейке. Демокрит был одет в грубую тунику, худой, желтый, с длинной бородой; на коленях он держал книгу, а кругом него на траве лежали вскрытые животные и другие книги. Иногда он вставал, прогуливался, рассматривал внутренности животных и снова садился. "Видишь ли, Гиппократ, как он безумен?" - говорили абдеритяне, но Гиппократ, оставив их, направился к Демокриту. Узнав, что перед ним знаменитый врач Гиппократ, Демокрит спросил его о цели приезда и предложил гостеприимство. Убедившись из первых же фраз, что интеллект Демокрита в целости, Гиппократ спросил его, о чем он пишет, и был крайне удивлен, узнавши, что он пишет о безумии, его причинах и лечении. Животных он вскрывает для того, чтобы исследовать природу и местонахождение желчи, избыток которой является причиной безумия. Дальнейший диалог в подлиннике развивается следующим образом. "И я сказал: клянусь Зевсом, о, Демокрит! правильно и разумно ты говоришь, и я считаю тебя счастливым за то, что ты наслаждаешься такой спокойной жизнью; нам же не позволено пользоваться ею. И когда он спросил: "почему же, Гиппократ, не позволено?" - потому, ответил я, что поля, дом, дети, денежные дела, болезни, смерти, рабы, браки и все тому подобное разрушают досуг. Тогда этот муж впал в свое обычное состояние и начал громко хохотать и насмехаться; наконец, он успокоился. А я спросил: чему собственно ты, Демокрит, смеешься; то, о чем я говорил, хорошие или дурные вещи? А он стал смеяться еще больше, и абдеритяне, наблюдавшие издалека, стали бить себя в головы, в лоб, рвали волосы, ибо, как они говорили потом, хохот его был сильнее обычного". Когда Гиппократ стал настаивать, чтобы Демокрит объяснил причину своего смеха и доказал его правомерность, то после ряДа реплик, отчасти иронического, отчасти загадочного характера, Демокрит, наконец, согласился. "Взглянув на меня проницательно, он сказал: "Ты предполагаешь две причины моего смеха: дела хорошие и плохие, а я высмеиваю единственно человека, полного неразумия, лишенного правильного действия, ребяческого во всех своих замыслах, страдающего без всякой пользы от невероятных трудов, влекомого необузданным желанием на край земли и в неведомые недра, плавящего серебро и золото, никогда не перестающего их приобретать и всегда стремящегося к приобретению большего, чтобы ему не было хуже". За сим следует длинная, на многих страницах, речь морализующего характера, беспощадно обличающая самые разнообразные человеческие слабости в духе кинической философии. Йаканчивается она (очевидно, для того, чтобы лучше убедить Гиппократа) обращением в сторону медицины. "Видя такое количество недостойных и жалких душ, как не издеваться над их жизнью, имеющей такую степень акразии![29]. Я вполне уверен, что и твое врачебное искусство не нравится им: ведь, они в силу своей акразии недовольны всем и безумие считают мудростью. Конечно, для меня ясно, что многое из твоей науки бесчестится или завистью, или неблагодарностью, ибо больные, выздоравливая, приписывают причину этого богам или случайности, многие же, присоединяя сюда природу, ненавидят своего благодетеля и едва не приходят в раздражение, если их считают должниками и т. д."... "Говоря это, он улыбался, и мне, Дамагет, он показался богоподобным; я забыл о его прежнем виде и сказал: о, преславный Демокрит, великие дары твоего гостеприимства я унесу отсюда в Кос, так как ты преисполнил меня большого удивления к твоей мудрости". То же сказал Гиппократ и ожидавшим его абдеритянам: "Большая вам благодарность, мужи, за ваше приглашение: я видел Демокрита, мудрейшего мужа, единственного, способного образумить людей".
На этом, собственно говоря, повесть о Гиппократе и Демокрите заканчивается, но к ней присоединяется еще несколько писем: Демокрит посылает Гиппократу "Рассуждение о безумии" с препроводительным письмом. Гиппократ отвечает ему и присоединяет медицинское рассуждение "О геллеборизме". Далее вклинивается письмо Гиппократа к сыну Фессалу поучительного характера, не относящееся к данному циклу, а за ним следует последнее письмо: "Демокрит Гиппократу о природе человека". Может быть, эти письма написаны другими авторами: во всяком случае они показывают знакомство с медицинскими сочинениями "Гиппократова сборника" в гораздо большей степени, чем предыдущие, и ничего не прибавляют к биографической характеристике адресатов. Они заслуживают внимания, но их следует анализировать в другом месте и по другому поводу.
Что может дать для характеристики Гиппократа приведенная явно подложная переписка? Принимая во внимание, как было уже сказано, что она написана раньше биографий, можно думать, - что в ней больше чисто исторического материала. Интерес повести заключается в том, что в ней дается сравнительная характеристика двух лиц: знаменитого врача Гиппократа и знаменитого философа Демокрита. Образ Демокрита ярче, экстравагантнее: философ поражает всех окружающих, вызывая в них чувство, близкое к ужасу; врач, наоборот, служит символом помощи и успокоения. Он бескорыстен, предан своему делу и не замыкается на высотах: он ближе к людям и сам человечнее, почему наряду с другими вызывает смех философа, строгого моралиста.

VII
Таковы биографические материалы разнородного характера, рисующие нам жизнь и личность Гиппократа; таким представлялся он античному миру и перешел в историю. Он жил в эпоху культурного расцвета Греции, был современником Софокла и Эврипида, Фидия и Поликлета, знаменитых софистов, Сократа и Платона и воплотил в себе идеал греческого врача той эпохи. Врач этот не только должен в совершенстве владеть врачебным искусством, но быть также врачом-философом и врачом-гражданином. Все это можно извлечь из приведенного материала. И если Щульце, историк медицины XVIII века, в поисках исторической правды писал: "Итак, единственное, что мы имеем о Гиппократе косском, это следующее: он жил во времена пелопонесской войны и писал книги о медицине по-гречески на ионийском диалекте", то на это можно заметить, что таких врачей было немало, так как на ионийском диалекте писали в то время многие врачи (это доказывает "Гиппократов сборник"), и совершенно непонятно, почему же именно история выдвинула на первое место Гиппократа, предав забвению остальных. Историческим лицом можно считать то, которое проявляло действенную силу в той или иной области и влияло на массы определенным образом; исходя отсюда, и следует восстанавливать личность деятеля, т. е. заключать от следствий к причине, что при отсутствии прямых указаний является вполне правомерным. Рассказ Андрея каристского, подхваченный некоторыми биографами, о сожжении Гиппократом храмовой библиотеки с последующим бегством не может поколебать положительной характеристики его личности ввиду явного неправдоподобия: в то время святотатцев не щадили (что доказывают многочисленные примеры) и во всяком случае уважение в широких кругах они заслужить не могли.

VIII
Если для современников Гиппократ был прежде всего врач-целитель, то для потомства-он врач-писатель, "отец медицины". В начале настоящего очерка было приведено мнение Дубля, что Гиппократ один, без предшественников, проложил путь к истинной медицине. Что Гиппократ не был "отцом медицины" - вряд ли нужно доказывать: это очевидно для всякого, кто хоть немного осведомлен в истории медицины. И кому кажется несомненным, что все "сочинения Гиппократа" действительно написаны им самим, тот с известным правом может утверждать, что истинные пути медицины проложены им, тем более, что сочинения его предшественников не дошли до нас. Но в действительности "сочинения Гиппократа" представляют собой конгломерат произведений различцых авторов, различных направлений и выделить из них подлинного Гиппократа удается лишь с трудом. Они отражают состояние медицинской науки "эпохи просвещения" с ее различными направлениями, различными школами, часто противоречащими друг другу; мы встречаем там полемику с писателями предшествовавшего времени или отклики давно прошедшего. Выделить из этого множества книг "подлинного Гиппократа" - задача очень трудная и решаемая только с большей или меньшей степенью вероятности. Гиппократ выступил на медицинское поприще, когда греческая медицина достигла уже значительного развития; он внес в нее как глава косской школы большой переворот, который будет выяснен в дальнейшем, и с полным правом может быть назван реформатором медицины, но дальше его значение не простирается. Чтобы выяснить это значение, необходимо остановиться немного на развитии греческой медицины.
Начала ее теряются в древности и связываются с медициной древних культур Востока-вавилонской и египетской. В законах вавилонского царя Хаммураби (около 2 тысяч лет до н. э.) имеются параграфы, относящиеся к врачам, производящим глазные операции, с определением большого гонорара и в то же время большой ответственности за неудачный исход. Бронзовые глазные инструменты были найдены при раскопках в Месопотамии. Знаменитый египетский папирус Эберса (середина XX века до н. э.) дает громадное количество рецептов от различных болезней и правила исследования больного. Специализация египетских врачей произошла в незапамятные времена, и мы знаем теперь, что критско-микенская культура развивалась в тесном контакте с Египтом. Во время троянской войны (относящейся ко времени этой культуры) у греков были врачи, которые перевязывали раны и лечили от других болезней; они пользовались уважением, ибо "опытный врач драгоценнее многих других человеков" (Илиада, XI). К их числу относились сыновья Асклепия Махаон и Подалирий, прибывшие под Трою со своими отрядами. Позднейшее предание гласит, что Махаон был хирург, а Подалирий-терапевт; от него ведет начало та ветвь асклепиадов, которая жила в Малой Азии и близлежащих островах и к которой принадлежал Гиппократ, тогда как потомки Махаона обитали в Пелопонесе и Элладе. Следует отметить, что медицина в Греции искони носила светский характер, тогда как в Вавилоне и Египте врачи принадлежали к сословию жрецов: она основывалась на эмпирии и в своей основе была свободна от теургии, т. е. призываний богов, заклинаний,, магических приемов и т. п. Конечно, в каждой области существовали кроме того особые предметы и места, связанные с культом различных богов (деревья, источники, пещеры), к которым стекались несчастные больные, чающие исцеления, - явление, общее всем странам и эпохам, - но лечебные храмы как таковые стали появляться только в VII, VI вв. в связи с экстатической и мистической волной (культ Диониса-Вакха, орфизм), прокатившейся в то время по Греции. В VII в. появился культ бога-целителя Асклепия и его храмы, носившие лечебно-санаторный характер, - асклепейоны, из которых самые ранние были в Трикке. (Фессалия), Эпидавре (Пелопонес) и на острове Косе; их обслуживали жрецы из рода асклепиадов, но не потомки Подалирия, которые по свидетельству историка Феопомпане были жрецами. Практика лечения основывалась на инкубации, т. е. сне в притворах храма, причем виденные больным сны истолковывались жрецами и соответственно этому назначалось лечение, главным образом, физическими методами. Случаи исцеления записывались на особых таблицах, которые вывешивались в храме, и кроме того больные приносили в храм приношения-изображения пораженных частей тела, во множестве находимые при раскопках[30]. Этим записям в храмах придавали прежде большое значение в деле воспитания врачей; они будто бы легли в основу "косских прогнозов", и оттуда, по свидетельству географа Страбона, и Гиппократ почерпнул свою врачебную мудрость. Такого мнения придерживался и Литтре (1839), но впоследствии его ученик Дарамберг установил независимость врачей от храмовой медицины, что было принято большинством историков. Однако в последнее время, по мере накопления материала, выясняется, что решать этот вопрос в общем виде нельзя и что между асклепиадами Эпидавра, Афин и других мест полуострова, которые прибегали к приемам мистификации, вплоть до появления почивающим в храме больным самого Асклепия, и асклепиадами Коса существует большая разница[31], В Косе, повидимому, преобладало рациональное направление, и врачи-асклепиады выступали в роли консультантов при храме. Как бы там ни было, в "Гиппократовом сборнике" нет никаких намеков на теургию и, как читатель убедится, роль богов в произведении и исцелении болезней начисто отрицается.
Что образованные круги в Афинах не придавали особого значения асклепейонам, доказывает комедия "Плутос" (Богатство) Аристофана, писателя консервативной партии, поставленная в 408 г. Выдержки из этой комедии (перев. Холмского, Лгр., 1924) могут лучше всего дать понятие об этом отношении. Плутос слеп, - сообщает Хремил, него друг Блепсидем советует:
"Не нужно ли теперь к нему врача позвать?
Хремил. Какой же врач найдется в нашем городе? Вознагражденья нет-так и леченья нет!
Блепсидем. Поищем.
Хремил. Зря искать!
Блепсидем. Мне тоже кажется.
Хремил. Конечно, зря! Но я придумал лучшее: давай его положим в храм Асклепия.
Блепсидем. Вот это так. Ты прав, клянусь богами! Не мешкай же, а делай, что задумано".
После инкубации в храме Асклепия Плутос выздоровел, и раб Хремила Карион очень красочно рассказывает о происшедшем жене Хремила:
".... Богатство уложили мы,
Себе ж постели из соломы сделали.
Жена. А были там другие, бога ждавшие?
Карион. Был там и Неоклид, - который слеп-то слеп,
Да в воровстве заткнет за пояс зрячего, -
И многие другие с всевозможными
Болезнями. Когда же, потушив огни,
Жрец нам велел ложиться спать немедленно
И приказал молчать, коль шум послышится, -
Мы тотчас же в порядке улеглися спать.
Заснуть не мог я, - не давал покоя мне
Горшок с ячменной кашею, поставленный
Поодаль у старухи в изголовьи,
И сильно мне хотелось подползти к нему.
Но тут, глаза поднявши, вижу я, что жрец
Утаскивает фиги и пирожные
С священной трапезы. А после этого
Стал обходить он жертвенники все вокруг-
Не пропустил ли где лепешки жертвенной;
Потом все это посвятил... в мешок себе!
Уразумев всю святость дела этого,
Я кинулся к горшку с ячменной кашей".
Дальше рассказ Кариона переходит в сплошную буффонаду. На вопрос жены Хремила: "а бог еще не приходил к вам?" Карион отвечает:
"Нет еще!
Но я тогда смешную шутку выкинул.
Лишь только сам он подошел поближе к нам,
Я грохнул-сильно мой живот распучило.
Жена. Конечно, бог тут отвращенье выразил?
Карион. Нет; но Язо, что шла за ним, сконфузилась,
А также Панацея отвернулась,
Зажавши нос: воняю я не ладаном!
Жена. А бог?
Карион. Не обратил вниманья.
Жена. По-твоему бог, видно, деревенщина?
Карион. По-моему он г....ед".
Затем следует совершенно фантастический рассказ, как бог исцелил Плутоса. он свистнул, и два дракона ринулись из алтаря, подползли под покрывало и лизали ему глаза. "И прежде чем хозяйка десять шкаликов ты выпила б вина, - Богатство зрячим стал!" Большее издевательство над культом трудно себе представить!
В V веке, ко времени Гиппократа, в Греции существовали врачи различных категорий: врачи войсковые, специалисты по лечению ран, о чем говорится в книге: "О враче"; врачи придворные-лейб-медики, которые существовали при дворе царей: персидского (Демокед, Аполлоний, Ктезий), или македонского (напр. Никомах, отец Аристотеля); врачи общественные в большинстве демократических республик и, наконец, врачи периодевты, которые не были связаны определенным местом и переезжали из города в город, практикуя за свой страх и риск, но иногда переходили на службу города. Общественные врачи избирались народным собранием после предварительного экзамена, и заслуги их увенчивались золотым венком, правом гражданства и другими знаками отличия, о чем свидетельствуют находимые при раскопках надписи. Упомянутый раньше декрет афинян, относящийся к Гиппократу, не представляет собой чего-либо из ряда вон выходящего; он составлен по принятому в то время шаблону. Ряд таких постановлений можно найти в собрании греческих надписей Д иттенбергера[32].
Откуда же брались все эти врачи? "Гиппократов сборник" дает по этому вопросу полную информацию: наряду с врачами-знахарями и шарлатанами, врачами "поздно учеными", настоящими врачами являются лица, получившие с молодых лет образование в недрах определенной школы и связанные определенной клятвой. Из других источников, начиная с Геродота и кончая Га леном, мы знаем, что в VI и V вв. в Греции существовали знаменитые школы: кротонская в южной Италии (великая Греция); к ней присоединилась затем школа сицилийская, родоначальником которой считают Эмпедокла; киренская в Африке, книдская в малоазиатском городе Книдосе, родосская на острове Родосе и, наконец, косская. Повидимому, книдская школа, руководимая асклепиадами, была одной из старейших и положила основание кротонской, киренской и родосской. В "Гиппократовом сборнике" нашли свое отражение школы книдская, косская и отчасти италийская. Киренская и родосская школы рано исчезли, не оставив по себе заметного следа.
Почтенная книдская школа, продолжая традицию вавилонских и египетских врачей, выделяла комплексы болезненных симптомов и описывала их как отдельные болезни. В этом отношении книдские врачи достигли больших результатов: они различали по свидетельству Га лена 7 видов заболеваний желчи, 12-мочевого пузыря, 3-чахотки, 4-болезней почек и т. д.; ими разрабатывались также методы физического исследования (выслушивание). Терапия была очень разнообразна, с большим количеством сложных рецептов, точным указанием диэты и широким применением местных средств, напр. прижиганий. Одним словом, они разрабатывали частную патологию и терапию в связи с врачебной диагностикой. Очень много было ими сделано в области женских болезней. Но и в отношении патофизиологии и патогенеза книдской школе принадлежит заслуга отчетливой формулировки гуморальной патологии в виде учения о 4 основных жидкостях организма (кровь, слизь, черная и желтая желчь): преобладание одной из них вызывает определенную болезнь. История сохранила нам имена некоторых книдских врачей, среди которых выдаются современники Гиппократа Эврифон книдский и Ктезий, лейб-медик персидского царя, о котором уже шла речь.
История косской школы неразрывно связана с именем Гиппократа; ему приписывается основное направление школы, так как о деятельности его предков врачей мы не имели достаточных данных, а его многочисленные потомки, повидимому, только шли по его следам. Гиппократ прежде всего выступает как критик книдской школы: ее стремления дробить болезни и ставить точные диагнозы, ее терапии. Важно не название болезни, а общее состояние больного, которое должно быть обследовано во всех деталях, на основании этого должен быть поставлен прогноз, т. е. выяснена судьба больного. Что касается терапии, диэты и вообще режима, они должны носить строго индивидуализирующий характер: нужно все принять во внимание, взвесить и обсудить, - тогда только можно делать назначения. Если книдская школа, в поисках мест заболевания, может быть охарактеризована как школа частной патологии, уловляющая местные болезненные процессы, косская заложила основы клинической медицины, в центре которой стоит внимательное и бережное отношение к больному. Сказанное определяет роль Гиппократа как представителя косской школы-в развитии медицины: он не был "отцом медицины", но с полным правом может быть назван основоположником клинической медицины. Наряду с этим косская школа ведет полемику против вторжения натурфилософии в область медицины, в чем до известной степени была повинна италийская школа: увлечению анатомическими исследованиями и дедуктивным выведением болезней из небольшого количества полагаемых в основу организма начал, т. е. мало обоснованному теоретизированию, она противопоставляет солидную и более безопасную для больных эмпирию. К этому надо присоединить неустанную борьбу со всякого рода шарлатанами медицинской профессии, требование от врача соответственного его достоинству поведения, т. е. установление определенной врачебной этики и, наконец, широкого философского взгляда. Все это вместе взятое делает понятным значение косской школы и ее главного представителя Гиппократа, в истории врачевания и врачебного быта.
Следует прибавить, что в деятельности Гиппократа большую роль играла хирургия: раны, переломы, вывихи, о чем свидетельствуют его хирургические сочинения, может быть, лучшие из всех, где наряду с рациональными приемами вправления широко применяются механические способы и машины, последние достижения того времени.
Другой специальностью Гиппократа и, повидимому, всей косской школы, служили острые лихорадочные болезни типа тропических лихорадок, и поныне чрезвычайно распространенные в Греции, уносившие много жертв. Этим "эпидемиям", "острым заболеваниям" в произведениях Гиппократа и его потомков уделяется очень много внимания. Но этого мало: Гиппократом и косской школой была сделана попытка вдвинуть эти острые и эпидемические заболевания в общий ход явлений природы, представить их как результат местоположения, воды, ветров, осадков, т. е. климатических условий, связать их с временами года и конституцией жителей, которая опять-таки определяется условиями окружающей среды, - попытка грандиозная, не разрешенная полностью и поныне, которая, по всей вероятности, и дала повод философу Платону высоко ценить врача Гиппократа. Сказанного достаточно для первоначального ознакомления с деятельностью косской школы и Гиппократа; в переводах подлинных сочинений, для которых эта статья служит введением, читатель найдет достаточно материала для самостоятельного суждения.
Остается сказать несколько слов об италийской и сицилийской школах. Какова была их практическая деятельность, об этом никаких сведений не сохранилось: их врачи известны больше как теоретики медицины, переносившие в эту область натурфилософские спекуляции. Кротонский философ и врач Алкмеон под влиянием идей пифагорейской школы развивал учение о кразисе-правильном смешении элементарных свойств, характерном для здорового организма, и дискразии, или акразии, - неумеренном, неуравновешенном смешении, вызывающем болезнь. Учение это, если не обращать внимания на подробности, легло в основу патологии всех греческих школ. Он же один из первых занимался анатомическими исследованиями; как врач он совершенно неизвестен. Философ и врач Эмпедокл известен прежде всего своим произведением "О природе", где излагается учение о четырех стихиях, отзвуки которого дошли до нового времени; в деятельности его как врача, повидимому, большую роль играли шарлатанство и мистицизм как ответ на требования эпохи (пышные одежды, обряды очищения, заклинания). Такое направление резко отличалось от строгих правил врачебного поведения и рационализма асклепиадов книдской и косской школ и не могло рассчитывать на их сочувствие. Из младших представителей школы следует отметить врача Фили-стиона, друга Платона; можно предполагать, что учение о пневме-воздухе, дыхании-как важном жизненном агенте (в основе своей египетское), которое мы встречаем и в "Гиппократовом сборнике", особенно выдвигалось этой школой. Италийская школа перешла в историю как школа теоретических спекулятивных построений, как предвосхищение будущего, но по своему историческому значению никоим образом не может быть поставлена наряду с чисто врачебными школами, - книдской и косской.


[1] Neuberger M., Geschichte d. Medizin, Stuttg., Bd. 1, S. 185, 1906.
[2] Daremberg Ch., Histoire des sciences médicales. Paris. 1870. T. I, p. 89.
[3] Link M., Ueber die Theorien in den Hippocratischen Schriften etc. Abh. d. K. Akad. der Wiss. in Berlin. 1814/15.
[4] Boulet, Dubitationes de Hippocratis vita, Paris, 1804.
[5] Hippocratis vita et genus ex Sorano. Fabricius. Bibliotheca graeca, t. XII.
[6] Suidac, Lexicon, под словом «Гиппократ».
[7] Tzetzes. Historiae variae. Chiliad. VII, Hist. 155.
[8] Асклепий, Подалирий, Гипполох, Сострат, Дардан, Хризамис, Клеомиттад, Феодор, Сострат II, Хризамис II, Феодор II, Сострат III, Небр, Гносидпк, Гиппократ I, Гераклид и Гиппократ II.
[9] Здесь разумеется Гиппократ I.
[10] Геродик из Селимбрии–известный в свое время (V в. до н. э.) преподаватель гимнастики; занимался в то же время лечением, предписывая большие прогулки, борьбу, ванны, вообще физические методы лечения. Влияние его сказывается на книге «О внутренних страданиях».
[11] Горгий из Леотин в Сицилии был послом от своего родного города в Афинах в 427 г. Известен главным образом как софист и учитель красноречия. У Платона есть диалог того же имени. В философии Горгий проповедывал крайний нигилизм, формулированный в трех положениях: 1) нет ничего, 2) если что–нибудь и было, оно непознаваемо; 3) если что–нибудь было и было познаваемо, познание его нельзя сообщить другому.
[12] Эти данные противоречат действительности; из подложной переписки Гиппократа также не видно, чтобы Гиппократ был настолько моложе Демокрита, знаменитого философа–атомиста, акме которого относят к 420 г.
[13] Продик из Кеоса–софист старшего поколения, известный своим морализирующим рассказом: «Геркулес на распутье», упоминаемым Ксенофонтом в «Меморабилиях» (II, I).
[14] Другие источники приводят легендарный рассказ о том, как Гиппократ с другим знаменитым врачом Эврифоном книдским был вызван Александром I для лечения его брата Пердикки от изнурительной болезни. Гиппократ установил, что болезнь происходила от безнадежной любви молодого человека к наложнице его отца Филе, и когда ему удалось склонить ее на ответное чувство, больной выздоровел. Тот же анекдот рассказывается и про Эрасистрата.
[15] По другим данным (Гистомах, Соран косский) Гиппократ родился в 460 г. и умер в 377 г., одновременно с Демокритом, т. е. жил 83 года.
[16] Это письмо (№ 3) взято из «Переписки Гиппократа», считаемой подложной. Ответ Гиппократа, адресованный Гистану, гласит: «На письмо, которое ты прислал мне, говоря, что оно исходит от царя, пошли царю как можно скорее мой ответ; именно, что пищей, одеждой, жилищем и всем необходимым для жизни имуществом мы пользуемся. Богатством же персов мне не приличествует наслаждаться, так же, как прекращать болезни варваров, врагов эллинов. Прощай».
[17] Здесь идет дело о всех прочих сочинениях «Гиппократова сборника», число которых насчитывалось различно.
[18] Жену Александра Македонского.
[19] Littré. Oeuvres complètes d’Hippocrate. T. I. Introduction, chap. XII.
[20] Poschenrieder, F. Die platonischen Dialoge in ihrem Verhältniss zu d. hippocrat. Schriften. Metten. 1882.
[21] Wellmann, M. Die Fragmente d. sikelischen Aerzte u. des Diokles von Karystos. Berlin. 1901.
[22] Литтре, 1, 70.
[23] Wellmann, l. c., p. 132, Frgm, 34. Литтре, I, 321.
[24] Meinecke, Rossignol, Littré. Лит. у Ковнера. Прибавл. к Гиппократу, стр.6—7; Литтре, VIII, X.
[25] Можно считать доказанным, что эта чума не имела ничего общего с нашей бубонной чумой, которая впервые появилась в V в. н. э. в Византии с востока. Что за болезнь свирепствовала тогда, остается невыясненным, тем более что появление новых эпидемий и исчезновение старых–нередкое явление в истории эпидемических болезней.
[26] См. Литтре, I, 41; Ковнер, Гиппократ, 200 и сл.
[27] «Perpetuo risu pulmonem agi tare solebat
Democritus»…….. luven. Sat., Χ, 34.
«Неумолкаемым смехом Демокрит сотрясал обыкновенно свои
легкие»…
Ср. также письма Горация, II, I, 194.
[28] Абдера, или правильнее Абдеры — город на южном берегу Фракии, наискосок от острова Фасоса, родина софиста Протагора и философа Демокрита.
[29] Акразия–медицинский термин того времени, обозначающий отсутствие правильного равномерного смешения элементов или соков, влекущее за собой болезнь.
[30] См., напр. Диль Ш., По Греции. Раскопки в Эпидавре, М. 1913. В последнее время обширные раскопки были произведены в Пергаме, где существовал асклепейон более позднего времени.
[31] См. Neuburger, Geschichte der Med.. I, 146.
[32] Dittenberger, Sylloge inscriptionum Graecarum, Lps., 1883. Для примера можно привести часть надписи, найденной на острове Карпафосе, чествующей одного врача за различные заслуги и бескорыстную службу: «Так как народ брикунтиев является благодарным и чтущим хороших врачей, угодно было народу утвердить следующее постановление: восхвалить Менокрита, сына Метродора, самосца, увенчать его золотым венком и публично возвестить на собрании асклепейонов, что народ брикунтиев восхваляет и увенчивает золотым венком Менокрита, сына Метродора, самосца, ради его опытности и полной порядочности. Да будет позволено Менокриту присутствовать на всенародных празднествах, как брикунтийцу, а состоявшееся постановление относительно венка пусть исполнит казначей. После утверждения этого постановления пусть народное собрание изберет мужа, который возвестит всему народу о даче венка, и о том, что в храме Потидана портмийского будет поставлена мраморная доска и на ней будет написано постановление»… (№ 311).

Часть Вторая. Гиппократов Сборник

I
Перейдя к обзору сочинений, дошедших до нас под именем Гиппократа, так называемого Гиппократова сборника (Corpus Hippocraticum), мы рассмотрим последовательно: состав Сборника, его возникновение, сведения о Сборнике и комментарии на него древних авторов, главнейшие рукописи, печатные издания и взгляды новых авторов на состав Сборника вплоть до последнего времени. Идя таким путем, можно составить более или менее отчетливое представление о так называемом "вопросе о Гиппократе" (Hippocratesfrage), т. е. подлинности и классификации его произведений. Конечно, в короткой статье можно сообщить только главнейшие данные; более подробные сведения читатель найдет в сочинениях, указанных в библиографическом обзоре, а также в предисловиях к переводу отдельных книг настоящего издания.
Общее число книг Сборника определяется различно, в зависимости от того, считать ли некоторые книги самостоятельными или продолжением других; Литтре, например, насчитывает 53 сочинения в 72 книгах, Эрмеринс- 67 книг, Дильс-72. Несколько книг, повидимому, утеряны; другие заведомо подложны. Располагают эти книги в изданиях, переводах и историях медицины в самом различном порядке--в общем, следуя двум принципам: или по их происхождению, т. е. предполагаемому авторству - таково, например, расположение Литтре в его издании и Фукса в "Истории греческой медицины", - или по их содержанию, как у того же Фукса в его немецком переводе "Творений Гиппократа", у Ковнера, который следует известному историку Гезеру, и у Нейбургера.
Для первоначального ознакомления следует, конечно, предпочесть второй путь, оговорившись, что он также имеет много вариантов, так как некоторые книги по содержанию можно отнести к разным отделам. Приблизительное распределение книг по содержанию можно представить в следующем виде.

Книги о врачебной этике и врачебном быте, назначенные для начинающих[1]
1. Клятва*, или Присяга, лат. Jusjurandum.
2. Закон*, Lex.
3. О враче*, De medico.
4. О благоприличном поведении*, De habitu decenti.
5. Наставления*, Praecepta.

О врачебном искусстве вообще
6. Об искусстве*, De arte.
7. О древней медицине*, De prisca medicina.

Теоретическая медицина: анатомия, физиология, патология
8. Об анатомии*, De anatomia.
9. О сердце*, De corde.
10. О мясе, De carne.
11. О железах*, De glandulis.
12. О природе костей, De natura ossium.
13. О природе человека*, De natura hominis.
14. О семени*, De genitura.
15. О природе ребенка*, De natura pueri.
16. О болезнях, 4-я книга, De m orbis IV.
17. О пище, De alimento.
18. О соках, De humoribus.
19. О ветрах*, De flatibus.
20. О кризисах, De crisibus.
21. О критических днях, De diebus criticis.
22. О седьмерицах, De hebdomadibus.
23. О воздухах, водах и местностях*, De aere, aquis et locis.

Диэтетика
24-26. О диэте, кн. 1, 2, 3, De diaeta (de victu) I, II, III.
27. О диэте (кн. 4) или о сновидениях, De somniis.

Прогностика
28. Прогностика*, Prognosticum.
29. Косские прогнозы, Praenotiones Coacae.
30. Предсказания, 1-я кн., Prorrheticum I.
31. Предсказания, 2-я кн., Prorrheticum II.

Частная патология и терапия
32-38. Эпидемии, книги 1*, 2, 3*, 4, 5, 6, 7, Epidemiorum libri VII.
39. О диэте при острых болезнях, кн. 1*, De victu in acutis I.
40. О диэте при острых болезнях, кн. 2, Appendix.
41. О страданиях, De affectionibus.
42-44. О болезнях, кн. 1, 2, 3, De morbis I, II, III.
45. О внутренних страданиях*, De affectionibus internis.
46. О священной болезни*, De morbo sacro.
47. О местах в человеке, De locis in homine.
48. Об употреблении жидкостей, De liquidorum usu.

Хирургия
49. О врачебном кабинете*, De officina medici.
50. О переломах*, De fracturis.
51. О вправлении суставов, De articulis.
52. Книга о рычаге, Vectiarius.
53. О ранах головы*, De capitis vulneribus.
54. О ранах и язвах, De vulneribus et ulceribus.
55. О геморроидах*, De haemorrhoidibus.
56. О фистулах, De fistulis.

Глазные болезни
57. О зрении*, De visu.

Женские болезни и акушерство
58. О болезнях молодых девиц, De his, quae ad virgines spectant.
59. О природе женщины, De natura muliebri.
60. О женских болезнях, кн. 1*, De morbis mulierum I.
61. О женских болезнях, кн. 2, De morbis mulierum II.
62. О бесплодных женщинах, De sterilitate.
63. О сверх оплодотворении, De superfoetatione.
64. О семимесячном плоде, De septimestri partu,
65. О восьмимесячном плоде, De octimestri partu.
66. Об эмбриотомии, De embryonis excisione.

Детские болезни
67. О прорезывании зубов*, De dentitone.

Книга, относящаяся ко всем отделам
68. Афоризмы*, Aphorismi.

Письма, декрет, речи
69. Письма, epistulae: №№ 1-9; Гиппократ и Артаксеркс; №№ 10-17, Гиппократ и Демокрит; №№ 18-24, прочая переписка.
70. Декрет афинян, Decretum Atheniensium.
71. Речь при жертвеннике, Epibomius.
72. Речь Фессала, посла к афинянам, De legatione.

Литтре указывает еще ряд недошедших до нас сочинений, упоминаемых в других сохранившихся книгах или цитируемых Галеном. Сюда относятся: О смертельных ранах, о чахотке, о перипневмонии и некоторые другие.
Все эти книги, за исключением одной, написаны на ионийском диалекте, хотя по своему происхождению врачи Книдоса и Коса были дорийцами. На ионийском диалекте писал свою историю и Геродот, происходивший из дорийского Галикарнаса. Это объясняется культурным влиянием малоазиатских греческих колоний, так наз. Ионии, далеко опередившей свою метрополию. Особенности этого диалекта главным образом фонетические: преобладание мягкого звука "э" вместо твердого дорийского "а" и ряд других уклонений. Классический язык Греции-аттический-выступил на сцену в конце V века; это-язык Фукидида, Ксенофонта, Платона, Аристотеля.

II
Сочинения Гиппократа, вероятно, не дошли бы до потомства, если бы они не попали в александрийскую библиотеку, основанную преемниками Александра Македонского, египетскими царями-Птоломеями в недавно основанном городе Александрии, которому суждено было надолго быть культурным центром после падения независимости Греции. При этой библиотеке состояли ученые мужи: библиотекари, грамматики, критики, которые оценивали достоинства и подлинность сочинений и вносили их в каталоги. В эту библиотеку съезжались ученые разных стран для изучения тех или иных сочинений, и много веков спустя Гален рассматривал списки творений Гиппократа, хранившихся в ней.
Герофил Александрийский, знаменитый в свое время врач, живший около 300 г. до н. э., составил первый комментарий на "Прогностику" Гиппократа; его ученик Бакхий из Танагры продолжал дело своего учителя так же, как Филин, - это доказывает, что в III в. Гиппократов сборник входил в состав александрийской библиотеки. Основываясь на этих данных, Литтре писал в свое время: "Гиппократов сборник существует достоверным образом только со времени Герофила и его учеников Филиппа и Бакхия" (1, 263). В противовес этому Дарамберг утверждал, что цикл гиппократовских книг не мог сформироваться в эпоху появления первых библиотек и что появление Сборника предшествовало александрийской эпохе"[2]. Это мнение поддерживает и один из современных знатоков греческой медицины Велльман, который на основании анализа фрагментов врача Диокла доказывает, что Сборник в своей главной массе был известен еще в IV в.[3]
От Герофила начинается длинный ряд комментаторов Гиппократова сборника, кульминационным пунктом которого является Гален (II в. н. э.). Последнему мы обязаны главными сведениями о них, так как их сочинения до нас не дошли. Неутомимый исследователь Литтре сообщает в 5-й главе своего "Введения к творениям Гиппократа" десятки имен, приводить которые полностью нет основания, так как они ничего не говорят нам. Повидимому, эти первые комментарии носили грамматический характер, т. е. объясняли слова и фразы, смысл которых был неясен или к тому времени утерян. Затем эти комментарии относились к какой-нибудь одной или нескольким книгам. Гален указывает, что только два комментатора охватили полностью все сочинения Гиппократа, это-Зевксис и Гераклид тарентский (последний-сам знаменитый врач), оба принадлежавшие к школе эмпириков. Из всей массы комментариев догаленовского времени сохранился только небольшой комментарий Аполлона из Киттия, александрийского хирурга (I в. до н. э.), на книгу "О вправлении суставов". Комментарий этот был снабжен в рукописи рисунками. Другое дошедшее до нас сочинение, представляющее большой интерес для всех исследователей Гиппократа, - "Глоссарий, или Словарь Эроциана", писателя времен Нерона (около 50 г. н. э.)· Он содержит объяснение всех трудных и малопонятных слов, встречающихся в сочинениях Гиппократа[4]; он первый дает сведения о составе Сборника и перечисляет древних комментаторов. Индекс книг, бывших у него перед глазами, по исследованиям Ильберга[5] таков:
I. Семиотические: "Прогностика", "Предсказания" I, II, "О соках", "Эпидемии" I, II, III, IV, V, VI, VII, "Афоризмы".
II. Физические и этиологические: "О природе ребенка", "О природе человека", "О местах и временах года", "О ветрах", "О священной болезни".
III. Терапевтические: "Закон" (?), "Об употреблении жидкостей", "О диэте здоровых людей", "О местах в человеке", "О древней медицине", "Об искусстве", "О врачебном кабинете", "Книга о рычаге", "О язвах", "О ранах головы", "О ранах и ранящих орудиях", "О переломах", "О суставах", "О диэте при острых болезнях", "О болезнях" I, "О седьмерицах", "О болезнях" II, III, "О внутренних страданиях", "О женских болезнях" I, II, "О природе женщины", "О геморроидах и фистулах", "О бесплодных женщинах", "О пище", "Речь при жертвеннике", "Посольская речь", "Клятва".
При сравнении текста Эроциана с современным обнаруживается, что его рукописи разнятся от тех, которые имеются в настоящее время. Кроме того, ряд книг Эроцианом не упоминается, из чего можно сделать вывод, что он их не видал. Сюда относятся: книги "О диэте" I, II, III, IV, "Косские прогнозы", "О болезнях" IV, "О страданиях", "О семени", "О сверхзачатии", "О семимесячном и восьмимесячном плоде", "О болезнях девушек", "О железах", "О благоприличии", "О враче", "О сердце", "О зрении", "Наставления", "О мясе". Заключать из факта неупоминания, что указанные книги в то время не существовали, конечно, нельзя. Уже много раньше в больших городах и в Риме существовали крупные издательские фирмы, которые изготовляли рукописи в больших размерах, пользуясь различным материалом, попавшим в их руки, что доказывают позднейшие копии, дошедшие до нас с их множеством разночтений и различным составом.
Уже после Эроциана Артемидор Капитон дал полное издание сочинений Гиппократа, благосклонно принятое императором Адрианом. Гален рассказывает, что оно очень требовалось в его время и в то же время делает Артемидору упрек в вольном обращении с текстом: он пытался устранить ионизмы Гиппократа, заменяя их ходовым в то время для литературы аттическим диалектом. Родственник Артемидора Диоскорид также полностью издал Гиппократа, но в свою очередь заменил некоторые новые выражения архаизмами, что дало лишний повод к появлению вариантов; кроме того, он обозначал сомнительные места текста особым значком, как это делал в свое время знаменитый александрийский критик Аристарх с текстом Гомера. Составленный им же словарь терминов Гиппократа (правда, неполный) не заслужил одобрения Галена, так как он, по его мнению, объяснял всем известные слова и разъяснял вещи, известные даже ребенку. За период от Эроциана до Галена (50-150 н. э.) существовало много комментаторов; из них, по свидетельству Галена, выдаются двое, которые лучше других понимали мысль Гиппократа: Руф эфесский и Сабин. О последнем с похвалой отзывается римский писатель Авл Геллий в "Аттических ночах" в таких выражениях: "Сабин-врач, который самым понятным образом комментировал Гиппократа".
Сам Гален, который по общепризнанному мнению дал синтез всей античной медицины, большой практик и в то же время теоретик-анатом, физиолог-экспериментатор и кроме того философ, имя которого прошло через века наряду с именем Гиппократа, уделил много внимания писаниям своего знаменитого предшественника. Помимо 2 книг: "Об элементах по Гиппократу" и громадного труда в 9 книгах: "О догматах Гиппократа и Платона", он дал, по его собственным словам, комментарии к 17 книгам Гиппократа, из которых до нас дошло 11 полностью (на книги: "О природе человека", "О диэте здоровых", "О диэте при острых болезнях", "Прогностику", 1-ю кн. "Предсказаний", "Афоризмы", 1, 2, 3, 6 кн. "Эпидемий", "Переломы", "О вправлении суставов", "О врачебном кабинете". "О соках"); частями 2 книги (" О воздухах, месте, водах" и "О пище"); не дошло 4 ("О язвах", "О ранах головы", "О болезнях" и "О страданиях"). Частями до нас дошел "Словарь трудных слов Гиппократа"; не дошли книги: "Об анатомии" Гиппократа, о его диалекте и (о чем можно больше всего сожалеть) о его подлинных сочинениях.
Гален, который был большой эрудит и читал большинство древних комментаторов, произносит над ними уничтожающий приговор главным образом за то, что они, пренебрегая медицинской точкой зрения, сосредоточивали внимание на грамматических объяснениях: они претендуют понимать загадочные места, которые никто не понимает, а что касается положений, которые всем ясны, их-то они и не понимают. Причина та, что они сами не имеют врачебного опыта и невежественны в медицине, а это вынуждает их не объяснять текст, а подгонять его к выдуманному объяснению. Как смехотворный пример таких объяснений, он берет фразу из 6-й книги "Эпидемий"; которая в подлинике гласит: βὴς ξηρὴ, μὴ ϑηριώδης, что в буквальном переводе значит "кашель сухой/не зверский (или звероподобный)". Одни комментируют зверский кашель таким образом, что он вызывается зверьками (паразитами), находящимися у отверстия желудка; другие-что это кашель чахоточных, ногти которых искривляются, как когти зверей[6]. Сам Гален пытался итти другим путем, характеризовать который можно лучше всего словами Литтре, использовавшего в полной мере комментарии Галена в критическом аппарате своего издания: "Гален превосходно понял обязанность врача-критика и часть отдал историческим исследованиям, которые требовали личность и сочинения Гиппократа, часть-исправлению текста и, наконец, часть (и самую большую) - медицинским объяснениям"[7]. С образцами комментариев Галена читатель встретится не раз в примечаниях к переводу.
Гален знает ряд книг Сборника, неизвестных Эроциану, как-то: "О диэте", "Косские прогнозы", "О страданиях", "О 7- и 8-месячном плоде", "О мясе" и некоторые другие, и при всем том остаются книги, о которых не упоминают ни он, ни Эроциан: "О враче", "О благоприличии", "Наставления", "Кризисы и критические дни", "О сверхзачатии", "О прорезывании зубов", "О природе костей", "О болезнях девушек", "О зрении", "Эмбриотомия", "Анатомия". Чем это объяснить, сказать трудно, тем более что не все сочинения самого Галена сохранились, а в сохранившихся он, может быть, не имел повода высказаться об указанных книгах.
Комментаторы после Галена, относящиеся главным образом к византийской эпохе, мало интересны; их подробный список можно найти у Литтре. Книги исчезают, источников меньше, в их писаниях мало оригинальности, и они в значительной степени основываются на Галене; появляются аббревиатуры, т. е. сокращения ранее бывших комментариев, и, наконец, греческая литература, посвященная Гиппократу, угасает. Византийцев сменяют арабы. Но Византия в лице своих переписчиков (по большей части монахов), так же как в свое время александрийская библиотека, сохранила Гиппократа для потомства.

III
Мы не коснулись еще одного пункта, который является, может быть, самым главным в интересующем нас вопросе и для которого весь предшествующий исторический очерк должен служить рамкой, - это вопрос об авторах книг Гиппократова сборника. Что он в целом не является произведением одного лица-Гиппократа II Великого, это становится ясным для всякого, кто в состоянии просмотреть весь Сборник если не в подлиннике, то хотя бы в хорошем переводе. Прежде всего бросается в глаза, что стиль, манера письма, выбор слов в различных книгах настолько различны, что производят впечатление разговора с совершенно различными лицами. Есть сочинения, написанные простым и немного тяжеловесным языком, насыщенные деловым содержанием; сочинения, написанные с целью защитить известное положение общего характера человеком, не чуждым риторики; есть блестящие образцы софистического красноречия в горгианском стиле и, наконец, высокопарные немного туманные изречения, сильно напоминающие манеру Гераклита. Если мы обратимся к содержанию, мы увидим в некоторых книгах полемику, прямо направленную против воззрений, высказанных в других книгах, по чисто врачебной линии; выпады врачей-практиков против вторжения в область медицины натурфилософов-теоретиков, которые излагают свои воззрения тут же, рядом. Далее, различия в основных воззрениях на количество и характер определяющих болезнь факторов: в одной книге такими признаются слизь и желчь; в другой-кровь, слизь, желтая и черная желчь; в третьей-кровь, слизь, вода и желчь; еще далее мы встречаем в качестве основного деятеля пневму, или воздух и т. д. Ясно, что один и тот же человек, даже принимая во внимание возможные изменения воззрений и стиля в различные возрасты его жизни (на что ссылались еще в древности), не мог быть автором всех этих различных книг. Имеются, кроме того, в Сборнике повторения, извлечения из других книг, их сокращения с ббльшими или меньшими добавлениями, ясно указывающие на первоисточники и заимствования.
Все это не могло укрыться от ученых, имевших дело с сочинениями Гиппократа еще в древности, и вопрос о подлинности и подложности отдельных книг Сборника был поднят очень давно. В александрийской библиотеке имелось два каталога сочинений Гиппократа: малый и большой; первый содержал книги, полученные неизвестно откуда, но считавшиеся подлинными; второй заключал в себе книги, привезенные в Александрию различными судами в ответ на призыв Птоломеев, отовсюду собиравших рукописи. Эти "корабельные" рукописи не пользовались особым доверием. Уже один из первых комментаторов Гераклид тарент-ский считал книгу "О соках" подложной. По поводу диагнозов историй болезней к 3-й книге "Эпидемий", шифрованных отдельными буквами, так наз. "характеров", начиная с Зенона герофилейца, возникла целая литература, о чем подробнее будет сказано в примечаниях к означенной книге. Гален приводит целый ряд мнений его предшественников об авторах различных книг, присоединяя сюда свои собственные. Например, по Диоскориду, издателю сочинений Гиппократа/о котором было упомянуто раньше, 1-я книга "Болезней" принадлежит Фессалу, сыну Гиппократа; книга "О природе ребенка" - Полибию, зятю и ученику Гиппократа, так же как книга "О страданиях". К сожалению, сочинение Галена, специально посвященное вопросу о подлинности книг, до нас не дошло, но из отдельных указаний в других сочинениях можно усмотреть, что, например, 2-ю, 4-ю и 6-ю книги "Эпидемий" он приписывал Фессалу, 5-ю - Гиппократу, сыну Дракона. Более точные указания будут приведены в предисловиях к отдельным книгам. К показаниям Галена, впрочем, как неоднократно указывалось, нельзя относиться с полным доверием, так как он оценивал подлинность произведений по тому, насколько они соответствовали его собственным воззрениям, не обращая внимания на их стиль и противоречия.
Во всяком случае древние авторы, писавшие сотни лет после Гиппократа, да к тому же дошедшие до нас в отрывках и через вторые руки, не смогли дать нам сколько-нибудь убедительных доказательств подлинности того или иного произведения. В этом отношении ученые нового времени, стоящие вдалеке от волновавших в то время вопросов и вооруженные методологией критического исследования, имеют перед ними несомненное преимущество. Мы вернемся к этому вопросу через некоторое время, а пока продолжим наше рассмотрение судьбы Гиппократова сборника.

IV
Греческие рукописи в течение средних веков не имели распространения в Западной Европе; об этом лучше всего свидетельствует ходовая в то время поговорка: Graeca sunt non leguntur, т. е. "они написаны по-гречески, и некому их читать". Греческий язык и греческие рукописи хлынули в Италию после падения Константинополя (1453) вместе с бежавшими оттуда учеными людьми, и гуманисты ренессанса ревностно предались их изучению. Если ранний гуманизм жил латинскими авторами: Цицероном, Вергилием и пр., то в XVI в. выступает Платон, Аристотель, Плотин, священные книги нового завета в подлинниках. К этому времени относится появление в Европе рукописей Гиппократова сборника. Они писались много лет раньше, главным образом, монахами-переписчиками, которые иногда и сами были врачами. Рукописи эти, наряду с прочими, наперерыв скупались библиотеками, находившимися в главных культурных центрах того времени, на средства ревнителей просвещения. Такими центрами были Рим (ватиканская библиотека), Флоренция (медицейское собрание рукописей), Венеция, Париж, Вена. В парижской национальной библиотеке сосредоточилось впоследствии наибольшее число рукописей Гиппократа. Немногим, вероятно, известно, что среди большой коллекции рукописей, попавшей после падения Константинополя от греческих патриархов в Москву, находились также сочинения Гиппократа и ряда других врачей позднейшего времени. Они хранились впоследствии в синодальной библиотеке, и профессор московского университета Маттеи, разбиравший и публиковавший греческие рукописи, в начале XIX в. вывез, отъезжая из Москвы, Гиппократа за границу.
Детальное изучение рукописей парижской библиотеки (больше 60) и их сравнение между собой произвел Литтре, приступая к своему изданию Гиппократа; он дает об этом подробный отчет в своем "Введении" (I, 541 и сл.). Его работу продолжил Дарамберг, изучавший рукописи итальянских книгохранилищ; результаты этого изучения мог использовать Литтре для ряда книг. Последние по времени работы принадлежат немецкому ученому Ильбергу и резюмированы им во введении к новому изданию Гиппократа.
Рукописи, или, как их принято называть, кодексы, относятся к различным векам. Палеография выработала точные указания, основанные на характере букв и свойствах писчего материала, по которым можно определить время написания; иногда сведения эти можно почерпнуть из имени переписчика или лица, для которого рукопись была изготовлена. Далее, по своему составу, количеству книг и их расположению кодексы также рознятся друг от друга, но так, что из них можно выделить группы одинакового происхождения и даже установить их генеалогию.
Самым старым является Венский кодекс (ϑ) X века, содержащий всего 12 книг; он был скопирован с какой-то очень древней рукописи. Далее следует Парижский кодекс 2253 (A), XI века, также неполный. В конце одной книги стоит имя переписчика: "Михаил каллиграф" с следующим характерным для того времени добавлением: "и, если кто прочтет это, пусть помолится обо мне, грешном". В конце 1-й книги "Эпидемий" также прибавлено: "как чужестранцы радуются увидать свое отечество, так переписывающие книгу-ее конец. Слава показавшему свет! Аминь". Образец этой прекрасной каллиграфической рукописи-страница из книги "О древней медицине", воспроизведенная в издании Тейбнера, приложена здесь. В этой рукописи сделаны добавления и исправления 4 лицами в разные времена, что можно различить по цвету чернил. 3-й кодекс Лаврентьевский 74, 7 (B) (Флоренция) XI-XII века содержит хирургические сочинения Гиппократа и, кроме того, других авторов и составлен Никитой, врачом одной константинопольской больницы. Ватиканский кодекс, 276 (V), XII в. содержит вначале подробный перечень книг Гиппократова сборника, в количестве 72, но из них переписаны далеко не все. Самым значительным из старых кодексов является Венецианский 269 (M), так называемый C. Marcianus, XI века, принадлежавший Бессариону и сирийскому врачу Георгию, о чем свидетельствуют их надписи. В нем, кроме перечня 60 сочинений Гиппократа, имеется: "Словарь гиппократовских слов Галена", биография Гиппократа по Сорану и почти все указанные в перечне произведения, включая сюда и письма (только часть листов из середины утеряны). Все эти кодексы написаны на пергаменте.
Эти основные кодексы послужили источником для всех других более новых XIII, XIV и XV веков. Сюда относится ряд парижских, ватиканских и венецианских кодексов; они написаны уже не на пергаменте, а на бумаге, которая с XII в. получила распространение в Европе. Их очень много, и из них следует упомянуть о Парижском кодексе 2255 (ED), являющемся самым полным; он составлен из двух частей, написанных на различной бумаге различными почерками, и ведет свое происхождение из двух разных источников: одного, давшего начало Марцианскому кодексу (M), другого-Ватиканскому (V).
Тщательное сличение и сопоставление различных рукописей (кропотливый труд, произведенный филологами XIX в.) позволили Ильбергу, одному из их числа, выразить генеалогическое соотношение кодексов в следующем виде[8]:

Как видит читатель, генеалогические дерева филологов мало чем отличаются от филогенетических деревьев зоологов: они передают соотношения отдельных предметов, но не могут конкретно указать их предков-они утрачены. Однако сравнение отдельных мест сохранившихся рукописей с теми цитатами, которые в изобилии встречаются у Галена, позволяет думать, что несмотря на всяческие искажения, внесенные переписчиками, соединение, разделение книг и их перетасовку, в основе их лежит один первоисточник. Он чрезвычайно похож на те книги, которые Гален считал лучшими, но не вполне совпадает с ними.
V
В XVI веке, после изобретения книгопечатания, изготовление рукописей прекратилось и стали появляться печатные издания Сборника Гиппократа. Ознакомиться с главнейшими из них необходимо для всякого, изучающего Гиппократа, так как они сыграли в свое время большую роль в историческом развитии медицины. В основу их были положены те кодексы, о которых шла речь в предыдущей главе и, повидимому, некоторые другие, ныне утерянные. Однако первое печатное издание Гиппократа было не на греческом, а на латинском языке, в переводе М. Фибия Кальва (Romae, 1525). Этот Фибий Кальв, будучи в то время уже стариком, жил на средства знаменитого художника Рафаэля, с которым состоял в близкой дружбе. Первое издание сочинений Гиппократа на греческом языке появилось в Венеции из типографии знаменитого Альда (editio Aldina, 1526) под редакцией Франциска Асулана. Через 12 лет, в 1538 г., знаменитый базельский издатель Фробен издал опять сочинения Гиппократа на греческом языке под редакцией доктора Яна Корнария. Оба эти издания имеют в основе различные кодексы и содержат голый греческий текст без всяких примечаний, объяснений и подразделений; они не имели широкого распространения[9]. Тот же Ян Корнарий дал впоследствии латинский перевод Гиппократа, несравненно лучший, чем первый перевод Кальва, и имевший громадный успех: с 1545 г. по 1739 г. он переиздавался десятки раз в Венеции, Базеле и других городах. Не следует забывать, что в то время латинский язык был языком всех образованных ученых людей, тогда как греческий понимали немногие. Но самое лучшее издание греческого текста Гиппократа с латинским переводом в конце XVI в. было издание Ануция Фоэзия (Франкфурт, 1595), которое затем повторялось в 1621, 1624, 1645 и 1662 гг., хотя он пользовался в основе текстом Корнария, но он
пересмотрел многие рукописи и снабдил текст множеством ученых примечаний; его латинский перевод был лучше всех предшествующих.
Немного раньше, в 1588 г., вышло издание греческого текста Гиппократа с латинским переводом Меркуриали (Венеция); оно замечательно тем, что в начале его помещен обзор сочинений Гиппократа в отношении их подлинности; мы вернемся к нему впоследствии.
Эти первые и основные издания нового времени относятся к XVI веку; в XVII веке можно отметить 2 издания: первое-лейденское-профессора медицины ван дер Линдена (1665), изданное очень хорошо, но без примечаний и, как утверждает Литтре, без рассмотрения рукописей; другое-парижское (1679) - Шартье (Renatus Charterius), в котором сочинения Гиппократа перемешаны с сочинениями Галена. Рассказывают, что на это издание в 13 фолиантах Шартье затратил все свое громадное состояние в 50 тысяч ливров и 40 лет жизни. Несмотря на это, издание не имело успеха, вероятно, потому, что им вследствие его громоздкости трудно было пользоваться, хотя, как замечает Литтре, оно заслуживает большего внимания, чем ему уделяют. Очевидно, est modus in rebus, и похвальное научное стремление может приводить к противоположным результатам.
В XVIII веке можно отметить только одно и притом неоконченное издание венского лейб-медика Стефана Мака, в 2 томах, исполненное очень тщательно (1743-1749). В конце века Гиппократ был переведен на немецкий язык Гриммом (4 тома, 1771-1792) и снабжен многими учеными примечаниями; перевод также остался неоконченным; он был переиздан в XIX в. Лилиенгайном.
В XIX веке издание Сборника Гиппократа вступило в новую стадию, которую с полным правом можно назвать научно-критической.
Оставляя в стороне издание лейпцигского профессора Кюна (1825, 3 тома), которое просто копировало текст Фоэзия и его латинский перевод, давая их только в более удобном формате, мы должны поставить на первое место классическое издание Литтре, которое сделало эпоху в изучении Гиппократа.
Эмиль Литтре (1801-1881), французский писатель, врач и филолог, энциклопедист, вначале последователь позитивной философии Огюста Конта, впоследствии отошедший от него и заявивший о своей верности материализму, помимо ряда разнообразных исторических работ, известен своим "Словарем французского языка". В 1839 г. он издал первый том "Полного собрания сочинений Гиппократа", последний (10-й) том которого вышел в 1861 г. Помимо изучения текста первых печатных изданий Литтре просмотрел все кодексы Парижской национальной библиотеки, отмечая все варианты, изучил Галена, приводимые им тексты и комментарии, попытался разобраться во всех трудных и испорченных местах и дал греческий текст, снабженный, как выражаются филологи, критическим аппаратом, т. е. разночтениями и, где нужно, разъяснительными примечаниями, помещенными под текстом. Помимо того он дал французский перевод всех книг Сборника, поместив его на правой странице развернутой книги, а греческий текст на левой, "en regard", т. е. так, чтобы читатель мог сравнивать перевод с текстом, не переворачивая страниц, В первом томе помещено обширное "Введение" в 554 стр., где рассматриваются все вопросы, относящиеся к Гиппократу и Сборнику и в котором Литтре показал всю свою громадную эрудицию: нам не раз приходилось на него ссылаться. Перед каждой книгой находится предисловие, дебатирующее вопросы, специально относящиеся к ней, и, кроме того, подробная библиография. Издание длилось больше 20 лет; за это время появлялись новые исследования, касающиеся разных сторон вопроса о Гиппократе, хронологии, подлинности книг, и на все Литтре откликался отдельными статьями, вкрапленными среди текста. Слабую сторону этого издания составляет перевод: в то время как старые латинские переводы зачастую буквально передавали текст, не заботясь о его смысле, перевод Литтре, правильно передавая общий смысл фразы, зачастую сильно отступает от подлинника. Он слишком "офранцуживает" Гиппократа, если можно так выразиться, и у читателя, для которого греческий текст en regard не существует, может создаться неправильное представление о стиле и манере письма различных авторов Сборника.
Во всяком случае, издание Литтре не мог превзойти солидный труд голландского профессора Эрмеринса, который переиздал сочинения Гиппократа в 1859-1865 гг. в 3 томах. Для греческого текста он использовал небольшое количество лейденских рукописей и присоединил к нему латинский перевод Фоэзия. Но у него имеется ряд остроумных соображений по поводу темных мест текста и, кроме того, исследования о происхождении многих книг Сборника, также не лишенные остроумия, но к которым приходится относиться с осторожностью.
Дело Литтре продолжал Дарамберг, впоследствии профессор истории медицины и автор известного труда по этой дисциплине. Он имел возможность изучать рукописи итальянских книгохранилищ и доставил Литтре ряд ценных сведений, которые были им использованы. Сам Дарамберг в 1855 г. издал избранные сочинения Гиппократа. Последняя попытка издать полное собрание сочинений Гиппократа принадлежит известной германской фирме Тейбнера, которая включила его в свою всемирно известную "Библиотеку греческих и римских писателей". За дело взялись немецкие филологи, которым в последнюю четверть XIX в. перешла ведущая роль в деле изучения Гиппократа. В этом издании под редакцией Кюльвейна, использовавшего главным образом итальянские кодексы, вышло всего 2 томика (1895 и 1902), содержащие в себе небольшое количество книг: "О древней медицине", "О диэте при острых болезнях", 1-я и 3-я книги "Эпидемий" (1-й том), "О ранах головы", "О врачебном кабинете", "О переломах", "О вправлении суставов" и книга "О рычаге" (2-й том). Все эти книги приписываются самому Гиппократу.
Кроме указанных полных или предполагавшихся полными изданий в течение XVIII и XIX веков были неоднократно издаваемы отдельные книги или ряд книг по специальности, обыкновенно с подробными комментариями. Из такого рода изданий можно упомянуть хирургические сочинения Гиппократа, изданные и прокомментированные французским хирургом Петрекеном, и прекрасное издание книги: "Об искусстве" в переводе и с комментариями Т. Гомперца.

VI
Как только появились первые печатные издания Гиппократа, вопрос о подлинности и классификации его произведений развернулся во всю широту. Меркуриали, которому принадлежит одно из изданий конца XVI в., в особом сочинении[10] подверг этот вопрос подробному рассмотрению. Он пытался прежде всего установить критерий, по которому можно было бы определить, что написано самим Гиппократом, и нашел его в стиле и манере письма. Три особенности характеризуют по мнению Меркуриали стиль Гиппократа:
1) краткость, соединенная с некоторой темнотой; 2) печать истины: нет ни одного слова, написанного зря, и 3) важность не только в отношении предмета, о котором идет речь, но в выборе слов и их расстановке. Руководствуясь подобными принципами, Меркуриали делит все книги Сборника на 4 класса. К первому относятся сочинения самого Гиппократа, которыми он считает: "О природе человека", "О воздухах, водах и местностях", "Афоризмы", "Прогностика", "Эпидемии", "О диэте при острых болезнях", "О ранах головы", "О переломах", "О вправлении суставов", "О рычаге", "О язвах и ранах", "О пище", "О соках". Ко второму-его сочинения, редактированные и изданные сыном Фессалом или зятем Полибием: "Места в человеке", "О ветрах", "О 7-и 8-месячном плоде", "О природе костей". В 3-й класс Меркуриали помещает произведения сыновей и учеников Гиппократа (их большинство) и, наконец, в 4-й класс - сочинения посторонних лиц: "Клятва", "Закон", "Наставления", "Об искусстве", "О древней медицине", "О враче", "О благоприличии", "Эмбриотомия", "Анатомия", "О сердце", "О железах", "О прорезывании зубов", "О зрении" и письма. Литтре справедливо указывает, что в основе такого подразделения лежит petitio principii, но все-таки следует признать, что в определении сочинений, относящихся к 1-му классу, Меркуриали проявил большой для того времени такт и понимание. За немногими исключениями те же книги приписываются Гиппократу и в настоящее время.
Оставляя в стороне критику взглядов Меркуриали; Жеана Костей, профессора в Болонье (XVII в.), подробности которой читатель может найти у Литтре (I, гл.8), мы перейдем в XVIII век и остановимся прежде всего на работе Грунера[11]. Следуя в общем по пути, проложенному Меркуриали, Грунер считает признаком подлинности: краткость стиля, ионийский диалект, важность и простоту изложения и прибавляет сюда отсутствие теоретических измышлений и анатомических деталей.
Подлинными сочинениями Гиппократа на основании этих критериев он признает: "Клятву", "Афоризмы", "О воздухах, водах и местностях", "Прогностику", 2-ю книгу "Предсказаний", "О врачебном кабинете", 1-ю и 3-ю книги "Эпидемий", "О диете при острых болезнях", "О ранах головы" и "О переломах".
Гримм, переводивший на немецкий язык сочинения Гиппократа (1781-1792), в своем предисловии устанавливает новые критерии подлинности: на первом месте он ставит свидетельства древних: Эроциана и Галена, а также предание; на втором-содержание книг (описание болезней, общие положения, поскольку они не противоречат друг другу) и на третьем-язык, соответственный эпохе, стиль простой, краткий и выразительный. Основываясь на этом, Гримм считает подлинно гиппократовскими книгами: "Эпидемии", кн. 1 и 3, "Прогностику", "Афоризмы", большую часть "Диэты при острых болезнях", "О воздухах, водах · и местностях".
Как видит читатель, список подлинных книг Гиппократа все более и более суживается.
Переходя к XIX веку, мы должны остановиться на работе немецкого ученого Линка[12], который ввел новый принцип классификации книг Гиппократова сборника. Он обратил внимание на теоретические воззрения, лежащие в основе отдельных книг, их патофизиологию, и, основываясь на этом, разделил все сочинения на 6 классов: 1-й класс: теория желчи и слизи-двух жидкостей, лежащих в основе организма, его физиологии и патологии: 1-я и 3-я книги "Эпидемий", "Прогностика"; далее 1-я книга "Предсказаний", "Косские прогнозы", 6-я книга "Эпидемий", "Афоризмы", "О диэте при острых болезнях". Все это написано в различное время разными авторами.
2-й класс: 4 жидкости (кровь, желтая и черная желчь, слизь) или 4 элементарных качества (теплое, холодное, сухое, влажное). По Л инку-это взгляды Аристотеля, следовательно, написаны после него; сюда относятся: "О природе человека", "О семени и природе ребенка", "О диэте здоровых", "О диэте", исключая 1-ю книгу, "О пище", "О внутренних болезнях", "О женских болезнях", "О природе женщин", "О болезнях молодых девушек", "О зрении", "О язвах и ранах", "О геморроидах", "О фистулах".
3-й класс: автор, противник учения о 4 жидкостях и, следовательно, писал после Аристотеля - "О древней медицине".
4-й класс: огонь как основной агент жизни, согласно учению Гераклита; сюда относятся 1-я кн. "О диэте", "О мясе". Эти сочинения Линк считает очень древними: до времени Гиппократа.
5-й класс: основное начало-воздух или пневма; книги: "О ветрах" и "О природе костей".
6-й класс: книги, в которых излагаются теории катарров или истечений из головы: "О местах в человеке" и "О железах".
При такой трактовке Сборника вполне понятным становится вопрос, который в конце концов' задает Линк: да кто такое этот Гиппократ? Он как бы выскальзывает из сети, наброшенной на его сочинения, и поневоле приходится присоединиться к той оценке, которую дает работе •Линка Литтре: "он заражен неумолимым скептицизмом, перед которым личность Гиппократа почти совсем изглаживается, или, по крайней мере, он оставляет для Гиппократа пустое имя без всякого эффективного действия" (I, 184).
Основываясь на всех трудах предшественников, после их всестороннего рассмотрения и критики, Литтре попытался дать свое решение вопроса о подлинности и классификации книг Сборника (I, гл.12). Он руководствовался при этом четырьмя правилами: 1) свидетельством о Гиппократе авторов, писавших до открытия александрийской библиотеки, ставя их на первое место; 2) согласными утверждениями древних критиков и комментаторов; 3) применением некоторых данных истории медицины, указывающих даты и, следовательно, дающих положительное определение; 4) соответствием между учениями в отдельных книгах, их сходством и сходством их стиля. Принимая во внимание все указанные моменты, он разделил книги Гиппократова сборника на 11 классов в следующем порядке:
1-й класс. Подлинные сочинения Гиппократа: "О древней медицине", "Прогностика", "Афоризмы", "Эпидемии", 1 и 3 книги, "О диэте при острых болезнях", "О воздухах, водах и местностях", "О вправлении суставов", "О переломах", "О рычаге", "О ранах головы", "Клятва" и "Закон".
2-й класс. Сочинения Полибия, зятя Гиппократа: "О природе человека" и, может быть, "О диэте здоровых".
3-й класс. Сочинения, предшествующие Гиппократу: "Косские прогнозы" и "Предсказания", 1-я книга.
4-й класс. Сочинения, принадлежащие Косской школе, учеников и последователей Гиппократа: "О язвах и ранах", "О геморроидах", "О фистулах", "О священной болезни", "О ветрах", "О местах в человеке", "Об искусстве", "О диэте иенах", "О страданиях", "О внутренних страданиях", "О болезнях", 1, 2, 3 книги, "О 7- и 8-месячном плоде".
5-й класс. Книги, представляющие собой собрание заметок или экстракты: "Эпидемии", 2, 4, 5, 6, 7 книги, "О врачебном кабинете" и "Об употреблении жидкостей".
6-й класс. Сочинения, принадлежащие одному неизвестному автору до Аристотеля: "О семени", "О природе ребенка", "О болезнях", 4 книги, "О женских болезнях", 2 книги, "Болезни молодых девушек", и "Бесплодие женщин".
7-й класс. Сюда Литтре относит только одну книгу: "О сверхоплодотворении", приписывая ее, на основании указания Аристотеля, некоему Леофану.
8-й класс. Сочинения после Гиппократа, времен Аристотеля (на что указывает знание пульса, учение о выходе кровеносных сосудов из сердца): "О сердце", "О пище", "О мясе", "О гембдомадах", 2-я книга "Предсказаний", "О железах" и фрагмент из книги "О природе костей".
9-й класс. Сочинения, отрывки или компиляции, не упоминаемые критиками древности: "О враче", "О благоприличном поведении", "Наставления", "Анатомия", "О прорезывании зубов", "О природе женщины", "Эмбриотомия", 8-й отдел "Афоризмов", "О природе костей", "О кризисах", "О критических днях", "О слабительных лекарствах" (отрывок, опубликованный в XVII веке из одной рукописи).
10-й класс. Утраченные книги Сборника: "О смертельных ранах", "О ранах и орудиях", 1-я книга "О болезнях" (малая).
11-й класс. Апокрифические сочинения: письма и речи.
В таком же порядке Литтре расположил свое издание. На протяжении 20 лет, в течение которых оно печаталось, Литтре вносил некоторые изменения в свою классификацию. Так, напр., часть сочинений, которые он приписывал косской школе, он стал относить к школе книдской, которой раньше не уделял достаточно внимания. В предисловиях к отдельным книгам настоящего издания эти изменения будут отмечены.
Дело Литтре продолжал его ученик, также врач и филолог Дарамберг, который на основании собственных исследований выработал несколько иную классификацию[13]. Он расходится с Литтре прежде всего в том отношении, что относит все книги Сборника к временам до Аристотеля и вместо 11 классов устанавливает всего 8. К первому он относит несомненно подлинные сочинения, которых насчитывает только два, именно-основные хирургические труды о переломах и вывихах. Ко второму-почти достоверно подлинных-относятся: "Афоризмы", "Прогностика", "О диэте при острых болезнях", "О воздухах, водах и местностях", "О ранах головы", "О рычаге", "О врачебном кабинете", "О древней медицине" и, может быть, 1 и 3 книги "Эпидемий". Далее идет 3-й класс, сочинения косской школы, современные Гиппократу: "О враче", "Предсказания", "Косскне прогнозы", "Эпидемии", книги 2, 4-7, "О прорезывании зубов", "О природе человека", "Об употреблении жидкостей", "Клятва", "Закон", "О язвах и ранах", "О геморроидах", "О фистулах", "Об искусстве" и "О священной болезни". В особый 4-й класс Дарамберг выделяет сочинения книдской школы, куда относит только: "О внутренних страданиях", "О болезнях", книги 2 и 3, "О диэте здоровых" и "О железах". В 5-й класс Дарамберг помещает сочинения о женских и детских болезнях, принадлежащие, повидимому, одному автору, причем не делает исключения для книги: "О сверхоплодотворении", которую Литтре выделял в особый класс. Далее идут книги неизвестного происхождения.
В таком, приблизительно, виде решался вопрос о составе Сборника в середине XIX века французскими учеными. К этому можно добавить взгляд известного немецкого историка Гезера[14] по вопросу о подлинных сочинениях Гиппократа; он считает такими только "О воздухах, водах и местностях", 1-ю и 3-ю книги "Эпидемий", "О диэте при острых болезнях" и "О ранах головы".
Во второй половине XIX в. изучение Гиппократа переходит в руки немецких филологов, среди которых имеются такие крупные величины, как Дильс, Т. Гомперц, Вилламовиц-Меллендорф и ряд их учеников: Ильберг, Кюльвейн, Фридрих, Фукс, Велльман. Начинается детальная разработка отдельных книг, главным образом общего содержания, установление их зависимости от философских течений, их взаимной связи, принадлежности к той или иной школе, причем наряду с косской и книдской школами выдвигается школа италийская.
Большую сенсацию произвело опубликование в начале 90-х годов Дильсом одного медицинского папируса британского музея (№ 137), найденного в Египте, автор которого был назван "Лондонским анонимом"[15]. Повидимому, это был конспект какого-то студента медицины, который для составления его пользовался книгой Менона, ученика Аристотеля, написавшего историю медицинских воззрений того времени, наряду с какими-то другими авторами; таково мнение Дильса. Книга Менона пользовалась большим авторитетом в древности; на нее несколько раз ссылается Гален, и утрата ее очень чувствовалась всеми историками медицины. И вот в этом папирусе стоит (гл. V): "Гиппократ же говорит, что причиной болезней являются ветры, как излагает его Аристотель". И немного дальше: "Пневму обозначает он как самое необходимое и важное в нас, так как вследствие ее беспрепятственного обращения возникает здоровье, а затрудненного-болезни". Глава заканчивается следующей фразой: "Таково воззрение Аристотеля на Гиппократа".
Основываясь на этой главе, некоторые ученые (Франц Шпет, ф. Эфле) стали доказывать, что подлинным произведением Гиппократа является книга: "Оветрах"(или о пнев-ме). Но книга эта, помещенная в настоящем издании, представляет собой образец софистической литературы, который совершенно не вяжется со всем выработанным веками представлением о враче Гиппократе. Шпет, между прочим, в особой книге[16] распределил совершенно по-иному книги Сборника: попытка, которая не встретила сочувствия специалистов и была единодушно отвергнута.
Самое лучшее представление о современном состоянии вопроса дает большая статья Фукса: "История врачебного искусства у греков", помещенная в капитальном "Handbuch der Geschichte der Medizin (Puschmann, Bd. 1, Iena, 1902), самой обстоятельной из всех современных историй медицины. Предварительно (1895-1900) Фукс дал немецкий перевод всех книг Гиппократова сборника (кроме писем и речей) с комментариями-перевод, который сделал излишними все предшествующие и без которого современному исследователю Гиппократа трудно обойтись. В указанной статье Фукс резюмирует всю научную работу XIX века и свой большой опыт и дает классификацию книг Гиппократова сборника. Принципом подразделения здесь служит принадлежность книг к известной школе или к разряду врачей-софистов, появившихся в изобилии во времена Гиппократа, - так называемых иатрософистов. Выделение этой группы врачей является заслугой немецких филологов, основывавшихся на исторических исследованиях второй половины XIX века, - это главный шаг вперед со времени Литтре и Дарамберга.
Я приведу здесь классификацию Фукса без всяких изменений.

1. Книдские сочинения
1. "О болезнях", 3-я книга; 2. "О гембдомадах", 3. "О мясе" (или "О началах"[17]); 4. "О болезнях", 1-я книга; 5. "О болезнях", 2-я книга; 6. "О внутренних страданиях"; 7. "О страданиях"; 8. "О железах"; 9. "Женские болезни", 1-я книга; 10. "Женские болезни", 2-я книга; 11. "О бесплодных женщинах"; 12. "О природе женщины"; 13. "О сверхоплодотворении"; 14. "Об эмбриотомии".

2. Книги, вероятно, книдского происхождения
15. "О болезнях", 4-я книга; 16. "О семени"; 17. "О природе ребенка"; 18. "О зрении"; 19. "О местах в человеке".

3. Софистические сочинения
20. "О ветрах"; 21. "О природе человека"; 22. "О диэте здоровых"; 23. "Закон"; 24. "Об искусстве"; 25. "О древней медицине"; 26. "О диэте", 1-3 книги, 4-я книга. "О снах"; 27. "О пище"; 28. "О священной болезни"; 29. "О болезнях девушек".

4. Чисто врачебные сочинения, достоверно или вероятно принадлежащие косской школе
30. "Клятва"; 31. "О враче"; 32. "О благоприличном поведении"; 33. "Наставления"; 34. "Об анатомии"; 35. "О сердце"; 36. "О природе костей"; 37. "О соках"; 38. "О кризисах"; 39, "О критических днях"; 40. "Об употреблении жидкостей"; 41. "Книга о рычаге"; 42. "О семимесячном плоде"; 43. "О восьмимесячном плоде"; 44. О прорезывании зубов"; 45. "О диэте при острых болезнях"; 46. "Прогностика"; 47. "Косские прогнозы"; 48. "Предсказания", 1-я книга; 49. "Предсказания", 2-я книга; 50. "Афоризмы", 51. "О врачебном кабинете"; 52. "О язвах"; 53. "О гемор-роидах"; 54. "О фистулах"; 55. "О ранах головы"; 56. "О переломах"; 57. "О вправлении суставов"; 58. 7 книг "Эпидемий"; 59. "О воздухах, водах и местностях".
Решать определенно, какие книги принадлежат Гиппократу, Фукс не решается; по некоторым указаниям можно судить, что это-книги, поименованные в конце списка, т. е. в общем совпадающие с тем, что утверждали его предшественники. Я привел полностью классификацию Фукса потому, что она пока что является последним достижением науки.
Подводя итоги всем исканиям подлинного Гиппократа почти за 22 столетия, можно вывести такое заключение: в 60 приблизительно сочинениях Гиппократова сборника отчетливо выделяется какое-то ядро, приблизительно в 6 книг, которые признаются подлинными сочинениями Гиппократа; точнее всего его выявляет список Литтре. Книги эти больше всего гармонируют с личностью Гиппократа, как она сохранилась в предании, но, с другой стороны, они ее отчасти и создают, - поэтому избежать упрека в petitio principii, который в свое время сделал Литтре по адресу Меркуриали, всем историкам трудно. Во всяком случае "глас народа", или, как говорили схоластики, аргумент е consensu gentium является в данном случае решающим.

Заключение
Здесь были изложены главнейшие результаты многовековых исследований о жизни и творчестве Гиппократа, насколько это возможно было сделать в кратком очерке. Результаты в общем таковы, что дают обильный материал для скептицизма. Но можно взглянуть на вопрос и с другой точки зрения, которую выдвинул в XX веке историк медицины Нейбургер, о котором шла уже речь раньше. Он пишет[18]: "Этот скудный результат обозначает зияющий пробел, который, хотя и чрезвычайно заметен в истории литературы, однако, для исторического рассмотрения, которое обращено больше на факты, идеи, общее научное развитие, чем на личности, имеет мало значения". И дальше жирным шрифтом: "Ведь это Гиппократов сборник в своем целом послужил источником знания для бесчисленного количества врачей, оказывал влияние на теорию и практику в течение двух тысячелетий, и эта громадная духовная сумма идей и знаний, независимо от вопроса о подлинности, лежит ясно перед нами". Достаточно указать, что основное ядро современной медицинской номенклатуры болезней ведет начало от Гиппократа: плеврит, пневмония, эмпиема, гепатит, нефрит, диаррея, дизентерия, офтальмия, экзантема, фликтена, тетанус, опистотонус, параплегия, эпилепсия ит. д., - все эти термины читатель встретит в различных книгах Сборника.
Когда Гиппократ и его непосредственные ученики сошли со сцены, последователи его учения получили название догматиков, причем характерной особенностью догматической школы считалась гуморальная патология, учение о 4 основных жидкостях организма, т. е. чисто теоретическая установка, взятая из Сборника в целом, причем основные клинические заветы косской школы отошли на второй план. Несомненно, что образовавшаяся в ближайшее к Гиппократу время эмпирическая школа почерпнула свои основы из ряда книг Сборника, ведущих борьбу с излишним теоретизированием: факт, недостаточно оцениваемый историками медицины. Из того же источника возникла впоследствии пневматическая школа, тогда как школа методиков, вдохновляясь атомистической натурфилософией в противовес гуморальной патологии, выдвинула патологию солидарную. Школа догматиков, насчитывающая в своем списке ряд выдающихся врачей, в конце концов не выделялась из прочих школ, и только авторитет Галена поднял учение Гиппократа на должную высоту.
Во все средние века авторитет Галена заслонял собой Гиппократа, и он продолжал действовать, поскольку его учения вошли в эклектическую систему Галена. Но если мы возьмем, например, произведения знаменитой в свое время салернской школы в период ее расцвета (XII в.), то в правилах поведения врача, изложенных в латинских стихах, мы находим почти буквальное повторение того, что изложено в книгах Сборника, касающихся врачебной этики. Возрождение Гиппократа начинается со времени напечатания его латинских переводов в XVI в., и тогда уже Бриссо выдвигает его против неумеренного применения кровопусканий. Гиппократ был признан парижским медицинским факультетом в качестве высшего авторитета, и получивший степень доктора медицины должен был произносить факультетское обещание перед бюстом Гиппократа. Его "Афоризмы", считавшиеся верхом врачебной мудрости, издавались и комментировались бесчисленное число раз. И каждый раз, после вторжения в медицину новых смелых и часто опасных для больных теорий и средств, медицина должна была возвращаться к Гиппократу и его основному завету: "Прежде всего-не вредить". Так было после увлечения минеральными лекарственными средствами, введенными Парацельсом, когда, по выражению Гюи Патена, декана факультета, препараты сурьмы убили в Париже больше человек, чем шведский король в Германии; так было в начале XVIII века, когда в противовес химическим и механическим теориям Сейденгам, Шталь и Бургав проповедовали возврат к клинической медицине и к Гиппократу. Повторялось это и впоследствии, вплоть до нашего времени, когда немецкие врачи выдвинули лозунг: "Назад к Гиппократу!"
Дело в том, что медицина кроет в себе внутренние противоречия, к которым она периодически возвращается в своем диалектическом развитии, каждый раз обогащаясь новым содержанием. Это, с одной стороны, стремление создать рациональные основы врачевания, основанные на определенных теоретических предпосылках и неизбежно связанные с экспериментированием над больными объектами; с другой-практическая медицина с детальным клиническим изучением больного и осторожным применением испытанных-иногда веками-врачебных средств и врачебного режима. Это-борьба теории и эмпирии, медицины как науки и медицины как искусства. - И каждый раз, как научное теоретизирование брало верх и больные испытывали после преувеличенных надежд соответственные разочарования, медицинская мысль возвращалась к более спокойному и верному пути, указанному издавна Гиппократом.
Может ли Гиппократ и его Сборник представлять какой-либо интерес в наше время? Это-последний вопрос, который мы должны рассмотреть. Ответ на него может быть дан приблизительно в следующем виде.
Время деятельности Гиппократа и возглавляемой им косской школы - это время культурного и идейного расцвета Греции на почве их экономического подъема после греко-персидских войн. Оно повлекло за собой повышение ценности человеческой жизни и, как результат, возникновение клинической медицины, в центре которой стоит больной со всеми его индивидуальными особенностями. А это в свою очередь повысило требования, предъявляемые к врачу, и поставило врачебную этику на ту высокую ступень, которую мы встречаем в Гиппократовом сборнике.
Наша страна после революции переживает небывалый подъем социалистического строительства, развитие техники, науки. Не только ценность человеческой жизни повышается, но провозглашается нечто большее: бережное отношение к человеческой личности, и в связи со всем этим в медицине намечается знаменательный. переход от обычного амбулаторного и коечного лечения к диспансеризации широких кругов населения. Особенностью диспансерного метода является внимательное всестороннее изучение индивидуальности больного субъекта и на основе этого индивидуализирующий метод терапии и назначения определенного режима. Это как раз принципы косской школы с ее прогнозом, которые применялись прежде только в передовых клинических учреждениях, в то время, как амбулатория и современная больница пропускает массы, довольствуясь обычным диагнозом книдской школы и терапевтическим шаблоном. Но индивидуализирующий метод в свою очередь предъявляет большие требования к врачу и влечет за собой повышение его квалификации, сознания собственного достоинства и врачебной этики. "Врач философ-богу подобен", провозглашала косская школа, и "где любовь к человеку, там также любовь к искусству".
У Гиппократа современный врач не может почерпнуть новых патологических доктрин (хотя гуморальная патология за последнее время вновь выдвигается на первый план) или специальных методов лечения и режима (хотя и в этом отношении при ближайшем изучении, может быть, найдется что-нибудь пригодное) - сущность гиппократизма лежит "в его понимании врачебного призвания, в остающемся вечно истинным методе врачебного мышления и действия" (Нейбургер)[19].
Я позволю себе закончить этот краткий очерк словами Литтре-врача, посвятившего более двух десятилетий изучению Сборника, - словами, которые можно было бы поставить эпиграфом ко всему переводу: "Туда не надо итти для того, чтобы изучать медицину, но, вооружившись прочным и солидным образованием, там следует искать дополнения, которое возвышает ум, укрепляет суждение и показывает в научной традиции работу последовательных поколений, их ошибки и их успехи, их слабость и их силу"[20].

Библиография
I. Полные издания и переводы Гиппократова сборника
1525. Hippocratis Coi medicorum omnium longe principis octoginta volumina, quibus maxima ex parte annorum circiter duo millia latina caruit lingua, Graeci vero, Arabes et prisci nostri medici, plurimis tamen utili-bus praetermissis, scripta sua illustrarunt, nunc tandem per M. Fabium Calvum, Ravennatum, virum undecumque doctissimum, latinitate donata, Clementi VII pont. max. donata, ac nunc primum in luce édita, quo nihil humano generi salubrius fieri potuit. Romae ex aedibus Francisci Minitii Calvi Novocomensis. I vol. in f°.
1526. Ἄπαντα τὰ τοῦ Ἰπποϰράτους. Omnia opera Hippocratis. Venitiis in aedibus Aldi et Andrae Ansulani soceri. Mense Maii, in f°.
1538. Ἰπποϰράτους Κῶού ἰατροῦ παλαιοτάτου πάντων ἄλλων ϰορυφαίου βιβλίαᾄπαντα. Hippocratis Coi medici vetustissimi, et omnium aliorum principis, libri omnes ad vetustos codices summo studio collati et restaurati, edid. Jan. Cornarius. Basileae. Apud Hieron. Frobenium et Nicolaum Episcopium, in f°.
1545. Hippocratis Coi medicorum omnium facile principis opera quae exstant omnia. Jano Cornario medico physico interprete. Venet. ap. J. Gryphium, in 8° (латинский перевод, переиздававшийся в 1546, 1558, 1567, 1575, 1610, 1619, 1717, 1739).
1588. Hippocratis Coi opera quae exstant, graece et latine veterum codicum collatione restituta, novo ordine in quattuor classes digesta interpretationis latinae emendatione et scholiis illustrata a Hieron Merculiali Feroliviensi, Venetiis, industria ac sumptibus Juntarum; in f°.
1595. Τοῦ μεγάλου Ἰπποϰράτους πάντων τῶν ἰατρῶν ϰορυφαίου τᾶ εὑρισϰόμενα. Magni Hippocratis medicorum omnium faeile principis opera omnia quae exstant in VIII sectiones ex Erotiani mente distributa, nunc recens latina interpretatione et annotationibus illustrata, Anutio Foesio Mediomatrico medico authore. Francofurti apud Andreae Wecheli haeredes, in f°.
1665. Magni Hippocratis Coi opera omnia graece et latine édita et ad omnes alias editiones accomodata industria et diligentia Joan. Antonidae Van-der Linden, doct. et professons medicinae practicae primi in Academia Lugduno-Batava, Lugduno-Batav. 2 vol. in 8°.
1679. Hippocratis Coi et Claudii Galeni Pergameni ἀρχιατρῶν opera. Renatus Charteri us Vindocinensis, plurima interpretatus, universa emendavit, instauravit, notavit, auxit, secundum distinctas medicinae partes in XIII tomos digessit et conjunctim graece et latine primus edidit. Lutetiae Parisiorum, apud Jacobum Villery, 13 vol. in f°.
1743. Τὰ Ἰπποϰράτους ᾅπαντα. Hippocratis opera omnia cum variis lectionibus non modo hue usque vulgatis, verum ineditis potissimum, partim depropmtis ex Cornarii et Sambuci[21] Codd. in Caesar. Vindobonensi Bibliotheca hactenus asservatis et ineditis, partim ex aliis ejusdem bibliothecae mss. libris, ac denique ex Mediceis Laurentianis mss. Codd. collectis; qua-rum ope saepenumero graecus contextus fuit resti-tutus. Accessit index Pini copiosissimus cum tractatu de mensuris et ponderibus. Studio et opera Ste-phani Mackii, Elisabethae Christinae aug. aulae medici. Viennae Austriae; ex typographia Kalliwo-diana. 2 vol. in f° (Издание не окончено, но, по выражению Литтре, la plus belle de toutes celles des oeuvres d'Hippocrate).
1781-1792. Hippocrates Werke aus dem Griechischen übersetzt und mit Erläuterungen von D. Johann Friedrich Karl Grimm. Altenburg, 4 Bde in 12° (неполный; новое издание сделано Lilienhain Glogau, 1837-1839, 2 Bde.)
1801. Traduction des oeuvres médicales d'Hippocrate sur le texte grec de Foes par Gardeil, Toulouse, 1801, 4 vol. in 8°.
1819. Adams (Francis). The genuine Works of Hippocrates translated from the greek, London, 2 vol. (неполное).
1825. Τὰ μεγἀλου Ἱπποϰράτους ἅπαντα. Magni Hippocratis opera omnia. Editionem curavit D. Carolus Gottlob Kühn, professor physiologiae et patholo-giae in litterarum universitate Lipsiensi publicus Ordinarius. Lipsiae. 3 vol. in 8° (перепечатка изд. Фоэзия).
1839-61. Oeuvres complètes d'Hippocrate, traduction nouvelle avec le texte grec en r égard, collationné sur les manuscrpits et toutes les éditions, accompagnée d'une introduction, de commentaires médicaux, de variantes et de notes philologiques; suivie d'une table générale des matières. Par E. Littré. A Paris, chez J. B. Baillère, 10 vol. in 8°.
1855. Oeuvres choisies d'Hippocrate, accompagnées d'arguments, de notes et précédées d'une introduction générale par Ch. Daremberg, 2 éd. Paris, in 8° (I éd. 1843).
1861-67. Ἱπποϰράτης. Κομιδῆ. Caroli H. Th. Keinhold. Ἁϑήνησι, τέλε ί τε ϰαὶ τύποις Κ. Αντονιάδου. 3 vol. (неполно).
1895-1902. Hippocratis opera, quae feruntur omnia, recensuit Hugo Kuehlewein. Prolegomena con-scripserunt Joannes I Iber g et Hugo Kuehlewein, Lipsiae, in aedibus Teubneri (Bibliotheca Teubneriana). (Содержит всего 10 книг).
1895-1900. Hippocrates sämmtliche Werke. Ins Deutsche übersetzt commentiert von Dr. Robert Fuchs, 3 Bde.
Изданий отдельных произведений имеется очень много; те из них, которые имеют отношение к переведенным в настоящем издании книгам, будут указаны в предисловиях к ним; подробный перечень их можно найти у Литтре и Фукса.

2. Сочинения, в которых излагается учение Гиппократа в целом
Сюда относятся прежде всего все капитальные труды по истории медицины, уделяющие много внимания Гиппократу и Гиппократову сборнику. Достаточно назвать:
1696. Daniel le Clerc, Histoire de la Médécine etc. Génève, 12°, Amsterdam, 1702, 3 tom., 4°, 1723, 4°; Haag, 1729, 4°.
1728. J. H. Schulzii, Historia Medicinae a rerum initio etc., Lipsiae.
1792-1798. Curt Sprengel, Versuch einer pragmatischen Geschichte der Arzneikunde. Halle. 5 Bde, 8°, и послед, изд.·: Halle, 1800-02, 1821-28; Leipz. 1846 (I Bd.).
1822-1829. Hecker J. F. C., Geschichte der Heilkunde. Nach den Quellen bearbeitet, Berl., 2 Bde, 8°.
18.. - 1882. Haeser H., Lehrbuch d. Geschichte d. Medizin u. d. epidemischen Krankheiten, 3 Bde, Jena, 3 Aufl., 1875-1882.
1870. Daremberg Ch., Histoire des Sciences médicales, 2 vol., Paris.
1902. Puschmanns Handbuch der Geschiçhte d. Medizin, herausgegeben von Neuburger und Pagel, 1 Bd., Jena. В этом коллективном издании помещена основная статья переводчика Гиппократа R. Fuchs'a: "Geschichte der Heilkunde bei den Griechen", где Гиппократу посвящены стр.196-268 (обширная библиография).
1906. Neuburger, M., Geschichte der Medizin, 2 Bde, Stuttgart.

3. Книги и статьи, относящиеся к отдельным сторонам медицины Гиппократа и отдельным книгам
Их имеется неисчислимое количество, начиная с XVI, XVII века. Наиболее полное перечисление их можно найти у Литтре во введениях к отдельным книгам (Лит. с XVI века до 60-го года), у Ковнера (до 80-х годов), у Фукса (до 1900 г.). Те работы и исследования, которые имеют отношение к помещенным в настоящем издании переводам, указаны в предисловиях.

4. Русские переводы, книги и статьи о Гиппократе
1840. Вольский С., Об Иппократе и его учении; с переводом на русский язык трех главнейших и подлинных его книг. СПБ. (Переведены: "Клятва", "Закон", "Афоризмы" с латинского перевода Фоэзия).
1848. Шюц П., Афорисмы Иппократа.
1883. Ковнер С., История медицины, вып. 2-й. Гиппократ. Киев. Оттиск из Университетских Известий за 1880-1882 г. (Этот капитальный труд, в 373 стр., наряду с статьей Фукса дает самое подробное изложение вопроса о Гиппократе и учений, содержащихся в Сборнике, с указанием литературы, до начала 80-х годов. Для русского читателя эта книга остается необходимым пособием при изучении Гиппократа)[22].
1907. Иванов Е., Гиппократ, Севастополь.
1915. Модестов П., Гиппократ, "Русский врач", № 47, 48, 50.
1916. Кагаров Е., Основные идеи античной науки в их историческом развитии, Харьков (указания на новую литературу).
1930. Карпов Вл., Гиппократ как реформатор медицины, "Клиническ. медицина".


[1] Звездочкой отмечены книги, вошедшие в настоящее издание. Латинские названия приводятся потому, что по ним принято цитировать сочинения.
[2] Daremberg, Oeuvres choisies d’Hippocrate, Paris, 1855, Introduction, 66—67.
[3] Wellmann, l. e., 1—64.
[4] Erotiani vocum Hippocraticarum conlectione rec. I. Klein Lips., 1865.
[5] Ilberg, Prolegomena ad Ilippocratis opera, Vol. I, Lips., 1895, Teubner.
[6] Цит. по Литтре, I, 118.
[7] Ibid. I, 121.
[8] Ilberg, l. e., Prolegomena, p. XXVIII.
[9] «И тем не менее–пишет Литтре по поводу издания Корнария—Фробена, — я не могу не выразить своей признательности этому старому издателю Гиппократа. С помощью этой книги я освоился с чтением автора, новый перевод которого я решил предпринять, и в длинных страницах Корнария, лишенных всяких красных строк, с сжатыми строками, я видел удобную возможность быстро пробегать книги Гиппократа, лучше укладывать в моей памяти важные места и сокращать таким образом мои исследования» (1,546).
[10] Mercurialis, Censura et dispositio operum Hippocratis, Venet., 1583.
[11] Gruner, Censura librorum Hippocrateorum, Vratisl., 1772.
[12] Link, Ueber die Theorien in den Hippocratischen Schriften, nebst Bemerkungen über die Echtheit dieser Schriften, Abh. d. Akad. d. Wis.. Berlin, 1814/15.
[13] Daremberg, Oeuvres choisies d’Hippocrate, Introduction, p. 91—93. Цитир. по Ковнеру, стр.221.
[14] Haeser, Geschichte d. Medizin u. d. epidemischen Krankheiten, 2 Aufl., 1853—1865, 3 Aufl., 1875.
[15] Anonymus Londinensis. Auszüge eines Unbekannten aus Aristoteles—Menon Handbuch d. Medizin und aus Werken anderer älterer Aerzte. Griechisch herausg. von H. Diels. Deutsche Ausg. von H. Beckb. u. F. Spät. Berlin, 1896.
[16] Spaet F., Die geschichtliche Entwickelung des sogenanten Hippokratischen Medicin im Lichte des neuesten Forschung, Berlin, 1897.
[17] Чтобы понять это странное «или», надо иметь в виду, что книга Περὶ σαρϰῶν (о мясах) читалась некоторыми Περί ἀρχῶν (о началах).
[18] L. c., p. 176.
[19] Neuburger. Geschichte der Medizin, I, p. 183.
[20] I, 476.
[21] Johannes quidem Sambucus, anno 1561, incredibili cura ac studio in margine Codifcis Aldini adjunxit aliquot mille varias lectiones manuscriptas ex pervetusto quodam codice manus–cripto Tarentino et ex alio quodam codice manuscripto Fontem–blensi, neenonex exemplari quodam, excuso quidem, sed pluri–mis locis Romae correcto.
[22] Следует воздать запоздалый долг признательности С. Ковнеру, этому скромному, неутомимому работнику, который, будучи простым врачом, бескорыстно, в течение ряда лет, трудился, по его собственным словам, над тем, «чтобы возбудить интерес к предмету, так незаслуженно и несправедливо находящемуся в пренебрежении, даже у лучших представителей нашего сословия». Его «История древней медицины» (1878—1888) в целом насчитывающая тысячу страниц, содержит такое обилие материала, что в сравнение с ней все последующие переводные и русские труды не могут итти в счет. Между тем, в известной книге 3меева: «Русские врачи–писатели», СПБ, 1886—1888, очень подробном библиографическом труде, о Ковнере даже не упоминается.

Этика и Философия


Клятва

Клятва, ὃρϰος, jusjurandum, представляет собой ценный документ, освещающий нам врачебный быт медицинских школ в эпоху Гиппократа. Здесь, как и в других сочинениях Гиппократова сборника (а также у Платона), никакого отношения врачей к храмовой медицине усмотреть нельзя; врачи - хотя и асклепиады, в том смысле, что ведут происхождение от Асклепия и клянутся им, но не жрецы асклепейона.
В древние времена медицина была семейным делом; она культивировалась в недрах определенных фамилий и передавалась от отца сыну. Затем рамки ее расширились, врачи стали брать учеников со стороны. Так свидетельствует Гален. И у Платона есть указания, что врачи в его время обучали медицине за плату; для примера он берет как раз Гиппократа (см. Введение). Правда, об этой стороне дела в "Клятве" не упоминается; там ученик должен войти как бы в семью учителя и помогать ему в случае, если он будет нуждаться, но денежный договор мог составляться особо. Вступая в врачебный цех, или корпорацию, врач должен был вести себя соответственным образом: воздерживаться от всяких предосудительных действий и не ронять своего достоинства. Формулированные в "Клятве" правила врачебной этики оказали большое влияние на все последующие времена; по образцу ее составлялись факультетские обещания, которые произносили доктора медицины при получении степени в Парижском университете и еще недавно у нас, в старой России. Несомненно, Гиппократова клятва была вызвана необходимостью отмежеваться от врачей одиночек, разных шарлатанов и энахарей, которых, как мы узнаем из других книг, в те времена было немало, и обеспечить доверие общества врачам определенной школы или корпорации асклепиадов.
О "Клятве" писали немало: см. Литтре, IV, 610; в последнее время Кернер (Körner O., Der Eid des Hippocrates, Vortrag. München u. Wiesbaden, 1921); у него же приведена литература.

Клянусь аполлоном врачом, асклепием, гигией и панакеей[1] и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство: считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями, и это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора; наставления, устные уроки и все остальное в учении[2] сообщать своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому. Я направлю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство. Я ни в коем случае не буду делать сечения у страдающих каменной болезнью, предоставив это людям, занимающимся этим делом[3]. В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всего намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами.
Что бы при лечении-а также и без лечения-я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной[4]. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастие в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена; преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому[5].


[1] Аполлон считался в послегомеровское время врачом богов. Асклепий, Ἀσϰληπιός, римск. Aesculapius, Эскулап, сын Аполлона, бог врачебного искусства; Гигиея, ϓγεία и ϓγίεια, дочь Асклепия, богиня здоровья (отсюда наша гигиена); ее изображали цветущей девушкой с чашей, из которой пила змея. Панакея, Παναϰεια, всеисцеляющая, другая дочь Асклепия; отсюда панацея, лекарство от всех болезней, которое искали средневековые алхимики.
[2] Здесь перечисляются виды преподавания. Наставления, παραγγελίαι, praecepta, заключали в себе, может быть, общие правила врачебного поведения и профессии, если судить по одноименной книге Гиппократова сборника, помещенной в этом издании. Устное преподавание, ἀϰρόασις, состояло, вероятно, в систематических чтениях по различным отделам медицины. По крайней мере во времена Аристотеля так назывались лекции, которые он читал слушателям и которые потом в обработанном виде издавались; такова, например, его Физика. Φυσιϰὴ ἀϰρόασις. «Все остальное» включало в себя, вероятно, практическую часть преподавания у постели больного или операционного стола.
[3] Эта фраза всегда вызывала у комментаторов некоторое недоумение, почему врач не должен был производить литотомии (Λιϑοτομία) — операции, давно известной у египтян и греков. Проще всего, конечно, ответить в согласии с текстом, что операцию эту производили особые специалисты, как это было в Египте и на Западе в конце средних веков; вероятно, они также были объединены в особые организации и владели секретами производства и организованный врач не должен был вторгаться в чужую область, в которой не мог быть достаточно компетентным, не роняя своего престижа. Предполагать, что операция эта или даже вообще все операции были ниже достоинства врача и предоставлялись низшему врачебному сословию, — нет никаких оснований; Гиппократов сборник достаточно опровергает это.
Но еще в XVII веке Моро (René de Moreau) переводил οὐ τεμεω «не буду кастрировать», так как глагол этот имеет и такое значение, и совсем недавно эту версию защищал не кто иной как Гомперц (Gomperz, Grechische Denker, Lpz., 1893, 1,452). Он переводит: «Я не буду кастрировать даже тех, которые страдают каменным утолщением (яичка)». Версия эта, конечно, во всех смыслах мало вероятна и была опровергнута Гиршбергом (Hirschberg., 1916, см. Körner, 1. е.,р. 14).
[4] Запрещение врачу, давшему клятву, разглашать чужие тайны, пройдя через века, превратилось в русском и германском законодательствах в закон, карающий за разглашение тайн, с которыми врач ознакомился при своей профессиональной деятельности. Но мало–мальски внимательное чтение показывает, что в клятве вопрос ставился шире: нельзя вообще разглашать компрометирующие вещи, виденные или слышанные не только в связи с лечением, но и без него. Цеховой, организованный врач не должен быть злостным сплетником: это подрывает доверие общества не только к нему, но и ко всей данной корпорации.
[5] Привожу для сравнения «факультетское обещание», которое в прежнее время, после удовлетворительной защиты диссертации и провозглашения диссертанта доктором, читалось ему деканом факультета и которое новый доктор подписывал. Оно же печаталось на обратной стороне диплома. «Принимая с глубокой признательностью даруемые мне наукой права врача и постигая всю важность обязанностей, возлагаемых на меня сим званием, я даю обещание в течение всей своей жизни ничем не помрачать чести сословия, в которое ныне вступаю. Обещаю во всякое время помогать, по лучшему моему разумению, прибегающим к моему пособию страждущим, свято хранить вверяемые мне семейные тайны и не употреблять во зло оказываемого мне доверия. Обещаю продолжать изучать врачебную науку и способствовать всеми силами ее процветанию, сообщая ученому свету все, что открою. Обещаю не заниматься приготовлением и продажей тайных средств. Обещаю быть справедливым к своим сотоварищам–врачам и не оскорблять их личности; однако же, если бы того потребовала польза больного, говорить правду прямо и без лицемерия. В важных случаях обещаю прибегать к советам врачей, более меня сведущих и опытных; когда же сам буду призван на совещание, буду по совести отдавать справедливость их заслугам и стараниям».
В приведенном обещании можно различить 3 части, каждая из которых имеет своим первоисточником Гиппократов сборник. Из них первая, имеющая своим предметом больного, непосредственно примыкает к «Клятве». Вторая—о врачебных секретах и тайных средствах–является отзвуком той борьбы, которую греческие врачи V в. вели со всякого рода шарлатанством; это читатель ясно увидит из следующих книг. В частности, фраза: «….сообщая ученому свету все, что открою» представляет пересказ фразы: «они отдают в общее сведение все, что приняли от науки», которая характеризует мудрого врача в книге «О благоприличном поведении», гл.3. И, наконец, третья часть об отношении врача к коллегам и консультации довольно близко передает то, что можно прочесть в «Наставлениях», гл.8.

Закон

"Закон", νόμος, lex, представляет собой небольшое сочинение, вероятно, назначенное для произнесения в публичном собрании. Оно написано каким-нибудь иатрософистом, т. е. врачом, получившим софистическое образование, знакомым с риторикой, что доказывают многочисленные сравнения, стиль, отчасти сохраненный и в переводе, и некоторые термины. С другой стороны, автор, несомненно, был врачом, получившим правильное образование в недрах какой-нибудь корпорации, на что указывает и последний параграф, трактующий о том, что многого нельзя сообщать профанам; это имеется и в "Клятве". Тема "Закона", жгучая для того времени, - борьба с псевдоврачами, людьми невежественными, роняющими достоинство медицины; причину ее упадка автор видит в отсутствии соответственного законодательства. Далее следует перечисление тех условий, которые необходимы, чтобы стать хорошим врачом, правда, в самом общем виде. Книга эта известна с древности; она внесена в список Эротпана Литтрe (IV, 6:34).

Медицина поистине есть самое благородное из всех искусств. Но по невежеству тех, которые занимаются ею, и тех, которые с легкомысленной снисходительностью судят их, она далеко теперь ниже всех искусств. И, по моему мнению, причиной такого падения служит больше всего то, что в государствах одной лишь медицинской профессии не определено никакого другого наказания, кроме бесчестия, но это последнее ничуть не задевает тех, от которых оно не отделимо. Мне кажется, что эти последние весьма похожи на тех лиц, которых выпускают на сцену в трагедиях[1], ибо как те принимают наружный вид, носят одежду и маску актера, не будучи, однако, актерами, так точно и врачи; по званию их много, на деле же-как нельзя менее.
2. Тому, кто захочет приобрести себе действительное познание медицины, необходимо иметь: природное расположение, обучение, удобное место, наставление с детства, любовь к труду и время. Итак, прежде всего необходимо природное расположение; если природа противодействует, - все тщетно; если же она сама показывает путь ко всему наилучшему, тогда уже совершается изучение искусства, которое должно приобретать себе с разумением, пользуясь наставлением с детства и в месте, от природы хорошо приспособленном для науки. Сюда же необходимо еще присоединить многолетнее прилежание, чтобы учение, укоренившись прочно и глубоко, приносило зрелые плоды.
3. В самом деле, зрелище того, что рождается из земли, показывает то же, что изучение медицины. Действительно, природа наша это есть поле, а наставления учителей-семена. Обучение, начатое с детства, соответствует благовременному сеянию, а место, приспособленное для учения, - окружающему воздуху, из которого обыкновенно заимствует себе пищу все, что рождается из земли. Трудолюбие-это есть земледелие. Время же все это укрепляет для полной зрелости.
4. Когда все эти условия для медицинского искусства совмещены и приобретено истинное знание его, тогда только обходящие города для практики[2] не только на словах, но и на деле признаются за врачей. Но неопытность-плохое сокровище и плохое имущество для своих обладателей; ни во сне, ни на яву благодушию и душевной радости не причастная, она для трусости и дерзости-кормилица. Но ведь трусость знаменует бессилие, дерзость же-неискусность. Ибо две суть вещи: наука и мнение[3]; из них первая рождает знание, второе-невежество.
5. Но священные действия показываются только людям посвященным, профанам же-не прежде, чем они будут введены в таинства науки.


[1] Здесь имеются в виду так называемые «немые персонажи» χωφά πρόσωπα, которые фигурировали в театральных представлениях в виде статистов.
[2] Большинство врачей в то время переходило из города в город, оставаясь в них большее или меньшее время: это — врачи периодевты (περιοδεύτης); к их числу принадлежал и Гиппократ. Другие имели постоянные врачебные кабинеты и состояли на общественной службе.
[3] Противоположность между научным знанием, επιστήμη и простым мнением или кажимостью, δοςα, была свойственна философии того времени. С этими понятиями постоянно оперирует Платон; мы встречаемся с ними и в философии Аристотеля.

О враче

Книга "О враче", περι ἰητροῦ, de medico, трактует не только о том, каким должен быть врач, но больше о врачебном кабинете и о простых хирургических манипуляциях. Она носит пропедевтический характер и назначена для начинающих. Содержание ее по главам таково: гл.I, внешность и внутренние качества врача; гл.II, о врачебном кабинете; гл.III, общие указания о врачебных. приемах; гл.IV, о повязках; гл.V, о быстром и медленном оперировании; гл.VI, об инструментах (ножах); гл.VII,применение банок; гл.VIII, кровопускание; гл.IX, заключение об инструментах; гл.X и XI, нарывы и язвы; гл.XII, катаплазмы; гл.XIII-XIV, военная хирургия и ее задачи.
Книга эта не поименована в каталогах Эроциана и Галена, тем не менее ее никогда не отвергали, так как она гармонирует с другими сочинениями сборника своей врачебной этикой, а на хирургические даже ссылается. Написана книга довольно тяжелым языком, местами очень лаконична. Очевидно, вследствие этого, ряд мест в списках испорчен и непонятен: их переводили и переводят по-разному. Часть таких мест указана в примечаниях.
Литература. Petrequin J. F., Recherches historiques sur l'origine du traité du Médecin. 1847. Литтре, IX, 198 и сл.

Врачу сообщает авторитет, если он хорошего цвета и хорошо упитан, соответственно своей природе, ибо те, которые сами не имеют хорошего вида в своем теле, у толпы считаются не могущими иметь правильную заботу о других. Затем, ему прилично держать себя чисто, иметь хорошую одежду и натираться благоухающими мазями[1], ибо все это обыкновенно приятно для больных. Должно также ему наблюдать все это и в отношении духа; быть благоразумным не только в том, чтобы молчать, но также и в остальной, правильно устроенной жизни. И это наибольше принесет ему помощь для приобретения славы. Пусть он также будет по своему нраву человеком прекрасным и добрым[2] и, как таковой, значительным и человеколюбивым. Ибо поспешность и чрезмерная готовность, даже если бывают весьма полезны, презираются. Но должно наблюдать, когда можно пользоваться всем этим, ибо одни и те же приемы у одних и тех же (больных) ценятся, когда они редки[3]. Что касается до внешнего вида врача, пусть он будет с лицом, исполненным размышления, но не суровым, потому что это показывает гордость и мизантропию. Тот врач, который изливается в смехе и сверх меры весел, считается тяжелым, и этого должно в особенности избегать. Он должен быть справедливым при всех обстоятельствах, ибо во многих делах нужна бывает помощь справедливости, а у врача с больными-немало отношений: ведь они поручают себя в распоряжение врачам, и врачи во всякое время
имеют дело с женщинами, с девицами и с имуществом весьма большой цены, следовательно, в отношении всего этого врач должен быть воздержным. Итак, вот этими-то доблестями души и тела он должен отличаться.
2. Что же касается тех правил, которые относятся к врачебному искусству, с помощью которых можно сделаться искусным в этом деле, то следует обозреть сначала то, с чего человек начинает учиться. Поэтому лечение в кабинете врача (в лечебнице) - первое дело учащихся[4]. Прежде всего нужно иметь место удобное; а это будет в том случае, если ни ветер проникающий не приносит тягости, ни солнце или блеск не будут беспокоить. Яркий свет, хотя не тягостен для лечащих, не таков, однако, для тех, которые лечатся, поэтому всячески должно избегать такого блеска, от которого глаза обыкновенно получают вред. Это именно предписывается на счет света. А также, чтобы лицо никоим образом не было обращено к солнечным лучам, ибо это очень поражает зрение, когда оно слабо, а всякий удобный случай может расстроить слабые глаза. Итак, светом нужно пользоваться таким образом. Стулья же должны быть насколько можно равной высоты, чтобы были по больным[5]. Не должно быть никакого употребления меди, кроме как в инструментах, ибо пользоваться такой утварью представляется мне неподходящей роскошью. Вода для тех, которые лечатся, должна доставляться пригодная для питья и чистая. Вещи для вытирания надо употреблять чистые и мягкие, именно, для глаз-полотенца, а для ран-губки, ибо это само по себе, кажется, хорошо помогает. Все же инструменты должны быть удобны для употребления по своей величине, весу и тонкости.
3. Должно обращать внимание, чтобы все, что применяется, приносило пользу, и, в особенности, все, что должно прикасаться к страдающей части тела, именно: повязки, медикаменты, а также приложенные к язвам полотенца и пластыри, так как они долгое время находятся на больных местах. Напротив, все то, что следует после, именно: отнятие всего приложенного, также освежение, очищение и обливание водою, требует лишь некоторого малого времени. И где что должно делать больше или меньше, на это следует обращать внимание, ибо благовременное употребление того и другого и неделание имеют большое различие.
4. Медицинской называется такая перевязка, от которой получает пользу тот, кто лечится. Но здесь наиболее помогают две вещи, которыми должно пользоваться: сжимать, где следует, и нетесно обвязывать. И в этом случае должно смотреть на времена года, когда должно плотно бинтовать, а когда-нет; да и от самого больного не скрыто, что из двух когда должно применять. Повязки же изящные и сделанные на показ, как совершенно бесполезные, следует отвергать: непристойно это и отдает шарлатанством, да и вред они большею частью приносят тому, кто лечится, между тем как больной требует не украшения, а пользы.
5. Во всем том, что требует хирургического воздействия, сечения или прижигания, рекомендуется в равной мере скорость и медленность, ибо есть нужда в той и другой. Именно, у кого операция делается одним сечением, разъятие следует делать быстро; ибо, так как приходится оперируемым страдать, причиняющее боль должно быть в них наиболее короткое время; а это будет, когда сечения выполняются скоро. Но где необходимо делать многие сечения, там должно употреблять медленную работу рук, ибо скорость причиняет непрерывную и большую боль; медленность же доставляет некоторое ослабление боли у оперируемых.
6. То же самое можно сказать об инструментах: пользоваться одинаково ножами острыми и широкими мы не рекомендуем во всех случаях, ибо некоторые части тела имеют быстрый напор крови, который удержать нелегко; таковы суть варикозно расширенные и некоторые другие вены; у таких сечения должны быть узкими, ибо тогда не может быть неумеренного излияния крови; иногда же полезно бывает извлечь кровь из них. В тех же частях, для которых нет никакой опасности и которые совсем не содержат тонкой крови, должно употреблять более широкие ножи, ибо тогда кровь потечет; иначе же - ни в коем случае. А стыдно через операцию не достигнуть того, чего желаешь!
7. Банки можно с пользой прилагать двумя способами[6]. Именно, если истечение (ревма) будет существовать далеко от поверхности тела, горлышко ее должно быть малым, сама же банка-пузатой в той части, где она берется рукою, неудлиненной и нетяжелой; ибо, имея такую форму, она тянет в прямом направлении и хорошо отводит к телу далеко отстоящие мокроты (ихор). Но когда боль будет распространена на большем протяжении тела, то в остальном банка пусть будет похожа на прежнюю, но горлышко у нее должно быть большое, ибо при гаком условии ты найдешь, что она тянет, куда должно, из весьма многих частей болезнетворную материю: ведь не может горлышко, будучи шире, не захватывать мяса с большего места. А если банка тяжелая, то она направляет свое действие к более верхним частям, между тем, лучше делать извлечение из более низких частей, и часто болезни остаются в глубине. Когда истечения устанавливаются и далеко отстоят от более верхних частей, то широкие горлышки многое вместе извлекают из остальной кожи. Поэтому происходит, что влага, оттуда извлеченная, идет навстречу ихору, собранному из нижних частей, и все, что тягостно, остается, а что совсем не причиняет тягости, то отнимается. Какая величина банки полезна, об этом должно заключать сообразно с частями тела, на которые она должна ставиться. Когда же делают надрезы, банка должна вытягивать снизу; необходимо видеть кровь оперируемых частей, в противном случае не должно даже и разрезывать привлеченного кружка, так как плоть больного места бывает более упругою. Ножички же должно употреблять вверху загнутые, не очень узкие, ибо иногда выходят влаги клейкие и густые: поэтому есть опасность, что они остановятся у надрезов, если эти последние будут узкие.
8. Плечевые вены должно удерживать повязками, ибо тело, которое покрывает их, у многих нехорошо соединено с веной, и, так как тело скользко, то случается, что сечения обоих не соответствуют друг другу; покрытая вена надувается, истечение крови получает препятствие и от этого у многих собирается гной. И хирургия такого рода очевидно приносит двойной вред: оперируемому-боль, оперирующему-бесславие. Это же самое предписывается делать по отношению ко всем венам.
9. Итак, вот какие инструменты находятся в медицинском кабинете, которыми должен искусно пользоваться учащийся, ибо щипцами для вырывания зубов и для схватывания язычка может пользоваться всякий, так как употребление их представляется простым.
10. Что касается опухолей (нарывов) и язв, которые принадлежат к более серьезным болезням, то нужно признать за наибольшее искусство умение разрешать опухоли и препятствовать их сгущениям; затем стягивать их в место видное и как можно более узкое и самое возрастание делать равномерным во всей опухоли, ибо, если оно не будет равномерным, то есть опасность, что она прорвется, и сделается трудно излечимая язва. Итак, должно достигать равномерности, делая все одинаково зрелым, и как не вскрывать прежде времени, так и не допускать, чтобы само собой прорвалось. Но какие средства способствуют равномерному созреванию, об этом сказано в другом месте.
11. Язвы имеют, повидимому, четыре способа распространения: один-в глубину, таковы фистулезные язвы и скрытые под рубцом, внутри полые; другой, когда они стремятся кверху, - это те, которые имеют сверху выросшее мясо. Третий род-в ширину; это так называемые ползущие. Четвертый путь есть...[7] он один, кажется, имеет движение по природе. Вот таковы-то страдания плоти. Признаки их показаны в другом месте, и какое именно лечение должно употреблять: какими средствами разрешится язва срастающаяся, выполняющаяся, сделавшаяся полою или которая сделала ход в ширину, обо всем этом достаточно сказано в других сочинениях[8].
12. Относительно катаплазмы так должно поступать. Если в какой болезни представляется необходимым тщательно налагать полотняные повязки, налагаемую повязку приспособь к самой ране, а что прилагается в пластыре, употребляй вокруг раны, ибо такое употребление катаплазмы показывает искусство и может принести весьма много пользы. То, что прилагается вокруг, имеет повидимому способность помогать язве, а полотно-оберегать; внешним же частям язвы приносит пользу пластырь. Таково должно быть их употребление.
13. Что касается до надлежащих времен, в которые должно пользоваться каждым из этих средств, а также, как должно изучать силы описанных средств, все это опускается, потому что дальше заходит в область лечебного ухода и принадлежит тому, кто уже сделал большие успехи в искусстве.
14. За этим по порядку следует лечение ран, полученных на войне, и относится к извлечению стрел, практика чего бывает мала в городских отношениях, потому что редко за все время бывают гражданские и вражеские стычки; а такие случаи происходят обыкновенно весьма часто и постоянно во внешних войнах. Поэтому тот, кто захочет упражняться в этого рода хирургии, должен следовать за чужими войсками, ибо этим способом он доставит себе опыт для такого упражнения. Что же в этом отношении, по моему мнению, требует большего искусства, я скажу.
Именно, большая часть искусства и относящейся сюда хирургии замечать на основании известных признаков стрелы, находящиеся в теле. Если это знание имеется, нельзя уже пропустить, когда получивший рану подвергся несоответствующей операции. Только тот, кто будет иметь знание признаков, правильно приступит к хирургии. Но обо всем этом написано в других книгах.


[1] В подлиннике за «благоухающими мазями» следует: «имеющими запах не подозрительный (ἀνυπόπτως). Переводчики это большей частью опускают, кроме Литтре (dont l’odeur n’ait rien de suspect).
[2] «Прекрасным и добрым», ϰαλός ϰαὶ ἀγαϑός — это была обычная формула, которой эллин V века выражал идеал мужа.
[3] Фраза эта в подлиннике не совсем ясна, и ее переводят по–разному. Напр. Фукс: Hat er freie Hand, so muss er genau zusehen; denn dieselben Handlungen sind bei denselben Personen nur dann beliebt, wenn sie selten geschehen (I, 40). Это дает совершенно другой смысл.
[4] Врачебный кабинет, ἰητρεῖον, ἐργαστήριον, помещение, где врач принимал больных, главным образом хирургических, и оказывал им помощь; острые болезни лечились, конечно, на дому. Врачебные кабинеты были частные и общественные, которые город предоставлял приглашенным на свою службу врачам. Это были большие светлые помещения, снабженные инвентарем и инструментами. Поллукс в Onomasticon перечисляет предметы, необходимые для кабинета: медные ванны, банки для мазей, банки для лекарств, банки кровососные, бужи, подставки, скальпели, кисти, ушные ложечки, ножницы, ушные зонды, зонды, зубные щетки, зубные щипцы, блюда, губки, бинты, компрессы, ткань для повязок, держатели для ног, клистиры (Фукс, I, 41).
[5] Смысл этой фразы не ясен, особенно в подлиннике, где сказано буквально: «чтобы были по ним». Литтре предполагает, что это относится к врачу и больному и переводит: «afin que le médécin et le patient soient de niveau» (IX, 209).
[6] Кровососные банки, σιϰύαι, в то время делали такой же формы, как и теперь.
[7] Здесь в тексте явный пробел. Литтре предлагает, принимая во внимание следующие за этим строки, вставить εἰς σόμφυσιν, vers la cicatrisation (IX, 217): к рубцеванию или срастанию.
[8] Разумеется, вероятно, книга «О язвах»,

О благоприличном поведении

Книга "О благоприличии", περὶ εὐσχημοσύνης, de habitu decenti, принадлежит к числу тех наставлений или поучений, которыми учитель снабжал своих учеников перед выступлением их на самостоятельное врачебное поприще. Аналогичные поучения мы находим в книге "Наставления", отчасти в "О враче" и др.; о них упоминается в "Клятве". Настоящая книга представляет наиболее полное и законченное произведение этого рода. В первых шести главах излагаются основы врачебной философии и этики, в остальных-практические правила поведения врача у постели больного. Это дает возможность составить довольно полное представление об идеале врача, как он сложился в недрах медицинских школ приблизительно к середине V века, т. е. в эпоху греческого "просвещения". С одной стороны, здесь старые греческие заветы порядочности, известные нам со времен Гомера, Гезиода, греческих мудрецов, порядочности "ремесленника" (δημιουργός), стремящегося заслужить хорошую репутацию, "славу", с другой-вполне определенная позиция по отношению к новым философским тенденциям, выдвигающим на пер вый план разум и рассуждение. Это позиция рассудочного эмпиризма, как и в большинстве сочинений Сборника. Выявляется все это путем полемики с псевдоврачами и шарлатанами типа платоновских софистов, которые, с одной стороны, просто мошенничали, с другой-не получив правильного медицинского образования и не имея опыта, прикрывали это теоретическими рассуждениями. Облик автора с его трезвым, практическим умом выступает перед нами' с полной отчетливостью так же, как ^го основные установки, но само изложение таково, что произведение получило репутацию одного из самых темных; это относится особенно к первым главам. "Оно начинается, - пишет Литтре, - длинным куском, трудности которого приводят в совершенное отчаяние. Кроме неточности и неисправности текста, на который наши рукописи проливают мало света, последовательность идей сама по себе темна и, по крайней мере для нас, бессвязна" (IX, 222). Необычным представляется далее самый выбор слов и выражений, чрезвычайно затрудняющий перевод. Это дает повод считать книгу одной из самых старых частей Сборника.
Никто из древних об этой книге не упоминает и не комментирует. Трудно сказать, принадлежал ли автор к косской или книдской школе; некоторые места заставляют скорее думать о последнем. Во всяком случае разногласие между школами по затронутым вопросам вряд ли могло быть.
Комментарии появились только после напечатания книги в XVI в.; отдельно была издана в XIX в. в переводе Boyer и Girbal (Traités hippocratiques. Préceptes. De la Bienséance. Traduction accompagnée d'une introduction, de commentaires et des notes. Montpellier, 1855).
Литература у Литтре (IX, 224).

Не без основания некоторые утверждают, что мудрость полезна для многих вещей, именно мудрость, относящаяся к жизни[1]. Ведь многие мудрости, повидимому, возникли из любознательности: я разумею те, которые не приносят никакой пользы всему тому, о чем рассуждают. Некоторую часть их можно еще принять на том основании, что где нет праздности, там нет следовательно зла, ибо праздность и ничегонеделание ищут порочности и влекут ее за собою; напротив того, бодрость духа и устремление ума к чему-либо приносят с собой нечто направленное к украшению жизни. Поэтому я оставляю в стороне те диалектические тонкости, которые не приносят никакой пользы; ибо приятнее мудрость, направленная на что-либо иное, становящаяся именно искусством, - искусством, ведущим к благоприличию и славе.
2. Действительно, все мудрости, не связанные с постыдной прибылью и позором, прекрасны, в которых дело совершенствуется техническим методом; в противном случае они не без оснований изгоняются; юноши увлекаются ими, но, когда вырастут, от стыда покрываются потом, смотря на них, а, сделавшись стариками, изгоняют их из городов суровым законодательством. Это те люди, которые устраивают сборища, обладая профессиональной ловкостью, обманывают людей и переходят из города в город. Их всякий может узнать по одежде и прочим украшениям. Но чем больше они будут украшены, тем с большею ненавистью должно отвращаться от них и избегать их тем, которые их увидят[2].
3. Противоположную же мудрость должно усматривать следующим образом: если у кого нет изысканного и тщеславного украшения, ибо из одеяния - приличного и простого, сделанного не для излишнего хвастовства, а для доброй славы-вытекает серьезность и соответствие с самим собой как в мыслях, так и в походке. Каковы они по внешнему виду, таковы и в действительности: не склонны к развлечениям, дельны, в собраниях людей серьезны, расположены к ответу, к спорщикам требовательны, предусмотрительны в завязывании знакомств с подобными себе, со всеми скромны, при возбуждениях молчаливы, в ответах остроумны и снисходительны, к благоразумному пользованию случаем годны и приспособлены, в пище умеренны и довольствуются немногим; они терпеливы в выжидании случая, в речи очень деятельны; они отдают в общее сведение все, что приняли от науки, пользуются способностью красноречия, склонны к благодарности, уверены в доброй славе, которая из всего этого проистекает, и обращают внимание на истину в том, что составляет предмет их учения.
4.[3] Для всего вышеизложенного наивысшей руководительницей является природа. Действительно, если она будет налицо у тех, которые занимаются искусствами, тогда им открывается путь ко всему вышесказанному. Ведь правильному пользованию нельзя научиться ни от мудрости, ни от искусства; прежде чем искусство изучено, природа истекает и разливается, чтобы взять начало; мудрость же заключается в том, чтобы познавать все то, что сделано природой. Многие, потерпевшие неудачу в рассуждениях, относящихся к мудрости и искусству, никогда не приводили в доказательство те или иные дела. Поэтому, если кто-нибудь будет исследовать истинность каких-нибудь положений их речи, то никоим образом у него не получится соответствия с природой. Оказывается таким образом, что они идут тою же дорогой, как и прежде упомянутые. Поэтому разоблаченные-они надевают на себя всяческую негодность и срам. Прекрасное дело-рассуждение на основании изученной работы; ибо все, что сделано по правилам искусства, вышло из рассуждения. Но что сказано по правилам искусства, но не сделано, - это указатель пути, чуждого искусству, ибо думать, но не приводить в дело-признак незнания и недостатка искусства. Действительно, в медицинском искусстве думание скорее всего делает виновными тех, которые им пользуются, и приносит гибель тем, к которым его применяют, ибо, если своими рассуждениями они сами убеждаются и воображают, что знают дело, которое требует обучения, то они показывают себя как бы плохим золотом, испытываемым в огне... ... ... ... ... ...
5. Поэтому должно, собравши все сказанное в отдельности, перенести мудрость в медицину, а медицину в мудрость. Ведь врач-философ равен богу[4]. Да и немного в самом деле различия между мудростью и медициной, и все, что ищется для мудрости, все это есть и в медицине, а именно: презрение к деньгам, совестливость, скромность, простота в одежде, уважение, суждение, решительность, опрятность, изобилие мыслей, знание всего того, что полезно и необходимо для жизни, отвращение к пороку, отрицание суеверного страха пред богами, божественное превосходство. То, что они имеют, они имеют против невоздержанности, против корыстолюбивой и грязной профессии, против непомерной жажды приобретения, против алчности, против хищения, против бесстыдства. В ней заключается знание доходов и употребление всего того, что относится к дружбе, к детям, к имуществу. С этим познанием также соединена некоторая мудрость, так как и врач имеет многое из всего этого.
6. В особенности внедрено в его ум знание богов, ибо в различных страданиях и случаях медицина расположена почтительно относиться к богам. Врачи склоняются перед богами, ибо в медицине нет чрезвычайного могущества. И хотя они многое лечат, однако, есть много такого, что превосходит их силу и делается само по себе. Но в чем медицина имеет теперь большое превосходство, будет ясно отсюда. У врачей самих есть путь в мудрости; и-об этом они не думают, что это истинно; но с этим согласуются все явления, происходящие в телах, в их преобразованиях и переменах, которые проходят через всю медицину, все то, что излечивается хирургией, что достигается уходом, лечением, диэтой. Но самым главным делом должно быть знание всего этого.
7. Итак, когда все это имеется, врачу следует иметь своим спутником некоторую вежливость, ибо суровость в обращении мешает доступности к врачу как для здоровых, так и для больных. Особенно же ему должно наблюдать за самим собой, чтобы не обнажать многих частей тела и чтобы с людьми не заводить разговоров о многих предметах, а только о необходимых, ибо это считается некоторым насильственным побуждением к лечению. Ничего не надо делать ни излишнего, ни для воображения. Смотри, чтобы все у тебя было приготовлено для удобного действования, как следует; иначе, когда будет нужда, то окажется неприятное затруднение.
8. В медицинском деле должно иметь прилежную заботу, со всем спокойствием, о том, что относится к ощупыванию, втиранию и обливанию, именно, чтобы все это практиковалось ловким действием рук. Что касается до корпии, компрессов, повязок, до всего того, что требуется по условию времени, до лекарств, приготовленных как для ран, так и для глаз, и вообще, что касается всякого рода болезней, необходимо, чтобы у тебя были приспособлены инструменты, машины, железо[5] и прочее, ибо недостаток всего этого приносит затруднения и вред. Пусть будет у тебя также другой, более простой, набор хирургических инструментов, приспособленный для путешествий; самый удобный-тот, который расположен в методическом порядке; невозможно ведь, чтобы врач все рассчитал.
9. Пусть у тебя хорошо держатся в памяти лекарства и средства, простые и составленные по записям, конечно, если в уме уже сложилось все то, что относится к лечению болезней, а также их виды, сколько их и каким образом они проявляются в каждом отдельном случае, ибо это составляет в медицине начало, середину и конец.
10. Имей также наготове разного рода пластыри, приготовленные для употребления в каждом отдельном случае, а также питья, способные разрешать приготовленные по записи для каждого случая. Пусть также будут у тебя под руками все лекарства для очищения, взятые из мест соответствующих и приготовленные надлежащим образом, заготовленные для хранения по роду и величине, и то, что в свежем виде идет в употребление, и все остальное соответственным образом.
11. Когда будешь отправляться к больному, устроивши все так, чтобы не быть в затруднении и иметь в порядке то, что должно быть сделано, то, прежде чем войдешь, знай, что тебе должно делать, ибо большей частью нужда бывает не в рассуждении, а в помощи. Полезно заблаговременно на основании опыта знать то, что может случиться: это приносит славу, да и легко знать.
12. Во время прихода к больному тебе следует помнить о месте для сидения, о внешнем приличии, об одежде, о краткословности, о том, чтобы ничего не делать с взволнованным духом, чтобы сейчас же присесть к больному, во всем показывать внимание к нему, отвечать на все делаемые с его стороны возражения и при всех душевных волнениях больного сохранять спокойствие, его беспокойство порицать и показывать себя готовым к оказанию помощи. При всем этом должно держать в памяти первое приготовление; если же нет, твердо стоять на том, что предписывается для оказания помощи.
13. Часто навещай больного, тщательно наблюдай, встречаясь с обманчивыми признаками перемен; ибо легче их узнаешь и вместе с тем облегчишь себе действия, ибо непостоянно все, связанное с соками тела, и потому испытывает легкую перемену как от природы, так и от случая. А, между тем, если все это не узнается во время, удобное для оказания помощи, то своим напором оно пересиливает и убивает, так как не было сделано то, что могло помочь. Когда многое сразу появляется, то это дело трудное, но когда одно следует за другим, это легче и более удобно для опытного познания.
14. Должно также наблюдать за погрешностями больных, из которых многие часто обманывали в принятии прописанного им: именно, не выпивши неприятного питья или очистительных, или других лекарств, они изнемогали. Но они, конечно, не сознаются в этом, и вина сваливается на врача.
15. Должно также обращать внимание на постели больных, как по отношению к времени года, так и по роду и виду каждого помещения, ибо некоторые больные лежат в местах высоких, с хорошим воздухом, а другие в местах подземных и темных:. Также должно избегать и удалять от них шум и запахи и особенно вина; ибо это последнее хуже всего.
16. Все это должно делать спокойно и умело, скрывая от больного многое в своих распоряжениях, приказывая с веселым и ясным взором то, что следует делать, и отвращая больного от его пожеланий с настойчивостью и строгостью, а вместе с тем утешая его своим вниманием и ласковым обращением и не сообщая больным того, что наступит или наступило, ибо многие больные по этой именно причине, т. е. через изложение предсказаний о том, что наступает или после случится, доведены были до крайнего состояния.
17. Пусть также находится при больном кто-либо из учеников, который бы наблюдал, чтобы больной исполнял предписания во-время и чтобы предписанное производило свое действие. Но таких учеников должно избирать из числа тех, которые уже довольно успели в медицинском искусстве-так, чтобы уметь сделать то, что нужно, или безопасно что-либо предложить больному, а также и для того, чтобы от тебя не было скрыто ничто происходящее в промежутках посещений. Но ни в каком случае ничего не поручай посторонним людям, иначе, если что произойдет худое, за это на тебя посыпятся упреки. Пусть не будет никакого сомнения относительно течения и исхода того, что сделано методическим путем, и это не доставит тебе порицания и сделанное будет тебе в славу. Поэтому обо всем, что делается, наперед объявляй тем, которым знать это надлежит.
18. Таковы условия для приобретения доброй славы и благоприличного поведения и в мудрости, и в медицине, и в прочих искусствах; поэтому врач должен хорошо различать те части, о которых мы говорили: одну-усвоить себе навсегда, вторую (гл. 3) - сохранять и беречь и, выполняя, передавать другим, ибо это, будучи славным, всеми людьми соблюдается, И те, которые идут этим путем, будут в славе и у родителей, и у детей; если даже кто не имеет познания о многих вещах, из самых дел получит понимание.


[1] Мудрость, σοφία, софия, — новая форма познания мира, жизни, человека, которая распространилась в Греции V века; люди, занимавшиеся ею, получили название софистов. Слово это имело очень широкое значение: были мудрости разного рода. Понятие об этом может дать определение софии, данное Филостратом в его книге «О гимнастике»; «Мудростью мы считаем, например, и пофилософствовать, и сказать по правилам искусства, и коснуться поэзии, музыки, геометрии, и, клянусь Зевсом, даже астрономии, поскольку все это не излишне; мудрость и организация похода и тому подобное, вся медицина, живопись, пластика и виды статуй и барельефов». Литтре, приводя эту цитату, замечает: «Отсюда видно, что софия есть всякая наука и всякое искусство, направленное к истине или красоте» (IX, 226).
[2] Отрицательное отношение к софистам, резко проявляющееся у Аристофана и Платона в силу их классовой и политической противоположности, находит себе союзник в Гиппократовом сборнике. Главным мотивом здесь является, конечно, конкуренция со стороны лиц, не получивших правильного медицинского образования, и разных шарлатанов, на которых публика всегда бывает падка, но нельзя, с другой стороны, отрицать и классовых противоречий. Ведь асклепиады принадлежали к старинной аристократической фамилии (см. Введение) и вряд ли с удовольствием смотрели на разночинцев, людей без твердых традиций.
[3] Глава эта (4я) особенно трудна для понимания и перевода как вследствие трудности языка, так и ошибок переписчиков. Последние три строчки, которым невозможно придать какой–нибудь понятный смысл, оставлены без перевода, как это сделано и Фуксом.
[4] Врач–философ равен богу, ἰητρὸς φιλόσοφος ἰσόϑεος — это изречение получило широкую известность и послужило темой для двух сочинений. Одно–парижская диссертация XVII в. под заглавием: Ergo medicus philosophus isotheos (Deo aequalis), Stephani Bachot (Senonensis, medici Parisini) Dissertatio 1646. Другое–голландского врача Samuel Detsy, 1777 г.
[5] Машины специального устройства применялись при лечении вывихов и переломов (См. «О переломах», прим. 14). Железом (σίδηρος) называли железные инструменты, служившие для прижигания. Дело здесь идет, очевидно, о врачебном кабинете.

Наставления

"Наставления", παραγγελία, praecepta, принадлежат к тому же разряду сочинений, как и "О благоприличном поведении", т. е. представляют собой поучения, адресованные врачом-учителем своим ученикам. И содержание их во многом сходно. Также началом служит, следуя философскому духу времени, методология врачебного познания, лежащая в основе действий врача. Она формулируется вполне отчетливо: это - "опыт, соединенный с разумом". Надо исходить из познания действительно происходящего, а не из вероятного рассуждения, основанного на болтовне; нетрудно понять, что здесь разумеются модные натурфилософские теории. Также ведется полемика против невежественных врачей и шарлатанов, куда присоединяются еще поздно начавшие учиться медицине. Но в положительной части наставлений подчеркиваются такие моменты и стороны практической деятельности врача, которые не затронуты в "Благоприличном поведении", что может быть отнесено на счет личности автора. Здесь обращается больше внимания на самого больного, его переживания и чувствуется более теплое отношение к нему. Если для первого произведения характерно изречение: "врач-философ равен богу", то в "Наставлениях" мы встречаем не менее характерное: "где любовь к людям, там и любовь к искусству" (гл. 6). Это филантропическое устремление сказывается в вопросе о гонораре, который разбирается в самом начале (гл. 4), в постоянных советах ободрять и успокаивать больных; автор сознательно рекомендует психотерапию как лечебное средство (гл. 9), обосновывая ее физиологическим действием на организм. В гл.8-й настойчиво рекомендуется приглашение на консультацию других врачей; врачи на консультации не должны ссориться и высмеивать друг друга, что, очевидно, случалось не так редко. Устранение профессиональной зависти выдвигается как одно из правил врачебной этики. В остальном автор сохраняет определенную физиономию цехового врача, преисполненного веры в медицинское искусство при непременном условии его правильного применения; благоприличие, врачебное достоинство и добрая слава-это главное.
К сожалению, текст "Наставлений" дошел до нас в таком же виде, как и "Благоприличного поведения", т. е. сильно испорченный. Это произведение Литтре считал самым трудным для понимания во всем Сборнике. К этому надо присоединить трудности языка и конструкции, заслужившие суровый отзыв Эрмеринса: "Не только в отдельных выражениях, но и в построении всей речи и мысли наш писатель настолько неловок, настолько высокопарен и тяжел, что при полном освещении его нельзя понять" (Фукс, I, 65). И тем не менее "Наставления", как и другие аналогичные произведения, дают такой ценный материал для характеристики врачебного быта и взглядов врачей гиппократовой эпохи, что их нельзя игнорировать.
Автор книги неизвестен; вероятно, он принадлежал к косской школе. Думали долгое время, что древние не знали этой книги, но Дарамберг нашел (1853) отрывок, из которого выяснилось, что ее комментировал Гален, до Галена известный врач Архиген и еще задолго до этого философ-стоик Хризипп выяснял различие между двумя словами (χρόνος и ϰαιρός), с которых начинается книга. В новое время "Наставления" вместе с "Благоприличным поведением" перевели на французский и комментировали Бойе и Жирбаль (см. Введение к "Благоприличному поведению").

Во времени содержится удобный случай, а в удобном случае-малое время[1] исцеление достигается временем, но иногда также и удобным случаем. Кто это знает, должен приступать к лечению, обращаясь прежде всего не к вероятному рассуждению, но к опыту, соединенному с разумом. Ведь рассуждение состоит в некотором синтетическом воспоминании обо всем, что воспринимается чувством: ибо чувство получает очевидные образы, воспринимая воздействие вещей и передавая их мышлению. Это же последнее часто, получая их, наблюдает "через что", "когда", "каким образом", и, слагая в самом себе, вспоминает. Итак, я вместе с тем хвалю и рассуждение, если только оно берет начало из случившегося обстоятельства и достигает вывода из явлений методическим путем, ибо если рассуждение возьмет начало из того, что явно совершается, оно окажется находящимся во власти ума, который воспринимает от других предметов все в отдельности. Следует признать, что природа, по побуждению некоторой силы, приводится в движение и получает поучение от многих разнообразных вещей; мышление же воспринимает это от нее, как я сказал выше, и приводит затем к истине. Когда же оно исходило не из очевидных фактов, но из правдоподобного построения ума, оно часто ставило в тяжелое и неприятное положение. Такие врачи идут без всякой дороги; действительно, что плохого, если получат награду те, которые плохо делают медицинские дела? Плохо теперь неповинным больным, которым показалось, что сила болезни недостаточно велика, если не присоединится к этому и невежество врача. Но об этом да будет достаточно сказанного.
2. Из того, что выводится только путем рассуждения, нельзя почерпнуть ничего; это возможно только из показаний дела, ибо обманчивыми непрочным бывает утверждение, основанное на болтовне. Поэтому должно вообще стоять на том, что действительно происходит, и заниматься этими делами немалое время, если кто хочет приобресть себе ту легкую и безошибочную способность, которую мы зовем врачебным искусством. Ведь она принесет величайшую пользу как больным, так и тем, которые занимаются с ними. И не нужно стесняться разузнавать от простых людей, если что покажется полезным для удобства лечения, ибо я думаю, что все искусство в целом так было обнаружено, что наблюдался конец в каждом отдельном случае и все было сведено к одному и тому же выводу. Поэтому должно обращать внимание на случайные обстоятельства, которые встречаются на каждом шагу, и делать дело с пользою и тихо, а не с пред воз вещаниями и апологиями во время самого действия.
3. Полезно также предварительное назначение больному средств в их разнообразии^ потому что только прописанное принесет больному пользу; и это не требует особых убеждений, ибо все болезни вследствие многих случайностей и перемен склонны гнездиться долгое время.
4. Также и это требует напоминания в нашем рассмотрении. Если ты поведешь сначала дело о вознаграждении, - ведь и это имеет отношение ко всему нашему делу, - то, конечно, наведешь больного на мысль, что, если не будет сделано договора, ты оставишь его или будешь небрежно относиться к нему и не дашь. ему в настоящий момент совета. Об установлении вознаграждения не следует заботиться, так как мы считаем, что обращать на это внимание вредно для больного, в особенности при остром заболевании: быстрота болезни, не дающая случая к промедлению, заставляет хорошего врача искать не выгоды, а скорее приобретения славы. Лучше упрекать спасенных, чем наперед обирать находящихся в опасности.
5. Однако, некоторые больные, предпочитая то, что необыкновенно и таинственно, достойны, конечно, пренебрежения, но не наказания. Поэтому им, движимым волнами непостоянства, ты естественно будешь противодействовать. В самом деле, ради Зевса, какой истинный; врач верил бы, что он вылечит больного строгостью! Так что, в начале исследовавши всю болезнь, не посоветовал бы чего-либо полезного для лечения и не закончил бы лечения, пренебрегая больным.
6. Что касается плодов труда, они не должны быть лишены стремления получить вместе с тем поучение. И я советую, чтобы ты не слишком негуманно вел себя, но чтобы обращал внимание на обилие средств (у больного) и на их умеренность, а иногда лечил бы и даром, считая благодарную память выше минутной славы. Если же случай представится оказать помощь чужестранцу или бедняку, то таким в особенности должно ее доставить, ибо, где любовь к людям (филантропия), там и любовь к своему искусству (филотехния). Ведь некоторые больные, зная, что они одержимы болезнью весьма тяжелою, и вполне доверяя надлежащему уходу врача, возвращаются к здоровью. Хорошо руководить больными ради здоровья; заботиться о здоровых ради того, чтобы они не болели; заботиться о здоровых и ради благоприличного поведения!
7. Но те, которые погружены в глубину невежества, не поймут того, что здесь высказано. Эти люди, не будучи врачами, позор людей, внезапно оказываются на высоте, нуждаясь для этого, конечно, в счастье, и получают славу двойного успеха, леча больных богатых и болезнь которых на исходе, а когда болезнь ухудшается, они только хвастаются и пренебрегают неоспоримыми правилами искусства, с помощью которых так называемый присяжный врач проявит свою силу. Он же, который легко совершает безупречные лечения, нив чем не преступит правил не потому, чтобы был лишен возможности; ведь он не относится к ним с недоверием, как тот, кто живет в несправедливости. Действительно, те не приступают к лечениям, видя, что болезнь губительна, и опасаются призывать других врачей, имея злое отвращение к помощи. Больные же, удрученные болезнью, плавают в двойной беде[2], так как не вверили себя до конца лечению, соответствующему искусству, ибо облегчение болезни доставляет больному великое утешение. Поэтому, желая больше всего здоровья, они не хотят подвергаться все время одному и тому же лечению, не понимая разнообразия, которое вносит врач. Будучи состоятельными, они нуждаются, преклоняясь перед испорченностью и не чувствуя благодарности к хорошим встречам; имея возможность благоденствовать, они расточают средства на гонорары; желая действительно быть здоровыми ради извлечения прибыли из роста или из земледелия, они не заботятся о том, что ничего не получат[3].
8. Но об этом явлении достаточно говорить, ибо облегчение и ухудшение состояния больного требуют врачебного надзора. Нет ничего постыдного, если врач, затрудненный в каком либо случае у больного и не видя ясно, по причине своей неопытности, просит пригласить других врачей, с которыми он мог бы совместно выяснить положение больного и которые посодействовали бы ему найти помощь. В болезни, протекающей медленно, когда зло усиливается, в этот момент, вследствие трудности положения, много вещей ускользает от внимания. Нужно поэтому в данном случае иметь твердую уверенность, ибо я никогда не признаю, что искусство произнесло здесь окончательное решение. Врачи, вместо осматривающие больного, не должны ссориться между собою и высмеивать друг друга. Ибо, я с клятвою заверяю, что никогда суждение одного врача не должно возбуждать зависти другого; это значило бы показывать свою слабость: соседи по ремеслу на площади склонны делать это. Однако не ложно то, что думают об успехе консультаций, ибо во всяком изобилии лежит недостаток.
9. Кроме всего этого, очевидным и великим доказательством существования искусства будет, если кто, устанавливая правильное лечение, не перестанет ободрять больных, чтобы они не слишком волновались духом, стараясь приблизить к себе время выздоровления. Ведь мы руководимся всем тем, что нужно для здоровья, и, получая предписания, больной не совершит ошибки. Но сами больные, по причине своего плачевного положения, отчаявшись, заменяют жизнь смертью. Тот же, кому поручена забота о больном, если покажет все открытия искусства, сохраняя природу, а не изменяя ее, устранит горечь настоящего положения или мгновенное недоверие. Ведь хорошее состояние человека есть некоторая природа его, вызывающая естественным путем движение не чуждое, но приводящее в гармонию при посредстве дыхания, теплоты и сварения соков, всякой вообще диэты и прочих всех условий, если только не будет какого-либо недостатка от рождения или от самого начала. Если же этот последний будет и будет невелик, то все-таки должно попытаться возвратить его к первоначальной природе, ибо ослабление противоречит природе, даже если оно существует продолжительное время.
10. Должно также избегать щегольства головными повязками для приобретения себе авторитета, а также изысканного запаха духов, ибо внешность необычная в сильной степени навлекает клевету, в небольшой же степени сообщает приличный вид. Ведь боль в части невелика, но во всех частях значительна. И этим я нисколько не устраняю той приятности, которая нравится людям, ибо она соответствует врачебному достоинству.
11. Надо держать в памяти также то, что приходит через показывание великолепных инструментов, и все подобное.
12. Желание устраивать чтение перед толпой не достойно славы; по крайней мере не надо приводить свидетельства поэтов, ибо это трудолюбие показывает бессилие. Я отвергаю пользование чужим трудолюбием, изложенным с трудом, так как оно имеет привлекательность только само по себе. Это значило бы подражать пустой работе трутня[4].
13. Нужно приветствовать такой порядок, при котором не имеет места позднее обучение медицине. Эти поздние пришельцы не выполняют ни одной из настоящих вещей; только вещи, отсутствующие, они вспоминают сносно. Тогда наступает неуспех, борющийся со всем с юношеским разрушением, не принимающий в расчет приличия; определения, объявления, великие клятвы, с призыванием в свидетели богов со стороны врача, который завладевает болезнью, непрерывные чтения, наставления простым людям, ищущим речей в метафоре, даже прежде чем собравшиеся люди нуждались бы в совете при болезни. Конечно, где я руководил бы лечением, я не стал бы просить помощи таких консультантов для лечения, так как понимание благопристойного знания у них испорчено. Видя, что их невежество неизбежно, я рекомендую, как полезное, опыт, а не искание и знание мнений. Кто, в самом деле, желает знать точно различие мнений, не овладевши как следует хирургической практикой? Таким образом я советую оказывать внимание тому, что они говорят, и противиться тому, что они делают[5].
14. Когда диэта установлена, не настаивать на ней долго; аппетит больного продолжается долгое время; дозволение поднимает в болезни хронической, если допускают его, как должно на удачу. Должно избегать большого страха и сильной радости. Внезапная перемена воздуха опасна. В цветущем возрасте все приятнее; в преклонном же возрасте-наоборот. Неясность языка случается или по причине его страдания, или от ушей, или если больной, прежде чем произнесет одно, начинает говорить другое, или если прежде чем скажет задуманное, подумает о другом; это без видимого страдания в особенности случается у тех, которые занимаются изучением искусств. Сила возраста, когда субъект мал, бывает иногда очень велика. В болезнях неправильное течение показывает продолжительность; кризис же болезни есть разрешение ее. Малая болезнь разрешается лекарствами, если только не будет страдать какое-либо важное место. Так как сочувствие, вызванное горем, угнетает, некоторые страдают от сострадания к другому... Рассказ вызывает страдание... От излишества труда: ободрение, теплота солнца, пение, местность, полезная для здоровья... ... ... ... ... ... . .


[1] Καιρός — надлежащее время, удобный случай, подходящий момент; этот термин нередко встречается в Сборнике, между прочим, в 1м афоризме с таким же определением, как и здесь: «удобный случай скоропреходящ».
[2] «Их не вылечивают и эксплоатируют» (Литтре, IX, 263).
[3] Вся глава, в особенности конец ее, сильно испорчены, и Литтре, несмотря на все старания восстановить текст так, чтобы он имел определенный смысл, замечает: «весь абзац все же остается под большим сомнением». Дело идет по данной трактовке о богатых больных, желающих выздороветь, но не понимающих своей пользы и вверяющих себя недостойным врачам.
[4] Конец этой главы и вся следующая (13я) глава настолько испорчены и малопонятны, что Фукс выбрасывает их из своего перевода и приводит в примечании французский перевод Литтре. Но выпады, которые автор делает в 13й гл.против «поздно учившихся» медицине, представляют интерес. В Греции обучение медицине начиналось рано: сын врача еще мальчиком сопровождал отца в его визитах к больным и накоплял таким образом ко времени своей самостоятельной практики значительный опыт. Этого опыта были лишены начавшие обучаться поздно, и они, естественно, должны были полагаться на «искание и знание мнений». В резкости выпада сказывается, конечно, и предубеждение цехового врача, признающего только определенную школу.
[5] На этом, по мнению Литтре, заканчивается книга. Глава 14я представляет собрание отдельных афоризмов, не стоящих в связи ни с темой книги, ни между собой. Текст также неисправен. Можно предполагать, что это прибавление сделано переписчиками, как и в некоторых других книгах. Гален разъясняет (по другому поводу), что это делалось по разным мотивам: иногда, чтобы увеличить объем книги, иногда просто потому, что некуда было девать какой–нибудь отрывок, который иначе пропал бы. Но возможно, конечно, что прибавление было сделано владельцем рукописного оригинала, который поместил на свободное место ряд заметок для памяти.

Об Искусстве

Книга под заглавием "Об искусстве", περί τέχνης, de arte, представляет собой речь в защиту медицины, произнесенную в публичном собрании или диспуте и составленную по всем правилам ораторского искусства. Как она попала в Гиппократов сборник, это остается неизвестным, но она для древних считалась неотъемлемой частью Сборника, комментировалась Гераклидом Тарентским и вошла в список Эроциана. Приписывать ее Гиппократу нет никаких оснований, так же как относить в позднейший Александрийский период, как это делал Шпренгель. Это-прекрасный образчик софистической риторики, заставивший Теодора Гомперца считать его произведением одного из старейших и уважаемых софистов - Протагора. Правда, это мнение не встретило особого сочувствия со стороны других филологов, и Фукс, например, считает автором речи софистически образованного врача. Но и этот вопрос остается под сомнением: те медицинские знания, которые обнаруживает автор, не требуют специального образования и ими мог обладать просто образованный человек; писал же Платон в Тимее о чисто медицинских вопросах?
Речь эта преследует двоякую цель: защитить медицину от нападок хулителей и лиц, отрицавших медицину как искусство, вернее, как техническую дисциплину, и в то же время показать, что представляет собой медицина, какие трудности она должна преодолевать на своем пути и как она достигает этого преодоления. Это-типичный образчик так называемой эпидейктической речи. Один пункт в ней заслуживает особого внимания: это правило, широко распространенное среди профессиональных врачей того времени, - не браться за лечение безнадежных и запущенных больных; оно встречается и в других сочинениях Сборника среди практических указаний. Оно настолько противоречит нашим современным взглядам на обязанности врача, что это одно должно удержать нас от чрезмерной модернизации и идеализации античного врача, тенденции к чему нередко проявляются в немецкой литературе. Цеховая в общем организация врачей, которые всегда оставались ремесленниками (δημιουργοί), была чужда сентиментальности и стремилась, насколько возможно, предохранить себя от неудачных исходов лечения, подрывающих доверие.
Как было уже сказано, сочинение "Об искусстве" представляет хороший образчик софистической речи. Из нее можно усмотреть, какого рода аргументацией пользовались ораторы для подкрепления своих тезисов; иногда она такова, что невольно приходит на память упрек Платона по адресу софистов и их искусства: "слабое дело представлять сильным". Следует иметь в виду, что цветы красноречия, в изобилии рассыпанные в речи, витиеватые обороты, алиттерации, ритмически размеренные периоды с трудом поддаются переводу, который не может дать полного представления о красотах стиля, производившего, вероятно, большое впечатление на слушателей.
Из литературы кроме Фукса (1, 5 и Puschm. Gesch. I, 221) и Ковнера (223) следует указать на комментированное издание с немецким переводом Гомперца (Gomperz Th., Apologie der Heilkunst, eine griechische Sophistenrede des 5 vorchristl. Jahrh's, bearb., übers, und eingeleitet, Wien, 1890).

Есть люди, которые проявляют свое искусство в злословии искусств[1]; они, конечно, воображают, что они делают не то, что я говорю, а выставляют напоказ свое знание. А мне кажется, что стремление и задача знания состоит в том, чтобы находить нечто еще не найденное, то именно, что, будучи открытым, много лучше неоткрытого, а также точно доводить до конца сделанное наполовину. Напротив, стремление искусством бесчестных слов поносить все то, что открыто другими, ничего не исправляя, но черня открытое знающими людьми перед невеждами, никогда, по моему мнению, не будет целью и делом знания, но скорее проявлением злобной натуры или невежества. Ведь такое занятие свойственно одним лишь несведущим в искусстве.,людям честолюбивым, но никоим образом не могущим помогать своей негодности за счет дел своих ближних, унижая хорошие или насмехаясь над неправильными. Итак, пусть людей, таким: образом нападающих на другие искусства, обуздывают, если могут, те, которые заботятся об этом и для которых это важно. Наша же настоящая речь направлена против тех, которые подобным образом нападают на врачебное искусство, и эта речь будет смелою по отношению к тем, которых укоряет, приносящей благо по причине искусства, которое защищает, мощной благодаря мудрости, которою она воспитана.
2[2]. Кажется мне, что нет вообще такого искусства, которое бы не существовало, ибо нелепо считать не существующим что-либо из существующего. Когда мог бы кто-либо наблюдать какую-нибудь сущность из несуществующего и объявлять, что оно существует? Ведь, если бы можно было видеть несуществующее как существующее, то я не знаю, каким образом мог кто-либо считать несуществующим то, что можно и глазами видеть, и умом понимать как существующее. Но подобного не может быть: то, что существует, всегда видится и познается, а несуществующее не видится и не познается. Познаются, следовательно, искусства показанные, и нет из них ни одного, которое бы не было видимо вследствие известной своей формы. Думаю я, что и имена свои они получили через свои формы, ибо не согласно с разумом думать, что формы произведены от имен, да этого и быть не может. Имена ведь суть законоположения природы, а формы-не законоположения, а произведения природы. Но если кто-нибудь всего того, что сказано, недостаточно понимает, то может найти более ясное поучение в других рассуждениях.
3. Что касается медицины, к которой относится настоящая наша речь, то я установлю доказательства ее, и прежде всего определю, что такое, по моему мнению, есть медицина: она совершенно освобождает больных от болезней, притупляет силу болезней, но к тем, которые уже побеждены болезнью, она не протягивает своей руки, когда достаточно известно, что в данном случае медицина не может помочь[3]. Каким образом она выполняет свои задачи и что вообще всегда может делать, это я исследую в нижеследующей части речи. Доказывая, что есть искусство медицины, я вместе с тем разрушу основания тех, которые бесстыдно думают нападать на нее, поскольку каждый из них воображает, что он может что-нибудь успеть против нее.
4. Начало моей речи, с которым все согласятся, таково: что медицинским искусством некоторые из лечившихся восстановляются в своем здоровьи, это признается, но, так как выздоравливают не все, то за это уже самое искусство подпадает порицанию. И говорят хулители: раз некоторые умирают вследствие болезней, те, которые избежали смерти, избежали ее случайно, а не по милости медицины. Я же с своей стороны не исключаю случайности во всяком деле, но в то же время полагаю, что плохое лечение болезней весьма часто сопровождается неудачей, а хорошее-счастливым исходом. Затем, как возможно выздоровевшим приписывать чему-либо иному причину выздоровления, кроме медицины, если только, поручая себя ей и повинуясь ее предписаниям, они достигли выздоровления? Ведь они не пожелали созерцать голую случайность в тот момент, когда доверили себя искусству, так что свободные от принесения благодарности случаю, от благодарности искусству они не могут себя освободить, ибо, когда они ему себя поручили и доверили, то в это время они увидали его сущность, а могущество его узнали по завершении дела.
5. Но здесь нам возразит противник, что весьма многие больные выздоровели и без помощи врача. С этим и я совершенно согласен. Но мне кажется возможным, что те, которые и не приглашают врача, пользуются все же медицинским искусством не так, чтобы понимать, что в нем правильно и что не правильно, но в смысле того, что им удалось, леча самих себя, вылечиться так же, как если бы они пользовались врачами. И это есть великое доказательство существа искусства, что оно существует и что оно велико, раз даже думающие, что его нет, оказываются спасенными благодаря его помощи. Ведь те больные, которые выздоровели от болезней, даже не пригласивши врачей, необходимо должны понимать, что они получили выздоровление потому, что или делали то или другое, или не делали чего-нибудь. В самом деле, они выздоровели или от воздержания от пищи, или от более обильной пищи, от обильного питья, или от жажды, от ванн или воздержания от них, от трудов или покоя, от сна или бодрствования, или, наконец, от смешения всех этих условий. Те, которые почувствовали пользу, уже по необходимости знают, что именно им помогло; а если получили вред, то уже хорошо знают, как то, что они получили вред, так и то, что именно им повредило. Но не всякому свойственно знать, какие вещи различаются между собою своею пользою или вредом. Если, следовательно, болевший сумеет хвалить или порицать тот образ жизни, благодаря которому он достиг здоровья, тот найдет, что все это относится к медицине. И все то, что повредило, не меньше доказывает существование медицины, как и то, что принесло пользу, ибо последнее принесло пользу благодаря правильному применению, а принесшее вред повредило вследствие неправильного применения. Но когда правильное и неправильное имеет каждое свой предел, то кто не признает, что это именно есть искусство? И в самом деле, имени искусства по моему мнению нельзя придавать тому, в чем нет ни правильного, ни неправильного. Но где то и другое будет налицо, там уже искусство не будет отсутствовать.
6. К тому же, если бы в медицине и у врачей все лечение состояло только из лекарств очистительных или останавливающих, тогда речь моя была бы мало убедительной. Теперь же, когда врачи наиболее знаменитые производят лечение, назначая известный образ жизни и другие способы, то после всего этого не только врач, но даже и совершенно невежественный человек не посмеет отрицать, что все это произошло благодаря искусству. Итак, когда нет ничего бесполезного ни для хороших врачей, ни для самого медицинского искусства, но в большинстве того, что производится природой или приготовляется искусственно,
заключаются некоторые способы лечения и лекарств, то после этого никто из числа тех, которые вылечились без помощи медика, не должен с достаточным основанием относить это к разряду того, что происходит само собой[4], ибо того, что происходит само собой, очевидно, совершенно нет. Напротив, все, что происходит, является происходящим почему-либо; и в области всего того, что происходит по известной причине, никоим образом не может существовать то, что происходит само собой, но эта самопроизвольность есть только пустое имя. Что же касается медицинского искусства, то как из причинных отношений, так и из предвидений очевидно (и всегда будет очевидно), что оно существует.
7. Вот какою речью можно воспользоваться против тех, которые получение здоровья приписывают счастью, а участие в этом деле искусства отрицают. Что же касается тех, которые на основании несчастий с умирающими пытаются до основания уничтожить искусство, то я удивляюсь, каким достаточно надежным основанием они руководствуются, когда причину в данном случае не возлагают на невоздержность умирающих, а, напротив, обвиняют знание тех, которые занимаются медициною; как будто врачам свойственно предписывать то, чего не следует, а больным не свойственно нарушать предписания врача! А между тем, гораздо более согласно с здравым смыслом допустить, что больные не могут повиноваться предписаниям врача, чем то, чтобы врачи предписывали не надлежащее. В самом деле, врачи в здравом уме и теле приступают к лечению, принимая в рассуждение как настоящее положение, так из прошедших опытов все имеющее сходство с настоящим, так что вылечившийся иногда прямо заявляет, что он спасен. Напротив, больные, не понимая ни того, какою болезнью они страдают, ни по какой причине, ни того, что может произойти из настоящего, ни того, что бывает в подобных случаях, получают совет, но, удрученные настоящею болезнью, боясь за будущее, переполненные своими страданиями, но лишенные пищи, избирают скорее то, что может скрасить болезнь, чем то, что полезно для здоровья, не потому, что желают умереть, а потому что не имеют твердой выдержки. Итак, что более вероятно? Что больные с таким настроением не делают всего того, что предписывается врачами, или делают другое, что не предписывается, или что врачи такого рода, о каких мы говорили выше, предписывают ненадлежащее? Не гораздо ли правильнее думать, что они-то предписывают надлежащее, а те больные натурально не могут повиноваться, как следует, а, не повинуясь, подвергаются смерти, И причину этого люди, неправильно рассуждающие, возлагают на совершенно безвинных, а виновных оправдывают.
8. Есть и такие, которые обвиняют медицину за то, что врачи, дескать, не хотят подавать руки помощи тем, которые совершенно покорены болезнью. Они говорят, что те болезни, которые врачи решаются лечить, могут быть излечены и сами по себе, а вот тех, именно, которые нуждаются в помощи, врачи совсем не касаются, между тем следовало бы, если действительно существует медицинское искусство, равномерно лечить болезни. Но говорящие это, если они будут обвинять врачей за то, что те не заботятся о говорящих такие речи, как о людях помешанных, будут обвинять врачей гораздо справедливее, чем за первое. Действительно, если кто будет думать, что искусство властно в том, что не есть искусство, или природа в том, что не есть природа, тот обнаружит незнание, граничащее скорее с безумием, чем с невежеством, ибо мы можем признавать себя мастерами лишь в той области, в которой мы можем овладеть средствами природы или средствами искусства, а другое нам не дано. Поэтому, если с человеком стрясется такое зло, которое превосходит средства медицины, то даже и надеяться не должно, что это зло можно победить медицинским искусством. Вот, например, огонь изо всех прижигающих средств жжет сильнее всего; другие все слабее. Конечно, о болезнях, более сильных, чем те, которые поддаются лечению, еще нельзя сказать: они неизлечимы, но если они сильнее самых сильных средств, то как они могут быть излечимы? Ведь там, где не действует огонь, разве не ясно, что не поддающееся его действию требует другого искусства, а не того, инструментом которого служит огонь[5]. Но то же самое мне должно сказать и обо всем прочем, что служит медицине: если у врача не будет удачи со всеми средствами, вину должно, по моему мнению, возлагать в каждом случае на силу болезни, а не на медицинское искусство. Следовательно, упрекающие тех, которые не подают руки помощи побежденным болезнями, советуют предпринимать то, чего касаться не позволено, а не то, что позволено. И, советуя это, они приобретают себе славу у тех, которые врачи только по имени, но людьми, действительно опытными в искусстве, подвергаются осмеянию. И, конечно, опытные в этом искусстве не обращают внимания на невежд, будь они порицатели или хвалители, но ценят лишь тех, которые на основании правильного расчета судят, в каком отношении действия практических врачей совершенны и в каком случае они, по недостаточности своей, не совершенны, и, кроме того, какие из этих недостатков следует относить на долю самих врачей, а какие-на долю пациентов.
9. То, что относится к другим искусствам, требует иного времени и иной речи. А что относится к медицине-какова она и каким образом должна быть оцениваема-об этом отчасти сказано было в предыдущей части речи, а отчасти будет говориться в последующей. В самом деле, у тех, которые достаточно понимают это искусство, болезни разделяются, с одной стороны, на нескрытые (и таких немного), а с другой стороны, на неоткрытые-и таких много, ибо те болезни, которые относятся к внутренним частям тела, скрыты, а которые прорываются на поверхности тела или производят опухоль, - те открыты; ибо эти последние обнаруживают себя или для зрения, или для осязания, так что чувствуется или твердость, или мягкость, какие из них горячи, а какие холодны, а также каких именно условий присутствие или отсутствие в каждой из них делает их таковыми. И в лечении всех этих болезней не должно быть погрешности не потому, что оно легко, но потому, что оно найдено. И, конечно, оно найдено не тем, кто хочет этого, но тем, кто может. Могут же те, которые и воспитания не были лишены, и природой не обижены.
10. Так искусство должно приступать к болезням явным, но не должно оно, конечно, и перед менее явными болезнями отступать; таковы болезни, которые относятся к костям и ко внутренней полости. Но не одну такую полость имеет тело, а многие; две из них принимают пищу и выпускают ее; но, кроме этих, есть и многие другие, известные для тех, которым это знать надлежит. Все те члены, которые окружены плотью, именуемой мускулом, имеют полость. Все, что не сращено, будь оно покрыто кожею или мясом, есть полое, и это последнее в здоровом состоянии наполнено воздухом (пневмой), а в состоянии болезни ихором[6]. Имеют, следовательно, и плечи мясо этого рода, имеют его и бедра, имеют и голени. Даже в частях, лишенных мяса, существует пустота такого рода, каковая показана в частях мясистых, ибо и так называемая грудь, в которой заключается печень, и шар головы, в котором содержится мозг, и самая спина, в которой помещаются легкие, из них нет ничего, что бы не было пустым, наполненным многими промежутками, которые ничем почти не отличаются от сосудов, из коих одни вредят, другие помогают владельцу[7]. К этому присоединяются еще многочисленные вены и нервы, - не те, которые выступают на поверхность плоти, но те, которые протянуты к костям и соединяют сочленения. Прибавьте к этому и самые эти сочленения, в которых вращаются концы движущихся костей. Изо всего этого· нет ничего такого, что не было бы в некоторой степени пенистым и что не имело бы вокруг себя пустых пространству чем ясно свидетельствует ихор, который, по открытии их, изливается обильно и с большими болями.
11. Ничего решительно из всего того, о чем сказано, не может быть видимо для глаз наблюдателя, и поэтому названы мною эти болезни неявными, и таковыми они считаются в медицине; но все-таки на том основании, что они не явны, они не побеждают, но, насколько это возможно, преодолеваются. Возможно же, поскольку и природа больных позволяет рассмотреть себя, и самые исследователи хорошо одарены природой для изыскания. И действительно, без большого труда и продолжительного времени эти болезни не узнаются так, как если бы они были видимы глазами, ибо то, что ускользает от зрения глаз, постигается умственным зрением. И в том, что терпят больные вследствие невозможности увидеть быстро, виноваты не лечащие их врачи, а природа больного и природа болезни; ведь врач, когда он не может ни глазами увидеть, ни ухом услышать страдание, доходит до него путем разумного соображения, ибо все то, что пытаются рассказать врачам о своей болезни страдающие скрытою болезнью, они говорят скорее по своему мнению, чем на основании точного знания. Ведь если бы они достоверно знали, то не впали бы в эти болезни, так как тому же пониманию присуще и узнавать причины болезней и уметь лечить их с помощью средств, которые препятствуют болезням усиливаться. Если таким образом из возвещенного больными нельзя получить безошибочной ясности, то лечащий врач должен искать что-нибудь другое, и причиной такого замедления является отнюдь не искусство, а природа тел, ибо искусство, когда поймет болезнь, считает необходимым определить лечение, имея в виду лечить не дерзанием, а разумением, путем легким, а не насильственным. Что же касается до природы болезни, то, если она может быть усмотрена, она может быть и вылечена. Но если в тот промежуток времени, когда болезнь узнается, природа будет побеждена болезнью, или потому что больной замедлил обратиться к врачу, или вследствие быстроты болезни, - больной умрет. Ведь быстрее течет не та болезнь, которая идет нога в ногу с лечением, но та, которая предупреждает лечение; а предупреждает она или вследствие плотности тел, в которой невидимо скрываются болезни, или по небрежности больных. Это дело обычное: не захватываемые болезнью, а захваченные ею, они желают лечиться. Поэтому много справедливее будет удивляться силе медицинского искусства, когда оно восстановит кого-либо страдающего неявной болезнью, чем когда оно возьмется за невозможное. Да и ни в одном из существующих искусств невозможно ничего подобного; но те, которые работают с огнем, в отсутствии его бездействуют, а с ним вместе готовы взяться за дело. Также и другие искусства, которые работают с легко обделываемым материалом: с деревом, с кожей, с рисовальными принадлежностями, с медью, с железом, а также и другие, в этом роде многочисленные: хотя они и легко могут исполнять все то, что из их материала и с его помощью делается, однако, они ищут не скорости, а правильного выполнения; и, не говоря уже о чем-нибудь особенном, но если недостает у них какого инструмента, работа останавливается; и это замедление, невыгодное для их интересов, все-таки предпочтительнее других.
12. Но медицина, хотя и лишена возможности видеть и эмпиемы в груди, и болезни печени и почек, и все болезни, гнездящиеся в животе, видеть таким же зрением, каким все видят совершенно открыто, привлекла к себе, однако, вспомогательные средства другого рода; ибо по чистоте или охриплости голоса, по скорости или медленности дыхания, по истечениям, выходящим путями, какими каждому из них предоставлено выходить, - из которых каждое узнается отчасти по запаху, отчасти по цвету, отчасти по тонкости и густоте, - она судит, к чему относятся эти признаки, какие части уже поражены страданием и какие могут им поразиться; когда же все это ничего не обнаруживает и природа добровольно не выпускает этого из своих рук, тогда медицина нашла пути необходимости, посредством которых природа вынуждена без ущерба раскрываться, через что людям, сведущим в искусстве, уже явным делается, что должно дальше делать. И вот возбуждается в нас остротою пищи и питья врожденный огонь, разливающий слизь, чтобы он свидетельствовал о том, что иначе никоим образом нельзя видеть; вот и само дыхание крутыми дорогами и бегом вынуждается выступить обвинителем в том деле, в каком оно может обвинять. Вызывая, далее, поты способами, выше указанными, узнается все то, что с помощью огня узнают в испарениях теплых вод. Есть, кроме того, вещества, выходящие через мочевой пузырь, которые яснее обнаруживают болезнь, чем все то, что выходит через мышцы. Найдены также такие пития и яства, которые, становясь теплее самых теплых частей, их разжижают, и делаются текучими; а они никогда бы не истекли, если бы это с ними не случилось. Итак, разные средства, одни для одного, другие для другого, проникая в тело, возвещают болезнь; поэтому нельзя удивляться, что узнавание болезней будет слишком продолжительным и приступ к их лечению слишком медлительным, если путем посторонних истолкований они дойдут до понимания пользующего их врача.
13. Итак, о том, что медицинское искусство само в себе имеет благоприятные возможности для лечения болезней и что оно, по справедливости, не простирает своих рук к тем болезням, которые нельзя уже исправить, или невиновно в решимости лечить такие болезни, об этом ясно говорит и настоящая речь, и свидетельствуют люди, опытные в этом искусстве-охотнее на основании его самого, чем только на словах. Эти люди не заботятся о красноречии; напротив, они думают, что они приобретут себе более сильное доверие народа на основании того, что он будет воочию видеть из самих фактов, а не на основании того, что он будет слышать из многообещающих слов.


[1] Искусство, по греч. τέχνη, откуда наша «техника»; понятие это было шире нашего искусства и включало сюда различные ремесла, требующие технических навыков, приблизительно так же, как французское art; медицина–врачебное искусство. С другой стороны, врач был δημιουργοί, демиург, человек, занимавшийся общеполезным ремеслом, ремесленник, мастер.
[2] Вся эта глава содержит живые отголоски философских рассуждений и философской терминологии того времени. Вопросы о существовании и несуществовании (бытии и небытии) были поставлены элейской школой (Парменид), из нее же вышла диалектика и эристика (Зенон) с так называемыми софизмами, к которым принадлежит и опровергаемый автором тезис о несуществовании искусства. Далее следуют противопоставления имен и форм (видов, сущностей), законов и природы–обычных тем, которых автор касается вскользь, не рассчитывая, что они будут поняты публикой.
[3] Такие предписания о ранах, за которые не следует браться, находятся, напр., в «Прорретике», II, 12, в «Переломах», 16, «Ранах головы» и др.
[4] Вопрос о происходящем случайно (τύχη) и само собой (τὸ αὗτόματον) также служил предметом дискуссий; автор выступает перед нами как детерминист, отрицающий случайное, и защитник строгой причинности. Исчерпывающий анализ случайного и самопроизвольного был дан позднее Аристотелем в Физике, II.
[5] Ср. Афоризм VIII, 6: «Чего не излечивает лекарство, то излечивает железо. А чего железо не излечивает, то излечивает огонь. А чего огонь не излечивает, то должно считать неизлечимым».
[6] Ихор, ἰχώρ–этим именем обозначали всякую бесцветную жидкость в организме (у Гомера кровь бессмертных богов) — сыворотку крови, лимфу, водянистый гной, в противоположность густому гною (πῦον).
[7] Сосуды (ἀγγεῖον) здесь, как и в других местах Гиппократова сборника, нельзя понимать в смысле кровеносных сосудов; они обозначают просто посуду (см. «Диэту при острых болезнях», прим. 2, и «Афоризмы», прим. 2). Этот термин вводил в заблуждение многих, между прочим Шпренгеля (Sprengel), который, сопоставляя воздух (пневму) и сосуды (воздух в артериях), предполагал, что книга «Об искусстве» относится к александрийскому времени (см. Ковнер, 223).

О Древней Медицине

Книга "О древней медицине", περι ἀρχαίης ἰητριϰῆς, de prisca (s. vetere) medicina, занимает в Сборнике Гиппократа видное место и представляет интерес во многих отношениях. Мнения ученых об авторе сильно расходятся. Литтре приписывает сочинение самому Гиппократу, но голос его остается единственным; Фукс относит его к косской школе, но считает автором софиста и скорее даже оратора, чем врача; Линк отодвигает время сочинения в эпоху после Аристотеля, тогда как Ильберг, наоборот, относит к старым сочинениям Сборника, до Аристотеля; наконец, Шпет видит в нем "апологию книдской школы". Несомненно, что сочинение это представляет собой λόγος, рассуждение, или речь, составленную автором, знакомым с ораторскими приемами (это особенно ясно при чтении подлинника), вполне обработанную, последовательную и законченную. Ее мог написать иатрософист, но вряд ли человек, посторонний медицине; это видно по ряду деталей и слишком сильному полемическому задору. С косской школой, в частности, с "Диэтой при внутренних болезнях", автора сближает общее направление в терапии, строго диэтетическое требование разбираться в каждом отдельном случае, т. е. индивидуализировать. В некоторых местах имеется даже почти дословный пересказ текста "Диэты". Своеобразная гуморальная патология, развиваемая в книге, - признание большого количества жидкостей или соков в организме, классифицируемых по их вкусовым свойствам ' (сладкое, кислое и т. д.), - не позволяет относить произведение к книдской школе, поскольку она представлена в Сборнике; для нее характерно учение о четырех жидкостях (кровь, слизь, желтая и черпая желчь) и, кроме того, энергичное применение лекарств,· и заставляет скорее думать об Алкмеоне кротонском, влияние которого и признавалось большинством ученых. Стоящее особняком мнение Шпета основывается на свидетельстве Лондонского Анонима (Менона), по которому Геродик книдский сводил причины болезней к возникновению кислых и горьких соков в результате неправильной переработки пищи и к их отложению в различных местах. Дело может, следовательно, итти только о старой книдской школе, современной Алкмеону, или даже более ранней, между которыми, повидимому, существовали связи (известный кротонский врач Демокед, о котором много рассказывает Геродот, современник Дария персидского, был сыном Каллифонта, жреца Асклепия в Книде). Но данные, относящиеся к этим временам, слишком скудны и отрывочны, чтобы из них можно было извлечь что-нибудь положительное.
Автор "Древней медицины", несомненно, человек начитанный: он упоминает об Эмпедокле, знает других, писавших о природе, и не чужд философии, судя по отдельным словам и высказываниям. Главная тема рассуждения, написанного может быть для диспута, - это протест против вторжения натурфилософии в медицину, стремление объяснить болезненные явления, исходя из "гипотезы" о теплом, холодном и пр. как общих природных началах. Медицина не нуждается в гипотезе; она развивается своим эмпирическим путем, как прямое продолжение тех исканий, которые привели здоровых людей к выработке определенного пищевого режима; задача медицины, которую она с успехом выполняет, - это выработка соответственной диэты и режима для больных. Для этого нужно знать причины действия на организм тех или иных веществ и причины болезненных расстройств. Опровергая роль теплого и холодного, автор выдвигает учение о различных соках организма, их кразах и акразиях, которое и развивает в дальнейшем. Нарушение правильного смешения вызывает истечение раздражающей жидкости (ревмы), причиняющей страдание; ее переваривание и сгущение знаменует собой выздоровление. Медицина в своем развитии должна охватить воздействие на человека всего, что входит с ним в соприкосновение, должна учитывать разное действие одного и того же на разных людей. Но не одна острота pi сила соков вызывают болезни; другой причиной являются фигуры, т. е. форма частей человеческого тела, обусловливающие передвижение жидкостей и газов и их скопление в известных местах. Мы бы сказали, что, кроме химии, для медицины нужна морфология.
Как ни примитивны с нашей точки зрения все познания автора, но нельзя не признать, что позиция, отстаиваемая им с большой энергией (в общем все-таки косская), и развернутая им программа представляют интерес не только исторический. Здесь перед нами первый этап борьбы теории и эмпирии в области медицины, проходящей через всю ее историю.
Литература. Литтре, I, 567-569; Фукс (Puschmann's Gesch., I, 221); Spaet (Hippocrat. Mediz., 42 й разные истории медицины.

Те, которые пытались говорить или писать о медицине, полагая в основание своей речи гипотезу о теплом и холодном, влажном и сухом или еще о чем-нибудь другом по их выбору, приводя к единству причинные начала людских болезней и смерти и предполагая для всего одно и то же начало или также и два, во многом, очевидно, ошибаются в том, что они говорят[1]; но больше всего они достойны порицания за то, что допустили заблуждение в области искусства, которое существует на самом деле и которым все пользуются в делах весьма важных и в котором весьма чтут хороших практиков и мастеров. Есть, конечно, между этими мастерами иные плохие, но есть другие весьма превосходные, а этого по истине не случалось бы, если бы медицинского искусства вовсе не существовало и если бы ничего в нем не было ни усмотрено, ни открыто, а все одинаково являлись бы здесь неопытными невеждами и все дело излечения больных находилось бы в руках случая. Но теперь дело обстоит иначе; и подобно тому как в остальных всех искусствах мастера далеко между собой различаются как руками, так и умом, так точно бывает и в медицинском искусстве. Поэтому я со своей стороны не считал бы его нуждающимся в пустой гипотезе, как все те предметы, которые темны и сомнительны и о которых, если кто захочет говорить что-нибудь, по необходимости пользуется гипотезой. Так, например, если кто начнет рассуждать о предметах небесных или лежащих под землею, то, хотя бы он и говорил, что он знает, в каком положении эти предметы находятся, все-таки ни для самого говорящего, ни для слушающих не было бы ясно, правда это или нет. Ведь нет ничего такого, исходя из чего можно это знать точно.
2. Но в медицине уже с давнего времени все имеется в наличности; в ней найдены и начало, и метод, при посредстве которых в продолжение долгого промежутка времени многое и прекрасное открыто, и остальное вслед за этим будет открыто, если кто-нибудь, будучи основательно подготовленным и зная уже открытое, устремится, исходя из этого, к исследованию. Напротив, тот, кто, отвергши и презревши все это, приступает к новому пути или способу искания и утверждает, что он открыл нечто, как сам обманывается, так и других обманывает; да и в самом деле это невозможно. В силу какой необходимости невозможно, - я попытаюсь доказать после, когда скажу и разъясню, что такое искусство. Из этого сделается ясно, что ничего решительно нельзя открыть иным способом. И мне больше всего кажется, что рассуждающий об этом искусстве должен говорить о том, что известно простым людям, ибо ни о чем другом не следует производить изыскания или говорить, как о болезнях, которым они сами подвержены и страдают. Им самим, так как они не образованы, нелегко знать, какими болезнями они болеют, как эти болезни зарождаются и прекращаются, по каким причинам они усиливаются или уменьшаются, но зато найденное и изложенное другими понять легко. Ведь в данном случае всякий только вспоминает, что с ним самим случалось. Но если кто не будет применяться к мнению простых людей и располагать таким способом слушателей, тот уклонится от настоящего пути. Вот почему медицина нисколько не нуждается в гипотезе.
3. Действительно, с самого начала медицинское искусство не было бы открыто и его бы не искали (да и не было бы в нем никакой нужды), если бы для больных людей был полезен тот же самый образ жизни и та же пища, которую едят и пьют здоровые, и весь их режим, и если бы не было для них ничего лучшего. Теперь же сама необходимость заставила людей искать и открывать медицинское искусство, потому что предложенные больным пища и питье, какие предлагались и здоровым, не оказались полезными, как и в настоящее время не оказываются полезными. Далее, со своей стороны я думаю, что и в древнейшие века никто не открыл бы того образа жизни для здоровых людей и того рода пищи, который они ныне употребляют, если бы человеку пригодна была та же самая пища и то же питье, что для быка и для лошади и для прочих животных, кроме человека, именно все, что рождается из земли-плоды, травы и сено; ибо животные всем этим и питаются, и возрастают, и проводят жизнь без болезней, не нуждаясь ни в какой другой пище. И я с своей стороны думаю, что сначала также и человек употреблял такую же пищу. И мне кажется, что теперешние яства открыты, усовершенствованы и возникли в течение долгого промежутка времени, ибо как много ужасного испытали люди вследствие грубого и звериного образа жизни, вводя в себя вещества сырые, несмешанные, обладающие громадными силами! Подобное они и теперь от них испытали бы, впадая в тяжкие страдания и болезни и вскоре умирая. Вероятно, в прежнее время они все это меньше терпели, вследствие привычки, но и тогда тоже сильно. И большая часть их, имевших более слабую природу, вероятно, погибали, а те, которые превосходили силами, дольше выдерживали; так точно и в настоящее время одни легче переносят тяжелую пищу, а другие со многими страданиями и тягостями. Вот по этой причине люди, мне кажется, и стали искать пищу, сообразную с природою, и нашли ту, которую ныне мы употребляем. Итак, из пщеницы они, очистивши ее и провеявши, затем смоловши и просеявши, замесивши и испекши, приготовили хлеб, а из ячменя-мазу[2]; проделывая с ними разные другие приемы, они варили, пекли и смешивали вещества грубые и сильные с более мягкими, составляя все сообразно с природою и силами человека, будучи убеждены, что вещества слишком грубые, такие, что природа не может превозмочь, если их принять, приносят страдание, болезни и смерть, а такие, которые превозмогаются природою, доставляют питание, рост и здоровье. А таким открытиям и исканиям какое более справедливое или подходящее имя можно дать, - как не медицины? И именно потому, что это открыто для здоровья человека, для его питания и сохранения; открыто, как перемена того образа жизни, от которого происходили страдания, болезни и смерть.
4. Но если этого не считать искусством, то и такое мнение не лишено оснований. Действительно, если в известном искусстве по причине его общего употребления и необходимости никто не оказывается невеждой, но все опытны, то не следует называть кого-либо художником... А между тем открытие это велико и дело многих наблюдений и искусства. Ведь даже и теперь те, которые заведуют гимнастикой и укреплением сил, путем такого же исследования постоянно открывают что-нибудь, посредством чего всякий, пользуясь известной пищей и питьем, может наилегче достигать этого укрепления и делаться в высшей степени крепким в силах.
5. Но рассмотрим всеми признаваемую медицину, изобретенную ради больных, которая имеет имя медицины и своих художников: не то же ли самое и она хочет подчинить себе и откуда она когда-то получила начало. Действительно, по моему мнению, высказанному выше, никто не искал бы медицины, если бы и для больных, и для здоровых были подходящи одни и те же правила жизни. Поэтому и в настоящее даже время варвары и некоторые из эллинов, которые не пользуются медициной, ведут для своего удовольствия при болезни тот же образ жизни, как и здоровые, не воздерживаются ни от чего, что пожелают, и ни в чем себя не ограничивают. Напротив, искавшие и нашедшие медицину, следуя тому же мнению, как и упомянутые мною в предыдущей части речи, прежде всего, я думаю, устранили множество яств и вместо многих приняли немногие. Но, так как для некоторых больных это иногда было достаточно и, очевидно, приносило пользу, однако, не всем, так как некоторые были в таком состоянии, что даже и малого количества пищи не могли осилить, и для таких, конечно, настояла нужда еще в более легкой пище, то изобрели похлебки[3], смешивая с большим количеством воды немного твердых веществ и отнимая их крепость соединением и варением. У тех же, которые не могли переносить и похлебок, отняли также и эти последние и установили питья, наблюдая, чтобы они были умеренны и по составу, и по количеству и чтобы они не предлагались ни в большем количестве, ни в ином разведении, ни меньше надлежащего.
6. Нужно хорошо знать, что похлебки для некоторых не приносят пользы в болезнях, и когда больные примут их, то вслед за тем лихорадки и боли обостряются: очевидно, принятое питает и увеличивает болезни, но разрушает и ослабляет тело. Люди, предрасположенные таким образом, если примут сухую пищу или мазу, или хлеб в самом малом количестве, в десять раз больше и очевиднее страдают, чем от похлебки, и это не по чему-либо иному, как по несоответствию пищи состоянию больного. Но, с другой стороны, кому полезно есть похлебку, а не твердые кушания, он, если поест побольше, гораздо более повредит себе, чем если поест мало; но даже если и мало, все-таки будет страдать. Итак, все причины страдания сводятся к одному и тому же: самое сильное больше и очевиднее всего вредит человеку как здоровому, так и больному.
7. Итак, что же иное имел в виду так называемый медик и по общему признанию мастер своего дела, когда он открыл диэту и пищу для больных, по сравнению с тем, который с самого начала нашел и приготовил для всех людей пищу, которую ныне мы употребляем из прежней дикой и звериной? Мне по крайней мере кажется, что здесь одно и то же рассуждение и одно и то же открытие. В самом деле, один старался устранить все то, чего не могла победить здоровая природа человеческая вследствие грубости и отсутствия правильного смешения[4], а другой-то, чего не могло победить состояние, в котором каждый раз случалось находиться человеку. Но какая же между этим и тем способом разница, кроме той, что последний-полнее, разнообразнее и более требует труда: началом, ведь, служит другой, возникший раньше?
8. Но если кто рассмотрит пищу людей здоровых сравнительно с пищей больных, то найдет, что пища зверей и прочих животных не более вредна по сравнению с пищей здоровых. В самом деле, если муж будет страдать болезнью не тяжелой и не неизлечимой, но и не совершенно легкой, то для него очевидна будет погрешность, если он захочет съесть хлеб и мясо или иное какое из тех яств, которые полезны здоровым, и съесть немного, конечно, но далеко меньше, чем мог бы здоровый. И, с другой стороны, если иной человек здоровый, с природою не совершенно слабою, но и не крепкою, съест что-либо из тех веществ, которые полезны для быка или для лошади, напр., гороху или ячменя или чего-либо в этом роде, немного, конечно, но гораздо меньше, чем мог бы, то, сделав это, здоровый человек будет испытывать болезнь и опасность не меньше, чем тот больной, который неблаговременно принял хлеба или мазы. Все это служит доказательством, что само медицинское искусство, исследованное тем же путем, всё было бы открыто.
9. Но если бы, как указывалось, все более сильные вещества просто были вредны, а более слабые поддерживали и питали как больных, так и здоровых, то дело было бы легко, ибо в таком случае приходилось бы употреблять этот безопасный способ поведения и сажать больных на более слабое. Но теперь не меньшая ошибка и не меньший причиняется человеку вред, если он слишком мало и не в достаточном количестве принимает пищи, ибо влияние города сильно проникает в природу человека, обессиливает ее, ослабляет и убивает. Много разнообразного вреда происходит от наполнения, но не менее опасное и от оскудения, потому что оно много разнообразнее и требует большего внимания. Поэтому нужно искать какую-нибудь меру. Меры же этой, ни веса, ни числа какого-либо, соображаясь с которым можно было бы узнать точно, ты не найдешь иной, кроме ощущений. Поэтому дело заключается в том, чтобы изучить эту - меру настолько точно, чтобы ошибаться лишь немного в ту или другую сторону. И я сильно хвалил бы того врача, который в этом случае мало ошибается. Но верную точность редко можно встретить, так как большая часть врачей, кажется мне, испытывает то же, что плохие кормчие. Ошибки этих, если они управляют кораблем при спокойном море, остаются незамеченными; если же их настигнет сильная буря и противный ветер, тогда уже для всех делается очевидным, что корабль погиб от их неопытности и по их вине. Таким же образом очень многие плохие врачи, когда лечат людей легко больных, по отношению к которым даже весьма важные допущенные ошибки не приносят никакой опасности, - а многие подобного рода болезни и гораздо чаще, чем опасные, встречаются у людей-и в таких болезнях погрешают, то это бывает скрыто от простых людей; когда же они встретят великую, сильную и опасную болезнь, тогда их неумение и ошибки для всех делаются явными, ибо возмездие каждому из них не откладывается на долгое время, а является скоро.
10. А что, действительно, от неблаговременной пустоты желудка происходят у человека не меньшие расстройства, как и от переполнения, это хорошо можно узнать, наблюдая людей здоровых. В самом деле некоторым из них полезно принимать пищу только однажды, и то, что для них полезно, они себе - и установили; другим же необходимо еще и завтракать, так как это им полезно. Сюда одинаково относятся люди, которые установили тот или иной режим ради удовольствия или случайно, ибо для большинства людей не составляет разницы, привыкнув к тому или другому, следовать этому обычаю: или принимать пищу только раз, или еще и завтракать. Напротив, некоторые, если что-либо сделают не вовремя, нелегко это переносят, но у них, даже если они на один день (и то не целый) изменят режим, является тяжкое расстройство, ибо, если позавтракают те, которым не полезно завтракать, они тотчас делаются тяжелыми и вялыми и телом, и умом, вместе с зевотою, сонливостью и большою жаждою, а если сверх того и пообедают, то возбуждаются и ветры, и рези, и желудок расслабляется. И у многих это оказалось началом большой болезни, даже если они те яства, которые привыкли принимать однажды, примут дважды и ничего больше. С другой стороны, если кто, получивши привычку завтракать, и кому это полезно, не позавтракает, тотчас, когда время прошло, является у него тяжелое бессилие, дрожь и упадок духа; при этом глаза впалые, моча делается желтее и горячее, во рту горько, внутренности кажутся отвисшими, в глазах темнота с головокружением, плохое настроение, неспособность к работе. Все то же случается, когда человек начнет обедать; пища бывает менее приятной, он не может потреблять тех яств, которые принял во время предыдущего завтрака; они, с болями и шумом сходя вниз, разгорячают чрево, сами же больные проводят ночь неспокойно и тревожатся сновидениями бурными и волнующими. У многих это даже становилось началом болезни.
11. Следует рассмотреть, по каким причинам все эти расстройства случились. Я думаю, что тот, кто только однажды привык принимать пищу, не выждал достаточного времени, когда желудок вполне исчерпает прежние яства, осилит их, размягчит и успокоится, но ввел в кипящий и находящийся в брожении желудок новые яства. Но такого рода желудки переваривают гораздо медленнее и имеют нужду в большем отдыхе и покое. Напротив, тот, кто привык завтракать, чахнет и изнуряется от голода по той причине, что не тотчас оказалась у него налицо новая пища, ибо все, что, как я говорю, испытывают эти люди, я отношу к голоду. Я утверждаю также, что все прочие люди, будучи здоровыми, если проведут без пищи два или три дня, испытают то же самое, что я сказал об остающихся без завтрака.
12. И те натуры, которые скоро и сильно ощущают свои погрешности, по моему мнению, слабее прочих. А кто слаб, тот весьма близко подходит к тому, кто болен; а кто болен, тот еще слабее и гораздо тяжелее поражается, если сделает что-нибудь неблаговременно. Но трудно, если точность подобного рода должна существовать в искусстве, достигать достоверности. А между тем в медицинской практике многие вещи, о которых будет сказано, требуют такой точности. Я не говорю, что следует на этом основании отвергать медицинское искусство, если оно не имеет этой точной аккуратности во всем, как совсем не существующее или неправильно найденное. Напротив, я думаю, так как оно может приходить к истине своими рассуждениями из великого невежества, следует гораздо более удивляться тому, что в нем многие вещи открыты хорошо и правильно, а не случайно.
13. Но теперь я хочу обратить свою речь к тем, которые на основании нового метода ищут искусства, исходя из гипотезы. Если в самом деле есть нечто теплое или холодное, сухое или влажное, что вредит человеку, то и следует тому, кто захочет правильно лечить, помогать теплом через холодное, холодному посредством теплого, сухому посредством влажного и влажному через сухое. Возьмем человека по природе не из крепких, но из более слабых; пусть он ест сырую и необработанную пшеницу-такую, какую он взял из гумна, а также сырое мясо и пьет воду. Вследствие такого образа жизни этот человек, я уверен, будет терпеть многие и тяжкие расстройства, ибо и болезнями он будет удручаем, и тело у него будет слабеть, и желудок расстраиваться, и недолгое время он сможет прожить. Какое же лечебное средство надо приготовить для человека в таком положении? Теплое или холодное, сухое или влажное? Без сомнения, какое-либо из них. В самом деле, если вредит одно из них, то подобает облегчить противоположным, как гласит их рассуждение. Но самое верное и очевидное здесь лекарство-это, отнявши те яства, которыми он пользовался, предложить ему вместо пшеницы хлеб и вместо сырого мяса вареное и сверх того пить вино. И быть не может, чтобы он не выздоровел, сделавши такую перемену, если только продолжительной прежней диэтой он не испортил себя совершенно. Итак, что же мы скажем? Человеку этому, расстроившемуся от холодного, оказали пользу предложенные ему теплые вещества или противоположные? Думаю я, что спрошенный об этом будет в большом затруднении. Тот, кто приготовляет хлеб, отнял ли из пшеницы теплое или холодное, сухое или влажное? Ведь хлеб месится на воде и вырабатывается огнем и другими многими средствами, из которых каждое в отдельности имеет собственную силу и природу; часть того, что в нем существовало, потерял, с другим же смешался и соединился.
14. Знаю я хорошо и то, что весьма много значит для тела, употребляет ли кто хлеб чистый или смешанный: из пшеницы, очищенной от шелухи, или неочищенной; замешанный обильным количеством воды или малым; вымешанный круто или совсем не вымешанный; выпеченный или сыроватый, и, кроме того, тысячи других условий. То же самое относится и к ячменному тесту. И в каждом из этих условий существуют великие силы и притом нисколько между собою не схожие. Но кто всех этих условий не пересмотрел или, наблюдая, не понимает их, каким образом будет он в состоянии знать что-либо о человеческих страданиях? Ведь от всякого из этих условий так или иначе поражается и изменяется человек, и этими именно условиями держится жизнь и всякого здорового человека, и выздоравливающего от болезни, и больного. Таким образом, ничего нет полезнее и необходимее познания всего этого, как, - прекрасно и с надлежащим рассуждением исследуя природу человека, обнаружили все это первые открывшие, и искусство это они считали достойным приписать богу, как это и теперь признается: Они не думали, что человеку вредит сухое или влажное, теплое или холодное, или что-либо другое подобное, и что человеку есть нужда в чем-либо из всего этого, а вредит то, что в каждом предмете есть слишком сильного, превышающего природу человека, что не может ею быть осилено: вот это они считали вредным и искали, как уничтожить. Самое же сильное есть среди сладостей самое сладкое, среди горького самое горькое, среди кислого самое кислое и, вообще, что во всяком предмете есть наивысшее, ибо они видели, что все это в человеке есть и что оно вредит ему. Есть в человеке и горькое, и соленое, и сладкое, и кислое, и жесткое, и мягкое, и многое другое в бесконечном числе, разнообразное по свойствам, количеству и силе. И все они, смешанные и умеренные друг другом, не выступают наружу и не тяготят человека. Но когда какое-нибудь из них отделится и будет выступать само по себе, тогда оно и делается видимым и поражает человека тяжестью[5]. Вот так точно и из яств, которые совсем нам не пригодны и которые, будучи введены в тело, вредят человеку: каждое из них есть или горькое, или соленое, или кислое, или в другом каком-либо отношении неумеренное и сильное, и потому они производят в теле расстройство, так же как и то, что выделяется в теле. Но все, что человек ест или пьет, все это, очевидно, имеет самую малую часть этого неумеренного и пересиливающего сока, так, напр., хлеб и маза и подобные им кушанья, которые люди обильно и всегда привыкли употреблять, кроме приправ того, что приготовляется для удовольствия и пресыщения. Вот от таких полезных яств, хотя бы они вводились в большом обилии, совершенно не случается расстройства и выделения сил в теле, а, напротив, является крепость, возрастание и питание, и это не по какой-либо другой причине, а только потому, что, будучи хорошо соразмерены, они не имеют в себе ничего неумеренного, ничего сильного, но в целом являются чем-то единым и простым.
15. Но для меня, поистине, невразумительно, каким же способом те, которые говорят такие речи и отводят искусство с указанного пути к гипотезе, намерены лечить людей на основании своей гипотезы? Ведь я думаю, у них не найдено нечто само по себе теплое или холодное, сухое или влажное, непричастное никакому другому виду. Напротив, как я думаю, у них существуют те же самые яства и питья, которыми также и мы все пользуемся, но они одному придают качество теплого, другому-холодного, одному-сухого, другому-влажного. В самом деле, затруднительно прописать больному принять что-нибудь теплое. Он сейчас же спросит: что? - так что придется или пустословить, или прибегнуть к какому-либо из известных предметов. Если же будет какое-нибудь теплое случайно терпким, а другое теплое-безвкусным, а еще иное теплое-раздражающим (ведь существуют многие другие теплые вещи, имеющие многие другие противоположные друг другу качества), то придется предложить какое-либо из них: или теплое и вместе терпкое, или теплое и безвкусное, или холодное и вместе с тем терпкое; существует, ведь, и такое-или холодное и безвкусное, ибо, насколько я знаю, все противоположное исходит от каждого из этих двух качеств, и это не только в человеке, но также и в коже, и в дереве, и в иных многих предметах, которые менее чувствительны, чем человек. И в самом деле не теплое имеет великую силу, а терпкое, безвкусное и все прочее, о чем я говорил, как в человеке, так и вне человека, среди тех веществ, которые поступают в пищу или питье, или снаружи втираются и прикладываются.
16. Я со своей стороны полагаю, что холодное и теплое имеют наименьшую силу в теле из всех качеств по следующим причинам: пока теплое и холодное будут смешаны между собою, они нисколько не причиняют тягости, ибо холодное получает умеренность и соразмерность от теплого, а теплое от холодного и все остальное соответственно. Но лишь только одно от другого отделится, тогда уже вредит. Но в то самое время, когда появится холод и как-нибудь будет вредить человеку, тотчас же прежде всего, вследствие этого самого, является налицо теплое оттуда же из человека, без всякой помощи и приготовления. И это происходит как у здоровых, так и у больных. Если, с одной стороны, кто-нибудь здоровый зимою захочет охладить тело свое или в холодной ванне, или другим каким-нибудь способом, то чем больше это сделает - если, конечно, тело совершенно не заморозит, - тем больше и сильнее, лишь только наденет одежды и войдет в дом, согреется. Но если, с другой стороны, кто захочет сильно согреться или в теплой ванне, или у большого огня, и затем оставаться в той же самой одежде, в том же самом месте, где он прозяб, тот гораздо больше будет зябнуть и притом еще дрожать. Или кто, обмахиваясь во время великого зноя опахалом и доставляя этим сам себе прохладу, перестанет это делать, тот почувствует в десять раз больше жар и зной, чем тот, который ничего подобного не делал. А вот здесь страдания еще сильнее: люди, сделавшие переход по снегу или при ином холоде и отморозившие особенно ноги, руки или голову, как они страдают ночью, когда укроются одеждами и находятся в теплом месте, от жары и зуда! У некоторых поднимаются даже пузыри, как у обожженных огнем, и это все случается у них не прежде, чем они разогреются. Так готово одно следовать за другим! Ко всему этому я мог бы прибавить бесчисленное множество других примеров. А у больных: разве у тех, у кого появляется озноб, не возникает вдруг острейшая лихорадка? И где озноб не сильный, но скоро прекращающийся и в других отношениях не вредящий, сколько времени держится жар! Пройдя через все тело, он останавливается в ногах, где озноб и холод сильнее всего и дольше всего продолжаются. Затем, когда выступит пот и лихорадка перестанет, больной гораздо сильнее зябнет, чем в том случае, если бы сначала лихорадка его не схватила. За чем, таким образом, быстро следует противоположное, само собой уничтожающее его силу, что же от него может произойти серьезного или ужасного? И почему требуется в этом случае врачебная помощь?
17. Но кто-либо мне возразит: а ведь одержимые горячкой, воспалением легких или другими сильными болезнями, не скоро освобождаются от жара и не следует здесь холод за теплом. Но это представляется мне наилучшим доказательством того, что не от теплого просто лихорадят люди и что не оно одно только является причиною болезни; но бывает и горькое и вместе теплое, также кислое и теплое, соленое и теплое, и многие другие бесчисленные соединения, так же как и холодное бывает соединено с другими свойствами. Итак, эти именно свойства и вредят, но соприсутствует с ними и теплое, имея настолько силы, что оно вместе с другим ведет и обостряет, и увеличивает болезнь, но никакою особенною способностью, кроме присущей ему, не обладает.
18. Что все это так именно обстоит, явствует из следующих признаков: прежде всего, конечно, из самого очевидного, что веемы часто испытываем и будем испытывать. Действительно, когда у нас является насморк и из носа истекает влага, эта последняя большею частью бывает гораздо острее той, которая прежде явилась и ежедневно текла из носа; она заставляет нос опухать и жжет, делая его крайне горячим и воспаленным наощупь; и если это продлится большее время, то одно местечко, лишенное мяса и твердое, даже изъязвляется. Но жар в носу прекращается не тогда, когда происходит истечение и еще существует воспаление, а когда потечет влага более густая и менее острая, сварившись и более смешавшись с тою, которая была прежде. Но у тех, у кого эта болезнь возбуждается от одного холода и без присоединения чего-либо другого, излечение происходит одинаковым образом: за холодом следует согревание, за жаром охлаждение, и это делается быстро и не нуждается ни в каком сварении. Все же прочее, что является от остроты и неумеренности влаг, все это, я утверждаю, и возникает таким же способом, и проходит, будучи сварено и смешано.
19. Также и истечения, устремляющиеся в глаза и заключающие в себе сильную и разнообразную остроту влаг, изъязвляют веки, разъедают у некоторых щеки и части, лежащие под глазами, по коим они текут, даже разрывают и разъедают оболочку, окружающую зрачок. Боль, жар и наибольшее воспаление до тех пор удерживаются, пока истечение не будет сварено, не сделается гуще и не образуется из него гной. Переваривание же происходит, когда будет взаимное смешение, умерение и совместное варение. Те же течения, которые несутся в горло, от которых являются охриплости, ангины, рожи и воспаления легких, все они сначала выделяют соленое, влажное и острое и через них болезни укрепляются. Но когда они сделаются гуще, переварятся и освободятся от всякой остроты, тогда уже перестают и лихорадки и все то, что мучает человека. Следует, без сомнения, считать причинами всякой вещи то, при наличии чего необходимо вещи сделаться такой-то, а когда это изменится в другое соединение, и вещь перестает быть такой. Итак, все, что случится от одной чистой теплоты или холода, без участия какого-либо другого свойства (силы), перестанет существовать, когда изменится из теплого в холодное и из холодного в теплое. Изменяется же оно по тому способу, о котором я сказал выше. Знай, таким образом, что и все прочее вредящее человеку, все происходит от сил. Вот, например, если разольется некоторая горькая влага, которую мы называем желтою желчью, какое беспокойство, жар и слабость овладевают тогда! Но, освободившись от нее, а иногда и очистившись или самопроизвольно, или благодаря лекарству, если что-нибудь из этого произойдет благо-временно, больные явным образом освобождаются и от болей, и от жара. Но до тех пор, пока все это поднимается в теле, непереваренное, несмешанное, нет средства прекратить боли и лихорадку. И если у кого возьмут верх острые, сильные и заржавелые кислоты, то какие являются от этого бешеные припадки и боли во внутренностях и груди, какая беспомощность! И прекращается что-нибудь из всего этого не прежде, чем эта влага не будет очищена, укрощена и смешана с другими. Свариться же влага, измениться, смягчиться и сгуститься в природу обычных соков может многими и различными способами; поэтому в этих случаях имеют большое значение и кризисы, и числа времен; но меньше всего во всем этом принимает участие тепло или холод, так как они не могут ни загнивать, ни уплотняться. Что же, и в этом случае, скажем мы, происходят смешения веществ, имеющих по отношению друг к другу разную силу? Ведь тепло перестанет быть теплым не через какую-либо другую примесь, а только примесь холодного, и наоборот, холод-через примесь теплого, а все остальное, что находится в человеке, чем с большим количеством влаг смешивается, тем делается спокойнее и лучше. И человек только тогда наилучше чувствует себя, когда эти влаги свариваются и находятся в покое и не обнаруживают никакой собственной силы. Но обо всем этом я, кажется, сказал уже достаточно.
20. Говорят некоторые врачи и софисты, что не может знать медицинское искусство тот, кто не знает, что такое человек и как он вначале явился и из чего составлен, но что должно знать все это тому, кто намерен правильно лечить людей. Но речь их клонится к философии, как, например, у Эмпедокла и других, писавших о природе[6]. Я же с своей стороны думаю, что все то, что сказали или написали как софисты, так и врачи о природе, относится не столько к медицинскому искусству, сколько к живописи[7]. Я полагаю, что ясное познание природы заимствуется неоткуда-либо, а только из медицинского искусства; но это можно узнать, если кто-либо правильно его обнимет, а пока этого не будет, далеко, мне кажется, отстоит он от этого; я же имею в виду историю такого рода: знать точно, что представляет собой человек и по каким причинам он возникает и все прочее. Тогда как вот что, мне кажется, всякому врачу необходимо знать о природе и приложить все свое внимание, чтобы узнать, если только он намерен выполнять свой долг: что представляет собой человек по отношению к пище и питью, а также и ко всему прочему и что от каждого может случиться с каждым. И не просто так: сыр-плохое кушанье, так как причиняет боль тому, кто его съел много, а какую именно боль, и по каким причинам, и какой части человека он не соответствует? Ведь существуют и другие многие кушанья и питья, приносящие вред, однако, они действуют на человека не одним и тем же образом. Возьмем такой пример: чистое вино, выпитое в большом количестве, приводит человека в известное состояние, и все видящие это знают, что в этом именно обнаруживается сила вина и оно является причиной; но мы знаем также и то, на какие именно части человека оно преимущественно влияет. Вот я хотел бы, чтобы эта истина и во всех прочих случаях была так же ясна. В самом деле, сыр (так как мы взяли его как пример) не всем людям в одинаковой степени вреден, но есть такие, которые, наевшись его, ни в малейшей степени не чувствуют вреда; напротив, он тем, кому подходит, удивительно придает силы. И есть такие, которые с трудом его переваривают. Следовательно, природы этих людей различны. Различаются же они между собою по тому, что в теле есть враждебного сыру и что им возбуждается и приводится в действие; у кого влага этого рода находится в большем количестве и больше имеет господства в теле, то, естественно, таким людям сыр сильнее вредит. Но если бы сыр был злом для всякой природы человеческой, то, конечно, он вредил бы всем. Кто будет знать это, тот не будет страдать[8].
21. При выздоравливании от болезней, а также при продолжительных болезнях бывают многие расстройства, частью само собой, частью от разных случайностей. Я знаю многих врачей, которые совершенно как простые люди, если что-либо случайно в тот же день сделали новое, именно: ванну, или прогулку, или съели что-нибудь особое, то хотя бы все это лучше было употребить, тем не менее причину расстройств возлагают на какое-нибудь из этих нововведений и, не зная настоящей причины, самое, может быть, полезное отменяют. Должно не это делать, а знать, что производит употребление несвоевременной ванны или как действует утомление, ибо никогда не бывает одного и того же вреда от переполнения и от такого или иного кушанья. Итак, кто не будет знать, как все это в отдельности действует на человека, тот не сможет знать, что от этого произойдет, и не сможет всем этим правильно пользоваться.
22. Следует, мне кажется, знать и то, какие страдания происходят у человека от сил, какие-от фигур. О чем же я это говорю? Под силами я разумею остроту и крепость влаг, а под фигурами-те, которые находятся в человеке, ибо некоторые части полы и из широкого переходят в узкое пространство; некоторые также растянуты, иные твердые и круглые, иные широкие и висящие, иные растянутые, иные длинные, и иные плотные, иные мягкие и сочные, иные губчатые и рыхлые. Теперь, что именно из них влечет к себе и притягивает влагу из остального тела: полое и распростертое, или плотное и круглое, или полое и из ширины стянутое в узкое? Я думаю, то, что из полого и широкого стянуто в узкое. И это можно ясно понять из вещей внешних и очевидных. Так, например, с раскрытым ртом ты не привлечешь никакой влаги, но когда, вытянувши губы, стянешь и сожмешь их и кроме того приложишь трубочку, тогда втянешь, что угодно. Это ясно показывают и кровососные банки, в которых широкая часть стягивается в узкую и которые изобретены для того, чтобы тянуть из мяса и извлекать, вскрывать, а также и многое другое в этом роде. Из частей, которые по природе находятся внутри человека,'такую же фигуру имеет мочевой пузырь, голова и матка у женщин; очевидно, и эти части наиболее привлекают влагу и, после привлечения, наполнены ею. А части полые и растянутые, конечно, более всего принимают в себя притекающую влагу, но они не притягивают ее в равной степени. Все же плотное и круглое и не притягивает, и не удерживает притекающей влаги, так как она будет скользить по окружности и не имеет места, где бы удержалась. Все же губчатое и редкое, как, например, селезенка, легкое, груди, очень легко всасывают находящееся в их окружности и, вследствие входящей в них жидкости, очень сильно твердеют и увеличиваются. И в самом деле, в селезенке влага находится не так, как в желудке; желудок ее извне получает и ежедневно опоражнивается. Напротив, когда селезенка сама в себя вопьет и вберет влагу, пустые и редкие пространства ее наполнятся так же, как и все малые полости; из мягкой и рыхлой она делается твердою и плотною; не переваривает и не выделяет. И это все происходит от природы фигуры. Все же, что производит в теле воздух и его оборот, все это в пустотах и более широких пространствах, как, например, в животе и груди, естественно, возбуждает шум и звук. Действительно, так как он наполняет не так, чтобы стоять на одном месте, но имеет перемены и движения, то по необходимости бывает от него шум и видимые движения. А во всем том, что мясисто и мягко, делаются оцепенения и переполнения, какие бывают в членах, пораженных "апоплексией. Но если встретит он (воздух) что-нибудь широкое и лежащее против и будет давить на него, а этот предмет будет по природе не настолько крепок, чтобы выдерживать его силу и не испытывать ничего худого, и в то же время и не так мягок и рыхл, чтобы принять его- в себя и уступить, но будет нежным, сочным, наполненным кровью и плотным, как, например, печень, тогда вследствие плотности своей и широты он сопротивляется и не уступает; воздух же, подходя, возрастает, делается крепче и с напором несется на то, что ему противостоит. Но так как место это нежно и снабжено кровью, то не может быть свободно от боли. По этим причинам в этом месте возбуждаются весьма сильные и частые боли и многочисленные нагноения и нарывы. И все это также случается и под грудобрюшной преградой, но далеко не так сильно, ибо растяжение грудобрюшной преграды широко и расположено против воздуха, но по природе она более сухожильна и крепка, поэтому менее подвержена болям. Но и в этих местах образуются и боли и нарывы.
23. Много и других видов фигур существуют как внутри, так и вне тела, которые по отношению к болезням весьма много различаются как у больных, так и у здоровых людей, таковы, например, головы малые или большие, шеи тонкие или толстые, длинные или короткие, животы длинные или круглые, различная ширина или узость груди и ребер и другие бесчисленные. И должно знать различие всего этого для того, чтобы, узнавши причину каждого, правильно оберегать их[9].
24. Относительно же свойств влаг должно усмотреть, как прежде сказано, что всякая из них может сделать в человеке и как они относятся друг к другу. Я говорю вот о чем: если сладкая влага изменится в другую форму не через смешение с другою, но сама по себе, то какою она прежде всего будет-горькою ли, соленою, терпкою или кислою? Думаю с своей стороны, что она будет кислою. Но кислая влага из остальных всех будет более пригодной, если считать, что сладкая наиболее пригодна из всех. Таким образом, если кто, исследуя снаружи, сможет достигнуть удачи, тот всегда сможет из всего избрать наилучшее. Наилучшее же есть то, что наидальше отстоит от неподходящего.


[1] Теплое, ϑερμόν, и холодное, ψυχρον, влажное, ύγρόν, и сухое, ξηρόν, — две основные пары противоположностей, которые натурфилософы нередко полагали в основу всех вещей и которыми пользовались для объяснения болезненных явлений. Первый начал говорить о них Анаксимандр в сочинении «О природе» (546 г. до н. э.): в основе всего сущего лежит беспредельное (ἄπειρον), в результате движения которого и выделяются указанные противоположности. Учение об этих противоположностях поддерживал много позднее и Аристотель (384—322), считая теплое и холодное, сухое и влажное элементами, из которых слагаются стихии Эмпедокла (земля, вода, воздух и огонь), образующие в свою очередь простые части организма. Единым началом всего существующего считали: Фалес (624—547) — воду, Анакси–мен (VI в.) и Диоген Аполлонийский (V в.) — воздух, Гераклит (ок. 500) — огонь; два начала признавал Гиппон (V в.): холодную воду и теплый огонь. Из книг Гиппократова сборника: «О ветрах» выдвигается как начало–воздух, «О мясе» и «О диэте» — огонь.
[2] Хлеб, ἄρτος, изготовлялся из пшеницы с закваской; его употребляли люди состоятельные; остальные–обыкновенно по праздникам. Маза, или маца, μάςα, опресноки, ячменные лепешки, замешанные на воде, — обычная пища греков того времени.
[3] Похлебку, ρύφημα, или ρόφημα, или суп (лечебный), приготовляли из ячменя, муки и т. п., прибавляя туда часто лук, чеснок и разные травы. См. книгу «О внутренних страданиях», где проводятся многочисленные указания о супах при разных болезнях.
[4] Термин «смешение», ϰρᾶσις, так же как производные: εὐϰρασία , правильное, хорошее смешение, δυσϰροσια И ἀϰρασία, плохое, неправильное смешение, отсутствие смешения, встречаются нередко в Сборнике и были ходовыми в тогдашней медицине. Они имеют в виду отношение составных частей какого–либо сложного соединения друг к другу, степень их соразмерности, соответствия друг другу, а также смягчение и уничтожение сильных и резких свойств одного компонента другими. В результате смешение может быть «соразмерным», «умеренным», лат. temperatum (отсюда temperatura, температура смеси алхимиков), или же «неумеренным», «грубым», «сильным». Корни этого учения, конечно, следует искать в повседневной жизни: греки разбавляли вино водой, ἄϰρατος οἷνος — чистое, несмешанное вино; оно действовало сильно, возбуждающим образом; это же слово αϰρατος в переносном смысле значило: неумеренный, сильный, чрезмерный, необузданный.
[5] Здесь автор излагает свою гуморальную патологию, не встречающуюся в других сочинениях Сборника; он признает большое количество жидкостей или соков в организме, но не говорит ни о слизи, ни о черной желчи, упоминая только один раз о желтой желчи (гл. XIX). Классифицируются эти жидкости по их вкусу; сладкие, кислые, соленые и т. д. В здоровом организме они находятся в правильном смешении, умеряют друг друга (см. прим. 4); выделение какой–нибудь одной, ее преобладание, вызывает болезнь. Автор приписывает это учение древним врачам. Насколько мы знаем, сходное учение развивал Алкмеон (нач. V в.), представитель знаменитой в свое время кротонской (италийской) школы, врач и философ, ученик Пифагора. В одном из сохранившихся отрывков Алкмеона мы читаем: «Сохраняет здоровье равновесие (изономия) в теле сил влажного, сухого, холодного, теплого, горького, сладкого и прочих; господство же (монархия) в них одного есть причина болезни, ибо господство одной противоположности действует гибельно. И действительно, случаи болезни можно свести (что касается их причины) к излишку теплоты или холода; что же касается повода, к излишеству или недостатку в пище; что же касается места, то или к крови или к спинному, или головному мозгу. Но иногда возникают болезни и по внешним причинам: вследствие качеств воды или свойств местности или усталости или насилия и тому подобных причин. Здоровье же есть равномерное смешение всех качеств тела» [Маковельский. Досократики. Ч. I. Казань, .1914, стр.210; Фрагмент Diels’а (Дильс), 442].
Сходство этих взглядов с развиваемыми в «Древней медицине» несомненно. Но в дальнейшем мы увидим и различие: автор «Древней медицины» старается выдержать гуморальное учение о причинах болезней и ведет резкую полемику с теми, которые выдвигают теплое и холодное.
[6] Эмпедокл из Агригента (Сицилия) — врач и натурфилософ (484—424 по Дильсу); его книга «О природе» пользовалась широким распространением в древности, и от нее сохранилось много отрывков. Эмпедокл считается основателем сицилийской школы врачей, против которой, может быть, и направлена вся предшествующая полемика автора. В ней между прочим рассказывается о происхождении животных и людей, которые возникали сначала в виде отдельных частей, впоследствии соединявшихся между собой. Первые случайные соединения были уродливы, нежизнеспособны и погибали, и только после ряда неудачных попыток природа создала ныне существующие формы. Книги о природе писали кроме Эмпедокла: Алкмеон, Парменид, Гераклит, Анаксагор, Диоген Аполлонийский и другие.
[7] «К живописи», в подл, τῆ γραφἴϰη, что представляет собой точный перевод. Также переводил Фоэзий (ars pic–toria) и Литтре (l’art du dessin). Но некоторым это кажется непонятным и неподходящим, и они переводят γραφιϰή, как искусство писания (Ilberg, Ars scriptoria, schriftliche Darstellung (Haeser), или Schriftstellern (Spaet). Однако, если прочесть фрагменты Эмпедокла, картинно рисущие возникновение животных:

«Так выросло много голов без шей,
Блуждали голые руки, лишенные плеч,
Двигались глаза, лишенные лба»,

и дальше:

«Появилось много существ с двойными лицами и двойной грудью,
Рожденный быком с головой человека и, наоборот,
Произошли рожденные людьми с бычачьими головами»
и т. д.
(«Досократики», 2я ч., стр.199—200),
то станет понятной ирония, которую автор вкладывает в слово: «живопись».
[8] Все это место о необходимости индивидуального подхода характерно для Гиппократа и косской школы.
[9] Развиваемое в гл.22 и 23 учение о фигурах (σχῆμα), т. е. форме частей человеческого тела (которое с полным правом можно назвать морфологией), служит необходимым дополнением к гуморальной патологии и показывает, в каком отношении анатомия интересовала врача того времени. Механизм движения соков и газов и возможные расстройства его было главное; с этой точки зрения и классифицируются формы. Для этого достаточны были самые общие сведения по анатомии, которые мы и встречаем в книгах о внутренних болезнях.

О неделях

Книга "О неделях", или, точнее, "О гебдомадах", или "О числе 7", περὶ ἑβδομάδων, de Septem, или de hebdomadibus, дошла до нас только в латинском переводе, за исключением некоторых отрывков. Греческий подлинник, имевшийся в библиотеке Эскуриала, погиб при пожаре 1671 г. Обращает на себя внимание, что последняя фраза этой книги: "О всех лихорадках мной сказано, об остальном я теперь скажу", буквально повторяется в начале третьей книги "Болезней". Основываясь на этом, ученые считают, что третья книга является непосредственным продолжением книги "О неделях". Гален называл эту книгу: "Первая книга о болезнях, малая", а нашу третью книгу - "Вторая книга о болезнях, малая".
Книга "О неделях" в главной своей части медицинская; она трактует о лихорадочных болезнях, их этиологии, семиотике, терапии, кризисах, прогностике, кончая смертью, но в первой части (главы 1 - 23) автор излагает свое натурфилософское profession de foi. Две основные идеи владеют автором: это значение числа 7 в жизни вселенной и человека и связанное с этим сопоставление макрокосма и микрокосма, вселенной и человека. Это же число 7 имеет значение в болезнях и кризисах. Литтре обратил внимание на близость к книге "О неделях" книги "О мускулах", где также числу 7 придается особое значение, и предполагал, что, может быть, они принадлежат одному автору. Учение о числе 7 пользовалось большой популярностью во все последующие времена. В новейшее время вопрос о значении числа 7 в греческой философии и медицине был подробно разработан в ряде статей немецким ученым Рошером, который пришел к заключению, что первые 11 глав книги "О неделях" очень древнего происхождения и представляют отрывок из какого-то натурфилософского сочинения милетской школы времен Анаксимандра и Анаксимета (Rocher W. H., Die neuentdeckte Schrift eines altmilesischen Naturphilosophen d. 6. Jahrh. v. Chr. "Memnon", Bd. V, H. 3 - 4, 1911). Несмотря на критику Дильса, мнение Рошера поддерживал проф. Маковельский, который в своей известной книге "Досократики" (ч. 1, Казань, 1914) дал русский перевод первых 11 глав. Не отрицая большой древности учения о числе 7, ведущего свое начало из Вавилона и от вавилонских жрецов-астрономов, нельзя усмотреть оснований для утверждения, что первые И глав книги "О неделях" переписаны из какого-то натурфилософского сочинения, придуманного ad hoc. О том, насколько врачи времени Гиппократа были привержены числам и числовым периодам, свидетельствуют многие книги Сборника, не говоря уже о пифагорейской школе, в которую входили многие известные врачи. Таким образом, нет ничего удивительного, что крупные врачи практики и писатели, подчиняясь духу времени, строили свое миропонимание на цифрах. То же относится и к параллели микрокосм и макрокосм, распространенной в то время.
Настоящий перевод сделан по тексту, приведенному в VIII томе издания Литтре. Впоследствии Дарамберг нашел другой более полный текст, опубликованный в томе IX того же издания.
Литература. Литтре, I, VIII, IX. - Фукс, Puschm. Gesch., 3, 211. - Маковельский, Досократики, I, XV - XXV.

Посев, зима, весна, лето, сбор плодов, осень.
5. (Литтре). В человеческой природе семь времен, которые зовут возрастами: ребенок, отрок, юноша, молодой человек, муж, пожилой, старик. Возраст ребенка - до семи лет, эпоха прорезывания зубов; отрок - до появления спермы, дважды семь лет; юноша - до появления бороды, трижды семь; молодой человек - до увеличения всего тела, четырежды семь; муж - до сорока девяти лет, семью семь; пожилой - до пятидесяти шести, семью восемь лет. А отсюда начинается старость.
20. Тепло, взрастившее наше тело, нас же и убивает.
24. Когда тепло и холод находятся в точном соотношении друг с другом, человек здравствует.
28. Прежде всего, четырехдневная лихорадка не поражает, никогда не поражала и не поразит одного и того же человека дважды, однажды излечившегося от нее; причина того в том, что она наступает, следуя собственной природе каждого человека и возрасту, который необходимо должен быть зрел: действительно, требуется, чтобы это была зрелая природа человека, которую могла бы поразить четырехдневная лихорадка, и по прошествии этого возраста возможность поражения четырехдневной лихорадкой для нее исключена.
46. Признак, наилучше определяющий больных, долженствующих выздороветь, это если горячая лихорадка не против природы; то же самое и в отношении других болезней, ибо ничего ни ужасного, ни смертельного не бывает в вещах, соответствующих природе. Второй признак - это если время года само по себе не является помощником болезни, ибо в общем человеческая природа не торжествует над силой совокупности вещей. Третий признак - это если лицо перестает быть опухлым и багровым и если вены на руках, в углах глаз и бровях приходят в состояние покоя, не имея его раньше. Между прочим, если голос становится более слабым и более ровным и дыхание более редким и более тонким, то на следующий день будет улучшение болезни. Вот что нужно принимать в соображение при приближении кризисов, а также покрыт ли язык при раздвоении чем-то вроде белой слизи; это бывает также и на конце языка, но в меньшей степени; если этот налет невелик, болезнь поддается на третий день; если более толст - на следующий день, если еще толще - в тот же день. Еще следующее: в начале болезни белки глаз необходимо темнеют, если болезнь сильна; если они снова сделаются чистыми, это указывает на полное выздоровление; если мало-помалу - более медленное; если сразу - более быстрое.
50. Все происходящее против природы при горячей лихорадке является насильственным и отчасти даже смертельным, - это первое, а второе - опасно, когда время года способствует болезни, например, лето - горячей лихорадке, зима - водянке, ибо совокупность природы побеждает; еще более это опасно при болезни селезенки.
51. Язык вначале терпкий, хотя и сохраняющий свое окрашивание, но со временем делающийся шершавым, синеватым и трескающимся, является смертельным признаком; сильно почерневший, он указывает на кризис на четырнадцатый день; самый плохой из всех - это язык черный и желтый; если недостает какого-либо из этих признаков, это указывает, что поражение в соответствующей степени меньше. Вот признаки, которые нужно принимать в соображение при острых лихорадках, когда больной должен или погибнуть, или выздороветь. Правое яичко холодное и стянутое есть смертельный признак (Аф. VIII, 11). Черные ногти и холодные, черные, сжатые пальцы ног показывают близость смерти (Аф. VIII, 12); то же самое для концов пальцев, сделавшихся синеватыми. Губы синие и отвислые, вывороченные и холодные, - смертельный признак (Аф. VIII, 13). Больной, у которого головокружение, который отворачивается от людей, которому нравится быть одному, который находится во власти сна и большого жара, - безнадежен (Аф. VIII, 15). Больной, у которого есть какой-то гнев без возбуждения, который не узнает, который не слышит, не понимает, находится в смертельной опасности (Аф. VIII, 16). При тетанусах и опистотонусах расслабление челюстей - смертельный признак; также смертельные признаки при опистотонусе - пот, расслабление тела, обратное истечение питья через нос, крики или болтливость, когда с самого начала больной потерял речь. Действительно, это признак смерти на следующий день. У больных, которые скоро умрут, эти признаки становятся более очевидными; животы растягиваются и наполняются воздухом; у таких больных дыхание становится прерывистым, как у детей, перестающих по приказу громко плакать и втягивающих дыхание в нос.
52. Наступление же смерти бывает тогда, когда тепло души выше пупка восходит к месту выше диафрагмы и вся влага будет сожжена. Когда легкое и сердце потеряют влагу, а тепло соберется в смертоносных местах, дух теплоты обильно испаряется оттуда, откуда он всецело господствовал во всем теле. Затем душа частью через кожу, частью через те отверстия в голове, откуда, как мы говорим, идет жизнь, покидает телесное жилище, холодное и получившее уже вид смерти, оставляя его желчи, крови, слизи и мясу (Аф. VIII, 18).


Терапия


Анатомия

Небольшой трактат, или, может быть, отрывок, носящий название: "Об анатомии", περί ἀνατομῆς, de anatomia, не упоминается у древних и содержится лишь в немногих рукописях. Тем не менее он несколько раз издавался отдельно в XVI веке и 2 раза в XVIII в. с обширными комментариями Триллером (Trillerus. Lugd. Batav., 1728) и Гунцием (Gunzius, Lipsiae, 1738) (Литтре, VIII, 536). Отрывок этот содержит беглое описание внутренних органов, изобилующее неточностями и утверждениями, противоречащими современным анатомическим данным, а иногда мало для нас понятными. Кроме того, он написан трудно поддающимся переводу языком. Но, как справедливо замечает Литтре, а за ним Фукс, наша задача заключается в том, чтобы понять, как древние представляли себе анатомию, а не в том, чтобы соответственно нашему знанию вносить корректуры, как это, между прочим, делали упомянутые комментаторы. Интерес отрывка заключается в том, что он относится очевидно к анатомии человека, тогда как внутренности животных были хорошо известны лицам, производившим вскрытия при жертвоприношениях. Вопрос этот разбирается Велькером (Hippocrates corpora humana insecuerit necne. Wellker, Kleine Schriften, III, Bonn, 1850).
Конечно, анатомические сведения Гиппократова сборника не ограничиваются данным отрывком; достаточно упомянуть о кровеносных сосудах, расположение которых трактуется во многих книгах Сборника ("О природе человека", "О священной болезни" и др.), об описании сердца в книге того же названия, суставов и костей в хирургических сочинениях. Но при всем этом не следует упускать из виду, что анатомия для врачей этой эпохи никогда не была самоцелью, а культивировалась постольку, поскольку она могла служить подсобным средством для практической медицины. Фукс предполагает, что данный отрывок составлен под влиянием анатомии Демокрита, который, как известно, не был врачом; это утверждение может быть основано только на филологических соображениях, так как анатомические исследования Демокрита нам мало известны.
Подробно об анатомии Гиппократова сборника трактует Гирш (Hirsch, Commentatio historica medica de collectionis Hippocratis auctorum anatomia etc. Berol., 1864); Фукс (Puschm. Gesch., I, 236-241); на русск. яз. Ковнер (249-259).

Артерия[1], начинаясь с обеих сторон глотки, оканчивается на вершине легкого и состоит из колец одинакового вида, прилаженных одно к другому по плоскости изгиба.
Само легкое выполняет грудь; обращено влево; имеет пять выдающихся концов, называемых долями, пепельного цвета; усеяно выпуклыми точками; по природе ячеисто, как осиное гнездо.
В середине легкого укреплено сердце, более круглое, чем у всякого другого животного[2]. От сердца идут к печени многочисленные трубочки (бронхи) и вместе с ними так называемая большая вена, через которую питается все тело[3]. Печень имеет такой же вид, как и все остальные части, но она полнокровнее других; имеет два выдающихся отростка, которые называют воротами, расположенные с правой стороны; из печени одна косая вена идет к нижним частям почек. Почки, одинаковые по виду, по цвету похожи на яблоки. От каждой почки идет косой проток, направляющийся к верхушке пузыря. Мочевой пузырь весь сухожильный и большой; издалека принимает участие мочевой пузырь в том, для чего он предназначен[4]. Вот шесть частей, которые природа расположила внутри и посредине. Пищевод, начинаясь от языка, оканчивается в полости, называемой также желудком (стомах) вследствие септических (гнилостных) свойств полости. На позвоночнике, позади печени, находится диафрагма. Начиная от ложных ребер, с левой стороны протягивается селезенка, похожая по виду на след ноги. Желудок же, прилежащий к печени с левой стороны, целиком сухожильный. Из желудка выходит кишка того же устройства, малая, не короче 12 локтей, свернутая в виде завитка бухтообразными извилинами, называемая некоторыми "колон"; через нее происходит передача пищи[5]. От колона идет последняя задняя кишка, снабженная большим количеством мяса и оканчивающаяся заднепроходным кольцом. Остальное размещено по порядку природой.


[1] В данном случае разумеется, конечно, трахея, но артерией называлось всякое образование в виде трубки, наполненное воздухом; φλέψ — вена или жила должна быть наполнена кровью.
[2] Здесь разумеется, очевидно, сердце человека, почему Фукс и вставляет в скобах «des Menschen».
[3] βρονχίη — бронхи, обозначают повидимому пустые трубки или каналы, т. е. артерии; большая вена, μεγάλη φλέψ, нижняя полая вена.
[4] Эта далеко не ясная фраза давала повод к различным еще менее удовлетворительным толкованиям (Литтре, VIII, 539).
[5] Здесь опять неясность: дело, повидимому, идет об ободочной кишке, но куда же делись тонкие кишки?

О сердце

Небольшое сочинение "О сердце", περὶ ϰαρδίης, de corde, выделяется из всех остальных книг Сборника: оно одно дает подробное анатомическое описание отдельного органа, относящееся при этом к сердцу человека а не животного. Сердце здесь признается главным органом, жизненным центром человека: в левом желудочке пребывает ум, и оттуда он управляет душой человека; носителем ума является врожденное тепло или огонь, питающийся чистым и светлым выделением крови. Последнее представление не чуждо другим книгам Сборника; о врожденном тепле упоминается и в "Афоризмах" (I, 14), но местопребывание мыслительной способности помещается обыкновенно в мозгу ("О священной болезни", гл.14). Само собой разумеется, что для человека, ознакомившегося с сердцем путем непосредственного наблюдения, было ясно, что сердце является началом главных сосудов, тогда как в ряде других сочинений их началом считают голову или печень и селезенку. Анатомическое описание в общем довольно точно; только клапаны между предсердиями (ушками) и желудочками не признаны за таковые, хотя подробно описывается устройство и функции полу лунных клапанов. Автор не чужд эксперименту (гл. 2 и 10) и вообще является серьезным и вдумчивым исследователем. Он склонен кроме того восхищаться целесообразным устройством отдельных частей сердца, представляя его как произведение искусного мастера, делающего все по расчету (гл. 8), - прием описания, сходный с тем, который применен Платоном в "Тимее". Но можно ли отсюда выводить заключение о "телеологическом представлении автора о личном боге" и приписывать на этом основании книгу "послеаристотелевскому стоику" (Weygoldt, Kühlewein по Фуксу), - это представляется очень сомнительным. Ко времени после Аристотеля относили книгу и некоторые другие ученые (Petersen, Falk); Фридрих (Friedrich, Hipp. Untersuch., p. 80 и сл.) после тщательного сопоставления с другими материалами считает ее доаристотелевской, замечая при этом: "искать имена авторов гиппократовских сочинений-работа для нас совершенно безнадежная и бесполезная"; Дарамберг причислял книгу к произведениям книдской школы.
Новый взгляд на происхождение книги "О сердце" высказывает Велльманн, которому принадлежит самое последнее исследование этого вопроса. Подробное изучение фрагментов сицилийских врачей и во многом близкого к ним знаменитого врача Диокла из Кариста привело его к убеждению, что учение, излагаемое в книге "О сердце", во многом близко к Платону и Диоклу, находившимся, как это установлено, под влиянием сицилийского врача Филистиона. Под влиянием воззрений сицилийской школы, в частности Филистиона, и возникло, по мнению Велльманна, исследование: "О сердце".
Литература. Фукс (Puschm. Gesch I, 225), Wellmann M. (Fragmentsammlung der griech. Aerzte, I, Die Fragmente der sikelischen Aerzte Akron, Philistion und des Diokles von Karystos, Berlin, 1901, S. 94-107).

Сердце пирамидальной формы и темно-красного цвета. Окружает его гладкая оболочка, в которой находится немного жидкости, похожей на мочу, почему и можно сказать, что сердце вращается в пузыре. Это устроено для того, чтобы оно могло биться сильно и в сохранности. Именно столько находится жидкости, сколько нужно, чтобы смягчать огонь, который пылает в сердце. Эту жидкость выделяет сердце, которое пьет, принимает и потребляет, вбирая в себя жидкость из легкого.
2. В самом деле, человек пьет много в живот; желудок-как бы воронка, которая воспринимает в изобилии питье, а также то, что мы принимаем; пьет же он также в гортань, но мало и столько именно, сколько может пройти нечувствительно через щель[1]. Действительно, надгортанник есть крышка, очень точно закупоривающая и не дающая прохода ничему, кроме питья. Вот доказательство: если кто окрасит воду в голубой цвет или красный и даст ее выпить очень жаждущему животному, лучше всего свинье, ибо это животное не отличается ни разборчивостью, ни чистотою, потом перережет ей горло в то время, как она пьет, то он найдет надгортанник окрашенным питьем, но эта операция не всякому удается. Таким образом, что касается питья, не надо отказываться верить, что оно легко проходит в трубку у человека. Но каким образом вода, попадающая в изобилии, производит расстройство и сильный кашель? Потому, отвечу я, что она идет против дыхания. И в самом деле, то, что проникает через щель медленно и постепенно, не сопротивляется вхождению воздуха, но орошение доставляет ему некоторую легкую и скользкую дорогу. Эта жидкость уходит из легкого вместе с воздухом.
3. Итак, воздух, исполнив свою роль лекарства, возвращается необходимо той же дорогой, какой прибыл, а что касается жидкости, то одна часть ее изгоняется в сердечную оболочку, другая часть возвращается с воздухом наружу. Тогда именно дыхание, возвращаясь, подымает небную занавеску. Возвращается же оно в силу естественной необходимости, так как не может составлять природного питания человека. Как же, в самом деле, ветер и вода сырые[2] могли бы служить пищей для человека? Но они являются скорее помощью против природного зла.
4. Возвратимся к прежней речи. Сердце есть очень сильная мышца не вследствие нервов (сухожилий), но вследствие густого сплетения мяса. Под одной оболочкой оно имеет два отдельных желудочка: один с одной, другой с другой стороны. Они друг на друга не похожи. Правый лежит при устье и соединяется с другим; я говорю правый желудочек, но с левой стороны, так как целое сердце помещается с этой стороны; кроме того, он очень пространный и много тоньше другого; он не занимает самой оконечности сердца, но оставляет его плотный конец и как бы пришит снаружи. Другой лежит главным образом внизу и соответствует прямо левому соску, где чувствуется сердечный толчок.
5. Сердце имеет толстую стенку; оно помещено в яме, форма которой походит на форму ступки. Оно мягко, одето легким и-окруженное им-умеряет чрезмерность теплоты, так как легкое по природе холодно, к тому же еще охлаждается дыханием.
6. Оба желудочка внутри шероховаты и как бы изъедены; левый больше правого; врожденный огонь не находится в правом желудочке, поэтому не надо удивляться, что левый желудочек имеет больше шероховатостей, так как он втягивает в себя воздух сырой; поэтому он внутри построен крепко, чтобы сохранять силу теплоты.
7. Они не имеют очевидных отверстий, если кто не отрежет верхушки сердечных ушков или конец сердца. Если кто отрежет, покажутся два отверстия в двух желудочках; если же перерезать большую вену, которая происходит из одного из них, зрение будет обмануто. Это суть источники человеческой природы, и здесь реки телесные, которые орошают целое; они же приносят жизнь человеку, и, когда они высохнут, человек умирает.
8. Близ начала вен, около желудочков, расположены тела мягкие, пещеристые, которые называются ушками, но которые не представляют собой ушных отверстий, потому что они не слышат крика[3]. Это приборы, посредством которых природа притягивает воздух. По моему мнению, это произведение искусного мастера, ибо, поняв, что внутренность эта (сердце) будет твердой, вследствие войлочного строения паренхимы[4], а дальше, что оно все будет всасывающим, он добавил ей мехи, подобно тому, как это делают литейщики в печах, так что при их посредничестве сердце добывает себе дыхание. Вот доказательство этого: ты увидишь, что сердце бьется как целое, в то время как ушки отдельно вздуваются и опускаются.
9. Итак, я говорю, что малые вены[5] совершают вдыхание для левого желудочка, а артерии для другого, потому что то, что мягко, более способно притягивать и доступно растяжению. Нужно было для нас, чтобы части, прилегающие к сердцу, были более охлаждаемы; есть, ведь, тепло и в правом желудочке, так что ввиду этого оно не получило легко действующего инструмента, чтобы совершенно не преодолеваться входящим воздухом.
10. То, что остается сказать о сердце, относится к скрытым перепонкам-произведениям, достойным упоминания. Перепонки эти и некоторые другие, похожие на паутину, в желудочках опоясывают совершенно отверстия и посылают ниточки в твердую субстанцию сердца. По моему мнению, это связи внутреннего органа и сосудов, начало аорт. Есть одна пара этих аорт[6]; у ворот каждой расположены по три перепонки, закругленные на концах в виде полукруга, и те, кто понимает дело, удивляются, как они закрывают отверстия, границы аорт[7]. После смерти, если кто, зная древний обряд, удаляет сердце[8] и если одну из перепонок отодвинет, другую же наклонит, то не войдет в сердце ни вода, ни воздух, который будут вдувать, особенно с левой стороны; там в самом деле они устроены более прочно, ибо ум человека пребывает по природе в левом желудочке и управляет остальной душой.
11. Левый желудочек не питается ни кушаньем, ни питьем, происходящим из живота, но он питается чистым и светлым излишком, истекающим из отделения крови. Он добывает себе в изобилии эту пищу из вместилища крови, которое находился очень близко, бросая лучи и кормясь его пищей, как бы из желудка и кишок, сообразно своей природе. Но для того, чтобы содержимое артерии, которое находится в состоянии волнения, не останавливало пищи, он закрывает к себе доступ. Действительно, большая артерия собирает свою добычу из живота и кишок и наполнена пищей вовсе не первого сорта. Доказательство того, что левый желудочек не питается кровью, которую мы видим, следующее: открой убитому животному левый желудочек, и все там окажется пусто, исключая известного количества ихора, желтой желчи и перепонок, о которых я уже говорил[9]. Но артерия не лишена крови, так же, как и правый желудочек. Такая, по моему мнению, причина, по которой этот сосуд[10] снабжен перепонками.
12. С другой стороны, артерия, которая выходит из правого желудочка, укреплена также спайкой перепонок, хотя она и не имеет сильных биений пульса по причине своей слабости. Она открывается в легкое, чтобы доставить ему кровь, которая ее питает, но закрывается со стороны сердца, во всяком случае не герметично, чтобы воздух туда входил, хотя не в изобилии, потому что там тепло слабое, над которым господствует примесь холода. Кровь, ведь, не тепла сама по себе, как и всякая другая вода, но она согревается, хотя большинству она кажется по природе теплой. Вот что надо сказать о сердце.


[1] Представление о том, что при питье известная часть жидкости проникает в дыхательное горло было очень распространено в то время. Что заметное количество жидкости, попадая в трахею, вызывает кашель, это конечно было известно, и на этом основывался лечебный прием книдской школы для вызывания сильного кашля (см. «О внутренних страданиях»). Здесь указанное положение подтверждается экспериментом in vivo, правда, настолько грубым, что он ничего доказать не может, так как в момент перерезки горла надгортанник и мышцы гортани вряд ли могут функционировать правильно. Представление это, однако, разделялось не всеми: просвещенный и вдумчивый автор 4й книги «Болезней» (он же автор кн. «О семени и природе ребенка») в гл.25й очень подробно его опровергает.
[2] «Сырой» здесь, как и ниже в гл.6, обозначает не влажный, а «грубый», «несоразмеренный», составные части которого не уравновешены должным образом (см. «О древней медицине», прим. 4).
[3] Ушки, οὔατα; нужно ли пояснять, что они обозначали не auricula cordis (ушки современной анатомии), а предсердия, так же как франц. oreillettes и английск. auricles.
[4] «Вследствие войлочного строения (τὸ πιλπτιϰόν) паренхимы»: это чтение Литтре; другой вариант «вследствие творческой пластической (πλαστιϰόν) силы того, что в сердце изливается», принят Фуксом. Следует заметить, что термин «паренхима» (в подлиннике здесь ἔγχυμα) введен много позднее Эразистратом.
[5] Легочные вены.
[6] Легочная артерия и аорта.
[7] Полулунные клапаны.
[8] Вынимание сердца производилось по строго определенным религиозным предписаниям; о них сообщает Гален в книге: «De anatomicis administrationibus», VII, 2. Знаменитый анатом Гиртль пишет по этому поводу: «Особым приемом при вскрытии грудной клетки пользовались гаруспеки, чтобы, не рассекая ребер, но вырезав мечевидный хрящ, проникнуть к оболочкам сердца. Этот способ вскрытия усвоил также Гален: сильно приподняв или своими пальцами, или крючком острие хряща и раздвинув кругом все прилежащие соседние части, ты будешь вскрывать» (Hyrtl, Antiquitates anatomicae rariores, Vindobonae, 1835).
[9] Эти перепонки–двустворчатый клапан с сухожильными нитями, значение которых осталось неизвестным автору.
[10] Сосуд, άγγεῖον, здесь обозначает не аорту, а сердце.

О железах

Книга "О железах", Περὶ ἀδένων, de glandulis, ни в древности, ни позднее не привлекала к себе особого внимания. Гален упоминает о ней, но считает подложной; Эрмеринс приписывает ее книдской школе, к чему склоняется и Фукс. Между тем, для истории медицины сочинение это представляет немалый интерес, так как в нем одном мы находим систематическую сводку того, что греческая наука знала о железах. Главное здесь не столько анатомия, сколько физиология и патология: выяснение значения желез в общей экономии организма и их заболевания, которые связываются с учением об истечениях жидкостей в организме-катаррах. В этом пункте сочинение примыкает к патологии многих книг Сборника, где идет речь об истечениях и отложениях; здесь только учение это более систематизировано: автор насчитывает семь катарров. Меньшее число их мы находим в книге "О мясе". К числу желез автор относит также почки и мозг, в котором сосредоточивает умственную деятельность, как видно из перечисления его болезней. Возникновение волос и образование молока описывается сходным образом с книгой "О природе ребенка". Вообще точек соприкосновения с другими книгами Сборника имеется довольно много, но роль желез в здоровом и больном организме выясняется здесь впервые, - в этом несомненная оригинальность книги. Интересно отметить, что много веков спустя знаменитый Мальпиги (XVII в.), закладывая фундамент микроскопической анатомии, вновь обратил особое внимание на роль желез в организме и также считал мозг железой. Его гландулярная теория держалась в науке довольно долго в начале XVIII века.

Относительно общего устройства желез дело обстоит таким образом: они по природе губчатые, редкие и жирные; это не мясо, подобное остальному телу, ни нечто другое, похожее на тело, но они рыхлы и имеют многочисленные вены; если ты их разрежешь, истечение крови обильно; вид их белый, как слизь; наощупь они подобны шерсти. Если ты их раздавишь пальцами, употребляя много силы, то железа выделяет маслянистую жидкость, и она даже раздробляется и исчезает.
2. Они болеют не часто, но если болеют-то вместе с остальным телом или же поражаются идиопатически; они мало принимают участия в страданиях тела. При их болезни делаются опухоли, шишки выходят наружу, и жар овладевает телом; они испытывают это, когда наполняются влагой, притекающей к ним из остального тела. Этот приток прибывает из остального тела через вены многочисленные и полые, проходящие через них таким образом, что жидкость, которую они притянули, легко совершает свой путь в их внутренность. Если приток будет обильный и болезнетворный, то железы направляют к себе остальное тело. Таким образом, воспламеняется лихорадка, и железы набухают и воспаляются.
3. Более многочисленные и большие железы находятся внутри тела в своих углублениях, суставах и повсюду в остальных местах, где есть влага, точно так же, как в богатых кровью местах. Одни существуют для того, чтобы, получая поток, идущий сверху в их углубление, притягивать его к себе, другие-чтобы, собирая влагу, происшедшую в суставах вследствие трудов, вытягивать излишек, который посылают суставы. Таким образом, нет совершенно разлития влаги в теле, ибо, .если внезапно образуется какой-нибудь приток, то из этого не происходит последующего разлития, так как и малое и многое поглощается железами.
4. Таким образом, железы, пользуясь выгодой вследствие изобильной влаги остального тела, находят в ней пищу, им подобающую; и, действительно, там, где находятся влажные части в теле, там находятся железы. Доказательство: там, где находится железа, находятся также и волосы. Природа производит железы и волосы, и те и другие служат для одного и того же; одни для притекающей, как было сказано раньше, жидкости; волосы же, имея выгоду от желез, рождаются и увеличиваются, собирая то, что преизобилует и выбрасывается на окраину. Но там, где тело сухо, нет ни желез, ни волос, в то время как в частях нежных, упражняемых и изобилующих влагой, имеются железы и волосы. Железы находятся вблизи ушей по эту и по ту сторону, с каждой стороны жилы, которую перерезают на шее, поэтому там же есть и волосы с двух сторон. Подмышками-железы и волосы; пахи и лобок также имеют железы и волосы; в теле это-полые части и подвержены преизобилованию жидкостями, ибо они работают и изо всех частей тела наиболее двигаются.
5. Остальные же части имеют только железы, как, например, внутренности; они имеют в действительности большие железы в сальнике, но волос не имеют. И, действительно, на болотах и очень влажных местах земли семя не всходит и не пытается выйти поверх почвы, но загнивает и задыхается вследствие излишества, ибо семя сжимается. В кишках чрезмерность и обильная жидкость сжимает таким же образом волосы и они не могут произрастать. Железы там больше, чем где-либо в теле; они поглощают вследствие сжатия излишнюю влагу в кишках, а кишки получают от сосудов и передают сальнику влагу; сальник же распределяет ее в железы.
6. Имеют железы также и почки, ибо они насыщены обильной влагой. Там железы больше, чем другие существующие железы, так как притекающая жидкость не поглощается почками, но вытекает вниз к мочевому пузырю. Таким образом, то, что они получают для себя из каналов, они к себе притягивают.
7. Есть также еще много других желез, совсем маленьких в теле, но я не хочу уклоняться речью в сторону, так как это описание касается только самых важных. Итак, я возвращусь к своему предмету и скажу об устройстве горловых желез. Горло имеет по одну и по другую сторону железы, и называются эти железы миндалинами. Их польза и назначение следующее: голова расположена вверху, полая, круглая и полная вся кругом влаги, происходящей из остального тела; в то же время тело посылает голове всякого рода испарения, которые голова снова обратно отсылает, ибо то, что притекает, не может там оставаться, не имея там местопребывания, если только голова не больна. В этом случае влага не отсылается, но она получает преобладание и, когда притягиваемое отсылается к железам, происходит поток, и истечение не причиняет никакого страдания, пока оно мало обильно и пропорционально и пока железы господствуют, но, если поток обилен и едок, если он едок и вязок, горло воспаляется, опухает и растягивается и таким образом боль достигает уха. Если охвачены обе стороны, то заболевают оба уха, а если одна сторона, то только одно. Когда, напротив, поток состоит из слизистой, обильной, белой материи, то также бывает воспаление и это воспаление ввиду того, что жидкость стоячая, обращается в свинки. Эти болезни шеи хуже.
8. На подмышки также распространяется поток, который, если он обилен и состоит из едкой жидкости, производит опухание. Подобным же образом в пахах железы притягивают влагу, происходящую из верхних частей, и, если она получает преобладание, образуется бубон, нагноение и воспаление, подобное воспалению подмышками и горла. Повидимому, там железы также причиняют и хорошее, и дурное. Вот что я должен сказать об этом.
9. Кишки вполне получают насыщение пищей и питьем; они получают также влагу, которая находится под кожей. Вся эта влага поглощается таким же образом, как предшествующая, но там она в большинстве случаев не производит болезни, в отличие от того, что случается в суставах, ибо железы многочисленны, открыты и не полы; одна поглощает не больше, чем другая, и, если бы какая-либо желала иметь больше, она не может иметь излишка; каждая может удержать только небольшое количество жидкости, которая притекает в широко разветвленную часть. Отсюда равенство для всех.
10. Голова также имеет железы. Мозг подобен железе. Действительно, мозг бел, рыхл, как железы. Он оказывает голове те же услуги, какие оказывают железы: именно, на основании изложенного мною, помогает удалению влаги и посылает к наружной окраине происходящий от потока излишек. Мозг больше, чем другие железы, и волосы на голове - длиннее, чем другие, так как мозг больше и лежит в голове в широком пространстве. Он производит болезни и большие, и меньшие, чем другие железы, и производит это, когда посылает к нижним частям тела свой преизбыток.
11. Истечения, идущие из головы, как выделения, происходят естественным путем через уши, глаза, ноздри. Вот три. Другие приходят через нёбо в глотку и гортань; еще другие-через вены в спинной мозг и в седалище; в общем числе их семь. Эти истечения, если они расходятся, являются нечистотой мозга; если же они не расходятся, отсюда происходит болезнь его. То же самое по отношению к остальному телу; если эти потоки идут в нижние части, а не наружу, то из этого происходит большое расстройство для этих частей; отсюда происходит изъязвление и, если мозг посылает едкое истечение, оно изъязвляет и разъедает пути. Если поток обилен и спускается вниз с силой, то истечение не останавливается до тех пор, пока не исчерпает полностью того, что спускается. Мозг, отсылая наружу и получая другое, находится постоянно в одном и том же состоянии: он притягивает жидкости и производит болезни. То и другое вместе, если им пренебречь, ослабляет природу человека и, если она страдает, происходит двоякий вред. Страдания природы будут таковы: во-первых, вышесказанные истечения, плохо переносящие полноту и раздражающие части своими несоразмерными и необычными свойствами; с другой стороны, мозг терпит ущерб и сам не здоров. Если же он отягощен едкой жидкостью, то получает различные расстройства; помрачается ум; мозг охватывается спазмами и производит судороги во всем человеке; иногда этот даже не издает голоса, задыхается; такому поражению имя-апоплексия. В других случаях истечение не является едким, но, вторгаясь в излишке, оно производит страдание; ум расстраивается, и больной ходит взад и вперед, думая обо всем и видя все иначе, чем оно есть, и обнаруживая характер своей болезни в насмешливых улыбках и странных видениях.
13. Другое истечение идет на глаза; отсюда-офтальмии; напухают глаза. Если истечение идет к носу, оно раздражает ноздри, не производя ничего другого страшного, ибо пути широки и достаточны для того, чтобы самим себе оказать помощь; к тому же не склонно к накоплению то, что от них исходит. Напротив, уши представляют кривой и узкий проход; мозг же, который близок к ним, давит на них. Если он страдает этой болезнью, то и ухо от обильного притока большей частью начинает выделять, и с течением времени отделяется вонючий гной и вытекает наружу. Таким образом, истечения наружу очевидны для глаза; в общем они не смертельны.
14. Если истечение идет позади, через нёбо, и слизь достигает желудка, то бывают при этом поносы, но не болеют. Если же слизь остается внизу, то образуется закупорка кишок. Хронические болезни таковы: у иных истечение идет через нёбо в горло; если оно обильно и долгой длительности, то порождаются болезни чахоточные, ибо легкие наполняются слизью и образуется гной. Гной разъедает легкие, и больные не легко выздоравливают. Часто даже хороший и с проникающим умом врач не может понять причины. Другая болезнь происходит от истечения из головы через вены к спинному мозгу; оттуда оно устремляется на крестец, куда спинной мозг сам приводит истечение, и отлагается в седалищных углублениях. Если седалища приходят к сухотке, человек чахнет и не желает больше жить, ибо тотчас заболевают ребра, за ними обе ноги и бедра, и больные постепенно гибнут, лечимые долгое время; таким образом человек слабеет и умирает. Вот что я должен был сказать об истечении, идущем из головы.
15. Существуют также и другие болезни: поражения головного мозга, бреды, мании. Все они опасны; при них и мозг страдает и другие железы также. Действительно, он имеет тонус...
16. Железы на груди называются грудями; они развиваются у тех, кто дает молоко, и не развиваются у недающих его; женщины его дают, а мужчины не дают. У женщин природа желез рыхлая, как и остальное тело, и груди изменяют в молоко пищу, которую притягивают к себе. Прилив к грудям для питания ребенка после родов происходит из матки; это-пища, которую сальник, сжатый плодом, выжимает и заставляет итти к верхним частям. Но у мужчин плотность и твердость тела очень способствуют тому, чтобы железы не были большими. Действительно, тело мужское-грубое и подобно плащу, плотному на-глаз илинаощупь; женское тело-редко, рыхло и на-глаз и наощупь подобно шерсти. Таким образом, то, что редко и мягко, не позволяет уходить влаге, в то время как мужское даже не получает ее, будучи плотным и неуступчивым; к тому же труд делает крепким тело, так что оно даже не имеет куда бы принять какой бы то ни было излишек Таким образом, это рассуждение показывает, что необходимо, чтобы груди, соски и остальное тело у женщины были рыхлы и мягки, и вследствие досуга, и вследствие сказанного, в то время как у мужчин-противоположное. Груди подвержены опухолям, воспалениям, вследствие порчи молока; но они исполняют те же обязанности, что и железы, о которых речь шла прежде, уничтожая излишек остального тела. Доказательством этого служат женщины, потерявшие одну грудь вследствие болезни или какого-нибудь другого случая: их голос становится грубым; влага изобилует в горле; они выделяют много мокроты, страдают головными болями и хворают вследствие этого. Действительно, молоко, идущее из матки, посылается, как прежде, потоком в верхние сосуды, но, так как не имеется подходящих сосудов, оно идет к существенным частям тела-сердцу и легкому, и женщины задыхаются.


О природе человека

Книга "О природе человека", περὶ φύσιος ἀνϑρώπου, de natura hominis, хорошо известная в древности, не представляет собой единого целого. Еще Гален в своем комментарии заметил это и разделил книгу на 3 части. Первая часть, которая собственно и трактует о природе человека и составляет одно целое, занимала в рукописях Галена 240 строк из 600 всей книги, в наших изданиях главы 1-8. Затем следует часть, содержащая разнообразные заметки о болезнях, их возникновении и зависимости от окружающих условий, осадках мочи, лихорадках и т. д.; не связанные между собой, они занимают в изд. Литтре гл.9-15. Среди них совершенно неожиданно, без какой-либо связи с остальным, помещено описание хода вен в теле (гл. II). Аристотель в истории животных (III, 3) приводит такое же описание с указанием, что оно принадлежит Полибию. Последние 9 глав, за исключением конца, опять представляют нечто целое, но совершенно иного рода: это-правила здорового образа жизни, написанные для широкой публики. Гален замечает, что это - "маленькая книга о диэте здоровых". В рукописях и первых изданиях книга "О природе человека" помещалась целиком; Литтре первый в своем издании выделил последнюю часть под заглавием: "О здоровом образе жизни" в особую книгу. В таком виде она помещена и в настоящем издании. Относительно авторства книги различные взгляды высказывались еще в древности, и разногласия эти продолжаются и в настоящее время. Подробное обсуждение этого вопроса произведено было Фридрихом в его Hippocratische Untersuchungen (1899), где ему посвящена особая глава (IV). Гален и большинство в его время считали автором первой части Гиппократа, другие отрицали это, третьи приписывали Полибию, зятю Гиппократа. Относительно других частей Гален высказал следующее предположение. Во время царствования Атталидов и Птоломеев, которые соревновались между собой в приобретении книг, открылся широкий простор для всякого рода подделок и составлений. И вот некто взял две небольших и поэтому малоценных книги "О природе человека" и "О диэте здоровых" и соединил их вместе. А для повышения цены он же, или кто нибудь другой, поместил в середину разные отрывки. Эта гипотеза долгое время держалась в науке, но Фридрих предлагает другое объяснение. Он думает, что какой-нибудь врач в гиппократово время переписывал для себя разные сочинения целиком или частью и делал выписки из разных книг для памяти-обычай, о котором упоминает Платон в "Федре", - и такая "памятная книга" (ὖπόμυημα) попала затем в Александрийскую библиотеку под именем гиппократовой. Несомненно во всяком случае, что собранный в книге материал исходит из кругов, близких к Гиппократу и косской школе. В новейшее время многие ученые считают автором первой части книги Полибия, среди них такие, как Литтре, Христ, Дильс, Гомперц. Но более глубокий анализ выдвигает против этого мнения следующие соображения. Первые 8 глав книги "О природе человека" представляют собой речь (λογος), предназначенную для произнесения в собрании, написанную с большим мастерством по правилам софистической риторики. Автор опровергает учения натурфилософов об единой природе мира, сводя их к учению Мелисса, развившего это положение до крайних пределов, и, исходя отсюда, философствующих врачей, которые признавали состав и происхождение человеческого тела из единой жидкости. В противоположность этому он выдвигает собственные положения, утверждая их с полной ясностью и отчетливостью ("А я утверждаю", так наз. Ichstil софистов). Далее следует изложение учения о 4 основных жидкостях человеческого тела (кровь, слизь, желтая и черная желчь) и роли каждой из них в возникновении болезней, причем главное внимание обращается на связь этих жидкостей и вызываемых ими болезней с временами года. Автором этой речи был несомненно врач, но врач хорошо образованный софистически и сам с философским уклоном. Трудно предполагать, чтобы такие практические врачи, как Гиппократ и Полибий, могли произносить речи подобного рода, особенно принимая во внимание плохую репутацию, которую имели публичные диспуты в кругах серьезных врачей, и некоторое влияние на автора италийской школы (Эмпедокла), которое вскрывает Фридрих. Он предполагает, что автором речи был какой-нибудь иатрософист. Излагаемая им гуморальная патология считалась, однако, в последующие времена характерной для Гиппократа и положена в основание так называемой догматической школы. И книга "О природе человека" пользовалась поэтому большим вниманием; ее комментировали Сабин, Гален и ряд врачей XVI и XVII века. В XIX веке она послужила темой для диссертации знаменитого впоследствии гигиениста Петтенкофера (Pettenkofer, 1837); основательные комментарии были даны Баумгауэром (van Baumhauer, 1843).
Что касается последующих глав, начиная с 9-й, то первую часть 9-й главы Диоскорид приписывал Гиппократу, сыну Фессала, и гл.11-я (распределение вен в теле), как было уже сказано, приписывалась Полибию. В остальных главах можно отметить ряд параллельных мест с "Афоризмами" и другими книгами Сборника. Описание лихорадок в последней главе разнится от описания, данного в "Эпидемиях" (I, гл.II), и термин для обозначения постоянных лихорадок (ούνοχοι вместо ουνεχεῖς) принадлежит позднейшему времени.
Литература у Литтре (VI, 30), Фукса (Puschm. Gesch., I, 219) и Фридриха (Hippocratische Untersuchungen, Berlin, 1899).

Кто привык слушать рассуждающих о человеческой природе с точки зрения более высокой, чем она относится к медицинскому искусству, для того, конечно, настоящая речь совершенно не представит интереса. И в самом деле, я не буду говорить, что человек всецело есть воздух, или огонь, или вода, или земля[1], или что-либо другое, что не представляется очевидным образом в человеке. Я предоставляю это говорить желающим. Но мне кажется, что утверждающие такие вещи не имеют правильного познания, потому что хотя все они мыслят одно и то же, однако говорят не одно и то же, но к мысли своей привносят одно и то же заключение, ибо они говорят, что то, что есть, есть одно и что оно является единым и всем, но в наименованиях они не согласны: один из них утверждает, что воздух есть это единое и целое, другой-что огонь, третий-вода, а иной-земля; при этом всякий доказывает свою речь свидетельствами и доводами, не имеющими ровно никакого значения, ибо, когда все они мыслят одно и то же и однако говорят не одно и то же, то очевидно, что они не знают этого. И присутствующий при их диспутах лучше всего узнает это из того, что в спорах друг с другом одних и тех же лиц в присутствии одних и тех же слушателей никогда не является победителем один и тот же три раза сряду, но побеждает то один, то другой, то третий, у кого язык наиболее бойкий и влияющий на толпу. Между тем, справедливость требует, чтобы тот, кто заявляет себя правильно познающим что-либо о вещах, всегда оказывался победителем в споре, раз он знает то, что истинно, и это правильно выражает. Но те люди, как мне кажется, собственными своими словами, которыми пользуются при споре, сами же себя по своему неразумию опровергают и подкрепляют мнение Мелисса[2]. Но довольно говорить о них.
2. И из врачей также одни утверждают, что человек есть только кровь, другие-желчь, а некоторые, что он есть слизь. И все они привносят одно и то же умозаключение. Ведь они утверждают, что есть нечто одно, которое всякий из них хочет назвать, и оно, будучи единым, вынужденное теплом и холодом, меняет свою форму и силу и делается сладким и горьким, белым и черным или чем-нибудь иным в том же роде. Но мне кажется, что и это все обстоит иначе. Итак, весьма многие проповедуют нечто такое или весьма близкое к этому. А я утверждаю, что если бы человек был единое, то он никогда не болел бы, ибо, раз он единое, ему не от чего будет болеть[3]. А если даже и будет болеть, то необходимо, чтобы и исцеляющее средство было единым. А между тем их много, так как много есть в теле таких вещей, которые, действуя друг на друга против природы, разогреваются или охлаждаются, высушиваются или увлажняются и производят через это болезни. Существуют таким образом многие виды болезней, а также многообразное лечение их. Я считаю, что говорящий, будто человек есть одна кровь и ничто иное, должен показать, что человек не меняет вида и не бывает многообразным, и указать какое-либо время года или возраст человека, когда очевидно, что в человеке существует одна только кровь; естественно, ведь, чтобы было одно какое-либо время, в которое было бы очевидно, что кровь сама по себе одна в нем. То же самое я скажу и о том, кто настаивает, что человек есть одна слизь, или кто говорит, что одна желчь. А я покажу, что то, чем человек по моему мнению является, и по обычному представлению, и сообразно с природой вещей[4] всегда существует одинаковой в юноше, и в старике, и в холодное время года, и в теплое; и я представлю доказательства и раскрою необходимость, благодаря которым всякая составная часть тела получает увеличение и уменьшение.
3. Итак, прежде всего необходимо, чтобы рождение происходило не от одного, ибо каким образом нечто, будучи одним, родит что-нибудь, если оно не соединится с другим чем-либо? И затем, если не будут одного рода те, что соединяются, и не будут обладать одною и тою же способностью, то и в таком случае рождение для нас не осуществится. И опять, если соразмерно и в равной степени не будут соответствовать между собою теплое с холодным, сухое с влажным, но одно будет брать верх над другим, более сильное над более слабым, то и в таком случае не будет никакого рождения. Поэтому каким образом будет, согласно с природой, чтобы что-либо рождалось от одного, когда даже и от многих не рождается, если только нет взаимного хорошего между собой смешения[5]? Необходимо, следовательно (раз уже такова природа как всего прочего, так и человека), чтобы человек не был что-нибудь единое, но чтобы каждое из того, что содействует рождению, имело в теле такую силу, какой оно содействовало. И опять, когда тело человека умирает, необходимо, чтобы каждое из этих начал возвращалось в свою природу, именно: влажное к влажному, сухое к сухому, теплое к теплому, холодное к холодному. Такова же природа животных и всего прочего: все одинаково рождаются и одинаково умирают, ибо природа их слагается из всех вышесказанных начал, и наконец, как сказано прежде, каждое из них уходит к тому же, из чего было составлено.
4. Тело человека содержит в себе кровь, слизь и желчь, желтую и черную; из них состоит природа тела, и через них оно и болеет, и бывает здоровым. Бывает оно здоровым наиболее тогда, когда эти части соблюдают соразмерность во взаимном смешении в отношении силы и количества и когда они наилучше перемешаны. Болеет же тело тогда, когда какой-либо из этих частей будет или меньше, или больше, или она отделится в теле и не будет смешана со всеми остальными, ибо, когда какая-либо из них отделится и будет существовать сама по себе, то по необходимости не только то место, откуда она вышла, подвергается болезни, но также и то, куда она излилась, переполнившись, поражается болями и страданием. И если какая-нибудь из них вытекает из тела в количестве большем, чем требует переполнение, то опорожнение ее причиняет боль. А если, напротив, произойдет опорожнение, переход и отделение от прочих частей внутри тела, то, как выше сказано, она по необходимости возбуждает двойную болезнь-и в том месте, откуда вышла, и в том, где преизобилует.
5. Я сказал, что я покажу, что все те начала, которые, по моему мнению, составляют человека, суть одни и те же и по установленному обычаю, и по природе; и я утверждаю, что это есть кровь, слизь и желчь, желтая и черная. Но я утверждаю прежде всего, что имена их по установленному обычаю различны и что ни одному из них не дано одного и того же имени; затем, что по природе виды их различны и ни слизь никоим образом не похожа на кровь, ни кровь на желчь, ни желчь на слизь, ибо какое может быть естественное сходство их между собою, когда они не представляются похожими ни по цвету для глаза, ни по осязанию для руки, когда они не бывают сходны ни в отношении тепла, ни холода, ни сухости, ни влажности? Необходимо, следовательно, если они настолько различаются между собою и по виду и по способности, не быть им одним и тем же? если только огонь и вода не одно и то же. Из этого ты познаешь, что все они не суть одно, но каждое из них имеет собственную свою силу и природу: ведь если ты дашь человеку лекарство, которое выводит слизь, то он посредством рвоты извергает слизь, а если дашь лекарство, которое выводит желчь, его вырвет желчью. Таким же образом очищается черная желчь, если ты дашь лекарство, которое гонит черную желчь, и если в какой-либо части тела сделаешь у него рану, то из нее будет течь кровь. И все это обычно будет происходить у тебя всегда, как днем, так и ночью, зимою и летом, до тех пор, пока человек будет в состоянии втягивать в себя дыхание и обратно возвращать его; будет же в состоянии до тех пор, пока не будет лишен какого-либо из тех начал, которые ему врождены. Эти начала, как мы сказали, врождены ему, ибо каким образом они могли бы быть не врождены? Ведь прежде всего человек, пока пользуется жизнью, явно содержит в себе все эти начала, а затем он родился от человека, имеющего все это, и вскормлен в утробе человека, имеющего все это, о чем я теперь говорю и что доказываю.
6. Те же, которые утверждают, что человек есть единое, пришли к этому мнению, мне кажется, вот почему: видя, что из числа тех, которые, выпивши лекарства, погибают вследствие излишних очищений, одни извергая желчь, другие-слизь, они и подумали, что человек есть одно из тех веществ, после очищения которого они видели смерть человека. Таким же основанием руководятся и те, которые утверждают, что человек есть кровь; именно: видя зарезанных людей и текущую из их тела кровь, они и считают ее. душой человека[6]; и этими доказательствами все пользуются в своих речах. Однако, прежде всего, при чрезмерных очищениях никто никогда не умер, когда выводилась только желчь. Но по принятии желчегонного лекарства прежде всего всякий извергает рвотой желчь, а затем слизь; после этого вынуждаемые силой лекарства извергают черную желчь, а перед смертью уже и чистую кровь. То же случается и при лекарствах, изводящих слизь: прежде всего больных рвет слизью, вслед затем желтой желчью, затем черной, а перед смертью чистой кровью, и в этот момент они умирают. И действительно, когда лекарство войдет в тело, оно прежде всего извлекает все то, что ему из всех элементов, существующих в теле, наиболее сродно по природе, а затем уже извлекает и очищает и все остальное, подобно тому, как посаженные растения, когда они войдут в землю, каждое из них извлекает из земли то, что приспособлено к его природе; находится же в земле и кислое, и горькое, и сладкое, и соленое, и многое другое. Прежде всего растение наиболее влечет к себе то, что наиболее соответствует его природе, а потом уже и все остальное. Нечто подобное делают и лекарства в теле; желчегонные сначала очищают самую чистую желчь, а потом уже смешанную, и также слизегонные сначала выводят самую чистую слизь, а потом уже смешанную. И у зарезанных сначала течет кровь самая теплая и самая красная, а потом уже более слизистая и более желчная.
7. Зимою увеличивается в человеке количество слизи, так как она из всех элементов, существующих в теле, наиболее подходит к природе зимы, будучи весьма холодна. Доказательством же, что слизь весьма холодна, служит вот что: если захочешь прикоснуться к слизи, желчи и крови, то увидишь на опыте, что слизь наиболее холодна, однако, она очень вязкая и выводится с величайшим усилием после черной желчи, а все то, что выходит с насилием, делается более теплым; тем не менее она представляется по самой своей природе наиболее холодной. А что зимою тело наполняется слизью, это ясно видно из того, что зимою люди наиболее выплевывают и высмаркивают все слизистое, и именно в это время года
наиболее появляются белые опухоли[7] и другие флегматозные болезни. Но весною, хотя в теле еще имеет силу слизь, но уже возрастает кровь, потому что уж и холода ослабляются, и дожди наступают, и в это время увеличивается кровь как от дождей, так и от дневной теплоты, ибо ее природе наиболее соответствует это время года, как теплое и влажное. И поэтому знай, что люди в весеннее и летнее время особенно поражаются дизентериями, и у них течет из носа кровь, и они наиболее горячи и красны. Летом также кровь еще в силе, но в теле поднимается желчь и усиливается до осени. А в продолжение осени кровь рождается в малом количестве, потому что ее природе осень противна. Но желчь летом и осенью завладевает телом. И это ты узнаешь из тех признаков, что в это время люди и сами собою извергают рвотой желчь, и через питье лекарств очищается все желчное; это видно также из лихорадок и цвета кожи людей. Но слизь летом бывает наиболее слабою, потому что это время вследствие сухости и теплоты противоречит ее природе. В продолжение осени также и кровь весьма мало рождается в человеке, так как осень суха, и человека уже она начинает охлаждать; напротив, черная желчь во время осени бывает в наибольшем количестве и самою сильною. Но при наступлении зимы желчь, охлажденная, рождается в малом количестве, и опять умножается слизь, как вследствие обилия дождей, так и благодаря продолжительности ночей. Итак, все эти элементы содержатся постоянно в теле человека, но только вследствие перемен года они то увеличиваются, то уменьшаются: каждый в своей пропорции и сообразно своей природе, ибо всякий год заключает в себе все элементы-и теплые, и холодные, и сухие, и влажные, но ни один из них, даже на весьма малое время, не будет существовать без всех тех, которые находятся в этом мире; напротив, если будет недоставать одного какого-нибудь из них, то все исчезнут, так как вследствие одной и той же необходимости они существуют все вместе и питают друг друга взаимно, - вот так же точно, если будет недоставать какого-либо из тех элементов, которые врождены человеку, то, конечно, человек не будет в состоянии жить. Как в течение года преобладает то зима, то весна, то лето, то осень, так и в человеке преобладает то слизь, то кровь, то желчь, сначала желтая, а потом так называемая черная. И самым очевиднейшим доказательством этого служит то, что, если ты захочешь дать одному и тому же человеку одно и то же лекарство четыре раза в году, то зимою он будет извергать тебе главным образом слизистое, весною же влажное, летом желчное, а осенью самое черное.
8. При таких обстоятельствах необходимо, чтобы болезни, усиливающиеся зимою, переставали летом и чтобы те, которые появляются летом, прекращались зимою, если только они не разрешатся раньше в течение известного оборота дней, но об этом обороте нам должно будет говорить в другом месте. Для болезней, которые появляются весною, должно ждать разрешения к осени, а для появляющихся осенью по необходимости разрешение делается весною. Но если какая-нибудь болезнь переживает эти времена года/то следует знать, что она будет на год. И вот поэтому врачу надлежит лечить болезни, обращая внимание на каждый из тех элементов, который преобладает в теле, сообразно с временем года, наиболее соответствующим его природе[8].

* * *
9. Сверх всего этого должно также знать, что болезни, порождаемые переполнением, излечивает опорожнение, а рождающиеся от опорожнения лечатся наполнением и происходящие от труда лечит покой, а рождающиеся от праздности уничтожаются трудом[9]. И, вообще, врачу следует по своему благоразумию итти навстречу наступающим болезням, природным расположениям, временам года и возрастам, и все напряженное разрешать, а все ослабленное-укреплять, ибо таким путем лучше всего прекращается страдание, и в этом, по моему мнению, заключается лечение[10]. Болезни происходят частью от образа жизни, частью также от воздуха (пневмы), который мы вводим в себя и которым мы живем. Но тот и другой род болезней следует различать по такому способу. Когда много людей в одно и то же время поражаются одною болезнью, то причину этого должно возлагать на то, что является наиболее общим всем и чем все мы пользуемся. А это есть то, что мы вовлекаем в себя дыханием. Действительно, что здесь причиною служит не образ жизни каждого из нас, это очевидно уже из того, что болезнь подряд поражает всех: и молодых, и старых, и женщин, и мужчин, одинаково тех, которые пьют вино и которые пьют воду, как тех, которые питаются ячменной кашей и которые пшеничным хлебом, и тех, которые много трудятся и которые мало. Итак, не образу жизни нужно приписывать причину, когда ведущие жизнь всякого рода поражаются одною и тою же болезнью. Но когда в одно и то же время рождаются болезни всякого рода, тогда, без сомнения, причиною каждой служит образ жизни укаждого и лечение должно употреблять, восставая против причины болезни, как об этом в другом месте также мы говорили, и переменяя образ жизни, ибо очевидно, что тот род жизни, которым человек привык пользоваться или в полной мере, или большею частью, или в чем-либо одном, совершенно ему не соответствует. А узнавши это, должно его переменить и, принявши во внимание природу, возраст и вид каждого человека, а также время года и род болезни, приступать к лечению, то отнимая что-либо, то прибавляя так, чтобы, как уже раньше сказано мною, предписывать приспособительно к каждому возрасту, времени года и природе больного противоположные средства как в лекарствах, так и в образе жизни. Но когда болезнь какая-либо будет действовать эпидемически, тогда очевидно, что не образ жизни причиною ее, но то, что мы вводим в себя дыханием, и, очевидно, именно это последнее вредит нам каким-то болезненным заключающимся в нем выделением. Поэтому в такое время должно давать людям следующие советы: пусть они не переменяют образа жизни, так как причина болезни совершенно не в нем находится; пусть заботятся, чтобы тело как можно меньше наполнялось и чтобы было самым тонким, постепенно уменьшая для этого как пищу, так и питье, которые обыкновенно употребляют, ибо, если кто сразу переменит образ жизни, есть опасность, что вследствие перемены в теле может явиться что-нибудь новое. Но должно соблюдать привычный образ жизни, который ни в чем, повидимому, человеку не вредит, и сверх того должно стараться, чтобы как можно меньше входило в рот воздуха и чтобы этот последний был как можно больше иноземный, переменяя местности стран, в которых находится болезнь, а вместе с тем, утончая тёло, ибо таким образом люди меньше всего будут принуждены много и часто втягивать в себя воздух.
10. Болезни, происшедшие от самой сильной части тела, бывают весьма тяжкими. В самом деле, если они останутся там, откуда они начались, то необходимо (так как страдает часть самая сильная) страдать всему телу. Если же из самой сильной части болезни перейдут к более слабой, то имеют трудное разрешение. Те же, которые от более слабых частей переходят к более сильным, легче разрешаются, так как все, что приливает к ним, легко уничтожается силою этих частей тела.

* * *
11. Самые толстые вены имеют такое расположение: их в теле 4 пары[11], из которых первая идет от головы сзади через шею, снаружи позвоночного столба, стой и другой стороны проходит мимо седалища в ноги, а затем через голени доходит до внешней части лодыжек и до ступней. Поэтому при болезнях спины и седалищных частей сечения вены должны делаться под коленами и снаружи лодыжек. Другие же вены, называемые яремными, происшедшие из головы подле ушей, направляются через шею внутрь по позвоночному столбу с той и другой его стороны, подле поясницы, к тестикулам и бедрам, и через подколенки с внутренней части, и затем через голени к внутренним частям лодыжек и к ступням. Поэтому при болезнях поясницы и тестикул кровь должно пускать из подколенок и внутренней стороны лодыжек. Третья пара вен идет из висков через шею под лопатки, затем направляется к легкому, и одна переходит с правой стороны к левой, а другая с левой - к правой. И правая, подходя из легкого под сосок, стремится к селезенке и почке, а та, которая идет из легкого от левой стороны к правой, подходя под сосок, направляется в печень и почку; оканчиваются та и другая в заднем проходе. Четвертая пара из передней части головы и глаз проходит под шеей и ключицами, затем сверху плеча направляется в изгиб локтя, потом через предплечье к кистям рук и к пальцам и опять от пальцев через ладони рук и предплечье вверх в изгиб локтя и через нижнюю часть плеч к подмышкам, и сверху через ребра одна доходит до селезенки, а другая до печени, затем через живот, та и другая оканчивается в детородных частях. Таково расположение толстых вен. Но, кроме того, из желудка в тело выходят весьма многие и различные вены, через которые в тело переносится питание. Направляются также еще другие вены из толстых вен, как внешних, так и внутренних, в живот и к остальному телу и соединяются между собою внутренние с внешними и, наоборот, внешние с внутренними. Кровопускание должно делать сообразно с изложенным, и должно стараться, чтобы рассечение вен происходило как можно дальше от тех мест, в коих обыкновенно происходят боли и собирается кровь; таким образом меньше всего может случиться внезапно сильная перемена, а с другой стороны, разрушая привычку, ты достигнешь того, что кровь не будет более собираться в одном и том же месте.

* * *
12. Те, которые много отхаркивают без лихорадки и у которых без болезни оседает много гноя в моче, а также те, которые имеют кровавые испражнения, как при дизентериях, и притом продолжительные, в возрасте 35 лет и старше, - у всех таковых болезни рождаются от одной и той же причины. В самом деле, эти люди по необходимости, когда были юношами, предавались неумеренным телесным упражнениям и трудам и были работниками, но затем, оставивши труды и приобретя тело мягкое и много отличное от прежнего, они имеют состояние тела, до такой степени расходящееся с тем, что было прежде и приращено впоследствии, что в нем нет однородности. Поэтому, когда люди, находящиеся в таком состоянии, впадают когда-либо в болезнь, то они тотчас выходят из нее, но после болезни, с течением времени, тело их разжижается, и через вены, в том месте, где они обыкновенно бывают наиболее широкими, начинает истекать нечто весьма похожее на ихорозную жидкость. Если течение направится к нижней части живота, то почти то же, что находится в теле, оттуда также выходит через извержение; ибо, так как путь его идет вниз, то оно и не задерживается дольше в кишках. У кого истечение направлется в грудь, у тех делается нагноение, ибо вследствие того, что путь очищения идет вверх, оно долго остается в груди, и тогда оно загнивает и делается похожим на гной. У кого же течение изливается в мочевой пузырь, то вследствие теплоты этого места оно делается теплым, белеет и выделяется, часть самая рыхлая всплывает вверх, а самая густая, что и называется гноем, оседает. У детей, вследствие теплоты этого места и всего тела, образуются камни, чего у взрослых мужчин благодаря холоду в теле обычно не происходит, ибо твердо следует знать, что человек в первом возрасте бывает самым теплым, в конце жизни - самым холодным, потому что, когда тело растет и стремится к силе, оно необходимо бывает теплым, а когда оно вянет и начинает склоняться к исходу, то делается холоднее. И вот на этом основании, чем более в первые свои дни человек растет, тем он делается теплее, а в последние дни, чем более увядает, тем по необходимости бывает холоднее. Те, которые так предрасположены, выздоравливают сами собой и большинство-на сорок пятом дне с того часа, как начнется у них разжижение. Те же, которые перейдут это время, выздоравливают сами собой в продолжение года, если какая-нибудь другая болезнь не захватит человека.
13. Те болезни, которые возникают в малый промежуток времени и причины которых легко узнать, предсказываются очень верно. И лечение их должно ставить так, чтобы противодействовать причине болезни, ибо таким образом то, что возбудило болезнь в теле, легко разрешается.
14. У кого в моче оседают песчинки или сростки, у тех, вначале, в толстой вене[12] образовались туберкулы и загноились; затем, так как эти опухоли не так скоро разрываются, сростки от гноя увеличиваются и через вену с мочой выдавливаются наружу в мочевой пузырь. Но у кого только кровавая моча, у тех есть страдание в венах. А если у кого в густой моче выходят маленькие тельца наподобие волосинок, то следует знать, что они происходят от почек и у артритиков. Но если у кого моча бывает чистою, а между тем там и сям плавают в ней некоторые частички отрубей, у таких мочевой пузырь страдает чесоткой[13].
15. Лихорадки большею частью происходят от желчи[14], и их четыре вида, кроме тех, которые сопровождают особые болезни; имена их таковы: постоянная, ежедневная, трехдневная и четырехдневная. Так называемая постоянная происходит от обильнейшей и весьма чистой желчи, и кризисы происходят в очень короткое время, так как тело, нагреваясь сильным жаром и никогда не охлаждаясь, скоро разжижается. Ежедневная лихорадка после непрерывной происходит вследствие большего количества желчи и, в сравнении с другими, весьма скоро оставляет, но бывает настолько продолжительнее непрерывной, насколько из меньшей желчи происходит, и при ней тело имеет отдых, между тем как при постоянной лихорадке тело никогда не отдыхает. Трехдневная же продолжительнее ежедневной и происходит от меньшего количества желчи, и чем дольше в ней тело отдыхает сравнительно с ежедневною, тем продолжительнее бывает эта лихорадка ежедневной. Четырехдневные же лихорадки во всех остальных отношениях таковы же, но бывают настолько продолжительнее трехдневных, насколько меньше имеют желчи, испускающей теплоту, а также и потому, что при них тело охлаждается больше; но у них, вследствие черной желчи, прибавляется этот излишек, и трудность избавления от них, ибо черная желчь, будучи наиболее клейкой из всех соков, находящихся в теле, производит наиболее продолжительные остановки. А что действительно четырехдневные лихорадки имеют связь с меланхолическим соком, это ты узнаешь из того, что люди схватываются четырехдневными лихорадками особенно осенью и в возрасте от 25 года до 45-го, так как и возраст этот в сравнении с другими наиболее подвержен черной желчи, и осень сравнительно с другими временами года наиболее к ней приспособлена. Если же кто будет схвачен четырехдневной лихорадкой вне этого времени и этого возраста, то достоверно знай, что эта лихорадка не будет продолжительна, если что-нибудь другое не повредит человеку.


[1] Сабин, один ив комментаторов книги, читал это место, по словам Галена, так: «Я не буду говорить, что человек всецело есть воздух, как Анаксимен, или вода, как Фалес, или земля, как в известном отношении Ксенофан». Кроме Анаксимена воздух началом вещей считали Идей и Диоген Аполлонийский; огонь—Гераклит Ефесский.
[2] В одном из кодексов (Флорентийский) на полях находится примечание: «Мелисс и Парменид–философы физики; один говорит, что сущее едино и бесконечно, Парменид же — что существ много и они ограничены. Оба опровергаются Аристотелем, великим философом»… Мелисс из Самоса довел до крайности основные положения элейской школы об единстве сущего, утверждая, что многого не существует.
[3] Автор повторяет здесь аргументацию Мелисса в целях ее опровержения.
[4] Κατὰ τὸν νόμον ϰαὶ ϰατὰ τὴν φύσιν, буквально: по закону и по природе, см. «О воздухах, водах и местностях», прим. 11.
[5] Смешения, ϰρῂσιος, кразис. К этому месту Гален делает следующее примечание: «Впервые из всех, о ком мы знаем, Гиппократ выставил утверждение, что элементы смешиваются между собой, и этим он отличается от Эмпедокла, ибо хотя тот говорит, что мы и все остальные существа на земле состоим из одних и тех же элементов, но последние не смешаны между собой, а в виде тонких частичек расположены друг подле друга и взаимно касаются». Смешение, «mixtio» и в позднейшей химии имело значение химического соединения.
[6] Место душе отводил в крови Эмпедокл и, по свидетельству Аристотеля, Критий.
[7] Белые опухоли–отеки и водянка (anasarca и ascites).
[8] На этом оканчивается 1я часть книги, которую Гален считал согласной с духом Гиппократа и подлинной. Дальше идет по его выражению «пестрое» (ποιϰίλον).
[9] То же в кн. «О ветрах», гл.I, и в «Афоризмах», II, 22.
[10] Диоскорид, по словам Галена, отметил абзац от начала гл.9 до этого места строчка за строчкой значком ὀβελός, которым знаменитый критик Гомера Аристарх отмечал сомнительные стихи. Он предполагал, что это место принадлежит Гиппократу III, сыну Фессала (внуку Гиппократа). Остальная часть этой главы по Лондонскому Анониму принадлежит самому Гиппократу: к этому мнению склоняется и Гален.
[11] Описание хода сосудов человеческого тела в этой вставной главе принадлежит, как было сказано, Полибию, о чем свидетельствует Аристотель («Ист. животн.», III, 3). Это учение о 4 главных венах, отходящих от головы, является самым древним в Гиппократовом сборнике; оно повторяется слово в слово в кн. «О природе костей», гл.9. Другое более позднее учение о двух главных сосудах с правой и левой стороны от печени и селезенки находится в книге «О священной болезни» и некоторых других; оно соответствует схеме Диогена Аполлонийского с теми же двумя сосудами, носящими другое название–полая вена и аорта. Третье правильное учение излагается в книге «О сердце», «О мясе» — сосуды происходят из сердца; его же держится Аристотель. Данные о некоторых периферических сосудах приводятся в «Эпидемиях», II и V. Гален оспаривает, что описание вен гл.11й принадлежит Полибию: так не мог писать, по его мнению, ни один врач. «Ни один из врачей, более или менее точно занимавшихся анатомией, не говорил, что от головы вниз по телу идут 8 вен, ни Диокл, ни Праксагор, ни Эразистрат, ни Плейстоник, ни Филотим, ни Мнезифей, ни Диевх, ни Хризипп, ни Антилен, или Мидий, или Еврифон, ни один врач из древних»… (XV, 135). Но следует помнить, что во времена Галена анатомия стояла на очень высокой ступени, и ему трудно было представить всю глубину анатомического невежества 600 лет назад.
[12] Разумеется vena cava.
[13] Ср. «Афоризмы» IV, 78, 76, 77.
[14] В «Эпидемиях» I, 3 отд., гл.11, дано другое учение о лихорадках.

О здоровом образе жизни

Как было уже сказано, книга "О здоровом образе жизни", περὶ διαίτης ὑγιεινῆς, de diaeta (victu) salubri, составляла в древности одно целое с книгой "О природе человека" и была выделена Литтре. Она, действительно, представляет собой совершенно самостоятельное произведение, трактующее о диэте для здоровых людей без всякой связи с предыдущим. Гален считал автором ее Полибия, зятя Гиппократа.
Книга написана простым, понятным языком и дает указания о диэте в различные времена года (гл. 1), для людей различной конституции и возраста (гл. 2), указания о прогулках (гл. З), советы желающим похудеть и потолстеть (гл. 4), правила, когда и как целесообразно принимать рвотное и ставить клизмы в целях диэтетических (гл. 5); далее следует купанье (гл. 6) и глава о гимнастических упражнениях (7). Последние две главы в переводе опущены, так как они не имеют отношения к теме. Многие места в книге стоят в связи с "Афоризмами" и "О воздухах, водах и местностях", представляя дальнейшее развитие высказанных там мыслей, поэтому происхождение книги из круга лиц, близких к Гиппократу, не подлежит сомнению.
Литературу см. "О природе человека".

Частные люди[1] должны вести такой образ жизни: зимою они должны как можно больше есть, а пить как можно меньше; питьем пусть будет вино, возможно менее разбавленное, а пищею хлеб и все жареные блюда; но зелени в это время года должно употреблять как можно меньше. От такого образа жизни тело будет наиболее теплым и сухим. Но когда настанет весна, больше следует вводить в себя напитков, именно вина, разведенного большим количеством воды, и пить глотками, а кушанья должно употреблять более мягкие и поменьше; хлеб совсем устранить, а употреблять мазу[2]; также следует устранить мясо и все жареное заменить вареным. Также и зеленью следует пользоваться уже немного, чтобы человек приготовился к лету, употребляя более мягкие кушанья; мясо вареное, овощи вареные и сырые и напитки, как можно в большем количестве и как можно более разведенные; и это делать постепенно, чтобы не было сразу большой перемены. Летом же должно питаться как мягкой мазой, так и питьем обильным и разведенным и всеми овощами вареными; всем этим должно пользоваться летом, чтобы тело было влажное и мягкое, потому что это время года теплое и сухое и оно делает тела горячими и сухими. Поэтому и нужно охранять их от этого вот этим установленным образом жизни. Таким же точно образом, как от зимы к весне, должно переходить и от весны к лету, именно, уменьшая яства и увеличивая питье, и по этому же способу, делая обратное, от лета переходить к зиме. Осенью же яства должно употреблять в большем количестве и более сухие и так же точно рыбу и мясо, напитки же в меньшем количестве и менее разбавленные, чтобы зима была для человека хороша; и напитками пусть пользуется более чистыми и в меньшем количестве, а яствами как можно более обильными и сухими. В самом деле, от этого он будет и наиболее здоров, и меньше всего будет зябнуть, так как это время года очень холодное и влажное.
2. При телосложениях мясистых, мягких и красных большую часть года полезно употреблять сухой род пищи, потому что природа их влажная. Твердые же, тощие, рыжие и черные должны употреблять во все время более влажный род пищи, так как тела их сухие. Более молодым телам полезен род пищи более мягкий и более влажный, ибо этот возраст сухой, и тела их стянуты. Старым же должно проводить наибольшую часть времени в более сухом образе жизни, потому что в этом возрасте тела-влажные, мягкие и холодные. Итак, сообразно с возрастом, временем года, привычкой, страною, местностью, телосложением должно устраивать и образ жизни так, чтобы мы могли противостоять наступающим и жарам, и холодам, ибо только таким образом достигается наилучшее здоровье.
3. Затем зимою должно совершать прогулку быстро, а летом медленно, только не должно совершать пути в продолжение солнечного жара. Людям дородным полезно ходить скорее, а тощим-медленнее. Ванны также должно употреблять летом часто, а зимой-пореже. Более полезно мыться худым, чем полным. Еще: зимою следует надевать одежды чистые, а летом-напитанные оливковым маслом.
4. Если толстые хотят похудеть, то должны натощак делать все физические упражнения и приступать к пище, еще задыхаясь после труда и не остывши, и сначала пить вино разведенное и не особенно холодное. Так же точно рыбу и мясо должно принимать приготовленные с сезамом или с сладким соусом и другими приправами[3] в этом роде; при этом пусть все это будет жирное, ибо таким образом можно насытиться как можно меньшим количеством. Кроме того, пищу должно принимать однажды, удерживаться от ванны, спать на жестком месте и гулять возможно больше неодетым. Те же, кто, будучи тощими, хотят сделаться толстыми, должны делать противоположное этому, а равно не должны натощак предпринимать никакого физического упражнения.
5. Рвотными и клистирами должно пользоваться таким образом[4]: в продолжение шести зимних месяцев надо вызывать рвоту, потому что это время больше, чем летнее, производит слизи и возбуждаются болезни вокруг головы и той области, которая находится выше грудобрюшной преграды. Но, когда настанет лето, должно употреблять клистиры, ибо это время года-жаркое и тело больше изобилует желчью; также поясница и колени чувствуют тяжесть, появляется ощущение жары и живот беспокоится резями. Поэтому тело должно охлаждать, и все, что поднимается вверх, должно из этих мест выводить вниз. Но дородным и более влажным больше полезны клизмы соленые и тонкие, а более сухим, тощим и слабым-более жирные и густые. Клизмы жирные и густые-те, которые приготовляются из молока, горохового отвара и прочего в этом роде, а тонкие и соленые-из рассола, морской воды и прочего в этом роде. Рвоты же должно вызывать таким образом: у тучных и нехудощавых натощак после бега или быстрой прогулки около полудня. Рвотное приготовляется из полкотилии иссопа, растертого в хоее воды[5]: принимать после прилития уксуса и с прибавлением соли, чтобы было возможно приятнее, и сначала надо пить понемногу, а потом скорее. Более же тощие и слабые должны "Производить рвоту после еды и таким образом: после теплой ванны они наперед выпьют котилию чистого вина, затем примут яства всякого рода и пусть не пьют ни во время еды, ни после нее, но удерживаются столько времени, сколько требуется, чтобы пробежать десять стадий[6]. Затем, смешай им для питья тройное вино, горькое, сладкое и кислое, и дай пить сначала неразведенное, по глоткам, с большими промежутками, а затем более разведенное, скорее и вдоволь. Кто же привык производить рвоту каждый месяц дважды, для того лучше делать это в продолжение двух дней подряд, чем на 15-й день; но обыкновенно делают совершенно противоположное. Для тех, которые привыкли выбрасывать пищу рвотой или у кого испражнения нелегко проходят, для всех этих полезно часто в продолжение дня есть и употреблять кушанья всякого рода: и мясо, и рыбу, разнообразно-приготовленные, а также пить вино двух или трех родов. Для тех же, которые не выбрасывают пищи рвотой и имеют влажные желудки, для этих всех полезна диэта, противоположная этому.
6. Малых детей следует купать в теплой воде продолжительное время и давать им пить вино, разбавленное водой и не совсем холодное; им следует давать такое вино потому, что оно меньше всего возбуждает желудок и вызывает вздутие. Это должно делать, чтобы дети меньше подвергались конвульсиям, чтобы более росли и имели более здоровый цвет. Женщин же должно питать более сухим родом пищи, ибо, с одной стороны, более сухие яства лучше приспособлены к мягкости женских мышц, а с другой стороны-более чистые напитки лучше для матки и для питания плода.
7. Тем, которые занимаются гимнастикой, полезно зимой бегать и бороться, а летом-мало бороться и совсем не бегать, но много гулять в прохладе. Те, которые утомляются от бега, должны бороться, а которые утомляются борьбою, тем должно бегать, ибо таким образом какая-либо часть тела, утомленная от трудов, лучше всего может согреться, укрепиться и отдохнуть. Те, которые по окончании гимнастических упражнений получают поносы и при этом выделяют испражнения, похожие на пищу и непереваренные, должны уменьшить свои гимнастические упражнения по меньшей мере на третью часть, а кушанья на половину, ибо очевидно, что желудок их не может согреться настолько, чтобы переваривать обильное количество. Пищею пусть будет для них хлеб, как можно лучше выпеченный, обмокнутый в вино, а напитки-как можно в меньшем количестве и возможно меньше разбавленные, и пусть после пищи не предпринимается прогулок. В продолжение этого времени полезно принимать пищу только раз в день, ибо таким образом желудок лучше всего может согреться и преодолеть принимаемую пищу. Этот род поноса чаще всего бывает при телосложениях, одаренных плотным телом, когда кто-либо, несмотря на это, принуждается к ядению мяса[7], ибо вены, уплотненные, не могут принимать доходящей до них пищи. Такая природа изменчива; она обращается в ту или другую сторону, и в подобных телах хорошее состояние удерживается на высоте только непродолжительное время. Но телосложения, более рыхлые и более волосатые[8], допускают это ядение мяса по приказанию, лучше выдерживают труды и более продолжительно пребывают в хорошем состоянии. Тем, которые на другой день отрыгивают пищу и у которых поднимается подложечная область (без сомнения, вследствие несварения пищи), полезен более продолжительный сон. Кроме того они должны принуждаться к другим телесным трудам, пить вино более чистое и в большом количестве и в это время принимать пищу в меньшем количестве, ибо явно, что желудок ввиду слабости и холода не может переваривать множества кушаний. Те, которых одолевает жажда, должны устранить часть кушаний и телесных упражнений и пить вино, разбавленное водой и как можно больше холодное. Тем, у которых появляются боли во внутренностях от гимнастических упражнений или от какого-либо другого труда, полезно отдыхать и воздерживаться от пищи. Питье же пусть употребляют такое, которое при самом малом количестве изводит весьма обильную мочу так, чтобы вены, находящиеся во внутренностях, не растягивались от переполнения, ибо от этого возникают опухоли и лихорадки.


[1] Частные люди, ἰδιώται, по объяснению Галена, — те, которые, не состоя на государственной службе, занимаются своими делами; у них есть достаточно времени заботиться о своем здоровьи.
[2] См. «О внутренних страданиях», прим. 25.
[3] Сезам, Sesamum orientale L., кунжут. Соуса или подливки играли большую роль в кухне греков; они приготовлялись из разных трав и овощей и разделялись на сладкие (ἡδύσματα) и соленые или пикантные (ἄλμη), куда входил чеснок. Продавались также готовые соуса, напр. γάρος–рыбий соус.
[4] У греков того времени был обычай периодически очищать организм, как в наше время рекомендуют делать французы.
[5] Иссоп здесь не Hyssopus officinalis L., который в Греции не растет, а вероятно (по Шпренгелю и Фраасу) смирнский ориган: Origanum smyrnaeum L. Котилия=0,27 литра; хоей=3,24 л.
[6] Стадий—177,4 метра.
[7] Здесь имеется в виду тренировка атлетов, связанная с усиленным кормлением.
[8] На рыхлой или редкой коже сильнее растут волосы (см. «О происхождении ребенка», гл.9).

О ветрах

Книга "О ветрах", περὶ φυσῶν, de flatibus, (называемая иногда περὶ πνευμάτων-о пневме, о духе) была известна с древности; предполагали даже, что Платон в "Тимее" пользовался ею. Она представляет собою типичную речь (λόγος), или рассуждение, предназначенное для публичного произнесения с последующим диспутом и написанное по всем правилам риторики со всеми излюбленными приемами ораторского искусства. Достаточно прочесть первую главу, чтобы убедиться в этом. А так как медицинская сторона речи не отличается особой глубиной и ничем не обнаруживает в авторе практического врача, то за последнее время автора стали считать иатрософистом (Дильс) или даже просто софистом (Фукс): писал же Платон в "Тимее" о медицинских вопросах, не будучи врачом. Рассуждение имеет целью доказать, что причиной всех болезней является пневма, воздух, или ветры, и показывает это на примере ряда болезней, объясняя их генезис и отдельные симптомы. На этой речи, собственно, не следовало бы долго останавливаться, если бы не шумиха, поднятая вокруг нее в 90-х годах после опубликования Дильсом лондонского папируса, в котором были усмотрены отрывки из истории медицины Менона, ученика Аристотеля. Там указывалось, что Гиппократ считал причиной болезней пневму, из чего некоторые ученые (Шпет, Эфле) вывели заключение, что книга "О ветрах" представляет собой подлинное сочинение Гиппократа. Обо всей этой истории сказано уже достаточно во вступительном очерке. Предлагаем читателю самому убедиться, насколько разнится эта блестящая софистическая речь от сочинений Гиппократа, признаваемых подлинными. Интересно кроме того прочесть 12-ю главу "Наставлений", где старый врач учитель высказывает свое мнение о публичных чтениях.
Литература. Фукс (Puschm. Gesch., I, 218), Spaet (Die geschichtliche Entwickejung des sogenannten Hippocra-tischen Medicin im Lichte der neuesten Forschung, Berlin, 1897).

Есть некоторые из искусств, которые для обладающих ими тяжелы, а для пользующихся ими благодетельны и для обыкновенных людей-благо, приносящее помощь, а для занимающихся ими-печаль. Из числа этих искусств есть и то, которое эллины называют медициной. Ведь врач видит ужасное, касается того, что отвратительно, и из несчастий других пожинает для себя скорбь; больные же благодаря искусству освобождаются от величайших зол, болезней, страданий, от скорби, от смерти, ибо против всего этого медицина является целительницей. Но слабые стороны этого искусства трудно узнать, а сильные-легко, и эти слабые стороны известны одним врачам, профанам же не известны, ибо это дела не тела, а ума. Действительно, все, что требует деятельности рук, должно обращать в привычку, ибо для рук практика есть наилучшее училище. Но наиболее тайные и наиболее трудные болезни решает скорее мнение, чем искусство; в таких болезнях опытность весьма много преимуществует над неопытностью. Вот в области всего этого главный вопрос, что именно является причиной болезней, и из какого начала или источника возникают в теле недостатки, ибо кто знает причины болезней, тот, конечно, сможет доставить все, что полезно для тела, заключая о лечебных средствах на основании противоположности. Действительно, такая медицина наиболее сообразна с природой; вот, например, голод есть болезнь, ибо все то, что приносит человеку тягость, называется болезнью. Какое же лекарство от голода? Очевидно, то, что утоляет голод. Но это делает пища, поэтому в ней и заключается лекарство. Так же точно жажду прекращает питье; переполнение в свою очередь врачует опорожнение, опорожнение же-переполнение; труд врачует отдых и, наоборот, покой-труд. Одним словом, противоположное есть лекарство для противоположного[1], ибо медицина есть прибавление и отнятие: отнятие всего того, что излишне, прибавление же недостающего. И кто это наилучше делает, тот наилучший врач, а кто наиболее удаляется от выполнения этого, тот наиболее удаляется и от искусства. Все это, конечно, сказано мимоходом, ввиду предмета предстоящей речи.
2. У всех болезней образ один и тот же, однако, место различно. Поэтому болезни, вследствие разнообразия и различия своих мест, представляются не имеющими ничего сходного между собою. Между тем, существует для всех болезней одна форма и одна и та же причина, и какова она именно-в последующей речи я постараюсь разъяснить.
3. Тела людей и прочих живых существ питаются троякого рода питанием; имена этого питания таковы: пища, питье, дух (пневма)[2]. И духи, которые находятся в телах, называются ветрами, а вне тел-воздухом[3]. Этот последний-величайший властитель всего и во всем, и важно рассмотреть его силу. Действительно, ветер есть течение и излитие воздуха. Поэтому, когда обильный воздух произведет сильное течение, тогда силою его дуновения и деревья вырываются из земли с корнем, море вздымается волнами и огромные нагруженные корабли бросаются вверх туда и сюда. Итак, вот какую силу он имеет во всем этом. Для глаза он, правда, не виден, но для разума он Очевиден. В самом деле, что в конце концов обходится без него? или в чем его нет? или чему он не присущ? Действительно, что лежит между небом и землею, все это полно духом, и он является причиною зимы и лета, будучи в продолжение зимы сгущенным и холодным, а летом мягким и спокойным. Но, больше того, дух направляет путь солнца, луны и звезд. Ибо дух-пища для огня, и лишенный его огонь существовать не может, так что дух, сам по себе вечный и тонкий, производит вечное течение солнца. Но ясно также, что и в море есть дух, ибо без духа не могли бы жить плавающие животные. Но каким же образом они будут иметь с ним общение, если не будут привлекать к себе воздух через воду и из воды? И земля есть основание для него, а он-колесница земли, и нет ничего, лишенного его.
4. Итак, почему воздух имеет такую силу во всем прочем, - об этом сказано. Но и для смертных он есть причина жизни, а для больных-болезней. И для всех тел столь велика необходимость в духе, что если человек будет воздерживаться от всех других яств и питий, все-таки он сможет продолжать свою жизнь два, три и даже больше дней, но если кто заградит пути духа в тело, то человек умрет даже в малую часть дня, - до того велика необходимость духа в теле. Далее: тогда как все другие действия люди прерывают, потому что жизнь состоит из бесчисленных перемен, но только одного этого действия живые существа никогда не прекращают, именно-вдыхать и затем выдыхать.
5. Итак, что у всех живых существ пребывает величайшая связь с воздухом, - уже сказано. К этому сейчас же следует прибавить и то, что болезни едва ли могут происходить из другого источника, чем отсюда, когда воздух или в большем или меньшем количестве, или более сгущенный, или пропитанный болезнетворными миазмами входит в тело. Итак, об этом предмете в целом достаточно уже мною сказано; затем, переходя в своей речи к самым фактам, я покажу, что все болезни суть его плод и порождение.
6. И прежде всего я начну с лихорадки, наиболее общей болезни, ибо она сопутствует всем другим болезням, в особенности же воспалению. И об этом ясно говорят повреждения от ушиба ног, ибо тотчас вместе с воспалением следует опухоль паховых желез и лихорадка. Есть два вида лихорадки, и этого также я коснусь здесь: один, общий всем, называется заразой, а другой, обязанный дурной диэте, бывает в отдельности у тех, которые ведут плохой образ жизни; в обоих случаях причиною бывает воздух. Общая лихорадка потому является такой, что все вдыхают в себя один и тот же дух, и в одинаковом теле вследствие смешения с одинаковым духом являются одинаковые лихорадки. Но, быть может, кто-нибудь возразит: почему же не на всех живых существ нападают такие болезни, а на один какой-либо род из них? Причиною этого, сказал бы я, бывает то, что тело отличается от тела, природа от природы и питание от питания: ведь не всем родам живых существ бывает пригодно или не пригодно одно и то же, но одно полезно одним, другое другим и одно вредит одним, а другое - другим. Поэтому, когда воздух будет наполнен миазмами такого рода, которые враждебны природе людей, тогда люди болеют; когда же воздух будет не пригоден какому-либо иному роду живых существ, тогда эти существа болеют.
7. Итак, какие именно болезни суть эпидемические, по какой причине, у кого и откуда они происходят, - сказано; теперь я изложу тебе о лихорадке, которая является от дурного образа жизни. Плохой образ жизни таков: во-первых, когда кто-либо дает телу пищу жидкую или сухую в большем количестве, чем оно может перенести, и не противопоставляет обилию пищи какого-либо труда; во-вторых, когда принимает кушанья разнообразные и между собою несогласные, ибо несогласные кушанья возбуждают беспокойство, и одни перевариваются скорее, а другие медленнее. Но с многими кушаньями необходимо также входит и много духа, ибо со всем тем, что едят или пьют, входит дух в большем или меньшем количестве. И это очевидно из того, что отрыжки у многих случаются после еды и питья без сомнения потому, что заключенный воздух бежит назад, разорвавши те пузыри, в которых он скрывался. Итак, когда тело наполнится пищей, то оно также делается полным духа, когда пища слишком долго остается; остается же она тогда, когда вследствие своего обилия не может выйти. По заграждении же нижней части кишок ветры разбегаются по всему телу и, напавши на части тела, наполненные кровью, охлаждают их. Но после охлаждения тех мест, в которых содержатся источники и корни крови, дрожь проникает через все тело; когда же вся кровь охлаждена, тогда дрожит все тело.
8. Итак, по этой причине прежде всего ознобы появляются перед лихорадками, и с каким обилием и холодом устремляются ветры, такой делается и озноб, именно, от больших и более холодных-сильнее, а от меньших и менее холодных-менее сильный. Вместе с ознобами делаются также й трясения тела по следующей причине: кровь, боясь наступающего холода, сбегается и по всему телу отовсюду устремляется к частям наиболее теплым. Таковы ее блуждания; но, вследствие удаления крови от крайних частей и внутренности, и все мышцы содрогаются, ибо одни части тела наполнены обильною кровью, а другие-бескровны. И бескровные, вследствие холода, никак не успокаиваются, но сотрясаются потому, что теплота их покинула, а те, которые наполнены кровью, от этого обилия крови дрожат и производят воспаление: ведь там, где имеется обилие крови, не может быть покоя. Зевота же предшествует лихорадке, так как воздух, скопившись в большом количестве и сразу проходя вверх, как бы рычагом расставляет и разводит рот, потому что этим путем ему откроется легчайший выход: подобно тому как от кипящей в лоханях воды поднимается обильный пар, так и в нагретом теле сдавленный и насильственно влекомый воздух вызывается через рот. Суставы также перед лихорадками расслабляются, ибо согретые нервы расширяются. Когда же большая часть крови соберется, плотно скопившись, воздух, охладивший кровь, одолевается теплотою и сам нагревается, а сделавшись пламенным и раскаленным, он возбуждает жар во всем теле. Пособником ему является кровь, так как воспламененная она разжижается и из нее образуется дух, а когда он устремляется к порам тела, является пот, ибо сгущенный дух обращается в воду и, выходя через поры, так же вырывается наружу, как поднявшийся от кипящей воды пар; если он попадает на что-нибудь твердое, то сгущается и уплотняется, и от крышек, в которые ударяется пар, падают капли. Боли в голове появляются вместе с лихорадкой по следующей причине: пути крови в голове становятся тесными, так как вены наполнены воздухом, а наполнившись и нагревшись, они причиняют боль голове, ибо кровь, сильно толкаемая, будучи теплою, не может скоро проходить через узкий путь, потому что ее многое замедляет такое, что препятствует ей и заграждает, и по этой причине происходит биение пульса около висков.
9. Итак, вот по какой причине являются лихорадки, а с лихорадками боли и болезни. Что касается других недугов, каковы суть непроходимость кишок, рези и другие прочно устанавливающиеся болезни, то, по моему мнению, для всех явно, что виноваты здесь ветры, ибо для всех подобных болезней причина - прохождение духа. Всякий раз, когда он попадает на места нежные, непривычные и дотоле неприкосновенные, он как стрела пронизывает мясо и врывается иногда в подреберье, иногда в паха, иногда в то и другое. Поэтому-то, согревая снаружи теплыми припарками, стараются смягчить эту боль, ибо разреженный теплотою припарки воздух выходит через тело, так что происходит некоторое успокоение боли.
10. Но, быть может, кто-нибудь скажет, по какой же именно причине бывают истечения от ветров или каким образом эти последние являются причиною грудных кровоизлияний? Я надеюсь объяснить, что все это происходит по той же самой причине. Когда вены в голове наполняются воздухом, тогда прежде всего голова тяжелеет от давящих ветров; затем кровь внутри скучивается, так как ветры не могут пройти вследствие узости путей, а самое тонкое, что есть в крови, через вены выдавливается наружу. И эта влага, когда скопится, изливается через другие поры, и когда дойдет сгущенная до какой-либо части тела, там возникает болезнь. Подступит к глазам-глаза страдают; к ушам-здесь начинается боль; к носу - делается насморк; к груди-то, что называется хрипотою, ибо слизь, смешанная с острыми влагами, когда ворвется в места, совсем к ней не привычные, изъязвляет их; когда же истечение бросается также на горло, которое особенно нежно, то оно раздражает его, ибо дух, вдыхаемый через горло, стремится в грудь и опять возвращается тем же путем. Поэтому, если истечение пойдет навстречу воздуху, привходящему из самых нижних мест, наступает кашель и трудность дыхания, и слизь выбрасывается наверх. И вот когда все это так обстоит, горло изъязвляется, раздражается и воспаляется и, будучи согрето, привлекает влагу из головы; голова же в свою очередь, принимая влагу от остального тела, передает ее горлу. Когда течение привыкнет итти этим путем и поры расширятся, тогда оно переходит также и к груди, а мокрота, будучи острою и врываясь в мясо, изъязвляет и разрывает вены. Кровь же, излившись в чужое место, портясь от задержки, обращается в гной и ни вверх не может подняться, ни сойти вниз, ибо путь вверх нелегок для жидкости и для всего прочего, имеющего тяжесть, а итти вниз ей препятствует грудобрюшная преграда. Но почему иногда течение прорывается частью само по себе, а частью вследствие болей? Само собой, это тогда, когда воздух, входя в вены, делает пути крови слишком узкими, ибо тогда сжатая кровь, собравшись в большом количестве, прорывает поры там, где она давит больше всего. У тех же больных, которые изливают кровь вследствие многих болей, эти боли наполнили воздухом вены, ибо больное место по необходимости содержит воздух. Все же остальное происходит подобным образом, как и то, о чем уже сказано.
11. Все разрывы делаются по следующей причине: когда вследствие насилия мышцы отходят друг от друга и в место их расхождения входит дух, то это и причиняет страдание.
12. Если ветры, проходящие через мышцы, разредят поры тела, то за ветрами следует влага, для которой воздух понемногу приготовил путь; когда же тело пропитывается влагой, то мышцы разжижаются, и отеки спускаются к голеням; эта болезнь называется водянкой. Что причину этой болезни нужно относить к ветрам, наибольшим доказательством служит следующее: некоторые уже смертельно пораженные освободились от воды путем прижигания: тотчас же показывается много воды, выходящей из живота, а немного спустя-меньше. Почему это так происходит, ясно: именно сначала вода наполнена воздухом и от этого сильно вздувается; когда же дух уйдет, остается та же самая вода, и поэтому она кажется малою по величине, а на самом деле она одинакова. Другим доказательством того же служит следующее: живот, вполне освобожденный, наполняется опять не больше как в 3 дня. Что же иное его наполняет, как не дух? и что другое могло бы его так скоро наполнить? Ведь, с одной стороны, не было введено в тело столько питья, ас другой стороны-нет мяса, которое могло бы разжижаться; остаются еще кости, нервы и волокна, но из них, конечно, никоим образом не может образоваться такое большое количество воды. Итак, какова причина водянки, уже сказано.
13. Но и апоплексии также происходят от ветров. Именно, когда эти последние, будучи холодными и в большом количестве, войдут в мышцы и, надуют их, то эти части тела делаются нечувствительными. Поэтому, если многие ветры пройдут по всему телу, то весь человек делается пораженным, а если в одной какой-либо части, то эта часть. И когда эти ветры уйдут, тогда болезнь прекращается, а если они останутся, то остается и болезнь. Что это именно так, показывает постоянное зевание.
14. По моему мнению, такое состояние производит и болезнь, названную священной[4]. Теми же самыми соображениями, которыми я сам некогда убедился, постараюсь убедить и слушателей. Думаю, прежде всего, что из всего того, что есть в теле, ничто более не имеет отношения к мыслительной деятельности больше, чем кровь, ибо, если она остается в присущем ей состоянии, то остается и разум; когда же кровь изменяется, то вместе с этим пропадает и разумение. И для этого есть многие свидетельства. Прежде всего сказанное подтверждает сон, который является общим для всех живых существ, ибо, когда он сойдет на тело, то кровь охлаждается, так как по своей собственной природе сон обыкновенно охлаждает, а после охлаждения крови ее переходы делаются более медленными. Это бывает ясно из того, что тела своею тяжестью наклоняются вниз (так как все тяжелое по природе обыкновенно несется в самый низ), глаза закрываются, разумение изменяется и некоторые иные мысли входят в него, которые называются сновидениями. Так же точно и в опьянении: вследствие внезапного увеличеня крови изменяются души и находящиеся в них мысли, и люди, забывши настоящие злополучия, воспринимают надежду на будущие блага. И о других многих подобных явлениях я мог бы сказать, в которых перемены крови изменяют и разумение. Поэтому, когда кровь всецело возмущена, тогда, конечно, и разумение совершенно гибнет, ибо все, что мы изучили и знаем, считается в числе привычек, а когда мы отступаем от обычной привычки, то у нас совершенно исчезает разумение. Я утверждаю, что священная болезнь происходит таким образом: когда обильный воздух по всему телу смешивается со всею кровью, тогда в венах появляются во многих местах многие преграды. Итак, когда обильный ~ воздух отягощает более толстые и обильные кровью вены и, отягощая их, задерживается, тогда проход крови преграждается, и она в одном месте останавливается, в другом-идет медленнее, в третьем-скорее. От этого в теле, вследствие неправильности проходящей крови, появляются различные неправильности, ибо все тело отовсюду стягивается и части тела сотрясаются, повинуясь волнению и бурливости крови, и тогда происходят различные превращения в теле. В это время люди ничего совершенно не чувствуют, не слышат того, что говорится, не видят, что делается, и не ощущают никаких болей; так сильно возмущенный воздух возмутил и загрязнил кровь. И вполне естественно, что при этом и пена бежит вверх через рот, ибо воздух, проходя через шейные вены, сам, конечно, поднимается вверх и вместе с собою поднимает то, что в крови есть самого тонкого; влага же, смешиваясь с воздухом, белеет, так как через нежные оболочки просвечивает чистый воздух и по этой причине всякая пена представляется белою. Когда же люди, захваченные этою болезнью, освобождаются от нее и от наступившего несчастия, об этом я расскажу. Когда приведенное в движение болями тело нагреется, то также нагревается и кровь, которая, будучи согретой, нагревает также и ветры. А эти последние, согревшись, растворяются и вместе с тем растворяют сгущенную кровь и частью с воздухом, а частью со слизью выходят наружу. Но чуть только откипит пена, остановится кровь и в теле водворится спокойствие, как болезнь прекращается.
14. Итак, очевидно, что ветры весьма много действуют во всех болезнях; все же остальное имеет характер причины, помогающей и сопутствующей, а что они суть настоящая причина болезней, это мною доказано. Я обещал указать причину болезней; я доказал, что дух господствует как во всех прочих вещах, так и в особенности в телах животных, но речь свою я направил к известным уже болезням, в которых истина этого предположения очевидна. Если бы я захотел исследовать в своей речи все болезни, то речь моя была бы, конечно, более продолжительной и, однако, не могла бы иметь более истинности и убедительности.


[1] Contraria contrariis: в этом заключалось основное правило греческой и всей последующей терапии–так называемой аллопатии, в противоположность гомеопатии Ганземана (Similia similibus). См. также «Афоризмы», II, 22.
[2] Ту же фразу мы находим у Цицерона (De natura deorum, II, 54): nam cum tribus rebus animantium vita teneatur, cibo, potione, spiritu. Греческое πνεῦμα (пневма) здесь переведено словом дух, соответственно латинскому spiritus.
[3] Ветры — φῦσαι, от глагола φυσαω — надуваю; φῦσα обозначает раздувальный мех; в медицинской терминологии — кишечные газы, ветры; воздух ἀήρ. В дальнейшем автор не строго придерживается этой терминологии и вместо ἀήρ и ставит πνεῦμα, что сохранено и в переводе.
[4] Эпилепсию; см. кн. «О священной болезни», где дается другое объяснение.

О семени и природе ребенка

В рукописях имеются две отдельные книги "О семени", περὶ γονῆς, de semine (de genitura) и "О природе ребенка", περὶ φύσιος παιδίου, de natura pueri; они были соединены в одно целое только в издании Литтре, который заметил, что одна является непосредственным продолжением другой. Повидимому, и в древности они составляли одно целое, так как книга "О семени" не упоминается ни у Эроциана, ни у Галена. Литтре присоединил к ним еще 4-ю книгу "О болезнях", на которую в книге "О семени" имеется ссылка. Написана она, повидимому, была раньше, но по ходу изложения непосредственно примыкает к ним; у древних она тоже не упоминается. Этому же автору несомненно принадлежит и 1-я книга женских болезней, которая помещается здесь ниже.
Рассматриваемая книга замечательна во многих отношениях. Она представляет собой единственное дошедшее до нас от древности полное изложение эмбриологии человека, начиная с момента зарождения и кончая рождением на свет. При этом морфологии уделяется сравнительно мало места; главная задача автора-выяснить физиологию развития в тесной связи с теми процессами, которые происходят в организме матери. Автор-врач, по всей вероятности немолодой, с большим опытом, чрезвычайно широким кругозором и с сильным натурфилософским уклоном. Он часто приводит в доказательство своих положений физические опыты и проводит широкие аналогии между развитием растений и человека, уделяя развитию растения целые главы; он горячо рекомендует изучать эмбриологию цыпленка, в которой находит большое сходство с развитием человека. В 13-й главе им дается чрезвычайно интересное описание раннего человеческого яйца, которое автор считает шестидневным. И вообще в основу изложения везде положены наблюдения; всякое положение так или иначе мотивируется, иногда очень длинно и издалека. Замечательны далее его соображения о наследственности и определении пола, сообщающие книге интерес с точки зрения современных идей. Вообще эту книгу нельзя сравнивать с натурфилософскими произведениями того времени, где обычно возвещаются новые и часто блестящие мысли с очень слабым и туманным обоснованием. Кто мог быть автором этой книги? Гален указывает, что в его время приписывали ее или самому Гиппократу, или Полибию, его зятю. В пользу этого можно привести ряд мест, общих с книгой "О воздухах, водах и местностях", широту подхода, основательность изложения, не скупящегося на повторения, и наконец свидетельство из переписки Гиппократа (письмо 21), где он цитирует, как свою, книгу "О женских болезнях", несомненно, того же автора. Признавая подложность переписки, я считаю тем не менее чрезвычайно ценными все фактические данные, содержащиеся в ней, на что указывал в биографии Гиппократа. Авторство Полибия имеет за себя свидетельство древних, но у нас мало данных для самостоятельного суждения: его одинаково можно признавать и отвергать. В новейшее время Литтре и Дарамберг не высказали определенного мнения об авторе; Эрмеринс, Дильс и Фукс относят это сочинение, так же как 4-ю книгу "Болезней", к книдской школе; Кюлевейн склонен считать автором Полибия; фон Эфле, высказавшийся в пользу Гиппократа, заслужил строгую резолюцию Фукса: "ein schwerer Irrtum". [Замечание того же Фукса, что Эмпедокл и Демокрит оказали заметное влияние на воззрения автора, нельзя считать обоснованным; эмбриологические взгляды Демокрита, дошедшие до нас в отрывках, во многом расходятся. С большим правом можно говорить о влиянии Диогена Аполлонийского (Дильс), так как воздух и дыхание в физиологии книги играют большую роль.]
Если брать книгу "О семени и природе ребенка" в отдельности от прочих, то принадлежность ее косской школе очень вероятна; может быть, автором ее был Полибий, о чем свидетельствуют древние. Но если считать доказанным, что тот же автор написал "Женские болезни", тогда ряд серьезных аргументов заставляет думать о книдской школе. К этому вопросу мы вернемся еще в предисловии к "Женским болезням".
Книга "О природе ребенка" была известна Бакхию, одному из первых комментаторов Гиппократа. Ее комментировал в позднейшее византийское время Иоанн Александрийский (VII-VIITb. и. э.), но указанные им комментарии древних до нас не дошли. Ее усиленно издавали в XVI веке, комментировали и переводили на французский и итальянский языки. Позднее отдельных изданий не было.
Литература у Литтре (VII) и Фукса (Puschm. Gesch., I, 217).


О семени и природе ребенка

В рукописях имеются две отдельные книги "О семени", περὶ γονῆς, de semine (de genitura) и "О природе ребенка", περὶ φύσιος παιδίου, de natura pueri; они были соединены в одно целое только в издании Литтре, который заметил, что одна является непосредственным продолжением другой. Повидимому, и в древности они составляли одно целое, так как книга "О семени" не упоминается ни у Эроциана, ни у Галена. Литтре присоединил к ним еще 4-ю книгу "О болезнях", на которую в книге "О семени" имеется ссылка. Написана она, повидимому, была раньше, но по ходу изложения непосредственно примыкает к ним; у древних она тоже не упоминается. Этому же автору несомненно принадлежит и 1-я книга женских болезней, которая помещается здесь ниже.
Рассматриваемая книга замечательна во многих отношениях. Она представляет собой единственное дошедшее до нас от древности полное изложение эмбриологии человека, начиная с момента зарождения и кончая рождением на свет. При этом морфологии уделяется сравнительно мало места; главная задача автора-выяснить физиологию развития в тесной связи с теми процессами, которые происходят в организме матери. Автор-врач, по всей вероятности немолодой, с большим опытом, чрезвычайно широким кругозором и с сильным натурфилософским уклоном. Он часто приводит в доказательство своих положений физические опыты и проводит широкие аналогии между развитием растений и человека, уделяя развитию растения целые главы; он горячо рекомендует изучать эмбриологию цыпленка, в которой находит большое сходство с развитием человека. В 13-й главе им дается чрезвычайно интересное описание раннего человеческого яйца, которое автор считает шестидневным. И вообще в основу изложения везде положены наблюдения; всякое положение так или иначе мотивируется, иногда очень длинно и издалека. Замечательны далее его соображения о наследственности и определении пола, сообщающие книге интерес с точки зрения современных идей. Вообще эту книгу нельзя сравнивать с натурфилософскими произведениями того времени, где обычно возвещаются новые и часто блестящие мысли с очень слабым и туманным обоснованием. Кто мог быть автором этой книги? Гален указывает, что в его время приписывали ее или самому Гиппократу, или Полибию, его зятю. В пользу этого можно привести ряд мест, общих с книгой "О воздухах, водах и местностях", широту подхода, основательность изложения, не скупящегося на повторения, и наконец свидетельство из переписки Гиппократа (письмо 21), где он цитирует, как свою, книгу "О женских болезнях", несомненно, того же автора. Признавая подложность переписки, я считаю тем не менее чрезвычайно ценными все фактические данные, содержащиеся в ней, на что указывал в биографии Гиппократа. Авторство Полибия имеет за себя свидетельство древних, но у нас мало данных для самостоятельного суждения: его одинаково можно признавать и отвергать. В новейшее время Литтре и Дарамберг не высказали определенного мнения об авторе; Эрмеринс, Дильс и Фукс относят это сочинение, так же как 4-ю книгу "Болезней", к книдской школе; Кюлевейн склонен считать автором Полибия; фон Эфле, высказавшийся в пользу Гиппократа, заслужил строгую резолюцию Фукса: "ein schwerer Irrtum". [Замечание того же Фукса, что Эмпедокл и Демокрит оказали заметное влияние на воззрения автора, нельзя считать обоснованным; эмбриологические взгляды Демокрита, дошедшие до нас в отрывках, во многом расходятся. С большим правом можно говорить о влиянии Диогена Аполлонийского (Дильс), так как воздух и дыхание в физиологии книги играют большую роль.]
Если брать книгу "О семени и природе ребенка" в отдельности от прочих, то принадлежность ее косской школе очень вероятна; может быть, автором ее был Полибий, о чем свидетельствуют древние. Но если считать доказанным, что тот же автор написал "Женские болезни", тогда ряд серьезных аргументов заставляет думать о книдской школе. К этому вопросу мы вернемся еще в предисловии к "Женским болезням".
Книга "О природе ребенка" была известна Бакхию, одному из первых комментаторов Гиппократа. Ее комментировал в позднейшее византийское время Иоанн Александрийский (VII-VIITb. и. э.), но указанные им комментарии древних до нас не дошли. Ее усиленно издавали в XVI веке, комментировали и переводили на французский и итальянский языки. Позднее отдельных изданий не было.
Литература у Литтре (VII) и Фукса (Puschm. Gesch., I, 217).

Ι. О семени
Закон подчиняет себе все. Семя мужское исходит из всей той влаги, которая содержится в человеке и от которой отделяется то, что есть наиболее сильного. И доказательством того, что отделяется наиболее сильное, служит то, что, когда мы совершим соитие, то, испустивши из себя столь маленькую часть, делаемся, однако, слабыми. Это дело обстоит так: изо всего тела вены и нервы идут в детородные части, и вот, вследствие трения их, нагревания и наполнения, является как бы зуд и отсюда для всего тела проистекает удовольствие и теплота. От трения детородных частей и от движения человека влага в теле согревается и разливается, приходит в волнение и становится пенистой, так точно, как и все прочие жидкости, приведенные в движение, пенятся. Вот так же и в человеке, что есть самого сильного и самого густого, отделяется от пенящейся влаги и направляется к спинному мозгу. Когда же этого последнего семя достигнет, тогда оно несется к почкам, ибо туда направляется путь через вены, и, если почки будут изъязвлены, сюда же примешивается иногда кровь. От почек через середину тестикул семя достигает детородного члена и далее проходит не тем путем, где идет моча, но у него есть другой путь, смежный с ним. Те, которые имеют любовные сны, имеют их по следующей причине: когда влага, находящаяся в теле, разлилась и нагрелась, то или вследствие сильного упражнения, или от какой-либо другой причины, она начинает пениться, и, когда от нее происходит отделение, во сне представляется некоторый образ соития, ибо влага в нем такая же, как и при соитии. Но нам теперь не должно говорить ни о тех, которые искушаются во сне, ни обо всей этой болезни, что она есть и какие производит последствия, ни о том, почему она бывает вместо соития. Вот что я имел сказать об этом.
2. Но евнухи по той причине совсем не производят любовного дела, что у них уничтожается проход для семени, ибо путь для него идет через самые яички, и из яичек тянутся в детородный член тонкие и частые нервы, которыми он поднимается и опускается, и они отрезаются при кастрации; поэтому евнухи делаются уже неспособными. У тех же из них, которые кастрированы отдавливанием, путь для семени прегражден, ибо яички отвердевают и нервы, сделавшись плотными и недеятельными от затвердения, не могут ни напрягать, ни расслаблять. Но те, у которых произведено сечение возле ушей, соитие производят, но испускают семя малое, слабое и неплодоносное, потому что большая часть семени из головы несется позади ушей в спинной мозг, а проход этот, зарубцевавшийся после сечения, делается сплошным[1]. У мальчиков вены тонкие и наполненные препятствуют проходу семени, и зуд в теле не возбуждается в такой мере, а поэтому влага не колеблется в теле до того, чтобы семя могло отделиться. И у девиц также по этой причине, пока они молоды, не выходят месячные очищения. Но лишь только девушка и мальчик вырастут, тогда вены, которые идут к детородному члену мальчика и в матку девушки, делаются шире вследствие роста и открываются, проход через их теснины освобождается, и тогда влага начинает волноваться, так как получает более широкое место для своего волнения; и вот у мальчика, когда он созреет, по этой причине выходит семя, а у девушки месячное очищение. Вот таким образом я объясняю дело.
3. Я утверждаю, что семя отделяется из всего тела: из твердых и мягких его частей и из всеобщей влаги всего тела[2]. Но есть четыре вида этой влаги, кровь, желчь, вода и слизь[3]. Действительно, человек имеет столько врожденных ему видов влаги, и от них происходят болезни. Я уже говорил как об этих болезнях, так и о причине, почему отсюда рождаются болезни и делаются их кризисы. И вот это также сказано у меня и о семени, откуда, каким способом и по какой причине оно происходит и почему не бывает его вовсе, а вместе сказано и о месячных очищениях девиц.
4. Утверждаю также, что у женщин при соитии от трения детородного члена и от движения матки делается как бы зуд, который в остальном теле производит удовольствие и теплоту. И женщина также испускает из своего тела семя, иногда в матку, отчего эта делается влажною, а иногда и наружу, если матка разверзается сверх меры[4]. Женщина также, как начнет соитие, во все время испытывает удовольствие, пока мужчина не испустит семени. Но если женщина горячо желает соития, то она испускает семя прежде мужчины, и остальное время уже не имеет такого удовольствия. Если же она не горячо желает любви, то вместе с мужчиной перестает чувствовать удовольствие. Это дело обстоит наподобие того, как если бы кто на кипящую воду лил холодную: вода перестает тогда кипеть; так точно и мужское семя, падая в матку женщины, тушит в ней теплоту и удовольствие. Вспыхивает удовольствие и теплота, лишь только семя сойдет в матку, а затем перестает; так же точно, если кто будет лить вино на пламя, то последнее сначала вспыхивает и увеличивается после прибавления вина, а затем перестает; вот таким же образом у женщины теплота от мужского семени вспыхивает, а потом уничтожается. Но при соединении женщина получает далеко меньшее удовольствие, чем мужчина, но зато более продолжительное. Причина, почему мужчина чувствует большее удовольствие, следующая: у него внезапно происходит отделение от влаги с большим возбуждением, чем у женщины. Но в то же время это дело так обстоит у женщин: если они сходятся с мужчинами, то бывают более здоровы; если же нет, менее, ибо, с одной стороны, и матка не делается влажною вследствие соединения, а сухою, так как она стягивается более надлежащего, а такое сильное стягивание доставляет болезнь телу; а с другой стороны-соитие, разгорячая кровь и увлажняя, служит причиною того, что месячные очищения изливаются с большею легкостью; напротив, когда они совсем не выходят, женщины делаются подверженными болезням. Но причину этого дела мы изложим в женских болезнях, а в настоящий раз довольно и сказанного.
5. После соития, если женщина не зачнет, семя, выпущенное обоими, обыкновенно изливается наружу, когда женщина захочет. Если же она имеет зачать, семя не изливается наружу, но остается в самой матке, ибо, получивши его, матка закрывается и держит его, так как отверстие ее затянуто влажностью, и тогда смешивается вместе как то, что происходит от мужчины, так и то, что от женщины. Если женщина испытала уже раз роды и заметит, когда семя не выпало, но осталось внутри, тогда она узнает, в какой день зачала.
6. И еще вот что бывает: семя, выпущенное женщиною, бывает иногда сильнее, иногда слабее; так же точно и выпущенное мужчиною. Есть также и у мужчины женское и мужское семя и так же точно у женщины; мужское же бывает сильнее женского, поэтому рождение необходимо происходит от более сильного. Но в то же время дело обстоит так: если от обоих отойдет более сильное семя, рождается мальчик, а если более слабое-девочка; какое из двух превзойдет по количеству, такое и родится. Если более слабое семя превзойдет своим обилием более сильное, то это более сильное побеждается и, смешавшись с слабым, преобразуется в женский пол. Если же сильное будет обильнее слабого, то это слабое преодолевается и превращается в мужской пол[5]. Это-подобно тому, как если кто вместе смешает воск и жир и, прибавивши большее количество жиру, начнет топить смесь на огне: пока смесь будет жидка, неизвестно, какое количество больше, но когда она застынет, тогда явно будет, что жир превосходит воск своим количеством. Так обстоит дело и с рождением мужского и женского пола.
7. А что как у женщины, так и у мужчины существует как женское, так и мужское семя, это можно заключить из следующих очевидных фактов: многие женщины с своими мужьями рождали девочек и они же, сошедшись с другими, рождали от них сыновей; и те же самые мужья, от которых жены рождали девочек, сошедшись с другими женщинами, производили мужское потомство или наоборот: у которых рождался мужской пол, сошедшись с другими женщинами, рождали девочек. Это рассуждение доказывает, что как мужчина, так и женщина имеют и женское, и мужское семя, ибо у тех, которые зачинали девочек, более сильное семя вследствие большого обилия слабого побеждалось и рождались девочки, а у тех, которые зачинали мальчиков, побеждало более сильное и рождались мальчики. Но от одного и того же мужчины не всегда выходит сильное семя и не всегда слабое, но в разное время разное. И у женщин дело обстоит таким же образом. Поэтому нисколько не удивительно, что одни и те же женщины и одни и те же мужчины рождают то мужское, то женское поколение. Та же самая причина относительно семени и рождения мужского и женского пола существует и у животных.
8. Семя как женщины, так и мужчины происходит из всего тела, и из слабых частей-слабое, а из сильных-сильное, и по необходимости это так распределяется и у ребенка. И если от какой-либо части тела для семени больше привходит от мужчины, чем от женщины, то ребенок более похож на отца; если же от какой части тела более привносится от женщины, то ребенок бывает более похож на мать. Но никогда быть не может, чтобы плод всеми своими частями был похож на мать, а на отца не был совершенно похож, или наоборот, и вообще, чтобы он был вовсе не похож ни на одного из двух, но необходимо, чтобы в чем-либо он был похож на обоих, потому что семя от тела обоих привходит для плода. Но если какой-либо из двух больше привносит для сходства и от больших мест тела, то плод и будет похож на него в больших частях; и иногда родившаяся дочь бывает более похожа на отца, чем на мать, а сын, родившись, иногда бывает более похож на мать, чем на отца. Вот какие у меня есть доказательства вышеприведенного моего мнения, что как в женщине, так и в мужчине есть способность производить и мужской и женский пол.
9. Но в то же время иногда случается и то, что тощие и слабые дети рождаются от родителей толстых и крепких. Если же после рождения многих детей, одно рождается подобного рода, то очевидно, что зародыш заболел в матке от матери, если во время его роста вещества уходили наружу, вследствие того, что матка была открыта сверх надлежащего, и поэтому он и сделался слабым, ибо всякое из животных болеет по мере своих сил. Но если все дети, родившись, оказываются слабыми, то причиною этого является матка, узкая сверх надлежащего, потому что, когда недостает обширного пространства, в котором бы питался зародыш, он по необходимости является слабым. Если же нет недостатка в обширном пространстве и если плод не болеет, то естественно от больших родителей и дитя рождается большое. Это дело похоже на то, как если кто-либо положит в узкий сосуд огурец, уже отцветший, но еще, однако, маленький и прикрепленный к огуречному стеблю: огурец выйдет равным и подобным полости этого узкого сосуда. А если кто положит его в сосуд широкий, в котором хорошо может поместиться огурец, но который в то же время и не особенно больше его природной величины, то огурец вырастет также точно равным и подобным полости сосуда, ибо, возрастая, он старается сравняться с емкостью сосуда. Да и вообще почти все растения вырастают так, как их кто заставит. Вот также и дитя, если будет расти в более широком месте, то выйдет большое, а если в более узком, - меньше.
10. Если в утробе младенец искалечивается, то, как я утверждаю, это делается от того, что он получил ушиб: в этом случае или мать ударили с той стороны,· где был младенец, или она упала, или случилось что-либо другое вредное для нее. В какой стороне младенец получает ушиб, там он и искалечивается. Если же зародыш ушибается сильнее, так что разрывается оболочка, окружающая его, он гибнет. Или и по другой причине подобного рода дети калечатся, именно: когда место матки, где они искалечены, будет узкое, ибо по необходимости тело, двигаясь в узком месте, делается искалеченным в этом именно месте. Так точно и деревья, которые, вырастая на земле, не имеют для себя довольно обширного пространства, но задерживаются камнем или другим каким-либо предметом, во время роста делаются кривыми или толстыми в одной части, а в другой-тонкими. Также бывает и с младенцем, если в утробе возле какой-либо части его тела будет слишком узкое место в сравнении с другими частями.
11. Большею частью случается, что от искалеченных людей дети рождаются здоровыми, ибо искалеченный имеет счетом все то же, что и здоровый. Но когда болезнь у него случится также и той самой влаги, из которой делается семя, и те четыре вида влаги, которые обыкновенно по природе присутствуют, доставляют семя не полноценное, но более слабое соответственно искалеченной части, то для меня не представляется удивительным, что и дитя искалечивается в тех же частях, в которых и отец искалечен. Вот что я хотел сказать до сих пор, а теперь возвращусь к речи, которую раньше начал.

II. О природе ребенка
12. Если семя, происшедшее от обоих родителей, осталось в матке, то оно, конечно, с самого начала перемешивается, так как женщина не остается в покое, сгущается и от теплоты тучнеет, затем воспринимает воздух[6] как потому, что находится в теплом месте, так и потому, что мать дышит. Когда оно наполнится воздухом, то воздух сам себе делает путь наружу для того, чтобы выйти через середину семени. Когда же, проложив себе дорогу, этот теплый воздух устремится наружу, семя тотчас привлекает к себе от матери холодный воздух, и это продолжается все время. Оно, конечно, нагревается, потому что пребывает в теплом месте, но в то же время, так как мать дышит, воспринимает и холодный воздух. Все, что нагревается, содержит в себе воздух. Но воздух вырывается, сам открывает себе дорогу и несется наружу. А что нагревается, то привлекает к себе через трещину снова другой воздух-холодный, которым питается. И это также делается в деревьях, листьях, в пище и питье, которые сильно нагреваются. Это же можно видеть в горящих дровах, ибо дрова делают все это, в особенности же тогда, когда они немного зелены, ибо они выпускают воздух через рассеченное место и воздух^ выходя наружу, обвивается вокруг трещины, и это, как мы видим, делается постоянно. Поэтому на основании правильно выведенного умозаключения можно думать, что воздух в дереве, будучи теплым, привлекает на свое место другой холодный, которым он питается и испускает его от себя, ибо, если бы он не привлекал его к себе, выходящий воздух совсем не клубился бы. Действительно, все теплое питается умеренным холодным. И когда влага, находящаяся в дереве, разгорячается и обращается в воздух, то она выходит наружу и тем же путем, которым выходит теплота, существующая в дереве, она привлекает на свое место другое холодное, которым питается. То же делается и с зелеными листьями, когда они сжигаются, ибо они содержат воздух, который после вырывается и, пробивая себе дорогу, выходит наружу, клубясь, и, выходя, производит шум там, где делает вдыхание. Так же точно и стручковые плоды, пшеница и древесные плоды, когда нагреваются, воспринимают воздух, который, сделавши щель, выходит наружу, и если они будут сырые, то испускают больше воздуха и производят большую щель.
И есть ли нужда в более продолжительной речи? Действительно, все, что нагревается, испускает воздух и взаимно привлекает другой холодный, которым питается. Вот какие необходимые основания приведены мной, почему семя, нагреваясь в матке, повидимому, имеет воздух и выпускает его и вместе с тем имеет и дыхание от дышущей матери, ибо, когда мать привлечет к себе холодный воздух, им пользуется семя, которое, будучи в теплом месте, есть теплое, и тогда, конечно, оно воспринимает воздух и испускает, и вздувшееся семя обтягивается оболочкой, так как внешняя поверхность у него, сделавшись непрерывной вследствие липкости, со всех сторон связывает его. Подобно этому бывает в печеном хлебе: на. поверхности его находится нечто тонкое наподобие кожицы, ибо хлеб, нагреваясь и вздуваясь, поднимается, а где он вздувается, там образуется указанная кожица. Когда семя нагреется и надуется воздухом, то у него по всей поверхности образуется кругом кожица, а проход в середину семени для воздуха снаружи и снутри происходит через кожицу. Здесь тонкое вещество кожицы удалено от семени, и семени в этих местах бывает самая малость, а все остальное семя, ставши круглым, содержится в оболочке.
13. Семя, пробывшее в продолжение 6 дней в матке и потом выпавшее наружу, я видел сам; и каким тогда оно показалось моему уму, из этого я делаю заключение и обо всем остальном. Каким именно образом я видел шестидневное семя, сейчас расскажу. У одной родственной нам женщины была прекрасная артистка, которая имела дело с мужчинами и которой совсем нельзя было быть беременной, чтобы не потерять своей цены. Она раньше слышала о том, что женщины говорят между собою, именно: что если какая женщина имеет зачать, то семя остается внутри и не выходит наружу. И вот, услышавши, и понявши это, она всегда держала это в своем уме и, когда раз заметила, что у нее это случилось, сказала об этом своей госпоже, и слух об этом дошел до меня. И вот, узнавши об этом, я посоветовал ей, чтобы она, подскакивая, ударяла ногою о свою ягодицу[7]. И когда она сделала это семь раз, семя с шумом вылилось на землю. Увидя это, она смотрела на него с удивлением. Я расскажу, какое оно было. Например, если кто-нибудь у сырого яйца снимет со всех сторон внешнюю скорлупу и во внутренней оболочке будет просвечивать внутренняя влага, - вот такой вид был у него, вкратце говоря. Было оно красное и круглое; в оболочке виднелись также белые и толстые волоконца, находящиеся в ней, заключенные в густую и красную сукровицу, и вокруг оболочки снаружи - кровяные сгустки. По середине оболочки отходило нечто тонкое, что мне показалось пуповиной; через нее вначале иде. т дыхание наружу и внутрь, и от нее протягивалась вся оболочка, охватывавшая семя. Вот таким видел я семя, имеющее 6 дней[8]. Я приведу, спустя немного, другой признак, ясный для всех тех, которые интересуются этим вопросом, который, насколько возможно человеку говорить о деле такого рода, подтвердит всю мою речь. А доселе довольно о том, что семя находится в оболочке и имеет дыхание внутри и вне.
14. Семя получает рост от крови матери, нисходящей в матку. Действительно, у женщины беременной уже не выходят месячные очищения, если дитя будет здоровое, разве только у некоторых в первый месяц в весьма малом количестве. Но, истекая из всего женского тела, кровь со всех сторон снаружи разливается вокруг оболочки. Втягиваемая вместе с воздухом внутрь через оболочку, где последняя имеет отверстие и отходит, кровь сгущается и растит будущее живое существо. С течением же времени снова другие тонкие оболочки протягиваются внутри первой, возникая тем же способом, как первая, и они, исходя из пупка, сплетаются между собою взаимными связями.
15. И вот когда это настанет, то от нисходящей и сгущенной крови матери рождается плоть, из середины которой отходит пуповина, через которую она дышит и растет. Но женщина, пока носит в утробе, хотя и вовсе не бывает у нее месячных очищений, от этого, однако, не страдает, потому что кровь, привыкшая выходить ежемесячно, сразу не приходит в волнение, но спокойно, мало-помалу, ежедневно, без всякой боли отходит в матку, вследствие чего увеличивается то, что содержится внутри матки. Кровь выходит каждый день, а не однажды в месяц, потому что семя, содержащееся в матке, всегда что-нибудь извлекает из тела по мере сил. Таким же образом происходит и дыхание. Сначала оно бывает малым, и крови мало приходит от матери; когда же дыхание делается более сильным, оно и крови больше привлекает, и с большим обилием входит в матку. У женщин, которые не имеют в утробе, когда месячные очищения не появляются, от этого наступает болезнь. Сначала каждый месяц кровь в теле волнуется в силу той причины, что месяц от месяца много отличается по холоду и теплу, и тело женщины это чувствует, так как оно влажнее, чем тело мужчины; и когда кровь придет в движение и наполнит вены, тогда она выходит из тела потому, что это ей с самого начала от природы положено. Поэтому, если женщина освободится от этой крови, она может зачать; если же будет наполнена ею-не может. Действительно, если матка и вены свободны от крови, женщины зачинают плод, и причиною этого служит сказанное мною выше. Но если возбужденная и отделившаяся кровь выйдет не наружу, а в матку, и матка не откроется, тогда эта матка вследствие долго задержанной крови нагревается и свою теплоту сообщает остальному телу. Бывает также, что она передает кровь в вены тела, отчего последние, наполнившись, производят опухоли. Иногда же от этого возникает опасность хромоты. Иногда даже они задевают мочевой пузырь, сжимают его, запирают и производят странгурию. Иногда же матка, наполненная кровью, налегает на бедра и поясницу и причиняет болезнь. Когда же кровь задерживается в матке в продолжение пяти или шести месяцев, тогда, загнивая, она обращается в гной, который у некоторых устремляется наружу через детородные части. У иных даже в паху образуется опухоль, и там образовавшийся гной выходит наружу; и другие подобного рода многочисленные болезни случаются у женщин, которые не очищаются через месячные. Но зачем говорить об этом здесь? Об этом будет сказано в речи о женских болезнях. Теперь же мы возвратимся туда, откуда удалились.
16. Когда же образуется тело, то при росте того, что находится в утробе, и оболочки также увеличиваются, и выпячиваются, образуя пазухи, особенно внешние. И кровь, нисходящую от матери, привлекает к себе тело, дыша, и она служит для его увеличения, а часть, которая непригодна, поступает в пазухи оболочек. Когда пазухи начнут выпячиваться и воспринимать кровь, тогда это называется хорион[9]. Вот что я имел сказать обо всем этом.
17. Тело, возрастая от дыхания, делится на члены, и в нем все подобное несется к тому, что ему подобно: плотное к плотному, редкое к редкому, влажное к влажному; всякое несется в собственное место, к тому, с чем имеет сродство и из чего также произошло. И все, что произошло из плотного, становится плотным, а все, что из влажного-влажным, и все прочее возникает по такому же способу во время роста. Сгущенные теплотою кости твердеют и наподобие дерева разделяются также на ветви, лучше уже расчленяются как внутренние, так и внешние части, появляется голова, отделяющаяся от плеч, руки и локти отделяются от боков, ноги друг от друга; жилы обвиваются вокруг суставов членов и соединяются между собой; выводится рот; выставляются и открываются в теле нос и уши; глаза наполняются чистою жидкостью; делается ясным, какие именно будут половые части, и подразделяются самые внутренности. И вот верхними частями, именно: ртом и носом тело тянет воздух, и живот наполняется воздухом, и кишки, наполненные им через верхние части, останавливают дыхание через пупок и уничтожают его; образуется путь от живота и кишок в задний проход наружу, а также путь снаружи в мочевой пузырь. И каждая из этих частей расчленяется от действия дыхания, ибо раздутые воздухом все они распределяются по сродству. Например, если к пузырю привяжешь трубочку и набросаешь через нее в пузырь земли, песку и тонкие кусочки свинца и затем, наливши воды, будешь вдувать воздух, то сначала все это перемешается с водою; потом, с течением времени, от вдувания свинец направится к свинцу, песок к песку, а земля к земле. И кто предоставит всему этому засохнуть, а потом, разорвавши пузырь, посмотрит, то убедится, что подобное соединилось с себе подобным. Вот таким же образом расчленяется семя и тело, и в нем все подобное направляется к подобному. Вот что я скажу об этом предмете.
18. Но вот ребенок уже образовался, и до этой степени женский пол достигает после первого сгущения, наидольше в продолжение 42 дней, а мужской пол - наидольше в продолжение 30 дней[10]. Действительно в большинстве случаев в продолжение этого времени, или немного меньше, или немного больше, происходит их расчленение. И очищение у женщин после рождения девочки бывает большею частью в 42 дня, когда оно самое долгое и полное; но женщина будет свободна также от опасности, если очистится в продолжение 25 дней. После же рождения мальчика очищение продолжается 30 дней, когда оно бывает самое долгое и совершенное; но женщина свободна будет от опасности, если очистится и в 20 дней. В самое последнее время родовое очищение бывает наименее обильным: у молодых--в продолжение немногих дней, а у пожилых-большего числа дней. При рождении и при родовых очищениях наиболее страдают первородящие, и малорожавшие страдают более, чем многорожавшие. Очищения у женщин после родов появляются потому, что в более раннее время, до 42 дней, когда женщина бывает беременна девочкой, и до 30 дней, когда мальчиком, тратится весьма мало крови для возрастания ребенка, а после этого больше, до родов. Поэтому необходимо, чтобы очищение наверсталось посредством истечения после родов и вышло наружу в известное число дней. Начало же родовых болей у женщин таково: кровь у женщины волнуется и сильно нагревается от движения ребенка, потому что оно уже сильно; вследствие волнения крови первым выходит наружу ребенок, а за ребенком выходит ихор густой, кровяной, и путь ему указан так же, как для воды на столе[11]. А потом после ихора каждый день выходит очищение до вышеуказанного времени мерою в целую аттическую котидию с половиною[12], вначале несколько больше, а потом несколько меньше сообразно с этим количеством, пока не перестанет. Несется же кровь, как от жертвенного животного, если женщина здорова и будет здорова, и скоро свертывается; если же женщина не здорова и не будет здорова, очищение выходит в малом количестве, бывает по виду хуже и не скоро свертывается. Дело здесь обстоит так: если беременная женщина будет одержима какою-либо болезнью, не имеющею сродства с очищением после родов, то она погибает; ибо, если она не очистится в первые дни, будучи здоровой или нет, но очищение у ней выйдет сразу или от лекарства или даже само собой вдруг, то очищение это будет выходить сообразно с числом тех дней, в продолжение которых оно не вышло сразу. Если же женщина не очистится после родов, то у нее произойдет сильная болезнь и будет опасность, что она умрет, если скоро не подвергнется лечению и сразу у нее не будет вызвано очищение. И я привел все это для того, чтобы показать, что разделение частей происходит у девочки самое большее в продолжение 42 дней, а у мальчика 30 дней; доказательство этого-очищение после родов, которое после рождения девочки бывает в течение 42 дней, а после мальчика в течение 30 дней, когда длится наидольше. Хочу теперь повторить это ради ясности другим образом: я утверждаю, что то весьма малое количество крови, которое несется от матери к утробе и семешт, пребывающему в ней, когда она носит девочку, навёрстывается в продолжение 42 дней, ибо в течение такого количества дней расчленяются части у детей, а с этого времени больше крови приливает; когда же она будет носить мальчика, то это происходит соответственно в 30 дней. Вот другое доказательство, что все это истинно: в первые Дни, когда семя упадет в матку, весьма мало изливается крови от женщины в матку, потом же большее количество, ибо если бы она, собравшись в большом количестве, за один раз излилась, то семя не могло бы иметь дыхания, но вследствие излития многой крови было бы задушено. Противоположным способом дело вознаграждается при очищении, ибо в первые дни после родов очищение бывает самое обильное, а потом все меньше и меньше, пока не перестанет. Многие женщины теряли вследствие выкидыша мальчика несколько раньше 30 дней, и он являлся лишенным членов; те же, которые выкидывались после 30 дней или в это самое время, имели раздельные члены. И при девочке, сообразно с числом 42 дней, когда происходил выкидыш, являлась раздельность членов. Таким образом, выкидывается ли младенец раньше или позже, сообразно с этим и по расчету, и по необходимости является различение членов, - для девочки в продолжение 42 дней, а для мальчика в продолжение 30 дней; доказательством этого служат выкидыши и очищения после родов. Причиною же, почему женский пол образуется и расчленяется позднее, служит то, что семя женского плода слабее и влажнее, чем мужского. Вот сообразно с этим рассуждением и необходимо, чтобы медленнее образовывался женский плод, чем мужской, а также по этой причине и очищение после рождения на свет девочки длится дольше, чем после мальчика. Но мне нужно возвратиться туда, откуда я удалился.
19. Когда дитя приобретет раздельные члены, то по мере роста и формы частей и кости делаются тверже и становятся внутри полыми, и все это делается от воздуха; будучи же полыми, они привлекают к себе из телесных частей, что в крови есть самого жирного. С течением времени оконечности костей снова образуют ветви, подобно Тому, как и самые верхние части деревьев наконец ветвятся; таким образом и у ребенка отделяются друг от друга пальцы рук и ног. И на оконечностях их вырастают ногти, ибо все вены человеческого тела оканчиваются на пальцах рук и ног и самые толстые вены тела находятся в голове, затем в ногах, плечах и локтях, но в ступнях и руках вены бывают самые тонкие, частые и многочисленные, и так же точно нервы самые тонкие, плотные и многочисленные, и кости по величине наиболее малые, в особенности в пальцах рук и ног. Из пальцев же, так как они имеют кости плотные и малые и такие же вены и нервы, рождаются ногти тонкие и плотные, и они охватывают оконечности вен так, что те и дальше уже не растут и не выступают одна за другую. Поэтому нисколько не должно казаться удивительным, если ногти на самой крайней части тела бывают самые плотные; они происходят от того, что наиболее плотно.
20. В одно время с ногтями и волосы получают свои корни в голове, и природа их такова: они рождаются наибольшими и многочисленными там, где эпидермис тела[13]-самый редкий и где волос имеет умеренную влагу для своего питания. И где только эпидермис после делается редким, там тоже после вырастают волосы, например, на подбородке, на лобке и в других местах. Действительно, лишь только появляется семя, мясо и эпидермис делаются реже, и малые вены открываются больше, чем прежде: ибо у мальчика вены являются тонкими, и через них семя не может нестись; такое же условие и для месячных очищений у девушек. Но одновременно открывается путь для месячных очищений и для семени, и покрывается волосами лобок у мальчика и девушки вследствие того, что эпидермис сделался редким; и одновременно волос получает умеренную и достаточную влагу для питания. Таким же образом обстоит дело и на подбородке мужчины: ибо здесь редеет поверхность кожи вследствие схождения на нее влаги от головы; действительно, и во время соития, и в промежуточное время волос имеет достаточную влагу для своего питания, и наибольше тогда, когда влага, в соитии нисходя от головы, остановится на подбородке, вдали от груди. Что волосы вырастают в самых редких частях эпидермиса, доказательством этому служит следующее: если, сожегши верхнюю кожу, сделаешь только пузырь и потом его залечишь, то эпидермис, сделавшись плотнее в области рубца, не будет производить волосы. Сделавшиеся в детском возрасте евнухами потому не имеют волос ни на подбородке, ни на лобке и вообще становятся гладкими, что путь для семени не был сделан и не разредил эпидермиса по всей коже, ибо, как у меня сказано прежде, дорога для семени прервана. Женщины также на подбородке и на всем теле безволосы потому, что у них влага, не возбуждаемая во время соития в такой степени, как у мужчин, не может сделать редким эпидермис. Но те, которые плешивеют, изобилуют слизью, потому что во время соития возбужденная и нагревающаяся в голове их слизь, попадая в эпидермис, иссушает корни волос так, что волосы выпадают. Евнухи же по этой причине не плешивеют, потому что и не возбуждаются слишком сильно, и слизь, не разогреваясь во время соития, не сожигает корней волос. Седыми волосы делаются потому, что в продолжение долгого времени проходит в человеке влага и то, что есть в ней самого белого, отделяется и попадает в эпидермис, так что волос, привлекши к себе влажность более белую, чем прежде, белеет, и эпидермис там, где находятся седые волосы, белее, чем в другом месте. У тех, которые от самого рождения имеют седые волосы на голове, эпидермис в том месте, где седые волосы, белее остального, потому что там пребывает самая белая влага. Дело здесь обстоит таким образом: какую влажность тело привлекает, белую, желтую или черную, такой цвет имеет и волос. Но довольно об этом. Я перейду сейчас к тому, что еще остается.
21. Когда конечные части тела дадут наружу ветви и ногти с волосами укоренятся, тогда ребенок начинает двигаться, и время, когда это происходит, для мужского пола 3 месяца, а для женского-4. Так бывает в большей части случаев, хотя некоторые начинают двигаться прежде этого времени. Мальчик начинает двигаться прежде потому, что он крепче девочки; прежде также и вырастает мальчик, так как он состоит из более сильного и плотного семени. Когда же плод начинает двигаться, тогда также и молоко у матери дает о себе знать, ибо груди у ней поднимаются и соски набухают, но молоко, однако, еще не выходит. У женщин, которые обладают плотным строением тела, медленнее и позже показывается признак молока, а скорее у тех, которые имеют рыхлое строение. Молоко же необходимо возникает по следующей причине: когда матка, вздымаясь от плода, начинает давить на желудок женщины, если это давление происходит при наполненном желудке, тогда то, что в пище и питье есть самого жирного, протекает наружу в сальник и мышцы, подобно тому как если кто кожу обильно намажет маслом и даст ей впитать масло, а потом, когда она напитается, начнет сдавливать, и при этом сдавливании масло потечет наружу; вот таким же образом, когда желудок содержит в себе жир от пищи и питья и в это время сжимается маткой, все жирное переходит в сальник и мясо. И если женщина будет рыхлого сложения, то она это выделение легче воспринимает, а если нет, то медленнее. Также и домашние животные, когда носят в утробе, если не будут страдать какою-нибудь болезнью, при той же пище и питье делаются более жирными; так же точно и женщина. Когда жир разогревается и делается белым, тогда то, что в нем становится сладким от теплоты матки, выжатое, стремится к грудям, а также и в матку устремляется небольшая часть через те же вены, ибо к грудям и к матке идут одни и те же вены и другие подобные им. И вот, когда жир достигает матки, он получает вид молока, которым понемногу и пользуется младенец. Груди же, когда получат молоко, возвышаются и наполняются, и, когда женщина родит, то, вследствие начавшегося движения, молоко несется в самые груди, если женщина будет кормить. Дело происходит так: когда груди сосутся, тогда вены, направляющиеся к ним, делаются шире и, сделавшись шире, привлекают к себе из желудка, что жирно, и переводят в груди, ибо и у мужчины, если он часто употребляет соитие, вены, сделавшись шире, более привлекают семя.
22. Дальше дело идет так: питание и рост детей происходит соответственно тому, что приходит в матку со стороны матери; и в каком состоянии находится мать в отношении здоровья или болезни, в таком же и ребенок. Так точно и все то, что рождается из земли, питается от земли, и в каком состоянии находится земля, в таком и ее порождения. В самом деле, когда семя будет опущено в землю, оно наполняется от нее влажностью, так как земля заключает в себе влажность всякого рода, которою могут питаться растения. Наполнившись влажностью, семя вздувается и разбухает, и сила, которая является в семени чрезвычайно легкой, вынуждается влагою к сгущению[14]. Сгущенная же воздухом и влажностью и обратившись в листья, она разрывает семя; и прежде всего выходят наружу листья. Но когда они выйдут, то, так как они не имеют возможности более питаться тою влагою, которая есть в семени, семя и листья рвутся к нижним частям и вынужденное листьями семя отдает вниз ту часть силы, которая в нем осталась вследствие своей тяжести, и вот являются корни, протянувшиеся от листьев. Когда же росток бросит в землю крепкие корни и из нее начнет извлекать пищу, тогда семя совсем исчезает и обращается в растение, кроме кожуры, которая является самой твердой. Но и кожура, сгнивая в земле, также исчезает. С течением времени некоторые листья производят ветви. Итак, рожденное из семени, как из влажного чего-то, пока будет мягким и водянистым, стремится к произрастанию, как в нижней, так и в верхней части, и не может произвести никакого плода. Действительно, в нем нет еще способности сильной и жирной, чтобы из нее сгустилось семя. Но когда, с течением времени, растение более затвердеет и будет иметь более крепкие корни, тогда оно уже приобретает широкие вены, как в верхней, так и в нижней части, и тогда уже из земли оно не тянет более ничего водянистого, но более плотное, жирное и обильное. А оно, разогретое солнцем, вскипает по направлению к верхушке, и вот возникает плод, имеющий сродство с тем, от чего произошел. И большим из малого он делается потому, что все, вырастающее из земли, притягивает себе из нее силу более обильную, чем из чего. оно родилось, и вскипает не в одном месте, но во многих местах. Когда же плод вскипит, он питается своим растением, которое все, что извлекает из земли, расходует на плод. Солнце же, привлекая к себе из него все водянистое, варит плод и делает его более крепким. Вот что я имел сказать обо всем, что производится в семени из земли и из воды.
23. Из посаженных в землю отростков деревьев другие деревья производятся таким способом: ветвь в нижней, направленной к земле части, в которой она оторвана от дерева, имеет рану, откуда выходят корни, и отходят они таким образом: когда растение, укрепленное в землю, получит от нее влагу, оно набухает и принимает воздух, но этого не делает то, что находится поверх земли. Воздух же и влага, сгустивши в нижней части растения силу, самую тяжелую, какая есть, прорываются вниз-и отсюда являются нежные корни. Когда же отросток укрепится в нижней части, тогда влагу, извлеченную из корня, оно передает той части, которая выступает над землею, и тогда в свою очередь верхняя часть набухает, воспринимает воздух и, благодаря сгущению силы, которая в растении пребывает в легком виде, возникают листья, и тогда уже растение получает рост как в верхней, так и в нижней части. Таким образом, совершенно противоположным способом произрастают те растения, которые выходят из семени, и те, которые выходят из черенков, посаженных в землю, ибо из семени сначала выходит кверху лист, а потом уже опускаются корни к нижним частям; дерево же сначала пускает корни, а потом уже дает листья. Это потому, что в самом семени есть обилие влаги и, так как оно находится всецело в земле, для него там сначала достаточно будет пищи для листа, пока последний не произведет корней. Но в черенке этого уже не бывает, ибо он не возникает из чего-нибудь другого, откуда бы питался прежде всего лист, но ветка сама есть как бы дерево, и ее большая часть выдвигается поверх земли так, что не может наполниться влагою из земли, если только не явится какая-нибудь великая сила из нижних частей, которая перенесет влагу к высшим частям. И прежде всего необходимо бывает, чтобы черенок заготовлял у себя из земли пищу для корней, а потом уже извлеченное из земли передавал вверх и побуждал листья к появлению и росту.
24. Когда же растение получит рост, тогда оно необходимо выпускает ветви по причине, о которой я скажу. Когда ему будет доставлено большое количество влаги, извлеченной из земли, то в силу этого обилия оно прорывается в той части, где влаги больше, и там растение выпускает ветви. Оно растет и в толщину, и вверх, и вниз, потому что нижние части земли зимою теплы, а летом холодны. И это бывает по той причине, что земля зимою от дождей, падающих с неба, становится влажной и, вследствие тяжести влаги, сжимается сама в себе и потому делается плотнее и не имеет совершенно никакого проветривания, так как нет уже в ней больших щелей, и потому нижняя часть земли зимою тепла. Действительно, и навоз, плотно сложенный, имеет в себе большую теплоту, чем когда он разрыхлен, и вообще все влажное и сдавленное само собою разгорячается, и вскоре сваренное теплотой сгнивает, так как вследствие его плотности через него не может проходить воздух; все же сухое и рыхлое гораздо меньше нагревается и гниет. Также точно и пшеница, и ячмень-влажные и скученные-сильнее нагреваются, чем когда будут сухими и лежать редко. Даже и одежды, плотно связанные и скрученные, сами собой возгораются, как я сам видел, как будто зажженные огнем. И если кто на все прочее захочет обратить внимание, тот убедится, что все то, что сжато, само собою делается теплее, чем то, что сложено свободнее, так как оно не может проветриваться. Вот так же точно и нижние части земли, когда отл. наполняются влагою и сжимаются сами собою, так как становятся тяжелыми и плотными от влаги, зимою нагреваются, потому что в них нет никакого проветривания теплоты. И когда вода с неба упадет в землю и возбудит в ней испарение, то это последнее, вследствие плотности земли, не может итти дальше, но устремляется обратно на воду; потому-то зимою источники и бывают теплее и обильнее, чем летом, что выдыхаемый воздух, не имея возможности пройти в землю по причине ее плотности, обращается снова в воду. И вода, вследствие своего обилия, несется всюду, прорывается, где придется, и прокладывает себе путь более обширный, чем если бы она была в малом количестве, ибо вода не может оставаться в земле на месте, но всегда несется по наклону. Но если бы земля пропускала через себя зимою воздух, выходящий из воды, тогда меньше воды выходило бы из нее, и зимою источники не наполнялись бы. Все это для того говорится мною, чтобы удостоверить, что нижние части земли более теплы зимою, чем летом.
25. Теперь должно сказать о том, что нижние части земли летом более холодны, чем зимою. Земля летом рыхла и легка, потому что солнце на нее сильнее падает и вытягивает из нее к себе влагу, а воду в большем или меньшем количестве земля всегда в себе содержит. Но все движения воздуха идут к нам из воды. Что дело именно так обстоит, можно убедиться вот из чего: из всех рек и облаков всегда дует ветер, а облака-это та же вода, соединившаяся в воздухе. И летом земля бывает редкою и легкою и содержит в себе воду, которая стекает в покатость, и вследствие этого течения воды воздух постоянно выдыхается отсюда то один, то другой; и это выдыхание несется через землю редкую и легкую и так охлаждает землю, что вместе с нею также охлаждается и вода. Здесь дело обстоит так, как если, например, воду, заключенную в мех, сильно сжимать, а затем сделать для воды отверстие посредством укола иглы или несколько большее и повесить мех на высоте: через отверстие не будет выходить никакого воздуха, а только вода, потому что вода не имеет достаточно широкого пространства, чтобы выдыхать воздух; то же происходит зимою и с водой, находящейся в земле. Если же ты в мехе предоставишь воде более широкое пространство и повесишь мех, то через отверстие будет выходить воздух, ибо воздух, движимый водой, имеет более широкое пространство, чтобы проходить внутри меха, и по этой же причине он выходит через отверстие. Также точно вода ведет себя летом в земле. Действительно, она занимает довольно широкое пространство, вследствие рыхлости земли и вследствие того, что солнце тянет к себе из нее всю влагу, и земля, пропустивши через себя воздух, который холоден от воды, ставшей редкой и легкой от нее же, становится летом холодной в нижней своей части; и вода, будучи причиной холодного воздуха в земле, дает ему доступ в себя самое и в землю. Одинаково также и вычерпывание воды из колодца всегда возбуждает воздух, как опахало, и заставляет его наводить холод на воду. Вода же, которая не вычерпывается летом, но остается неподвижною, уплотняется и воздуха от земли в себя не принимает и из себя в землю не выпускает; в такой воде, совершенно не затрагиваемой солнцем и воздухом в колодце, но остающейся постоянно неподвижною, сначала начинает согреваться поверхность, а затем одна часть сообщает другой теплоту до дна. Вот причина, почему вода, которая летом не черпается, бывает теплее той, которая черпается. Источники, весьма глубокие, летом всегда холодны, и вода из них, почерпнутая зимою, когда земля согревается, конечно, бывает теплою; но потом, по прошествии известного времени, делается холодною: именно она обдувается ветром, и в нее проникает воздух. Подобным же образом летом вода, тотчас как будет почерпнута, бывает холодною; но она согревается, и это по той причине, что, так как земля бывает рыхлой и в ней содержится воздух, она охлаждается, но когда пройдет время, она становится неподвижною и делается теплою, ибо она согревается от теплого воздуха, точно так же, как и вода, не черпаемая в колодце, летом делается поэтому теплою. Вот что я имею сказать об этом предмете.
26. Опять повторю: нижняя часть земли летом холодна, а зимою тепла; верхняя же часть земли ведет себя противоположным образом. Но для дерева не нужно, если только оно должно быть здоровым, чтобы в одно время существовало двойное тепло и двойной холод. Но если в верхней части будет тепло, то в нижней должно происходить охлаждение, и наоборот, если в верхней части наступит холод, то необходимо, чтобы в нижней части дерево согревалось. И все, что корни извлекут, они передают дереву, а дерево-корням, и таким образом бывает взаимное уравновешивание тепла и холода. Подобно тому, как человеку, когда введены в желудок кушанья, которые при переваривании согреваются, должно придать холода питьем, так точно и в дереве должна делаться взаимная передача из нижних частей к высшим и обратно. И поэтому дерево как в нижней, так и в верхней части растет, потому что получает пищу из нижних и верхних частей. И пока оно будет весьма нежным, оно не производит плода, ибо у него нет той жирной и плотной силы, которая могла бы быть достаточною для плода. Но когда наступит время, тогда уже вены в нем, сделавшись широкими, вводят в него из земли жирное и плотное течение влаги, и вот солнце, разливая эту влагу, заставляет ее, вследствие легкости, вскипать в верхние части и производить плод; и тонкую влагу от плода уводит, а более плотную, сваривая и согревая, делает сладкой. Те деревья, которые не приносят плода, не имеют в себе такого жирного вещества, которое обратилось бы в плод. Всякое дерево, которое от времени отвердело и пустило крепкие корни, уже совершенно перестает расти. Но те деревья, которые происходят от глазка других, не приносят плода, похожего на те деревья, на которые они посажены. И это делается таким способом: сначала глазок начинает расти, так как он имеет пищу, сначала от дерева, от которого он взят, а потом от того, на которое посажен. Когда же он пустит ростки, то выпускает из себя в дерево тонкие корни и сначала пользуется влагою дерева, на котором посажен; потом, с течением времени, спускает корни в землю через то дерево, на котором привит, и пользуется извлеченною из земли влагою и отсюда берет пищу; поэтому нисколько не должно казаться удивительным, что привитые деревья приносят другие плоды, так как они живут на счет земли. Все это о деревьях и плодах сказано мною по той причине, что речь моя не должна была оставаться незаконченною.
27. Теперь возвращусь к тому, ради чего все это сказано мною. Я утверждаю, что все рождающееся от земли живет на счет земной влаги и в каком состоянии находится эта влага земли, в таком состоянии находится и растение. Так же точно и ребенок живет в утробе от матери, и насколько здорова мать, настолько и ребенок. Но если кто захочет продумать сказанное мною выше от начала до конца, тот убедится, что природа растений, происходящих из земли, и природа людей похожи во всем между собою. Вот что я скажу об этом.
28. Дитя, находясь в утробе матери, руки держит по направлению к щекам, а голову вблизи ног; и нельзя точно распознать, хотя и будешь видеть дитя в утробе, кверху ли обращена голова его или книзу. Те оболочки, которые его поддерживают, протягиваются из пупка.
29. Теперь я разъясню тот способ познания, который немного раньше я обещал раскрыть и который, насколько возможно для человеческого ума, очевиден для всякого желающего удостовериться в том, что плод содержится в оболочке и в середине его выдается пупок, через который прежде всего он тянет к себе воздух и выпускает наружу, и что оболочки протягиваются из пупка. Точно так же кто захочет воспользоваться теми доказательствами, которые мною будут предложены, тот убедится в том, что и остальная природа ребенка вплоть до конца соответствует тому, что мною было показано на словах. Действительно, если кто подложит 20 или больше яиц двум или нескольким курицам для высиживания и затем каждый день, начиная со второго до последнего, когда цыпленок вылупится, будет вынимать по яйцу и разбивать, то, наблюдая внимательно, увидит, что в яйце таким же образом все обстоит, как я сказал, насколько, конечно, природу птицы можно сравнивать с человеческою. В самом деле, ты найдешь, что из пупка протягиваются оболочки и что все прочее, что сказано о ребенке, совершенно в таком виде имеется в птичьем яйце-с начала и до конца. Правда, тот, кто этого еще не наблюдал, удивится, что в птичьем яйце есть пупок. Но все это обстоит именно так, и это я имел сказать.
30. Когда же у женщины наступают роды, тогда, вследствие того, что ребенок двигается и изгибается, руками и ногами он прорывает внутреннюю оболочку. Но после разрыва одной другие уже становятся слабее-и сначала прорываются те, которые прикасаются к ней, а потом и самая последняя. После же разрыва оболочек плод освобождается от уз и в сильном движении выходит наружу, ибо расслабленные оболочки не имеют уже крепости, да и матка не в состоянии удержать дитя, когда они отделились. Ведь оболочки, когда они еще обхватывают дитя, не особенно сильно прикрепляются к матке. Когда же ребенок выходит, он насильственно расширяет матку в месте прохода, так как она мягка; проходит же вперед головою, если будет выходить сообразно с природой, так как самыми тяжелыми у него бывают верхние части, если взвешивать от пупка. Пока жеребенок пребывает в утробе, он становится достаточно сильным, чтобы прорвать оболочки на десятом месяце, во время наступления родов у матери. Но если ему случится испытать какое-нибудь насилие, тогда, прежде назначенного времени прорвавши оболочки, он выходит наружу; и если от матери раньше прекратится питание, тогда тоже у матери прежде времени наступают роды и ребенок выходит до десятого месяца. Но если каким женщинам казалось, что они носят в утробе более 10 месяцев, о чем я часто слышал, то они были введены в заблуждение: каким образом, я сейчас расскажу. Если матка:,воспримет в себя воздух из кишечника, содержащего ветры, она раздувается, - это ведь бывает-, и тогда женщинам кажется, что они беременны. И если месячные очищения, совершенно не выходя, соберутся в матке и сделают слишком продолжительное замедление, то в матке происходит постоянное течение, иногда с воздухом, который идет от кишечника, а иногда вследствие нагревания. Тогда также, вследствие невыхода месячных очищений и вследствие вздутия матки, женщины воображают, что они беременны. Затем, когда месячные очищения прорываются сами собою или другие приходят к ним в матку из тела и уносят с собой предыдущие, и выходит также воздух, то у многих уже тотчас после месячного очищения матка раскрывается и обращается к детородной части, и вот женщины в это время, сошедшись с мужьями в тот же самый день или немного после, зачинают. Но не зная этих причин и вещей, они рассчитывают, что зачали в то время, когда задержались месячные очищения и вздулась матка. Теперь я объясню, почему плод в утробе носится не долее, как в продолжение 10 месяцев. По прошествии 10 месяцев, когда плод уже вырос, пища и рост, который получается от матери, уже не могут быть достаточны для ребенка, ибо он привлекает к себе все, что есть в крови самого сладкого, и вместе с тем пользуется небольшим количеством молока. Когда же все это становится для него слишком мало и ребенок, сделавшись большим, жаждет больше пищи, чем сколько есть налицо, он начинает извиваться и разрывает оболочки. И это чаще всего случается с первородящими, так как для детей питание к 10-му месяцу уже не может быть достаточным. Этот недостаток происходит таким образом: у некоторых женщин месячные очищения бывают достаточные, а у других слишком малые; и если это случается, то такова уже у них природа и род по матери. Но те, у которых месячных очищений выходит слишком мало и своим плодам в последнее время, когда они уже делаются большими, доставляют скудное питание, заставляют их извиваться и этим побуждают их выходить прежде десятого месяца: ведь от них притекает мало крови. Как это бывает в большинстве случаев, те женщины, которые имеют малые месячные очищения, бывают также и без молока, так как они сухи и имеют плотное мясо. И что, действительно, вследствие недостатка пищи выходит дитя (если только не привносится ка-кое-либо насилие), это можно подтвердить следующим доказательством. Птица рождается из яичного желтка таким образом: когда мать насиживает яйцо, оно нагревается, и содержимое яйца приводится в движение матерью; нагреваясь, оно воспринимает воздух и привлекает через яйцо другой-холодный, от внешнего воздуха, ибо яйцо настолько скважисто, что пропускает привлеченный воздух - довольно обильный-к тому, что в нем есть внутри. И цыпленок растет в яйце и совершенно таким же образом разделяется на члены, как дитя, о чем мною было сказано уже выше. Возникает он из желтка, а пища и рост идут ему из белка, находящегося в яйце. И это ясно для всех, которые обратили внимание на следующее: когда пищи в яйце недостает птенцу, то, не находя ее в достаточном для жизни количестве и требуя себе пищи более обильной, он сильно движется в яйце, и оболочки вокруг него обрываются. И когда птица заметит, что птенец сильно двигается в яйце, то, разламывая клеванием скорлупу, освобождает его. Все это обыкновенно происходит в продолжение 20 дней. И очевидно, что тут именно так обстоит дело, ибо когда птица клюет скорлупу, то в ней совершенно уже не остается какой-либо влаги, потому что последняя вся истощилась на птенца. Так и с ребенком: когда он вырастет, мать уже не может доставлять ему достаточной пищи. Поэтому плод, требуя себе больше пищи, чем сколько находится налицо, извиваясь, разрывает оболочки и, разрешившись от уз, вместе с ними выходит наружу. И все это самое большее происходит на десятом месяце. И это также является причиной, почему у домашних и диких животных роды являются в то самое время, в какое каждое из них обычно рождает-и не позже, ибо для всякого животного по необходимости наступает время, когда для плода становится слишком мало пищи и чувствуется в ней нужда, и вот тогда наступают роды. И те животные, которые доставляют плоду меньше пищи, рождают скорее, а которые больше - позднее. Но довольно обо всем этом. Если у ребенка, когда порвутся оболочки, будет преобладать движение головой вперед, то женщина рождает легко. Если же он будет выходить боком или ногами, ибо это бывает часто, если туда направится движение или вследствие обширности матки, или если мать во время родовых болей могла с самого начала успокоиться, если так пойдет ребенок, то женщина будет рожать трудно. Много раз матери погибали или сами, или погибали плоды, или матери вместе с плодами. Из рожениц в особенности страдают первородящие, потому что они еще не привыкли к этим страданиям, и все тело их охватывает боль, в особенности же поясницу и седалищные кости, которые у них расходятся. Испытавшие же больше родов чувствуют меньше боли, чем первородящие, а многорожавшие страдают меньше всех. Но если плод идет головой, тогда прежде всего выходит наружу голова, затем следуют остальные члены; самой же последней-пуповина, к которой прикреплен хорион (послед). После всего этого выходит кровяная вода, выделенная силою болей и теплоты из головы и остального тела, и она открывает путь родовым очищениям. После выхода этого ихора начинается процесс очищения в продолжение того времени, о котором сказано мною выше. Груди, а также и другие более влажные части у женщин спадаются меньше всего у той, которая рождает в первый раз, затем-у испытавших большее число родов; чаще более спадаются вследствие опорожнения вен после родового очищения. Вот что об этом предмете я имел сказать.
31. Близнецы рождаются от одного соития таким образом: матка имеет много извилистых пазух, из коих одни отстоят дальше от наружных половых частей, а другие-ближе. И из животных рождающие больше детенышей имеют больше пазух, чем рождающие меньшее число; это относится одинаково к овцам, диким животным и птицам. Когда же семя, случайно разделившееся, попадает в две пазухи и матка его примет и ни одна пазуха не открывается в другую, то семя, отделенное в каждой пазухе, покрывается оболочкою и получает жизнь таким же образом, как сказано и об одном плоде. А что двойни рождаются от одного соития, это явствует из следующего доказательства: собака, свинья и остальные животные от одного соития рождают двух и больше детей, и каждое из них в матке имеет свою пазуху и оболочку. И все это мы сами видим на деле, и детеныши у этих животных обыкновенно рождаются в тот же день; Точно так же и у женщины из возникших от одного совокупления близнецов каждый имеет свою пазуху и хорион, и рождаются оба в один день, причем сначала выходит один и за ним-его хорион. А что из близнецов один бывает мужского пола, а другой женского-это, по моему мнению, происходит оттого, что у женщины и у мужчины и во всяком роде животных у каждого есть семя и более слабое и более сильное, и семя выходит не сразу, но выбрасывается и другой и третий раз, и быть не может, чтобы выходящее прежде и выходящее после были одной и той же силы. Итак, в какую пазуху упадет семя более густое и сильное, в той родится мальчик, а в какую более редкое и слабое, в этой рождается девочка; если же в обе пазухи попадет сильное семя, оба рождаются мальчики, а если слабое попадет в ту и другую, то рождаются обе девочки.
Здесь оканчивается вся речь о том предмете, который я предпринял изложить.


[1] О бесплодии после сечения ушных вен см. также «О воздухах, водах и местностях», гл.22.
[2] Сходный взгляд высказывается в книге «О воздухах и т. д.», гл.14, прим. 13.
[3] Особенность автора этой книги заключается в том, что он, признавая 4 основных вида влаги, включает в их число воду и берет только один вид желчи. Это учение подробно излагается в 4й книге «О болезнях», которая представляет непосредственное продолжение книги «О ребенке». По учению книдской школы и автора книги «О природе человека», гл.4, тело человека состоит из крови, слизи, желтой и черной желчи.
[4] Учение о существовании женского семени мы находим и у некоторых натурфилософов того времени: Демокрита и отчасти, может быть, Парменида. Во всяком случае нигде оно так подробно не было развито, как здесь.
[5] Учение о происхождении пола в результате преобладания семени–мужского сильного или женского слабого, причем мужское семя может быть и у женщин, а женское у мужчин, — принадлежит к числу самых замечательных прозрений древности. «Diese Theorie ist höchst auffällig und singular», пишет новейший комментатор Фукс (I, 213, прим. 16). Философам она совершенно чужда и у врачей после Гиппократа не встречается. Она предвосхищает mu ^tis mutandis учение современной цитологической генетики о возникновении пола в зависимости от попадания в яйцевую клетку того или иного количества половых хромосом. По формулировке Вильсона один пол есть плюс–пол, другой–минус–пол; разница только в том, что плюс–пол считается теперь женским, а не мужским, как во времена Гиппократа. Учение о женском семени и равном участии его в произведении плода, о чем речь будет ниже, принадлежит к числу теорий древности, эквивалентных современным: они дают то же понимание, но оперируют с другими конкретными данными, оправдывая изречение: факты гибнут, теории остаются. Таких эквивалентных. теорий было в прежние времена немало: достаточно указать на гуморальную патологию сборника и позднейшую солидарную школы методиков.
[6] Словом «воздух» здесь, как и в дальнейшем, передается греческое πνεῦμα–пневма, понятие, которое только отчасти соответствует нашему воздуху — ἀήρ. Пневма, происходя от глагола πνέω–дышу, обозначает дыхание, дуновение, движение воздуха, далее дух, душа; везде подчеркивается активность газообразного начала. В книге «О ветрах», гл.3, пневма, находящаяся в теле, называется «ветром», φῦσα, вне тела — воздухом. У Галена пневма–основное действующее начало в организме–проявляется в трех видах: жизненная пневма, душевная и физическая; возобновление ее происходит дыханием.
[7] Это было гимнастическим упражнением спартанских женщин. О нем говорит Аристофан в Лизистрате, ст. 82. Этот случай дал повод к статье Тибо, цитируемой Литтре: «Hippocrate accusé d’avoir provoqué l’avortement d’une courtisane grecque; par le docteur Thibeaud, professeur de clinique interne à l’école de Nantes. Gaz. méd. de Paris, 1844».
[8] Литтре (VII, 463) запросил по поводу этого случая известного французского эмбриолога и гистолога Робена (Charles Robin). Он высказался, конечно, что шестидневным зародышем выпавшее образование никоим образом быть не может, так как яйцу требуется не меньше 8—10 дней, чтобы дойти от яичника до матки. По мнению Робена, здесь мог быть случай отделения слизистой оболочки матки в целом, образовавшей как бы слепок внутренней полости матки, что бывает при некоторых болезнях женской сферы (дисменоррея); прыжки, конечно, ускорили ее выделение. Впрочем, прибавляет Робен в конце, если дата зачатия установлена неправильно, выделившееся могло быть человеческим яйцом, зародыш которого можно было легко просмотреть из–за малой величины.
Последнее предположение является, на мой взгляд, более правильным. Определение начала беременности, приводимое в книге, известное женщинам и нашего времени, не является обязательным; да кроме того за б дней яйцо не могло, как правильно указал Робен, не только получить описанный вид, но и дойти до матки. С другой стороны, описание сделано настолько ясно (впечатление сырого яйца, с которого снята скорлупа и просвечивает белок; белые и толстые волоконца в оболочке: посредине нечто тонкое наподобие пуповины), что всякий, знакомый с подобными объектами, скажет, что здесь было человеческое яйцо, покрытое ворсинками хориона, в котором просвечивала пуповина, по всей вероятности 2го месяца, когда плацента еще не образовалась и выкидыши делаются сравнительно легко.
[9] Как видно из последних глав, хорион, χόριον или χωρίον, обозначает плаценту в целом, послед.
[10] В книге «О мясе», περὶ σαρϰῶν, гл.19, неизвестный автор утверждает, что после попадания семени в матку все части человеческого тела формируются в 1 дней, причем время зачатия определяется также, как здесь, в гл.13. Он пишет: «Можно удивляться, откуда я это знаю; но я часто видел это следующим образом. Публичные девушки, уже много раз испытавшие это, знают, если они сходятся с мужчиной, когда они забеременели. И тогда они изгоняют плод, и, когда он изгнан, он выпадает с виду как кусок мяса. Если это мясо бросить в воду и рассматривать его в воде, то можно видеть, что оно имеет уже все члены; места, где расположены глаза, уши и конечности; пальцы на руках, бедра, голени, ступни и все остальное тело различимо». Очевидно, здесь имеется такая же ошибка в расчете, как в главе 13й. Но утверждение нашего автора о сформировании тела в 42—30 дней близко к истине; неясно только, откуда он взял различные цифровые данные для женского и мужского зародыша. Впрочем, и это может быть объяснено, если допустить, что индиферентная стадия развития наружных половых органов была им сочтена за мужскую. В этой фазе развития между половыми валиками выступает половой бугорок, настолько большой, что его можно принять за мужской член. Что касается женских половых частей, то они могут быть признаны за таковые много позже в момент диференцировки, на 3м месяце. Если это так, утверждение о скорейшем развитии мальчиков становится понятным и делает честь наблюдательности автора. Что касается до дальнейших утверждений о продолжительности послеродового периода в 42 дня для девочек и 30 для мальчиков, то это несомненно натяжки в угоду стройной теории, развиваемой им дальше.
[11] Согласно комментаторам, здесь дело идет о воде, налитой на ровно стоящий стол, которая не течет, пока пальцем ее не довести до края стола.
[12] Аттическая котилия, ϰοτύλη =0,27 литра.
[13] Эпидермис, ἐπιδερμις, верхняя часть кожи, дермы, δέρμα, соответствует здесь нашему эпидермису вместе с сосоч–ковым слоем кожи. Впоследствии эпидермисом стали называть только эпителиальный слой кожи, который отходит при лежании трупа в воде.
[14] Сила, в подлиннике δύναμη, что обозначает также способность, потенцию. Составить конкретное представление об этой силе, которая бывает легкой и тяжелой и которая обращается в лист или корень, нам довольно трудно. Литтре переводит qualité, качество, ссылаясь на кн. «О древней медицине», где δύναμις употребляется в таком смысле. Во всяком случае автор не мог разуметь под этим словом какой–нибудь нематериальной силы, — это представление позднейшего времени, — а качество или силу каких–нибудь соков растения.

О воздухах водах и местностях

О воздухах, водах, местностях, περὶ ἀέρων ύδάτων τόπων; de aere, aquis, locis принадлежит к числу сочинений, которые и в древнее и в новое время приписывали самому Гиппократу. Автор несомненно был врач периодевт, что доказывают его слова: "Поэтому, если кто придет в незнакомый город, он должен обратить внимание на его положение" и т. д., и вся первая половина книги дает конкретные указания врачу, какой конституции и каких болезней должен он ожидать у жителей в зависимости от преобладающих ветров, воды, рельефа местности и времен года. Во второй части (с 12 гл.) дается сравнительное описание народов Азии, Европы и Африки (последнее не сохранилось). Их конституция физическая и психическая, их образ жизни рассматриваются как прямой результат географического положения и климатических условий; "формы людей и нравы отражают природу страны" - это положение является руководящим для всего исследования.
К врачу предъявляются широкие требования помимо чисто медицинских: он должен знать окружающую природу, свойства ветров, воды, восхождение и захождение светил, так как "астрономия имеет к медицинскому искусству немалое отношение... Ведь вместе с временами года изменяются желудки и болезни людей". Человек здесь вдвигается в природу, становится ее неотъемлемой частью. И по всей вероятности Платон имел в виду взгляды, изложенные в этом сочинении, когда в диалоге "Федр" писал о Гиппократе следующие строки: "Сократ. Итак ты думаешь, что понять природу души достойным разума образом невозможно без природы целого? Федр. Если надо верить в чем-нибудь Гиппократу, потомку асклепиадов, нельзя понять и тела без такого метода" (270 с). Что взгляды эти получили распространение в афинском обществе того времени, доказывает отрывок из потерянной драмы Еврипида, который приводит Климент Александрийский, как навеянный учением Гиппократа: "Те, которые хотят лечить хорошо, должны наблюдать болезни в связи с образом жизни обитателей города и увидев их землю".
Но не одна природа интересует образованного врача: наряду с природой, φύσις, большое значение имеет закон или обычай, νομος.
Сопоставление природы и закона, степень их влияния на человека составляли излюбленную тему для рассуждений софистически образованного общества. Гиппократ не стоит в стороне от этого движения и во второй части книги не раз останавливается на человеческих установлениях. Говоря о длинноголовом племени, макроцефалах, он доказывает, что обычай может изменять природу; приобретенные особенности могут передаваться по наследству. Особенно много говорится о законах по поводу азиатских деспотий, которые накладывают свой отпечаток на психику и деятельность человека. Здесь перед нами эллин, высоко ставящий свою автономию и с сожалением относящийся к варварам.
Из специально медицинских вопросов в книге трактуется о происхождении камней в мочевом пузыре (гл. 9) и об особой болезни скифов, связанной с импотенцией (гл. 22). По поводу этой болезни, которую считают "божественной" или священной, автор пускается в длинные рассуждения, доказывая, что все болезни равно божественны и все они происходят по природе. Отсюда очевидна принадлежность автора к передовой части тогдашней образованности, которая критически относилась к вмешательству богов в жизнь природы и человека. Та же тема трактуется в книге "О священной болезни", относящейся, как и некоторые другие книги Сборника, к области просветительной литературы.
Во всяком случае книга "О воздухах, водах, местностях" представляет замечательное явление в мировой литературе. Несмотря на целый ряд ошибочных утверждений, скороспелых выводов, для которых наука того времени не давала достаточно материала, в этой книге чрезвычайно отчетливо и ясно заложены основы науки, которая носит сейчас название антропогеографии, часть которой составляет слабо культивируемая в настоящее время медицинская география.
Предполагают, что Гиппократ написал эту книгу, возвратившись из своих путешествий. Petersen относит ее к 424 г., что является, конечно, очень проблематичным.
Литература указана у Литтре, II, и Фукса (Puschm. - Gesch., I, 234).
Разделение на главы идет до гл.7-й во всех изданиях одинаково, дальше начинается расхождение. В нашем переводе взято разделение Литтре, принятое в последнем издании Тейбнера, ред. Кюлевейн.

Кто захочет исследовать медицинское искусство правильным образом, должен сделать следующее: прежде всего принять в рассмотрение времена года, в чем каждое из них имеет силу. В самом деле они ничего не имеют похожего, но весьма много различаются как между собою, так и по тем переменам, которые случаются среди них. Затем также ветры, как теплые, так и холодные, в особенности же те, которые для всех людей суть общи, а затем и те, которые свойственны каждой стране. Так же точно должно принимать в расчет и качества вод, ибо как они различаются вкусом и весом, так точно и своею силой. Поэтому, если кто придет в незнакомый ему город, он должен обратить внимание на его положение для того, чтобы знать, каким образом он расположен к ветрам или восходу солнца, ибо не одни и те же свойства имеет город, лежащий к северу и лежащий к югу, а также расположенный на восход солнца или на запад. Также и на это следует обращать очень большое внимание, как обстоит в городах дело по отношению к водам, пользуются ли они болотными и мягкими водами или жесткими, вытекающими с высоты и каменистых мест или же солеными и неудобными для варения. И на самую землю должно обращать внимание, голая ли она и лишенная вод или заросшая и орошенная, и расположена ли она на местности углубленной и удушливой от жаров или же на высокой и холодной; и на образ жизни людей, какой они охотнее ведут: преданы ли питью, ядению и праздности или же любят заниматься физическими упражнениями и трудами, много едят и не пьют.
2. И вот на каждую из этих вещей следует обратить внимание, ибо если кто, подходя к неизвестному для него городу, хорошо узнает все эти пункты, лучше всего все или по крайней мере весьма многие из них, от того не смогут укрыться ни болезни, свойственные местности, ни то, какова природа общих болезней, так что он не будет затрудняться или заблуждаться в лечении их, а это последнее обыкновенно случается, если кто, предварительно узнавши, не поразмыслит о всех этих условиях. А по прошествии времени он предскажет на год и то, какие всеобщие болезни будут свирепствовать в городе летом или зимою и какие отдельные болезни могут угрожать каждому в частности вследствие перемены образа жизни, ибо кто будет знать перемены времен года, восхождение и захождение звезд, каким образом каждое из них происходит, тот будет в состоянии предвидеть состояние будущего года. Кто, исследуя таким образом, будет предузнавать случайности времен, тот наилучше узнает природу каждого, весьма многое сделает для здоровья и немало преуспеет и в искусстве. Если кому покажется, что все это относится к метеорологии, тот, если отступится от этого мнения, легко поймет, что астрономия имеет к медицинскому искусству не малое отношение, а скорее очень большое. Ведь вместе с временами года изменяются желудки и болезни людей. Каким именно способом должно рассматривать и исследовать каждый в отдельности пункты, о которых мы сказали, я раскрою ясно.
3. Город, который расположен к теплым ветрам, именно к тем, которые дуют между зимним восходом и заходом солнца и они ему свойственны, от северных же ветров закрыт, - в таком городе должно быть много воды и солоноватой и дождевой, летом-теплой, а зимой-холодной. Жители его имеют головы влажные и изобилующие слизью и, вследствие истечения слизи из головы, желудки их часто расстраиваются и они чаще всего отличаются слабым видом тела и не могут хорошо ни есть, ни пить, ибо те, у которых головы будут слабы, никогда не будут хорошо пить, потому что их сильнее беспокоит похмелье. Болезни же местные таковы: прежде всего женщины болезненны и подвержены истечениям, затем многие вследствие болезни (не от природы) бесплодны и часто выкидывают. На детей же нападают конвульсии и астмы, каковые припадки приписывают божеству и считают священною болезнью. У мужчин же бывают дизентерии и поносы, лихорадки холодные и зимние, продолжительные, частые ночные высыпи (эпиниктиды) и геморрой в седалище. Плевриты же, перипневмонии, горячки и всякие другие болезни, считающиеся острыми, возникают не часто. И в самом деле болезни этого рода при расслабленных желудках не могут укрепиться. Страдания глаз (офтальмии) бывают влажные, нетяжелые и непродолжительные, если только не наступит от большой перемены погоды какая-либо болезнь, общая всем. И когда переступит пятидесятый год, появляющиеся истечения из мозга делают людей параличными в случае, если голова их внезапно подвергнется действию солнца или они прозябнут. Таковы у них местные болезни, а кроме того, если появится какая-либо общая болезнь вследствие перемены времен года, то они бывают подвержены и ей.
4. Но те города, которые имеют противоположное вышеуказанным положение и лежат по направлению к холодным ветрам между летним восходом и летним заходом солнца и для них эти ветры являются местными, а от южного ветра и вообще от теплых ветров они закрыты, - в этих городах дело обстоит так: прежде всего воды-жесткие и холодные, люди же должны быть крепкими и сухими и большинство их имеет желудки на низ неодолимые и крепкие, а на верх более легко открытые и изобилуют больше желчью, чем слизью. Головы имеют здоровые и твердые и небольшие разрывы (жил) у большинства. Болезни же у них распространены следующие: частые плевриты и болезни, называемые острыми. И это по необходимости должно быть так, поскольку желудки их бывают твердыми. Многие также по всякому случаю получают нагноения. И этому причиной есть напряженность тела и твердость желудка, ибо сухость и холодность воды вызывают разрывы. Натуры подобного рода по необходимости большие едоки, но пьют немного (ибо не может быть, чтобы одновременно и много ели и пили). Страдания глаз также и у них по временам случаются такие острые и сильные, что глаза очень скоро лопаются. Летом же у тех, которые еще не достигли 30 лет, бывают сильные истечения крови из носа. Также и болезни, которые называются священными[1], не часто бывают, но сильные. Эти люди, естественно, отличаются более продолжительною жизнью, чем прочие; язвы у них случаются невоспалительные и не ожесточающиеся, и нравы у этих людей скорее дикие, чем кроткие. Мужчинам свойственны вышеуказанные болезни, и кроме того, если какая-либо нападет на всех вообще вследствие перемены времен года. Что же касается до женщин, то прежде всего многие бесплодны по причине жестких вод, трудных для варения и холодных, ибо недостаточные месячные очищения у них в малом количестве и трудные. Затем они трудно рождают, но выкидывают редко. Когда же родят, то детей кормить не могут, ибо молоко уничтожается вследствие жесткости и крепости вод. Также частые чахотки случаются от родов, ибо вследствие усилия при них они страдают разрывами жил и спазмами. У мальчиков же, пока они малы, делаются водянистые опухоли на яичках, с течением времени исчезающие. В таком городе поздно достигают зрелости.
5. Итак, относительно ветров теплых и холодных и городов, подверженных им, дело обстоит, как сказано выше. А относительно тех городов, которые обращены к ветрам между летним и зимним восходом солнца, а также и тех, которые расположены противоположным способом, дело обстоит так: те, которые расположены на восток солнца, естественно более здоровы, чем те, которые обращены к северу и ветрам теплым, хотя бы расстояние между ними было только один стадий[2]. Прежде всего теплота и холод здесь держатся умеренно; затем воды, расположенные к восходу солнца, в таком городе все по необходимости прозрачны, хорошо пахнут, мягки и приятны на вкус, ибо солнце, восходя и освещая их, очищает их (рассеивая своими лучами туман, который обычно охватывает атмосферу утром). Внешний вид людей бывает более цветущим и свежим, если только какая-либо болезнь не препятствует. Люди одарены ясным голосом; по нраву и рассудительности лучше северян, поскольку и все прочее там рождающееся превосходнее. И город, расположенный таким образом, по умеренности тепла и холода похож на весну; даже и болезней в нем возникает меньше, и они слабее, похожи на те болезни, которые возникают в городах, обращенных к теплым ветрам. Женщины там весьма плодовиты и рождают легко. Так обстоит дело в этих местностях.
6. Но те города, которые расположены на запад и защищены от ветров, дующих с востока, и легко обдуваются как теплыми, так и холодными с севера, - эти города по своему положению необходимо наиболее подвержены болезни, ибо прежде всего воды у них не светлы, и причина этому та, что туман обыкновенно занимает утреннее время и он, смешавшись с водою, отнимает прозрачность, да и солнце освещает их, только поднявшись на высоту. В продолжение лета утром дуют холодные ветерки и падает роса; в остальное же время солнце, опускаясь, прямо варит людей. Поэтому, естественно, они бесцветны и слабы, причастны ко всем вышеупомянутым болезням; ни одна из них не исключается. Естественно, они имеют голос грубый и хриплый по причине воздуха, который там бывает по большей части нечистым и нездоровым, ибо он мало очищается северными ветрами, так как эти ветры дуют непостоянно; те же, которые постоянно дуют и налегают на них, самые водянистые, потому что ветры, дующие с запада, всегда имеют такой характер. Состояние такого города наиболее похоже на осень относительно перемен дня, потому что много бывает разницы между утренним и вечерним временем. Относительно ветров, благодетельных и неблагодетельных, дело обстоит таким образом.
7. Я хочу теперь рассказать о водах-о том, какие из них вредные, какие наиболее здоровые и какие происходят от воды напасти и блага, ибо ей принадлежит очень большая доля участия в установлении здоровья. Все воды болотные, стоячие и прудовые по необходимости летом бывают теплыми, густыми и зловонными: так как они не протекают, но всегда от прибавления нового дождя увеличиваются и нагреваются солнцем, то они по необходимости бывают бесцветны, дурны и желчегонны. Зимою же они бывают оледенелыми и холодными, смешиваются как со снегом, так и со льдом, поэтому в сильной степени вызывают слизь и охриплость. У пьющих же их селезенки всегда бывают большие и затверделые, животы-твердые, тонкие и теплые, а плечи, ключицы и лицо худеют, ибо мясо переплавляется в селезенку, и от этого они бывают тощими. Такие люди по необходимости имеют большой аппетит и жажду и желудки как в верхней, так и в нижней части весьма сухие и весьма горячие, поэтому нуждаются в очистительных лекарствах более сильных. Это страдание у них обычно и летом и зимою. Кроме того, случаются водянки весьма нередко и самые губительные, ибо летом появляются частые дизентерии и поносы, а также лихорадки 4-дневные, продолжительные. Эти же болезни, когда продолжаются слишком долго, приводят натуры такого рода к водянкам и губят. Такие болезни случаются у них летом. Зимой же у более молодых-воспаления легких и маниакальные болезни, а у старших-горячки (каусосы) по причине затвердения желудка. У женщин появляются опухоли и бели, и они с трудом зачинают и трудно рождают; плоды большие и пухлые, но впоследствии во время кормления они сохнут и делаются худыми. И после родов не бывает у женщин хорошего очищения. У детей часто являются грыжи, а у мужчин варикозные расширения и язвы на голенях, поэтому натуры такого рода не могут быть долговечными, но прежде надлежащего времени стареются. Кроме того, женщины воображают себя беременными, но когда настает время рождать, полнота живота исчезает; это происходит, когда матки страдают водянкой. И воды этого рода я считаю дурными для всякого употребления. На втором же месте после них я считаю те, источники которых находятся в местах каменистых (они по необходимости жестки) или в земле, откуда являются теплые воды или рождается железо, медь, серебро, золото, сера, квасцы, асфальт или нитр[3], ибо все это происходит от силы теплоты, да и в самом деле быть не может, чтобы из земли такого рода рождались добрые воды, но воды жесткие и горячие, которые и в мочу нелегко проходят и препятствуют испражнениям. Напротив, самые лучшие воды-те, которые вытекают из мест возвышенных и земляных холмов, ибо они и сами по себе сладки и светлы и могут выносить умеренное вино. Зимою они теплые, а летом-холодны; такие воды происходят из глубочайших источников. Больше всего я одобряю те источники, которые текут к восходам солнца, особенно же летним, ибо они по необходимости бывают более светлы, хорошего запаха и легкие. Соленые же воды, неудобоваримые и жесткие, должно совершенно не одобрять для питья. Однако есть некоторые натуры и болезни, которым такие воды подходят Для питья, и о них я сейчас скажу. Относительно этих вод дело так обстоит: если источники их расположены к востоку, они между всеми самые лучшие; на втором месте те, которые находятся между летними восходами и заходами солнца, но в особенности расположенные к восходу; на третьем месте-между закатами летними и зимними, а самые плохие те, которые обращены на юг и находятся между зимним восходом и западом. И эти последние при дующих южных ветрах совсем плохи, при северных-лучше. Пользоваться водами следует таким образом: кто здоров и крепок, тому нечего разбирать, а надо пить ту воду, которая есть налицо. Кто же ради болезни захочет пить воду, которая может быть для него наиболее полезной, достигнет здоровья таким преимущественно способом. У кого желудки крепкие и легко сожигают пищу, для этих, конечно, полезны воды самые сладкие и легкие и самые светлые. А у кого животы мягки, влажны и слизисты, для тех воды самые жесткие, трудноваримые и несколько соленые, ибо таким образом они могут наибольше иссушаться. Действительно, те воды, которые наилучше пригодны для варения и размягчения, те естественно наибольше разрешают и расслабляют желудок, а все воды жесткие и наименее пригодные для варения более стягивают и иссушают желудки. Но относительно вод соленых некоторые, по неопытности, заблуждаются, воображая, что они разрешают желудок, а между тем они наиболее противятся очищению, ибо они не пригодны для варения и размягчения, и поэтому от них желудок скорее стягивается, чем разжижается. Так дело обстоит относительно вод из источников.
8. Теперь скажу о том, какой характер имеют воды, которые собираются из дождей и делаются из снега. Дождевые самые легкие и сладкие, самые тонкие и светлые, ибо прежде всего солнце возносит и привлекает вверх то, что в воде есть самого тонкого и легкого. Это также доказывает соль, ибо что в воде есть соленого-это по своей толщине и тяжести остается и является солью, а что есть самого тонкого, это по причине легкости солнцем увлекается вверх. И подобное нечто солнце возводит вверх не только из вод озерных, но также и из самого моря, и из всего того, в чем есть сколько-нибудь влаги, а это есть в каком угодно предмете. Оно извлекает даже из самих людей тончайшую и легчайшую влагу. Самое лучшее доказательство таково: когда человек, облачившись в одежды, будет прогуливаться или сидеть на солнце, то те части кожи, на которые прямо действует солнце, не будут потеть, так как солнце быстро уносит выступающий пот, а части, закрытые одеждою или чем-либо иным, потеют, ибо пот солнцем насильственно извлекается, а покрывалом сохраняется так, что на солнце не исчезает. Если же человек перейдет под тень, тогда все тело одинаково обливается потом, ибо солнце больше уже не светит на него. Потому-то между всеми дождевые воды и загнивают скорее всего и вода дождевая имеет дурной запах, что она собрана из большого количества веществ и перемешана, следовательно, скорее всего портится. Кроме того, когда она восхищена и-поднятая вверх-носится кругом и смешивается с воздухом, то, что в ней есть мутного и темновидного, отделяется и отходит и образуется пар и туман. Самое же светлое и легкое в ней остается и, будучи согрето и сварено солнцем, получает сладость. Ведь и все прочее при варении делается всегда слаще. Итак, пока вода будет рассеяна и еще не собрана, она несется вверх. Но когда будет скучена и противоположными друг другу ветрами вдруг будет стянута в себя, тогда она прорывается вниз в той части, в какой наиболее будет собрана, ибо это случается обыкновенно тогда, когда облака, гонимые и разносимые ветром, вдруг столкнутся с противоположным ветром и другими облаками. Тогда первая часть их сгущается, а находящаяся позади устремляется на нее и по этой причине делается толще и чернее, сгущается, вследствие тяжести прорывается вниз-и тогда являются дожди. Эти воды по справедливости самые лучшие, но нуждаются в том, чтобы их прокипятить и очистить. В противном случае они получают дурной запах, и у пьющих их является охриплость, кашель и грубый голос. Но воды, которые получаются из снега и льда, все плохи, ибо, когда они раз замерзнут, то уже больше не возвращаются к прежней природе, но то, что в них есть светлого, легкого и сладкого, выделяется и исчезает, а остается самое мутное и самое тяжелое. И в этом ты можешь убедиться следующим образом: если ты зимою захочешь вынести на воздух сосуд, наполнивши его известною мерою воды для того, чтобы она сильно замерзла, а потом на другой день принесешь сосуд в теплое место, где холод совсем оставит его, и когда лед растает, опять вымеришь воду, то найдешь воду в гораздо меньшем количестве. Это служит доказательством, что вследствие замерзания исчезает и выдыхается самое легкое и тонкое, а не самое тяжелое и густое, ибо этого случиться не может. По этой именно причине воды, разжиженные из снега и льда и подобные им, я считаю наиболее худыми для всякого употребления. Итак, вот как дело обстоит относительно вод, которые собираются из дождей, снегов и льда.
9. Наиболее страдают камнями, болезнями почек, затруднениями мочеиспускания, ишиасами, а также и появлением грыж те, которые пьют воды всякого рода или из больших рек, в которые другие реки впадают, или из озера, в которое стекают ручейки многих и разного рода вод, а равно и все те, которые употребляют воды, проведенные издалека, а не с короткого расстояния. Ведь, не может быть, чтобы воды были между собою схожи, но одни будут сладкие, другие-соленые и квасцовые, а иные вытекают из теплых мест. Смешавшись вместе, они борются между собою, и всегда одолевает та, которая сильнее всех. Но берет верх не всегда одна и та же, а в одном месте одна, а в другом-другая, сообразно с различными ветрами, ибо одной доставляет силу северный ветер, другой-южный, также и в остальных случаях. Из таких вод оседают ил и песок в сосудах, и от питья их являются вышеуказанные болезни. Но что это бывает не у всех, об этом я скажу по порядку. У кого желудок свободный и здоровый, мочевой пузырь не раздражен и шейка мочевого пузыря не слишком сужена, те легко испускают мочу, и в мочевом пузыре ничего не скопляется. Но у кого желудок будет раздражимым, необходимо и пузырю страдать тем же, ибо когда он больше, чем требует природа, будет разгорячен, то и шейка его подвергается воспалению. Пораженный таким образом, он не испускает мочи, но сваривает ее в себе и сожигает и то, что в ней есть самого тонкого, отделяется, а самое чистое уходит и выводится с мочою, тогда как самое густое и мутное собирается и срастается. Сначала сросток невелик, а потом становится больше, ибо, катаясь в моче, он привлекает к себе все, что ни имеется в ней густого, и таким образом увеличивается и обращается в камень. И вот, когда испускают мочу, то гонимый силою мочи сросток придвигается к шейке пузыря, затрудняет мочеиспускание и причиняет сильную боль. Поэтому мальчики, страдающие камнем, трут и тянут детородные части, ибо думают, что в них имеет место причина затруднения. Доказательством, что это так, служит то, что страдающие камнем выделяют мочу весьма светлую, так как самое густое и мутное остается и собирается там. Большинство людей именно таким образом получает камень. Возникает он также у мальчиков из молока, если оно не будет здоровым, но слишком горячим и желченосным, ибо оно разгорячает желудок и мочевой пузырь, так что сожигаемая моча вместе испытывает указанное изменение. И, по моему мнению, малым детям лучше давать вино, как можно больше разведенное, так как оно менее разгорячает и сушит вены. Но у женщин камни происходят не таким способом, ибо канал мочевого пузыря у них короткий и широкий, так что легко прогоняет мочу. И действительно девочка не трет рукою детородную часть, как мальчик, и не касается мочевого канала, ибо мочевой канал открывается непосредственно близ влагалища, тогда как у мужчины этот канал не прямой и менее широкий [4], и пьют девочки больше, чем мальчики. Вот так или почти так обстоит дело относительно всего этого.
10. Относительно времен года.
Обращая внимание на следующее, всякий может решить, какой именно будет год, здоровый или приносящий болезни. Если признаки погоды, при восхождении и захождении звезд, будут являться согласно расчету, если в продолжение осени будет итти дождь и зима будет умеренная, ни слишком мягкая, ни сверх меры холодная, а весною и летом явятся своевременно дожди, то естественно, что такой год - самый здоровый. Но если зима будет сухая и северная, а весна дождливая и южная, то по необходимости лето изобилует лихорадками и наводит болезни глаз и дизентерии, ибо, когда от весенних дождей и от южного ветра земля будет размягчена и вдруг наступит жара, тогда по необходимости и от земли мокрой и теплой, и от припека солнечного жар удвояется, между тем как желудки людей совсем не устанавливаются и мозг неосушивается. Да и в самом деле, когда такая весна будет, тогда быть не может, чтобы тело и мясо не были напоены излишней влагой, так что на всех и в особенности на флегматиков нападают острейшие лихорадки. У женщин же и у натур весьма влажных естественно случаются дизентерии. Если при восхождении Пса[5] наступит дождь и зимняя погода и подуют этезии[6], то есть надежда на прекращение болезней и на то, что осень будет здоровая. В противном случае есть опасность, что дети и женщины будут умирать, а старые люди нет, или что те, которые избежали 4-дневных лихорадок, наконец, захватят их и после лихорадок получат водянку. Если же зима будет южная, дождливая и мягкая, а весна северная, сухая, бурная, то прежде всего женщины, которые будут беременны и которым роды предстоят на весну, по всей вероятности будут выкидывать, а которые и родят, произведут плоды слабые и болезненныё, так что они или тотчас погибнут или будут жить тощими, слабыми и болезненными. Это-у женщин; у остальных же-дизентерии, сухие болезни глаз, а у некоторых-истечения из головы на легкие. Поэтому у флегматиков естественно делаются дизентерии, а также и у женщин, вследствие истечения слизи из мозга по причине влажности их природы; у желчных - сухие болезни глаз вследствие теплоты и сухости мяса; у стариков-истечения вследствие редкости и тонкости вен, так что некоторые из них внезапно умирают, а другие лежат пораженные параличом с правой или левой стороны. Так как при существовании зимы южной, влажной и теплой ни тело не стягивается, ни вены, то при наступлении весны северной, сухой и холодной мозг, который вместе с весной должен был бы расшириться и очиститься. посредством насморка и охриплости, настолько уплотняется и стягивается, что при внезапном наступлении лета и происходящей перемене к жаре возникают указанные болезни. И, конечно, города, которые расположены хорошо к солнцу и ветрам и употребляют хорошие воды, менее чувствуют перемены этого рода; а которые употребляют воды болотные и озерные и нехорошо расположены к ветрам и солнцу-более. И если лето будет сухое, болезни скорее прекращаются, а если дождливое, они становятся продолжительными и естественно на ранах по всякому случаю появляются разъедающие язвы, называемые фагеденическими. И, наконец, ко времени прекращения болезней являются поносы и водянки, так как желудки не могут легко осушиться; если же лето будет дождливое и южное, также и осень, то зима по необходимости приносит много болезней. И у тех, которые изобилуют слизью и перешли за сороковой год, естественно делаются горячки, у желчных - плевриты и воспаления легких. Но если лето будет сухое и северное, а осень дождливая и южная, то естественно к зиме являются боли головы и воспаления мозга и кроме того охриплости, насморки и кашли, а у иных даже и чахотка. Если же осень будет северная и сухая и не будет дождливой ни во время Пса, ни во время Арктура, то это полезно в особенности флегматикам и влажным по природе и женщинам; желчным же это наиболее вредно, ибо они очень иссушаются и появляются у них сухие болезни глаз и лихорадки острые и продолжительные, а у некоторых также и меланхолии, ибо все, что есть в желчи самого влажного и водянистого, уничтожается, а самое густое и острое остается, и это случается по той же самой причине и в крови, откуда и происходят у них указанные болезни. Флегматикам же все это служит в помощь, ибо они иссушиваются и к зиме подходят, не обилуя влагами, но высушенные.
11. Итак, кто своим умом все это обнимет и обозрит, тот на основании перемен будет предвидеть весьма многое из того, что имеет произойти. В особенности же должно наблюдать важнейшие перемены времен года, так, чтобы ни лекарства очистительного без необходимости не прописывать, ни резать, ни прижигать, прежде чем не пройдет десяти дней или даже более. Особенно же важные и опасные перемены следующие: оба солнцестояния (в особенности же летнее), а также оба так называемые равноденствия (в особенности осеннее). Следует также остерегаться восхождения звезд и в особенности Пса, затем Арктура и захождения Плеяд[7], ибо в эти дни болезни преимущественно впадают в кризис и одни кончаются смертью, другие прекращаются, а все прочие переходят в другую форму и положение. Вот как обстоит дело относительно всего этого.
12. Я хочу также сказать относительно Азии и Европы[8], насколько они между собою во всем разнятся, - а также и относительно внешнего вида их племен, насколько они отличны друг от друга и ни в чем не схожи. Конечно, говорить обо всем было бы долго, но я скажу только о самых главных и важных различиях, как это дело, представляется мне самому. По моему мнению, Азия весьма много отличается от Европы как природою всего того, что производится из земли, так и природою людей, ибо все в Азии рождается более красивым и более великим, и самая страна мягче другой, и нравы людей приветливее и спокойнее. И причиною всего этого служит умеренность времен года, так как страна расположена в середине восхода солнца к востоку и дальше отодвинута от холода. Она доставляет рост и меру всему больше всех других стран, так как в ней нет ничего, что брало бы верх через силу, но во всем господствует равномерность. И, однако, пе везде в Азии все одинаково. Но местность, расположенная по середине от тепла и холода, самая плодоносная, самая богатая деревьями, самая благорастворенная и наслаждается самыми лучшими водами, небесными и земными, ибо она не слишком сожигается жаром и не сохнет от засух и недостатка вод, а с другой стороны, не угнетается холодом и не становится сырой и мокрой от многих дождей и снега; естественно, что там рождается во благовремении многое, что происходит из семян и что дает сама земля, плодами чего пользуются люди, делая дикие растения домашними и пересаживая их в надлежащее место. И животные, выращенные там, естественно процветают, чаще рождают и прекрасно вскармливают, и люди, упитанные, прекраснейшие на вид и по величине величайшие, мало различаются по своему виду и величине. Страна эта, естественно, наибольше приближается к весне, сообразно с своей природою и умеренностью времен года. Но мужественный дух, выносливость к труду и смелость не могут рождаться в такой природе ни у принадлежащих к тому же племени, ни к чуждому, но по необходимости берет верх наслаждение[9].
... ... ... ... ... ... ... ... ... .
По этой причине среди животных рождаются разнообразные породы. Вот как по моему мнению обстоит дело относительно египтян и ливийцев.
13. Относительно же тех стран, которые расположены по правой стороне летнего восхода солнца, даже до озера Меотийского[10], - оно, ведь, является границей Европы и Азии, - дело обстоит следующим образом: народы этих стран по этой причине больше различаются между собою, чем указанные выше, как вследствие перемен времен года, так и по местности. Относительно земли дело обстоит так же, как и относительно людей. В самом деле, где времена года производят весьма большие и весьма частые перемены, там и местность является весьма дикой и весьма неравномерной, и в ней ты можешь найти весьма многие и заросшие горы, а также поля и луга. Но где времена года не слишком разнообразны, там и страна эта бывает весьма равномерна. Так же дело обстоит и по отношению к людям, если кто обратит внимание на это. Действительно, есть некоторые натуры, похожие на места гористые, лесистые и водянистые, а другие-на места голые и безводные; некоторые носят натуру лугов и озер, а некоторые подходят к природе равнины и мест обнаженных и сухих, ибо времена года, которые разнообразят природу внешних образов, различаются между собою; и если между собою они окажутся многоразличными, то произведут разнообразные и многочисленные формы людей.
14. Те народы, которые мало между собою разнятся, я оставлю без внимания, но о тех народах, которые весьма много различаются между собою или по природе, или по законам[11], я скажу, как у у них обстоит дело. И прежде всего о макроцефалах, ибо никакой другой народ не имеет голов, подобных этому народу. И сначала, как мне кажется, обычай людей был причиною удлинения головы, но теперь и природа приходит на помощь закону, ибо имеющих самые длинные головы они считают самыми благородными. Закон же этот таков: лишь только декгя родится, как голову его, еще нежную вследствие ее мягкости, преобразуют руками и заставляют расти в длину, употребляя повязку и приспособления, годные для того, чтобы уменьшить круглоту головы и увеличить ее длину[12]. Таким образом, обычай положил начало такой природе путем насилия, с течением же времени он сам вошел в природу, так что в обычае уже не было никакой нужды, ибо произрождающее семя происходит из всех частей тела; из здоровых - здоровое, а из болезненных-болезненное[13]. Поэтому, если от лысых рождаются лысые, а от голубоглазых голубоглазые и от уродливых наичаще уродливые и то же относится к прочим формам, то, что препятствует, чтобы и от макроцефала рождался макроцефал? Теперь уже в таком виде, как прежде, они не рождаются, ибо обычай уже не имеет силы вследствие общения[14] людей. Итак, у них дело обстоит по моему мнению таким образом.
15. Теперь скажу о тех, которые населяют Фасис[15]. Это страна болотистая, теплая, водянистая и густо заросшая, и во всякое время года там идут дожди, частые и сильные. Люди проводят жизнь на болотах и имеют дома деревянные и тростниковые, устроенные на воде; редко посещают города и рынки, но на лодках, выдолбленных из одного дерева, переезжают вверх и вниз, так как каналов там весьма много. Воды пьют теплые, стоячие, загнившие от солнца и увеличенные дождями. Сам же Фасис из всех рек самая стоячая и протекает весьма тихо. Плоды, которые там рождаются, не имеют никакого роста, ослаблены и несовершенны вследствие обилия вод и поэтому не дозревают. Густой туман, поднимающийся свод, обнимает страну. Вот по этим причинам фасийцы имеют форму тела, далеко отличную от прочих людей. Именно: они весьма высокого роста, чрезвычайно толсты; у них не видно ни одного сустава, ни одной вены; цвета они бледного, как бы одержимые желтухой; голосом говорят самым грубым из всех людей, так как пользуются воздухом не чистым, но туманным и весьма сырым. Для упражнения тела они слишком ленивы, и времена года у них как в отношении жары, так и относительно холода немного разнообразятся. Ветры у них в большинстве южные, кроме одного местного, который иногда дует жестоко, тяжело и горячо и который они называют кенхроном. Северный же ветер нечасто сюда достигает и, если иногда дует, то слабо и весьма мягко проявляется. Таковы различия в природе и во внешнем виде народов, населяющих Азию и Европу.
16. Что же касается вялости духа и трусости, то наибольшей причиной, почему азиаты менее воинственны, чем европейцы, и отличаются более тихими нравами, суть времена года, которые не производят больших перемен ни к теплу, ни к холоду, но всегда приблизительно одинаковы, ибо тогда ни ум не испытывает потрясений, ни тело не подвергается сильным переменам, от которых нравы естественно грубеют и делаются участниками безрассудства и отваги в большей степени, чем когда все остается в одном и том же состоянии. В самом деле, перемены всего сильнее возбуждают ум человека и не позволяют оставаться в покое. Вот по этим-то причинам, кажется мне, народ азиатский лишен всякого мужества, а кроме того и по причине их законов, ибо большая часть Азии управляется властью царей. А там, где люди сами над собой не властны и не автономны, а подчинены владыке, забота у них-не о том, чтобы упражняться в военных делах, а чтобы казаться неспособными к войне. И в самом деле опасности не одинаковы. Ведь подданным необходимо отправляться за своих господ на войну и переносить труды и смерть вдали от детей, жен и остальных друзей. И как бы ни были хороши и мужественны их дела, господа от них возвеличиваются и возрастают, сами же они, кроме опасностей и смертей, ничего не пожинают. При этом по необходимости земля у таких людей остается необработанною как по причине нашествия врагов, так и вследствие беспечности их самих; так что даже если кто по природе будет храбрым и мужественным, законы отвратят его от этого. Великим доказательством этого служит то, что все те греки и варвары Азии, которые вовсе не подчинены государям, а свободный трудятся сами-для себя, являются воинственнейшими из всех, ибо они подвергаются опасностям для самих себя и как получают награду за храбрость, так несут наказание за трусость. Ты найдешь, что и азиаты весьма много разнятся между собою и одни доблестнее, другие слабее. Причинами этого являются перемены времен года, как сказано мною раньше. Так вот как дело обстоит относительно тех, которые населяют Азию.
17. В Европе есть народ скифский, который населяет страну возле озера Меотийского и весьма много разнится от прочих народов: они называются савроматами[16]. Их женщины ездят на конях, стреляют из лука и бросают копья с коня, и ведут войну с врагами, и это до тех пор, пока остаются девицами, и не прежде слагают девство, как не убьют трех врагов, и не прежде сходятся с мужчинами, пока не исполнят священных обрядов в честь отечественного бога. Избравшая себе мужа перестает ездить на коне, пока не настанет необходимость в общем походе на войну. Правой груди они не имеют, ибо еще во время младенчества матери накладывают на правую грудь накаленный медный инструмент, для этого сделанный, и прижигают ее, чтобы уничтожить ее рост и чтобы вся сила и полнота перешли к правому плечу и руке.
18. Что касается до вида остальных скифов, что они друг на друга похожи, а на других никого, - об этом то же самое должно сказать, что и об египтянах, за исключением того, что эти последние угнетаются жаром, а те-холодом. Пустыня, названная скифской, расположена на равнине и изобилует лугами, безлесна, в меру снабжена водой, ибо великие реки выносят воду из равнины. Там живут скифы, называют же их номадами, потому что они не имеют никаких домов, а живут в повозках. Самые малые повозки на 4 колесах, а остальные-на 6; сверху они обтянуты войлоком, но есть и сделанные наподобие домов, одни двойные, а другие тройные; они же служат защитой от дождя, снега и ветров. Повозки эти тянут две пары, а иные три пары безрогих быков (рогов они не имеют вследствие холода). В этих повозках проводят жизнь женщины с детьми, а сами мужчины едут на лошадях. За ними следуют стада овец, коровы и лошади. На одном месте останавливаются столько времени, пока для их скота достаточно будет корма, а когда последнего недостает, тогда переселяются в другую страну. Сами они питаются вареным мясом, пьют кобылье молоко и едят гиппаку (это есть конский сыр). Таков образ их жизни и обычаи.
19. Что касается времен года и внешнего вида людей, то народ скифский во многом отличается от остальных людей, а сам на себя похож так же точно, как египетский. Он весьма мало плодовит, и страна очень мало питает животных, не отличающихся ни величиною, ни количеством. В самом деле, она расположена под самыми Медведицами и Рипейскими горами[17], откуда дует северный ветер. Солнце, когда придет к летнему стоянию, подходит ближе всего и тогда, конечно, на малое время согревает и то не очень. И дующие от теплых мест ветры сюда не достигают, разве только редко и· слабо, но беспрерывно дуют ветры холодные с севера от снега, льда и многих вод, которые никогда не оставляют гор, вследствие чего последние только с трудом могут быть обитаемы. Густой туман обнимает целый день поля, на которых живут скифы, так что у них почти непрерывная зима, а лето лишь в самые немногие дни и в те не очень жаркое, ибо равнина у них возвышенная, голая и не опоясана горами, но наклонна со стороны севера. Здесь и звери небольшие, но рождаются такими, что могут скрываться под землею, ибо зима и обнаженность земли препятствуют им иметь какое-либо убежище и кров. Перемены времен года не велики и не сильны, но сходны и мало отличаются друг от друга; вследствие этого и люди имеют вид, схожий между собой. Они пользуются всегда одинаковой пищей, зимою и летом одеты в одну и ту же одежду, вдыхают воздух сырой и густой, пьют воды из снегов и льда и не пользуются никакими телесными упражнениями, ибо не могут ни тело, ни дух упражняться там, где не происходят сильные перемены. В силу этого по внешнему виду скифы толсты, мясисты, нерасчленены, влажны и слабы; желудки у них наиболее влажные из всех; да и не может в самом деле живот осушиться в стране при такой природе и таком состоянии времен года. Но вследствие тучности и гладкости тела по внешнему виду все похожи друг на друга: мужчины на мужчин и женщины на женщин, ибо, так как времена года почти одинаковы, никакие изменения или пороки не случаются при первоначальном образовании семени, разве бывает это по какому-нибудь насильственному случаю или болезни.
20. Великое доказательство их влажности я представлю: ты найдешь большинство всех скифов, в особенности номадов, с прижиганиями на плечах, руках и на кистях рук, на грудях, на бедрах и на пояснице, и это только по причине влажности природы и слабости. Действительно, они не могут вследствие влажности и слабосилия натянуть лук, ни бросить плечом дротик. Когда же они прижигаются, тогда из членов высыхает обилие влаги, и их тела делаются здоровее, способнее к питанию и более гибкими. Они становятся обрюзглыми и широкими прежде всего потому, что не пеленаются, как это обыкновенно бывает в Египте, и не считают это нужным ради верховой езды, чтобы сидеть крепче на конях, а затем вследствие сидячей жизни. Действительно, мальчики, пока еще не могут ездить на конях, в продолжение долгого времени сидят на повозках и мало пользуются прогулкою, вследствие постоянной перемены мест и переселения; особенно девочки выглядят удивительно опухшими и слабы на вид. Скифский народ вследствие холода-красно-желтого цвета, так как сильное солнце к нему не приближается. От холода же белизна иссушается и переходит в желтизну.
21. Такая природа не может быть плодовитою. И, действительно, мужья не испытывают большого желания соития по причине влажности природы, мягкости и. холодности живота, вследствие чего, естественно, весьма мало могут предаваться половой любви. Да, кроме того, трясясь все время на лошади, они делаются слабыми для соития: у мужчин - таковы причины бесплодия, у женщин же-ожирение и влажность.. Именно матки у них не могут уже захватить мужское семя; месячного очищения у них не бывает как следует; оно слишком малое и через долгие промежутки времени, и самое устье матки, вследствие жира, закрывается и совсем не воспринимает мужского семени. И сами они не занимаются совсем телесными упражнениями и весьма жирны, а животы их холодные и мягкие. И вот вследствие этих причин народ скифский мало плодовит. Доказательством этого служат также рабыни, которые вследствие упражнений и сухощавости тела, как только приходят к мужчинам, сейчас же становятся беременными.
22. Кроме того, многие в Скифии становятся евнухами, исполняют женские обязанности и, как женщины, делают и говорят; называют их немужественными. Туземцы приписывают причину этого богу и людей этого рода почитают и уважают, боясь всякий за себя[18]. Мне и самому эти болезни кажутся божественными, как и все прочие, и одна из них не божественнее или человечнее другой, но все одинаковы и все божественны. Однако всякая из них имеет свою собственную природу, и ничто не делается вне природы. И я расскажу, каким образом, по моему мнению, эта болезнь приключается: вследствие верховой езды наездников схватывают боли суставов, так как ноги их, конечно, всегда свешиваются с коней. Затем те, которые сильно болеют, делаются хромыми, и у них бедра изъязвляются. Лечат же они себя таким способом: когда начнут болеть, то открывают обе вены позади ушей, и когда кровь истечет, то вследствие слабости охватываются сном и засыпают. Затем одни пробуждаются здоровыми, а другие нет. И мне кажется, что от такого лечения пропадает способность рождения, ибо имеются около ушей вены такого рода, что если кто их надрежет, то подвергшиеся сечению становятся бесплодными. Эти именно вены, мне кажется, они и рассекают. После же, когда приближаются к женам и не могут с ними иметь дела, сначала, нисколько не задумываясь, успокаиваются; когда же два-три раза или больше пытаются делать это и не успевают, тогда, воображая, что они оскорбили бога, на которого сваливают вину, надевают женскую одежду, открыто признавая свою потерю мужских свойств. Они живут по-женски и исполняют вместе с женщинами их работы. Такою болезнью страдают скифы не самого низшего сословия, а благороднейшие и те, которые посредством верховой езды достигли величайшего могущества; бедные же страдают меньше, ибо не ездят верхом, хотя должно было бы, если бы эта болезнь была божественнее прочих, чтобы она постигала не одних только благороднейших и богатейших скифов, но всех одинаково и более тех, которые владеют малыми средствами, если только боги довольны бывают служением и почитанием, со стороны людей и соразмерно с этим посылают им благодеяния. Ведь богатые, владея деньгами, конечно, часто приносят богам жертвы и дары и оказывают им почести; бедняки же не могут этого делать, не имея ничего, и даже порицают богов за то, что они не доставляют им средств; поэтому те, которые владеют малым, скорее должны были бы терпеть наказание за подобные грехи, чем богатые. Но, как я уже сказал, и эта болезнь так же божественна, как и все прочие; каждая из них происходит по природе. Эта болезнь случается у скифов по той причине, о которой я говорил; так же обстоит дело и у других людей. Где люди ездят верхом весьма много и часто, там на очень многих нападают болезни от истечения, ишиасы и подагры, и для половых сношений они совершенно не пригодны. А все это имеется у скифов, и по этой причине они ближе всех людей к евнухам, а также и потому, что всегда носят штаны и проводят большую часть времени на конях, так что им нельзя и прикоснуться рукою к детородной части, и вследствие холода и утомления они не чувствуют желания к соитию и не делают никаких попыток, прежде чем будут лишены мужской способности. Вот как дело обстоит относительно племени скифов.
23. Остальной же род людей в Европе разнится между собою как по. величине, так и по форме по причине великих и частых перемен времен года, когда возникают сильные жары, суровые зимы, многие дожди и снова продолжительные засухи и ветры, благодаря которым случаются многие и всякого рода перемены. И естественно, что вследствие их зарождение в том, что касается образования семени, различно и не бывает одно и то же летом, зимою, в дождливое и сухое время. Поэтому, я думаю, европейцы более отличаются друг от друга по внешнему виду, чем азиаты, и в каждом отдельном городе люди по величине и росту очень между собою различны, ибо повреждения произрастающего семени чаще происходят при частых переменах во временах года, чем когда эти времена сходны и одинаковы. То же самое рассуждение относится и к нравам: грубость, дикость и отвага возникают в такой же природе, ибо частые возбуждения ума производят грубость нравов и, напротив, притупляют кротость и мягкость. Поэтому я считаю населяющих Европу более мужественными, чем азиатов, ибо равномерность вещей производит леность, а разнообразие возбуждает тело и душу к труду. И от покоя и лености возрастает трусость, а от упражнения и трудов-храбрость, По этой именно причине жители Европы воинственны, а также и благодаря своим законам, потому что не повинуются власти царей, как азиаты. Где подчиняются царям, там необходимо людям быть самыми боязливыми, о чем сказано нами прежде, ибо души, попадая в рабство, не желают добровольно подвергать себя опасности за чужую власть по-напрасному. А которые живут по своим законам, те подвергаются опасностям для себя, а не для других, и они охотно по своей воле идут навстречу опасности, так как награду за победу получают сами. Таким образом очевидно, что законы немало значат для величия духа. Так в общем и целом дело обстоит относительно Европы и Азии.
24. Кроме того в Европе есть народы, различающиеся между собою как по величине, так и по внешнему виду, а также и по храбрости. Причины различия суть те же, о которых выше сказано, и я раскрою их более ясно. Те, которые населяют страну горную, неровную, высокую и снабженную водой, где времена года весьма различаются и формы людей естественно становятся большими, от природы бывают рождены как для труда, так и для храбрости. Но дикими и зверскими нравами натуры этого рода одарены не в малой степени. Те же, которые населяют долины, обильные травою и удушливые, и которые обвеваются более ветрами теплыми, чем холодными, и употребляют теплые воды, эти не могут быть, конечно, высокими и пропорционально сложенными; они от природы протягиваются в ширину, отличаются телом мясистым и черными волосами, цветом более черным, чем белым, и менее слизисты, чем желчны. Но храбрость и выносливость в трудах не одинаково даны их душе от природы; это довершает вмешательство закона. И если эта страна будет иметь реки, которые выносят воды озерные и дождевые, люди будут здоровы и отличаться светлым цветом кожи. Если же рек не будет, и люди будут пить воды озер, стоячие и болотные, то по необходимости у них будет выдающийся живот и большая селезенка. Те, которые населяют страну высокую, ровную, обвеваемую ветрами и обильную водами, те отличаются огромным внешним видом тела, похожи между собою, с духом немужественным и кротким. Но те, которые занимают тощие и сухие места, лишенные воды и обнаженные, и не имеют умеренных перемен времен года, естественно отличаются грубым и крепким видом тела и цветом скорее светлым, чем черным; по нравам и стремлениям духа они самолюбивы, горды и упорно держатся принятого мнения, ибо где перемены в погоде и весьма часты и многоразличны между собою, там ты можешь найти и формы, и нравы, и натуры, во многом различные. Итак, вот важнейшие причины природных изменений, а кроме них также сама страна, в которой кто-либо воспитывается, и воды, ибо ты найдешь, что большею частью формы людей и нравы отражают природу страны. В самом деле, где земля жирная, мягкая и содержит много влаги, воды же расположены на очень возвышенном месте, так что летом они теплые, а зимою холодные, и времена года хороши, там люди мясисты, нерасчленены, сырые, неспособные переносить труды и в большинстве случаев слабой души. Также кажутся они вялыми и сонливыми, и в искусствах они неуклюжи, не имеют тонкости и остроты. Но где страна голая, безводная, неровная и если она угнетается холодом и печется солнцем, там увидишь ты людей твердых, тощих, с хорошо расчлененным телом, сильных и волосатых и таких, которые от природы энергичны и бодры для деятельности. Нравы же они имеют гордые, упорные и более причастные к дикости, чем к мягкости; ты заметишь также, что эти люди для искусств острее и способнее и более годны для ведения военных дел. Так точно и остальное все, что производится из земли, следует природе самой земли. Таковы природы и формы, наиболее противоположные; исходя из них, следует рассматривать все остальное, - и ты не ошибешься.


[1] Священная болезнь, ἱερή νόσος — падучая болезнь, или эпилепсия, έπιληψία. О ней см. особое сочинение: «О священной болезни». По поводу наименования болезней священными см. ниже гл.22.
[2] Стадий, στάδιον = 177,4 метра.
[3] Нитр, νίτρον — сода; добывалась обыкновенно в Египте.
[4] Эти слова заключены в скобки в последнем издании Кюлевейна и представляют вероятно глоссу, пояснительную вставку переписчика. Фукс пропускает их в своем переводе.
[5] Пес, ϰύων, блестящая звезда в созвездии Ориона, по современной номенклатуре Сириус; его восхождение по Евдоксу—25го июля.
[6] Этезии, пассатные ветры, дующие только в определенное время года; в указанное время это были северо–западные.
[7] Арктур, ἀρϰτοῦρος, звезда в созвездии Бостеса (Волопаса. Agnostik.), ее восхождение по Евдоксу—14 сентября. Плеяды, πλειάδες, стожары, группа звезд в созвездии Тельца; по Евдоксу их раннее захождение—14 ноября, раннее восхождение—14 мая.
[8] По географии того времени (Геродот, 450 до н. э.) весь мир делился на 3 части: 1) Европа–страны, лежавшие к северу от Средиземного, Черного и Каспийского морей; в нее входила, конечно, и Греция с островами; 2) Азия–страны к востоку от Средиземного и Красного морей; к ней относились Малая Азия, Колхида (Кавказ), Армения, Финикия, Сирия, — Вавилон и Ассирия, Мидия, Персия, Индия, Аравия. Большинство этих стран было объединено в то время под властью персидского царя; 3) страны к югу от Средиземного моря, впоследствии Африка—Ливия и Египет.
[9] Здесь в изложении имеется перерыв, в котором речь шла, очевидно, о Египте и Ливии, как видно из дальнейшего.
[10] Озеро или болото Меотийское, Μαιώτις, palus Maeotica, теперь Азовское море; Керченский пролив назывался в то время Боспор Киммерийский.
[11] По природе и по закону, φύσει ϰαὶ νόμῳ. Эта формула и связанное с ней противопоставление природы и людских установлений или обычаев были чрезвычайно распространены в эпоху греческого просвещения, связанного с деятельностью софистов.
[12] Какой народ Гиппократ разумеет под макроцефалами, не известно. Обычай удлинения головы посредством бинтования ее у новорожденных встречается у различных племен Старого и Нового света.
[13] Эта фраза резюмирует теорию наследственности Гиппократа; аналогичную теорию развивал в XVII веке Борелли (Borelli, De motu animaliiim), а в XIX в. Дарвин под именем пангенезиса (изменение животных и растений в состоянии приручения). Это же учение излагается в книге «О семени», помещенной в настоящем сборнике.
[14] Таким образом, по Гиппократу природа после прекращения обычая опять возвращается к прежней форме, аналогично тому, что имеет место при длительной модификации современной науки.
[15] Фасис, Φᾶσις, река в Колхиде; вероятно, современный Рион.
[16] О скифах того времени и савроматах, или сарматах, подробно рассказывает Геродот (кн. IV). Племя сарматов, по его рассказу, произошло от браков амазонок с скифскими юношами.
[17] Разумеются созвездия Большой и Малой Медведицы, которыми обозначался север. Относительно Рипейских гор древние имели весьма смутное представление, хотя известны они были давно; вероятно, это были Уральские горы.
[18] Описанные Гиппократом явления евнухизма у скифов сопоставляют с загадочной ϑήλεια νοῦσος, «женской болезнью» скифов, о которой упоминает Геродот в следующих выражениях: «На скифов, ограбивших храм в Аскалоне, и на их потомков на вечные времена богиня (Афродита) наслала женскую болезнь; и скифы рассказывают, что по этой причине они болеют, и прибывающие в скифскую страну видят у них самих, в каком состоянии находятся те, которых называют «ἐναρέας» (I, 105). Эта «женская болезнь» вызвала целую литературу и самые различные попытки ее объяснения, начиная от пассивной педерастии и кончая душевным расстройством; но вероятнее всего, что дело идет здесь о той же форме импотенции, которую описывает Гиппократ, как это доказывал Штарк (Starck, De νοόσῳ ϑηλεία, apud Hippoeratem prolusio, Ienae, 1827). Он приводит, между прочим, интересное свидетельство путешественников конца XVIII и начала XIX вв. о том же самом явлении у ногайских татар: «Когда поражает неизлечимая слабость, результат болезни или возраста, кожа на всем теле покрывается морщинами; они теряют и ту небольшую бороду, какую имеют, становятся неспособными к половому сношению и все их чувства и действия перестают быть чувствами и действиями мужчин. В таком состоянии они избегают мужского общества, живут среди женщин и принимают все их привычки» (Reineggs). То же описывалось у камчадалов и северо–американских индейцев. В общем во всем этом можно видеть не столько болезнь, сколько обычай (Литтре, II, XXXIX s. s., Rosenbaum, Geschichte der Lustseuche im Alterthume, Halle, 1839).

О зрении

Небольшая книга "О зрении", περὶ ὄψιος, de visu, дошедшая до нас в виде какого-то отрывка, в неисправном виде, является единственным сочинением Сборника, посвященным глазным болезням, что и оправдывает ее помещение здесь. Неизвестный автор книги "О страданиях", относимой к книдской школе, в гл.5-й указывает, что "глазные болезни изложены особо"; предполагают, что он имел в виду именно трактат "О зрении", принадлежность которого книдской школе считается вероятной. Древние не упоминают об этой книге, и у Галена, сочинения которого о глазных болезнях не сохранились, нельзя почерпнуть на ее счет никаких указаний. Обширное исследование книги с привлечением рукописного материала было произведено французским окулистом Зихелем (по-франц. Сишель), которое, впрочем, не дало чего-либо нового. Его перевод и комментарии помещены в т. IX издания Литтре. Содержание книги таково:
Гл. 1. Болезни с изменением цвета зрачка.
Гл. 2. Выскабливание и прижигание как средство исправления зрения.
Гл. 3. Прижигание спины.
Гл. 4. Выскабливание и прижигание век при грануляциях.
Гл. 5. Лечение утолщения век.
Гл. 6. Средства против блефарита.
Гл. 7. Лечение никталопии.
Гл. 8. Трепанация при потере зрения.
Гл. 9. Эпидемические воспаления глаз.
Бросаются в глаза чрезвычайно энергичные методы лечения; часть их сохранилась до нашего времени в лечении трахоматозных грануляций. Из средств на первый план выступает медь и ее препараты, вероятно, заимствованные от египтян, которым много приходилось заниматься глазными болезнями. Операция катаракты была неизвестна гиппократикам, хотя она давно практиковалась у вавилонян (законы Хаммураби) и, повидимому, у египтян (указание в папирусе Эберса). Описание этой операции у греков было дано много спустя Антиллом (IV в. н. э.).
Но не следует думать, что "О зрении" исчерпывает все сведения о глазных болезнях, имеющиеся в Сборнике: ряд отдельных заболеваний и в особенности рецептов рассеяны в других книгах: "Прорретикс, II", "О местах в человеке", "Эпидемиях", "Женских болезнях, I". Выдающиеся окулисты XIX века занимались офтальмологией Гиппократа; здесь достаточно упомянуть труды Магнуса (Magnus, Die Anatomie des Auges in ihrer geschichtlicher Entwickelung, Breslau. 1900, и Die Augenheilkunde der Alten, Breslau, 1901) и Гиршберга (Hirschberg, Geschichte der Augenheilkunde в Graefe-Saemisch. Handbuch., 2 Aufl., 1899). Подробное изложение офтальмологии Сборника на русском языке у Ковнера стр.518 и сл.
Литература, старая у Литтре (IX, 123); новая у Фукса (Puschm. Gesch., I, 260).

Зрачки, которые портятся, становясь самопроизвольно голубоватыми, внезапно делаются такими, и, когда сделаются, нет излечения таковых. Те же, которые становятся подобными цвету моря, портятся постепенно, в течение долгого времени, и часто другой глаз портится только много времени спустя[1]. У этих больных нужно очистить голову и прижигать вены, и, если кто лечился так с самого начала, болезнь останавливается и не прогрессирует. Перемены в цвете зрачка, которые находятся посредине между голубоватым и морским/если они происходят в детстве, останавливаются с [возрастом, если они происходят у субъекта старше семи лет... он видит лучше; он видит предметы очень объемистые и блестящие, даже издали, но неясно, и предметы, которые он приближает к глазу, также видит, но ничего другого. В этом случае полезно очищение[2] и прижигание головы, но не полезно у них выпускать кровь, ни когда глаз голубоват, ни когда он цвета моря.
2. Что касается видения глаз, если зрачок сохраняет свое нормальное состояние у молодых людей мужского или женского пола, ты не улучшишь их никаким средством до тех пор, пока тело не достигнет полного своего развития. Когда оно больше не растет, нужно, направляя все внимание на глаз, уменьшить веки выскабливанием, если это будет найдено необходимым, прижигая их изнутри прижигателями, накаленными не добела.
3. [Часть тела, которую выбирают чаще всего для прижигания, есть спина; чтобы его применить, укладывают больного надлежащим образом][3]. Потом, заставив его вытянуть ноги, привязывают его веревками и подставляют скамью, за которую он может схватиться руками; кто-нибудь должен держать его поперек тела. Обозначают потом вены спины, выбирая предпочтительно те, которые расположены больше всего кзади; потом производят прижигание толстым железом медленно, чтобы во время прижигания не произошло кровоизлияния. Если выхождение крови покажется удобным, его должно произвести прежде прижигания. Прижигание должно быть сделано до кости сзади; потом, положив на прижженное место губку, смоченную маслом, жгут еще глубже, избегая, однако, проникнуть очень близко к кости. Если губка пристает к каутеру, нужно повторить прижигание при другой губке, лучше промасленной, после чего покроют корки аройником[4], смоченным в меду. Если ты прижжешь вену или прожжешь ее, когда отпадет корка, вена натягивается, как раньше, набухает, кажется полной и бьется, когда кровь притекает снизу вверх; если прижигание, хотя глубокое, было произведено на нижней части спины, все это имеет место в меньшей степени. Если первое прижигание было недостаточно глубоко, нужно его повторить с большей силой; нужно также энергично жечь губки, в особенности возле вены, которая доставляет кровь. Чем больше корки обожжены, тем скорее они отпадают. Рубцы от ожогов, сделанные возле кости, становятся более красными. Когда раны залечиваются, (вены) снова подымаются, становятся более красными, чем соседние части, и кажется, что они должны приподниматься до тех пор, пока пройдет время. То же самое бывает, когда прижигают голову, грудь или всякую другую часть тела.
4. Когда ты будешь выскабливать веки глаза[5], сделай это сначала; потом надо прижигать веретеном из дерева, вокруг которого ты обернешь милетскую шерсть, волнистую, чистую, и берегись очень дотронуться до края век и прижечь хрящ. Знак, что не нужно дальше производить выскабливание, тот, чтобы не вытекала светлая кровь, но жидкость, похожая на кровь или водянистая. Тогда же нужно смазать каким-нибудь жидким лекарством, где находится цвет меди[6]. Наконец, после выскабливания и прижигания, когда корки спадут и раны очищенные выпускают мясистые почки, нужно произвести насечку теменной области. Когда кровь вытечет, нужно произвести смазывание одним из лекарств, которое кладут на свежие раны. После этого в данном случае и во всех остальных следует очистить голову.
5. Если веки более толсты, чем следует по природе, срежь, как только сумеешь лучше, мясо их нижней части. Потом прижигай веко каутером, не раскаленным до бела, избегая места волос, или втирай цвет меди, пережженный и превращенный в тонкий порошок. Когда отпадет корка, лечи, как все остальное.
6. Когда веки изъязвляются и зудят[7], растолки на твердом камне небольшой осколок цвета меди, потом натри веко. Потом разотри чешуи меди, насколько возможно тоньше, потом подлей туда сок незрелого винограда, пропущенный через тряпочку, старательно размешивая; потом остальной сок наливай в вазу из красной меди и понемногу растирай, пока она не примет густоты кашицы; потом, когда она высохнет, мелко истолки и употребляй.
7. Лекарство против никталопии[8]: больной должен принять средство из сока диких огурцов[9] и очистить себе голову; ему поставить на шею столько кровососных банок, сколько возможно, поддерживая вытекание крови долгое время выжиманием[10]; после некоторого времени нужно дать смоченную медом сырую печень быка[11], сколько возможно больше, один или два раза.
8. Если у кого глаза, будучи здоровыми, теряют зрение, нужно произвести разрез в теменной области, отделить мягкие части, трепанировать кость, извлечь жидкость и этим лечить. Таким образом, больные становятся здоровыми[12].
9. При годичном эпидемическом воспалении глаз очищение головы и нижней части живота полезно и, если конституция больного позволяет, кровопускание полезно в некоторых случаях этих поражений, точно так же, как применение кровососных банок на венах. Для питания-хлеб в малом количестве; для питья-вода. Больной должен лежать в постели в темноте, вдали от дыма, огня и всего блестящего, то на правом, то на левом боку. Не нужно смачивать головы, потому что это вредно. Примочки не подходящи, если нет боли, но держатся истечения. При опухолях безболезненных и после острых лекарств, употребленных как смазывание против боли, когда боль прекратилась и исчезла после смазывания лекарством, тогда подходящий момент, чтобы наложить примочку, какая покажется тебе наиболее соответствующей. Не нужно, чтобы больной смотрел пристально и долго, потому что это вызывает слезы, так как глаз не может переносить действия ничего блестящего. Но не следует также держать глаза долгое время закрытыми, в особенности когда существует теплое истечение, потому что задержанная слеза согревает. Если же не существует истечения, полезно сделать смазывание одним из сухих лекарств.


[1] Зихель предполагает, что в первом случае дело идет о глаукоме, во втором—о катаракте.
[2] Очищение головы достигалось слабительными и средствами, вызывающими чихание. Оно имело целью отвести ток жидкости, идущий от головы к глазам.
[3] Поставленных в скобки слов в подлиннике нет; они введены Зихелем. Корнарий предполагал, что вся эта глава не относится к данному сочинению, а переписана из другого места.
[4] Аройник, Arum maculatum L.
[5] Операция относится к грануляциям век, трахоме. Ξύειν, как справедливо указывает Фукс (III, 317), значит просто скоблить, а не скарифицировать, как передается во французском переводе.
[6] Цвет меди, χαλϰοῦ ἄνϑος, Flos aeris, употреблявшийся вообще при лечении ран, получался путем обливания расплавленной меди холодной водой или путем сильного вдувания воздуха. Он представляет собой закись меди в виде крупинок красновато–желтого цвета, легко растирающихся в порошок.
[7] Хронический блефарит; Гирш предполагает хроническую бленоррею.
[8] Никталопия, νυϰταλωπία, видение ночью, у Гиппократа обозначает светобоязнь и слезотечение при дневном зрении. В «Прорретике, II, 33» сказано: «Те, кто видят ночью и кого мы называем никталопами, поражаются болезнью в раннем возрасте, детском или юношеском»… и далее: «те, у кого бывает продолжительное слезотечение, становятся никталопами». Такие случаи описаны в «Эпидемиях», например, при эпидемии кашля в Перинфе. Но у других греческих врачей никталопия стала обозначать слепоту ночью, куриную слепоту, гемералопию, и это смешение продолжалось до XVIII века, причем гемералопию также лечили бычьей печенью.
[9] Дикий огурец, Momordica elaterium L.
[10] Чтобы дать наглядное представление о том, как можно различно толковать не совсем ясный текст, я попрошу читателя сравнить последнюю фразу: «ему поставить на шею столько кровососных банок, сколько возможно, поддерживая вытекание крови долгое время выжиманием» (русский перевод сделан по французскому Зихеля, IX, 159) с буквальным переводом того же места, сделанного с немецкого перевода Фукса: «возможно сильнее освежить шею и посадить больного на очень продолжительное время на строгую диэту» (III, 320). Подлинник краток и невразумителен, в нем нет ни кровососной банки, добавленной Зихелем, ни диэты, вставленной Фуксом.
[11] Средство китайской органотерапии.
[12] Эту краткую главу комментаторы сопоставляют с 15 гл.2й книги «О болезнях», где идет дело о водянке головы с потерей зрения и, после разных способов лечения, рекомендуется трепанация черепа.

О прорезывании зубов

Небольшое сочинение "О прорезывании зубов", περὶ ὀδοντοφύιης, de dentitione, состоит из 32 афоризмов, которые только отчасти относятся к прорезыванию (афор. 6-12), а в остальном содержат общие указания относительно детей грудного возраста (афор. 1-5, 13-17) и, в частности, трактуют о заболеваниях миндалин и глотки (18-32). Гален и другие древние авторы об этой книге не упоминают; она имеется только в некоторых рукописях и была издана с другими сочинениями Гиппократа в XVI веке. Относительно автора и времени написания книги никаких указаний нет, но по стилю и прогностическому характеру она вполне гармонирует с другими сочинениями сборника и, в частности, с косской школой. Других книг, посвященных детским болезням, в сборнике нет, но отдельные указания на них рассеяны в различных сочинениях (см. Ковнер, 411-414).

Дети, от природы хорошо упитанные, не высасывают молока соответственно своей полноте.
2. Дети жадные, втягивая много молока, не полнеют соответственно этому.
3. Грудные дети, которые много мочатся, менее всего подвержены рвоте.
4. Те, у которых обильные испражнения и которые переваривают хорошо, имеют лучшее здоровье; те, у которых мало испражнений, хотя и жадны, не полнеют пропорционально и болезненны.
5. У тех, которые извергают рвотою много молочного вещества, желудок закрепляется.
6. Те, которые при прорезывании зубов часто испражняются, менее подвержены судорогам, чем те, которые испражняются мало.
7. У которых при прорезывании зубов бывает острая лихорадка, редко имеют судороги.
8. Тем, которые при прорезывании зубов сохраняют полноту, а между тем сонливы, угрожает опасность судорог.
9. Дети, у которых зубы прорезываются зимою, при прочих равных условиях легче это переносят.
10. Не все дети, у которых появляются судорожные припадки при прорезывании, умирают; многие также выздоравливают.
11. Дети, у которых одновременно с прорезыванием зубов кашель, прорезывание затягивается; они больше худеют во время прокалывания острия зуба/
12. Те, у которых бурное прорезывание, при соответственном уходе легче переносят работу зубов.
13. Дети, которые мочатся больше, нежели испражняются, соответственно лучше упитаны.
14. Дети, которые не мочатся соразмерно, но у которых желудок с самого начала часто выделяет вещества непереваренные, болезненны.
15. Детям, которые спят хорошо и хорошо упитаны, возможно принимать больше пищи, даже если она не совсем переваривается желудком.
16. Дети, которых при кормлении грудью подкармливают, легче переносят отнятие от груди.
17. Дети, которые часто выделяют испражнения с кровью и непереваренные, большей частью спят в лихорадке.
18. Изъязвления миндалин, происходящие без лихорадки, менее опасны.
19. Грудные дети, которые кашляют во время сосания, обыкновенно имеют слишком большой язычок.
20. Дети, у которых быстро образуются разъедающие изъязвления на миндалинах в то время, как лихорадка и кашель продолжаются, подвергаются опасности нового появления язв.
21. Язвы, рецидивирующие на миндалинах у грудных детей, опасны.
22. Дети, имеющие довольно значительные язвы на миндалинах, если они могут глотать, это знак выздоровления, в особенности для тех, у которых прежде проглатывание было невозможно.
23. При язвах на миндалинах выделение через рвоту или посредством испражнения большого количества желчных веществ опасно.
24. При язвах на миндалинах присутствие чего-то похожего на паутину нехорошо.
25. При язвах на миндалинах после первых времен истечение через рот мокроты, чего раньше не было, полезно; однако, надо ее выводить; если вместе с тем начинается облегчение, это самое лучшее; но если истечения в этом роде вовсе нет, надо опасаться.
26. При истечениях на миндалины, обильные испражнения разрешают сухой кашель; выделение верхом какого-нибудь переваренного вещества разрешает еще лучше.
27. Изъязвления на миндалинах, остающиеся долгое время без увеличения, безопасны в течение 5 или 6 дней.
28. Грудные младенцы, которые принимают много молока, обыкновенно бывают сонливы.
29. Грудные младенцы, которые плохо упитаны, бывают атрофичны и поправляются с трудом.
30. Изъязвления, происходящие на миндалинах летом, хуже тех, которые образуются в другое время года, так как они развиваются быстрее.
31. Изъязвления на миндалинах, которые простираются до язычка, изменяют голос у тех, которые от них избавятся.
32. Изъязвления, которые идут по направлению к глотке, более тяжелые и острые; по большей части они вызывают затруднение дыхания.


Об употреблении жидкостей

Книга "Об употреблении жидкостей" (περὶ ὑγρῶν χρήσιος, de liquidorum usu, у древних упоминается также под названием περὶ ὑδάτων - "о водах". Это небольшая книга, содержанием которой служит лечебное применение воды, пресной и соленой, холодной и горячей, а также уксуса и вина в качестве наружного средства при лечении болезней внутренних, хирургических и кожных. Несмотря на ее небольшие размеры, она заключает в себе много практических сведений и охватывает большой круг болезней; советы, даваемые в ней, в общем совпадают с теми, которые имеются в подлинных сочинениях Гиппократа, и близость ее к косской школе никем не оспаривается. Но книга эта написана чрезвычайно сжато, напоминая иногда конспект; в ней имеется ряд неясных мест, трудных для понимания и перевода. Поэтому ее нельзя считать обработанным произведением, назначенным для опубликования. Возможны два предположения: во-первых, это могло быть собрание заметок, конспективные наброски, предназначенные для дальнейшей переработки: таково мнение немецкого переводчика Фукса; во-вторых, как думает Литтре, - это сокращенное изложение какого-нибудь более обширного труда, подобно тому, как книга "О рычаге" является конспектом книг "О суставах" и "Переломах". Во всяком случае первоисточником для нее был, несомненно, Гиппократ.
Литература. Литтре, VI, 116.

Вода питьевая и вода соленая, морская. Питьевая вода есть наилучшая в амбулатории врача, потому что она превосходна для железных и медных инструментов и употребляется обычнее всего для большинства хранимых лекарств. Что касается тела, то нужно знать, что питьевая вода или увлажняет, или согревает, и ни для чего другого она не полезна и не вредна. Там, где есть потребность в малом количестве воды, пользуются губкой; это употребление наилучшее для глаз и для ссадин кожи. Горячей водой производят обливание и паровые ванны либо для всего тела, либо для какой-нибудь части: смягчение затвердевшей кожи и ослабление натянутой; расслабление стянутых нервов, вывод влаги из мяса, удаление пота; увлажнение, промывание, например, носа, мочевого пузыря, (изгнание) ветров, восстановление мяса, умягчение, растворение, разжижение, вызывание окраски, рассеивание окраски. Обливанием головы и других частей тела достигается сон; теплою водою успокаиваются спазмы и столбняк; она утишает ушные, глазные и другие подобные боли. Согревать холодное, например, смолой раны, исключая те, что кровоточат или должны кровоточить, при переломах, вывихах и во всех других случаях, когда врач употребляет бинты, а также при тяжести головы. Что именно подобает в каждом случае и не заходит далеко, мы должны различать, например, в применении температурных воздействий к телу, из чрезмерности в ту или другую сторону, и, чтобы не сделать ошибки в обоих случаях, надо отмечать вред или бесполезность, как, например, при употреблении тепловатой воды. Вещами, которые могут вредить и помогать, нужно пользоваться до тех пор, пока они приносят пользу, и оставлять их, прежде чем они принесут вред. Увлажнение имеет мало силы, но охлаждение холодной водой несет в себе большую силу точно так же, как и согревание горячей водой, действующее в той же мере, что и согревание, даваемое солнцем; холодная вода, доведенная до теплоты напитка, не имеет существенного значения. Горячая вода не должна доходить до обжигания; больной - судья этому, исключая случаи потери речи, паралича, комы, или при ранах, причиненных холодом или чрезвычайно болезненных; чувствительность в этих случаях ослаблена, и ты можешь обжечь, не заметив этого. То же относительно глубоких и значительных вывихов. Неоднократно случалось, что отмороженные ноги отпадали вслед за обливанием горячей водой. Во всех этих случаях производящий обливание судит о температуре по своим собственным ощущениям. То же самое и для холода. Каждый из этих агентов в небольшом количестве имеет небольшое действие; в большом количестве - большое действие. Надо упорствовать, пока не добьешься предполагаемого действия, и остановиться, не доходя до крайности. То и другое имеет свои неудобства. Тепло причиняет тем, кто его часто употребляет, следующие явления: ослабление мышц, бессилие нервных частей, оцепенелость рассудка, кровотечения, обмороки, и так вплоть до смерти; холод же - спазмы, столбняки, почернения, лихорадочную дрожь. Из этих данных вытекает умеренное употребление. Прочее же - и вредит, и приносит пользу, как сказано. Это доказывается приятными ощущениями и хорошим самочувствием, неприятным и плохим самочувствием, которые соответственно появляются в каждом отдельном случае.
2. Что касается здорового тела, все, находящееся обычно под защитой, будучи непривычно к холоду и помещаясь дальше всего от внутреннего тепла и ближе всего к внешнему холоду, любит по этой причине жар и способно его переносить. Мозгу и его придаткам не нравится холод и нравится тепло. Действительно, мозг по природе более холоден и компактен и удален от внутренней теплоты точно так же, как и большинство его придатков; для костей, зубов, нервов холод считается врагом, тепло - другом, потому что в этих частях происходят спазмы, столбняки, лихорадочная дрожь, порождающие холод и останавливающие тепло. По этой причине от тепла происходят для половых частей удовольствия и влечение, от холода же - неприятное ощущение и отвращение. По этой причине поясница, грудь, спина и подреберья страдают от холода, и им приятнее жар, и они способны его переносить. По этой причине поясница, спина, грудь и подреберья подвержены противоположным поражениям, поскольку их условия противоположны. По этой причине в этом месте (в желудке?) тошноту, вызванную теплом, прекращает холод; по этой причине этому месту приходятся по вкусу холодные напитки, горячие пищевые вещества; по этой же причине при обмороках полезна холодная вода в виде обливаний конечностей. А почему задние части переносят жар лучше, чем передние, а также почему части, предоставленные холоду, хорошо переносят жар, - об этом сказано выше; ведь конечности помещены впереди и обыкновенно остаются непокрытыми. Равным образом внутренние части лучше переносят жар, чем внешние. Нужно помнить также, что холод и тепло, применяемые к передним и задним частям тела, господствуют над внешней кожей, потому что кожа сама по себе сплошная и связана с кровяными нервами (венами?). Так как кожа лежит вне внутренней теплоты, во внешнем холоде, она часто побеждается тем и другим и часто нуждается в том и другом, но чаще всего в тепле по причине приятного ощущения. Конечности также подвержены этому условию быстро повиноваться многим влияниям; сначала они медленно набухают, и это обнаруживается в венах, из которых одни выступают раньше, другие - позже; так явно происходят все явления - и там, где конечности охлаждаются, и там, где они согреваются, при очищении сосудов, при обмороках и так далее; понятно, эти явления выступают прежде всего на венах, за ними следует то, что от них зависит, и жар сначала согревает внутренние части, напри-мер, рук. Раны, согласно с этим, любят тепло, ибо они обыкновенно защищены; естественно поэтому, что они должны страдать от холода; естественно это и для вен, поскольку они находятся в теплом месте; естественно, следовательно, что самая грудь и самый желудок, будучи пронизаны холодом, в особенности тягостно чувствуют его и служат причиной смертельных заболеваний, поскольку они менее всего к нему привычны; но это страдание - дело далекое, а близкое - это потребность в охлаждении, - и естественно поэтому влечение к холодным напиткам. Таким образом, все эти явления находятся в соответствии. А что все поверхностные ссадины и ожоги, совершенно непривычные к защите, особенно страдают от холода, - это совершенно естественно, ибо холод проникает в них очень быстро, и, конечно, самые глубокие части - дойди до них холод - страдали бы больше всего; кроме того, здесь принимает участие и нервная природа. Так как под-чревная область, очевидно, любит тепло, нужно обращать внимание на эту область, в которой нервная природа также принимает участие; то же для конечностей, мочевого пузыря, матки и других половых частей, которые открыты; действительно, они по природе более холодны, чем обыкновенно думают, так как теплота располагается вверху, а не внизу; вот почему им приятно тепло. Нужно отметить, что после тепла разомлевшее тело охлаждается больше и, сжатое после холода, нагревается больше, как воды, которые требуют охлаждения или нагревания по их легкости. Нужно заметить, что после жара высушенное тело особенно твердеет, как глаза - после холода, ибо одно сообразно с внешней средой, а другое - нет.
3. Морская вода полезна при болезнях, соединенных с зудом и раздражением; она применяется горячей в виде ванн и припарок, причем не привыкших к ней следует слегка натирать жиром. Она совершенно непригодна при ранах, происходящих от ожога, при ссадинах и других подобных, но она годится для ран чистых; хороша для высушивания их, как и для ран рыбаков; эти раны даже не гноятся, если только их не трогают. Пользуются ею также для повязок, налагаемых на кожу. Морская вода ограничивает и прекращает разъедающие болезни так же, как соли, рассолы и нитр; все эти вещества в малых дозах раздражают, в дозах больших - хороши; лучше всего употреблять их в горячем виде.
4. Уксус для кожи и суставов имеет действия, близкие к действиям морской воды, и он еще более действителен в обливаниях и в виде пара; он подходит к свежим ранам, тромбозам, почернениям половых частей, воспалению ушей и зубов; его употребляют горячим в этих и других случаях; сообразуются также с временем года. Вместе с солью, которая в нем растворяется, он производит - сгущенный на солнце - при всех таких болезнях, как лишаи, проказа, витилиго, стягивающее действие, особенно для ногтей у прокаженных, ибо со временем он берет верх; он смягчает мирмеции (бородавки) и излечивает нечистоту ушей; он смягчает также кожу и имел бы также много других употреблений, если бы не вредил своим запахом, в особенности женщинам. Можно было бы также употреблять его при подагре, если бы он не ранил кожи. Гуща уксуса производит то же действие.
5. Сладкое вино, постоянно употребляемое, хорошо для длительных ран, но также и при приеме опорожняющих лекарств. Вяжущее вино, белое или красное, употребляется холодным для ран. Правила применения: чтобы произвести освежающее действие либо в виде обливания, либо в виде вливания, либо в виде ванны, требуется вино температуры самой холодной воды. Чтобы произвести вяжущее действие, употребляют красное вино, в котором вымачивают овечью шерсть, точно так же как им поливают по большей части листья белой свеклы или бинты. Если пользуются веществами немного вяжущими, как листья мха, употребляют белое вино, точно так же как и растения более вяжущие или более сухие, каковы ладанник, терновник, сумах, шалфей, точно так же как при случаях, в которых нуждаются в смягчающих, как, например, в вареной муке.
6. Холод полезен при красных высыпях, которые возникают там и сям и довольно широки, как они появляются у имеющих объемистую селезенку: красные - у субъектов полных и хорошо упитанных, тёмнокрасные - у черных. Он также полезен при круглой сыпи, которую называют "этоликес", при той, которая развивается под влиянием горячей ванны, при той, которая бывает у женщин при вхождении под кожу месячных, при той, которая происходит от раздражения кожи грубой одеждой у тех, которые не привыкли ее носить, или от истечения пота, или когда кто сразу с холода попадает к огню или в горячую баню, ибо - сделай он это позже - сыпь никогда бы не появилась. Но для всего, что порождается холодом, или для того, что принимает морщинистый вид в форме проса и затем подвергается изъязвлению, холод вреден, тепло же полезно. Болезни, облегчаемые одинаково хорошо как холодом, так и теплом: воспаление суставов, подагра без изъязвления; большинство конвульсий облегчается обильными обливаниями холодной водой, уменьшающими опухоль и притупляющими боль, а умеренное притупление прекращает боль; но тепло также истощает и смягчает. При болезнях подагрических, при атониях, при столбняках, при спазмах - тепло и холод; при сокращениях, при дрожаниях, при параличах - тепло и холод; при расслаблениях, при оцепенениях, при потерях речи - холод и тепло; при подавлении нижних очищений необходимо принимать предосторожности при лечении холодом, хотя лечат больше холодом, чем теплом. Что касается суставов, сделавшихся неподвижными вследствие ли воспаления, которое в них развилось, или вследствие анкилоза, полезно привязать к руке мешочек, наполненный чем-нибудь горячим. Слезливость глаз успокаивается также смазыванием; жирные тела служат защитой против острых веществ, мешая соленой влаге касаться частей; при изъязвлениях глаза следует промывать и наполнять, приводя часть к природному состоянию. Для глаз тепло хорошо при болях, нарывах, разъедающей слезливости, - для всего, что сухо. Холод хорош для всего, что безболезненно и очень красно, но у тех, которые привыкли к нему, он производит опухоли вокруг вен, каковы золотушные опухоли вокруг груди и другие затвердения. Он совершенно не подходит для заднего прохода, для матки и для тех, у кого при холоде идет моча с кровью. Холод раздражает раны, делает твердой кожу вокруг; он причиняет безгнойные боли, делает сине-багровым, черным, производит лихорадочный озноб, спазмы, столбняки. Бывают, однако, случаи, когда при столбняке без раны у молодого человека с хорошими мышцами среди лета обильное обливание холодной водой вызывает теплоту; теплота же уничтожает поражения этого рода так же, как и головные тяжести. Тепло производит нагноение в ранах, но не во всякой ране, - очень важный признак безопасности; оно смягчает кожу, утончает ее, притупляет боль, успокаивает ознобы, спазмы, столбняки; что касается головы, - уничтожает тяжесть. Тепло очень полезно при переломах костей, в особенности, когда они обнажены, и еще больше при ранах головы, произведенных с намерением или случайно, а также при тех, которые от холода омертвевают или изъязвляются. Оно очень полезно также при намеренных или случайных ранениях, при ссадинах, при разъедающих лишаях, при почернении во время болезней, для слуха, седалища, матки, - для всего этого теплота - друг и разрешает кризисы; холод - враг и убивает, исключая случаи, когда есть надежда, что произойдет кровоизлияние.
7. Так обстоит дело с обливанием жидкостями, втиранием жирных мазей, применением листьев или бинтов и припарками, когда холод или тепло приносят пользу или вред.


О болезнях


Книга первая

Первая книга "О болезнях", περὶ νούσων α´, de morbis I, представляет собой самостоятельное сочинение, не имеющее ничего общего с последующими книгами, и соединена с ними позднейшими редакторами, так как ни Эроциан, ни Гален такого сочетания не знают. Гален насчитывает пять книг болезней: две больших I и II, две малых - I и II и одну просто "О болезнях", которая соответствует нашей первой.
Книга эта состоит из двух частей, не связанных друг с другом и соединенных чисто механически. Первую часть образуют главы 1 - 10, относящиеся к общему учению о болезнях и отмечающие те пункты, на которые практический врач должен обратить внимание при лечении больного, а также при споре с коллегами. Содержание отдельных глав показывает, о чем в них идет речь. Глава 2 содержит краткие сведения о возникновении болезней. Глава 3 - необходимые последствия ряда болезней. Глава 4 - необходимая связь отдельных болезненных симптомов. Глава 5 - своевременность и несвоевременность лечения. Глава 6 - правильные и неправильные прогнозы и действия врача. Глава 7 - благоприятные и неблагоприятные явления, самопроизвольно возникающие в течение болезней. Глава 8 - добро и зло, причиняемое врачами случайно. Глава 9 - "нет общего правила для лечения". Глава 10 - ловкость и неловкость рук врача.
Вопросы, затронутые здесь, представляют жизненный интерес для каждого врача и иллюстрированы большим количеством конкретного материала. Автором их мог быть только человек, обладающий большой опытностью во врачебном искусстве и свободно владеющий материалом. Тем более странным кажется утверждение Фукса (Puschm. Gesch., I, 212, и перевод Гиппократа, II, 377), что эта часть "составлена софистом". Очевидно, Фукса как филолога ввели в заблуждение первые строки, где говорится о правильной постановке вопросов и возражений, и он предположил, что эта часть является пособием для диспутов и дискуссий. Но если обратить внимание на содержание, приводимые примеры, рассуждения о своевременности (ϰσισός), ловкости и тщательности врачебных манипуляций, то всякий, знакомый по другим сочинениям с кругом мыслей Гиппократа, его излюбленными вопросами, положениями и примерами, встретит в первой части первой книги "Болезней" очень много знакомого. Литтре в своем издании отмечает целый ряд параллельных мест. Таким образом, авторство Гиппократа имеет за себя очень многое.
Вторая часть представляет особое сочинение, носившее по Галену прежде название "περὶ ἐμπαῶν" - об эмпиемах, или гнойниках. Это целая монография, посвященная главным образом легочным заболеваниям: эмпиемам, плевриту, перипневмонии, так называемым "разрывам" и т. д., к которым присоединены некоторые другие болезни, как горячка и френит.
Порядок изложения таков. Главы 11 - 14 - эмпиема легкого, ее возникновение от различных причин. Глава 15 - эмпиема полости груди, ее возникновение. Глава 16 - продолжительность этих болезней. Глава 17 - гнойники брюшной стенки. Глава 18 - рожа легкого. Глава 19 - опухоли легкого. Глава 20 - опухоли в боку и разрывы. Глава 21 - проникающие раны груди. Глава 22 - различия в этих болезнях главным образом в зависимости от возраста. Главы 23 - 25 - лихорадка, озноб, пот. Главы 26 - 28 - плеврит и перипневмония. Глава 29-горячка. Глава 30 - френит. Глава 31 - кровавая мокрота. Главы 32 - 34 - смерть от плеврита, перипневмонии, горячки и френита.
Свидетельства древних об авторе этой книги неопределенны Гален не приписывал эту книгу Гиппократу. Литтре замечает по этому поводу (I, 362): "Книга эта очень хорошо написана, и трудно понять, на каком основании древние ее отвергали; но факт отвержения несомненен. Можно по меньшей мере сблизить эту книгу с другими сочинениями школы, которая наследовала Гиппократу".Позднее Эрмеринс и по его следам Фукс стали приписывать эту книгу книдской школе. Основанием для этого послужили некоторые особенности диалекта, а главное - рекомендация встряхивания при гнойных плевритах с целями диагностическими (плеск Гиппократа) и отчасти терапевтическими. Предполагается, что этот прием принадлежал исключительно книдской школе, которая рекомендовала его и при вправлении суставов и в акушерстве, тогда как косская школа отвергала его. Но такое противопоставление совершенно неправильно. В книге "О суставах", несомненно принадлежащей Гиппократу, в известных случаях рекомендуется применять встряхивание и указывается, как надо его производить. Главной особенностью книдской школы было стремление выделять особые формы болезней, дробить их, и сочинения Сборника, приписываемые этой школе, носят характер компендиев частной патологии и терапии. Монографическая обработка вопросов, вопреки мнению Эрмеринса, характерна именно для Гиппократа, о чем свидетельствуют его собственные ссылки в книге "О суставах" и других подлинных сочинениях. Поэтому отрицать авторство Гиппократа для всей первой книги "О болезнях" нет достаточных оснований.

Кто желает в отношении лечения правильно ставить вопросы, правильно отвечать спрашивающему и правильно возражать, должен обратить внимание на следующее: прежде всего, откуда происходят у людей все болезни, затем, какие болезни, раз возникнув по необходимости, бывают продолжительными или короткими, смертельными или несмертельными; точно так же, какую часть тела повредили или не повредили; какие болезни, появившись, сомнительны, обратятся ли они к плохому или хорошему концу; из каких болезней в какие бывают переходы; что делают с успехом врачи, лечащие больных; какое благо и какое зло терпят больные в болезнях; что делается или говорится врачом больному или больными врачу по догадке; что во врачебном искусстве делается или говорится с точностью; что правильно и что неправильно; что в медицине составляет начало, конец или середину или всякое другое определение этого рода, имеющее или не имеющее право на свое существование; что ничтожно и что велико; что сложно и что просто; что во врачебном искусстве все есть одно и что одно есть все; что следует думать, говорить и в случае необходимости выполнить в отношении вещей, которые осуществимы, и чего не нужно ни думать, ни говорить, ни делать в отношении вещей неосуществимых; что в медицине есть искусное действие и что неловкое; что есть подходящий случай и что неподходящий; на какие из прочих искусств врачебное искусство походит и на какие не походит, и относительно тела, что в нем горячо или холодно, сухо или влажно, сильно или слабо, плотно или редко, что из многого становится малым и обращается либо к худшему, либо к лучшему и что идет прекрасно или противным образом, медленно или быстро, прямо или непрямо; какое зло, наступающее от зла, является причиной добра, и какое зло необходимо наступает за злом. Все это следует держать в уме и соблюдать в речах; и если кто-либо в чем ошибается, говоря, спрашивая или отвечая, скажет ли он, что многое есть немногое, или большое - малое, или невозможное - возможно, или погрешит в чем-либо ином, то, только опираясь на эти понятия, следует ему возражать.
2. Все болезни, если касаться причин внутренних, происходят от желчи и слизи; что касается внешних причин, - от трудов, ран, жары, чрезмерно согревающей, холода, чрезмерно охлаждающего, сухости, чрезмерно осушающей, и влаги, чрезмерно увлажняющей. Желчь и слизь образуются вместе с рождением и существуют в теле постоянно в большем или меньшем количестве; болезни же они вызывают через посредство пищи и питья или через посредство жара, чрезмерно согревающего, и холода, чрезмерно охлаждающего.
3. Вот что в соответствующем случае бывает как неизбежное последствие: при ранах повреждение плотных нервных частей делает человека хромым, точно так же как и повреждение головок мускулов, в особенности в бедрах. Умирают, если у кого ранены головной мозг, спинной мозг, печень, диафрагма, мочевой пузырь или вена, изливающая кровь, или сердце. Не умирают, когда ранены в части, где нет органов, но которые от них наиболее удалены. Что касается болезней, смерть неизбежна, когда поражены чахоткой, подкожной водянкой, когда беременная женщина получила перипневмонию или горячку, плеврит, френит или рожу матки. Есть сомнение жизни и смерти при перипневмонии, горячей лихорадке, фре-ните, плеврите, ангине, болезни язычка в горле, воспалении печени, селезенки, почек, дизентерии и у женщины - при потере крови. Несмертельны, если только не будет какого-либо осложнения: истечения в суставы, меланхолия, подагра, ишиас, тенезмы, четырехдневная лихорадка, странгурия, офталмии, проказа, лишай, артрит, но они часто оставляют постоянные повреждения - параличи ног и рук, слабость голоса; паралич - вследствие черной желчи, хромота - вследствие ишиаса, потеря зрения и слуха - вследствие отложения слизи. Долгая длительность неизбежна при чахотке, дизентерии, подагре, истечении в суставы, белослизии, ишиасе, странгурии, нефрите стариков, при кровавых истечениях у женщин, геморрое, фистулах; горячка же, френит, перипневмония, ангина, болезни язычка, плевриты разрешаются быстро. Бывают переходы плеврита в горячку, френита - в перипневмонию, но не перипневмонии в горячку; переход тенезма - в дизентерию, дизентерии - в понос, поноса - в водянку, белослизия - в водянку; перипневмонии и плеврита - в эмпиему.
4. Следующие болезни необходимо следуют за болезнию: если является дрожь, появится лихорадка; если нерв перерезан, появляется спазм; если перерезанный нерв не срастается, то причиняет сильное воспаление. Когда мозг испытывает сотрясение и страдает от удара, больной необходимо теряет речь, не видит и не слышит; если мозг получает рану, наступает лихорадка, рвоты желчью, паралич некоторой части тела, - и больной погибает; когда сальник выходит наружу, он необходимо загнивает; если кровь из раны или вены изливается в верхнюю полость, она необходимо становится гнойной.
5. Своевременность в медицине - скажем это раз навсегда - многочисленна и разнообразна, как и болезни, поражения и лечение их. Наиболее острые случаи - когда дело касается помощи больному, впавшему в обморок, такому, который не может мочиться или итти на стул, который задыхается, или освобождение женщины, которая рожает или выкидывает, и другие подобные. Действительно, эти случаи остры, и недостаточно прибегнуть к помощи немного спустя, потому что немного спустя многие погибают. Таким образом, своевременность существует, когда человек испытывает что-нибудь из сказанного; и если кто прежде, чем отдать душу, получит помощь, то это есть помощь, поданная во-время. Почти такая же своевременность бывает и в других болезнях; всегда помощь, которая была полезна, является помощью, поданной во-время. Иные болезни или раны не приводят к смерти, но они опасны, и от них происходят боли, и они таковы, что при правильном лечении прекращаются; в этих случаях помощь, поданная врачом, оказывается достаточной, потому что и в отсутствии врача боли прекратились бы. В других болезнях своевременность заключается в том, чтобы лечить их в утренний час дня; и все равно, будет ли это очень рано или немного спустя; в других своевременно лечить раз в день, безразлично в какое время; в иных - на третий или четвертый день; в иных - раз в месяц, в других, наконец, - раз в три месяца, и все равно, будет ли это в начале или в конце третьего месяца. Такова своевременность в известных случаях, и она не требует большой точности. Что же касается несвоевременности, то она вот какова: если то, что следует лечить утром, лечится в полдень, лечится не во-время: не во-время в том смысле, что случаи, быстро клонящиеся к ухудшению вследствие несвоевременного лечения, лечат некстати, если лечат в полдень, вечером или ночью. То же самое бывает, если лечат зимой то, что должно быть лечимо весной, летом - то, что должно быть лечимо зимой; если лечение того, что время лечить, откладывается и если лечат то, лечение чего должно быть отложено. Таковы случаи, где несвоевременно применяется лечение.
6. Вот что в медицине правильно и неправильно. Неправильно, если говорить, что болезнь такова, тогда как она - другая; если она велика, сказать, что она мала; про малую сказать, что она велика; не высказать, что больной, долженствующий выздороветь, выздоровеет, а тот, кто должен умереть, умрет; не распознать эмпиемы; если тяжелая болезнь гнездится в теле, не узнать ее; не знать, что есть нужда в некотором лекарстве; не обещать вылечить возможное и обещать вылечить невозможное. Это - неправильно в отношении познания, а в отношении хирургии неправильно вот что: не распознать присутствия гноя в ране или опухоли; не распознать переломов и вывихов, не различить, ощупывая голову, переломлена ли кость; не пройти, вводя катетер, в мочевой пузырь, не распознать находящегося в мочевом пузыре камня, не заметить, применяя встряхивание, существование эмпиемы; ошибиться, производя разрез или прижигание, в их длине или глубине, или же прижигать и резать то, что не следует. Это значит действовать неправильно. Но вот что правильно: узнавать болезни, что они собой представляют, откуда они происходят; какие из них длительны, коротки, смертельны, несмертельны; какие подвержены переменам и какие увеличиваются или уменьшаются; какие большие, какие малые; знать, какие болезни возможно вылечить и какие нельзя и почему нельзя вылечить; и как таким больным, находящимся на излечении, принести возможную пользу. Что касается предписаний больным, нужно также различать, что правильно и что неправильно: если кто не увлажнит того, что должно быть увлажнено, или не предпишет в случаях, когда следует дать полноту, того, что дает полноту; не заставит похудеть то, что должно похудеть; не охладит того, что должно быть охлаждено; не согреет того, что должно быть согрето; не заставит созреть то, что должно созреть, и остальное соответственно тем же самым соображениям.
7. Вот доброе и злое, что само по себе случается с людьми при болезнях. Если у лихорадящего желчного желчь разливается наружу своевременно, - это благоприятно, ибо когда она разливается и распространяется под кожей, то и больному легче ее переносить, и врачу - лечить; но если, разлившись и распространившись, она устремится на какую-нибудь одну часть тела, - это дурно. Плохо, когда при плеврите, перипневмонии или эмпиеме расстраивается желудок; но у лихорадящего или раненого дурно, если желудок закреплен. При водянке, болезни селезенки, при белослизии, если сильный понос, - это хорошо. Если рожа, распространившаяся снаружи, проходит внутрь, - дурно, но хорошо, если изнутри она выходит наружу. Рвоты, наступающие при сильном поносе, благоприятны. У женщин, которых рвет кровью, когда идут месячные, - это хорошо; у женщин, измученных истечением, хорошо, если истечение перейдет на ноздри или на рот. У женщины, охваченной спазмами после родов, хорошо, если появится лихорадка; хорошо также, чтобы жар наступил во время столбняка или спазма. Подобные явления наступают не по невежеству или мудрости врачей, а сами собой или случайно, и, возникая, они приносят пользу или вред и, не возникая, также могут быть полезны или вредны по той же причине.
8. Вот случаи, когда врачи по счастливой случайности делают доброе при лечении: давая рвотные средства, они с успехом очищают и верхом, и низом; давая женщине слабительное, желчегонное или слизегонное, им удается иногда вызвать месячные, которые не приходили. Давши имеющему гной в селезенке слабительное, чтобы вызвать желчь и флегму, они заставляют выйти стулом гной селезенки и освобождают пациента от болезни. Давая чистительное больному, имеющему камень, им удается силой лекарства оттолкнуть камень в уретру так, что он выходит с мочой; при наличии в верхней полости тела (груди) гноя в нарыве, они, не предполагая наличия такового, дают рвотное, очищающее от слизи; больного вырывает гноем, и он выздоравливает; от лекарства, вызвавшего чрезмерное очищение верхом, сам собой расстроился желудок, - и больной исцеляется от рвоты. Наоборот, вот зло, причиняемое по несчастной случайности: дают желчегонное или слизегонное рвотное и разрывают вену в груди вследствие рвоты, хотя раньше у больного в этой части не было никакой явной боли, и вот происходит новая болезнь; дают беременной женщине лекарство, очищающее сверху, и истечение желудка, наступающее снизу, изгоняет плод; лечат эмпиему, наступает истечение желудка и теряют больного; лечат глаза и к ним прикладывают мази, боли становятся более острыми, и на худой конец глаза лопаются, теряется зрение, и обвиняют врача в том, что он прикладывал такую мазь; или при родах женщине, страдающей желудком, врач дает что-либо, и если ей становится хуже или даже она погибает, виновником считается врач. В общем вина за всякое зло, необходимо следующее за злом в болезнях и при ранах, в случае его наступления переносится на врача за незнанием необходимости, обусловливающей эти явления. И если врач, посетив лихорадящего или раненого, даст предписания и не сумеет с самого же начала облегчить больного, но этому на следующий день станет хуже, - обвинят врача; если же врач поможет, его хвалят, но далеко не одинаковым образом, ибо думают, что оно так и должно было случиться. Но о том, что раны воспаляются, что при известных болезнях наступают боли, что все это необходимо случается, так же необходимо, как не срастается ни разрезанный нерв, ни мочевой пузырь, ни какая-либо из тонких кишок, ни кровоизливающая вена, ни тонкая часть щеки, ни кожа на половом члене, - об этом даже не думают.
9. Нет для лечения доказанного начала, какое было бы по праву началом для всего искусства, нет ничего, что было бы вторым положением, срединой или концом, но мы начинаем дело, иногда говоря, иногда действуя, и мы оканчиваем его таким же образом. А говоря, мы не начинаем и не кончаем одними и теми же речами, даже если вопрос идет об одних и тех же предметах; и действуя таким образом, мы не начинаем и не кончаем одними и теми же действиями.
10. Ловкость руки заключается в следующем: проводя разрез или прижигая, - не разрезать и не прижечь ни нерва, ни вены; прижигая или разрезая нарыв, - дойти до гноя; далее, правильно составлять переломы и, если какая-либо часть тела выйдет из своего естественного положения, правильно возвратить ее на место; схватывать, что должно, с силой и, схватив, сжимать, а что должно быть охвачено легко, схватив, не сжимать; накладывая повязку, не делать прямое кривым и не сжимать того, что не следует; при ощупывании не причинять в месте ощупывания излишней боли. В этом примеры ловкости рук. Что же касается того, чтобы касания пальцев - длинных или коротких - были изящны, красивы или некрасивы, или делать красивые и разнообразные повязки, - все это не считается ловкостью в искусстве и стоит особняком.
11. (Об эмпиеме). Те, которые имеют гной в легком или в верхней или в нижней полости тела, или имеют опухоли в верхней или нижней полости или в легком, или изъязвления внутри, или блюют или харкают с кровью, или имеют какую-нибудь боль в груди или сзади в спине, - имеют все это либо от причин, содержащихся в теле - желчи и слизи, либо от внешних - воздуха, смешанного с врожденной теплотой, а также трудов и ран.
12. У тех, которые имеют гной в легком, это происходит так: если у больного, пораженного перипневмонией, нет очищения в критические дни, но в легком осталась мокрота и слизь, - образуется эмпиема; если его тотчас же примутся лечить, он обыкновенно избавляется от нее; если же его оставить без внимания, он погибает и погибает так: когда в легком слизь пристает и загнивает, легкое изъязвляется, становится гнойным и не может ни притягивать к себе чего-нибудь достойного из пищи, ни освободиться от содержимого верхом; больной задыхается, и дыхание затрудняется все больше и больше; больной хрипит при вдыхании, которое производится теперь одной верхней частью груди; наконец, мокрота заграждает все пути, и больной умирает.
13. Далее эмпиема образуется, если из головы спускается слизь. И вначале в большинстве случаев это спускание незаметно; оно вызывает легкий кашель, слюна становится более горькой, чем обыкновенно, и время от времени появляется небольшой лихорадочный жар. Но со временем легкое становится бугристым и изъязвляется внутри от слизи, которая пристает к нему и загнивает; в груди чувствуется тяжесть и острая боль спереди и сзади; более сильный жар охватывает тело. Легкие, вследствие действия жара, притягивают к себе слизь из тела и в особенности из головы, а согретая голова притягивает ее из тела. Эта слизь гниет, и больной выплевывает ее немного сгущенной, но по мере того как идет время, выделение становится настоящим гноем; лихорадки делаются более острыми; кашель - более частым и сильным; отсутствие аппетита изнуряет больного; желудок расстраивается, а расстраивается он из-за слизи, спускающейся из головы. Если дело дошло до этого, больной погибает, как сказано было раньше, вследствие нагноения в легком и его гниения или вследствие истечения из желудка вниз.
14. Эмпиема образуется также в легком таким образом: когда одна из маленьких вен, находящихся в легком, разрывается, - а ее разрыв происходит вследствие усилий, - она изливает кровь тем больше, чем она сама больше, тем меньше, чем она меньше; часть крови выплевывается тотчас; другая, если вена не. стянулась, вливается в легкое и гниет тут; когда же эта кровь сгниет, больной отхаркивает гной; с течением времени он отхаркивает или один гной, или гной с кровью. Если маленькая вена будет переполнена, кровь изливается в изобилии и отхаркивается густой гной от прибавившейся к нему загнившей слизи. Если за больным начинается уход с самого начала болезни, раньше, чем вена даст много крови или сильно расслабится, раньше, чем больной похудеет и сляжет, раньше, чем голова начнет сохнуть, а остальное тело - растворяться, - больной выздоравливает; но если он оставлен без внимания и приходит в такое состояние, что испытывает все или большую часть этого, он погибает. Погибает он от тех самых повреждений, о которых я говорил выше, или от обильной, часто повторяемой кровавой рвоты. Если же маленькая вена не совершенно разорвалась и в ней сделался спазм, она образует в большинстве случаев как бы расширение, которое даже тотчас, как сделалось, производит некоторую легкую боль и сухой кашель. Если болезнь длится и на нее не обращают внимания, появляется кровь, сначала немного и почти черная, потом больше и более чистая, наконец, гной, - и больной испытывает все, о чем было сказано выше. Этим больным, если ты берешься с самого начала за их лечение, следует открыть вены рук и установить диэту, от которой больной стал бы, насколько возможно, сухим и бескровным. Таким же точно образом повреждаются маленькие вены в боку, которые расположены внутри на поверхности. Когда они бывают поражены, то становятся варикозными и выступающими внутрь, и если не обращать на них внимания, больной терпит то же самое: они разрываются, больные харкают кровью, иногда даже со рвотой, становятся гнойными и в большинстве случаев погибают. Но если больного лечат с самого начала болезни, маленькие вены входят в боку на свое место, и расширение их стирается. Таково происхождение эмпиемы легкого, таковы ее следствия и таков конец.
15. Что касается верхней полости (плевры), эмпиема там образуется различными способами: слизь, когда она в изобилии спустится из головы, загнивает и обращается в гной; она гниет, распространяясь по диафрагме, и это гниение совершается обыкновенно в двадцать два дня; применяют встряску, и гной плещется, ударяясь о стенки груди. Такой больной в случае применения прижигания или ножа прежде, чем гной застареет, обыкновенно выздоравливает. Эмпиема образуется также в верхней полости следом за плевритом, когда он силен и не происходит ни созревания, ни отделения в решающие дни, но есть изъязвление бока вследствие слизи и желчи, которые там отложились. И когда образуется изъязвление, оно отдает от себя гной и, вследствие теплоты, притягивает к себе из соседних частей слизь; когда слизь достигает созревания, выплескивается гной; иногда даже из маленьких вен доставляется ране кровь, которая становится гноем вследствие загнивания. Больной, если его лечат с самого начала, выздоравливает вообще, но если на него не обращают внимания, - погибает. Эмпиема образуется также, когда слизь, истекая из головы, приклеивается к боку и гниет, поскольку тогда бок согревается и испытывает то же, что от плеврита, когда этот становится гнойным. Образуется эмпиема также, когда от усталости или от упражнений, или от других причин происходит разрыв или спереди, или сзади так, что кровь не выплевывается немедленно, но в мясе образуется спазм, и мясо, охваченное судорогой, притягивает немного влаги и становится синеватым. В это время больной ничего не замечает вследствие своей силы и хорошего состояния тела; если же и замечает, то не придает этому значения. Но когда ему случается похудеть либо из-за лихорадки, либо от чрезмерного пьянства и половых сношений, либо от чего-либо другого, израненное мясо подсыхает, немного согревается и притягивает к себе влагу из соседних вен и мяса; притягивая же таким образом, оно опухает, воспаляется и производит легкую боль и сначала редкий и сухой кашель, потом, по мере того как оно притягивает к себе больше влаги, боль становится более сильной и кашель чаще. Выделения сначала гноевидны, иногда синеваты и с кровью, но чем дальше подвигается время, тем увеличивается притяжение, точно так же, как и гниение; и само мясо, которое вначале сделалось синим, становится изъязвленной раной и вызывает острую боль, лихорадку и сильный и частый кашель, и выделение содержит настоящий гной. Если гной застоится в полости, все тело согревается, в особенности соседние части; когда тело согрето, влага растекается; одна доля ее, происходящая в верхних частях, притекает обычно в верхнюю полость (плевру) и обращается в гной, соединяясь с прежде бывшим здесь гноем; другая доля спускается в нижнюю полость (брюшную); желудок иногда расстраивается от этого истечения и губит человека. Действительно, введенная пища проходит без переваривания, и тело не получает из нее никакого питания; очищение мокроты верхним путем нелегко, так как желудок согрет и увлекает все к себе книзу; больной задыхается от мокроты, хрипит за недостатком очищения, ослабляется расстройством желудка и обычно умирает. Особенно часто при этих болезнях такое истечение доставляется головой, так как она является полой и расположена вверху; когда она согрета желудком, она притягивает к себе из тела наиболее тонкую часть слизи; когда же эта слизь скопляется в голове, последняя в свою очередь отдает ее обильной и густой, и, как было сказано, одна часть слизи истекает в верхнюю полость, а другая - в нижнюю. Когда, таким образом, голова начинает давать истечения и остальное тело таять, больные, даже прижигаемые, не избавляются уже с легкостью, ибо больше плохой влаги переходит в гной, чем то может быть удалено, и мясо под действием болезни больше расплавляется, чем питается от поступающей пищи.
16. Из тех, которые имеют подобные болезни, производимые указанными причинами, одни погибают в короткий срок, другие тянут долго, так как тело разнится от тела, возраст от возраста, поражение от поражения, притом же некоторые - более устойчивы в болезнях, другие совершенно не способны им противостоять. Поэтому ничего нельзя точно знать, ни указать с успехом время, в которое они погибнут, долго ли оно или коротко, потому что вообще время это не определяется точно, как утверждают некоторые, и одно это обстоятельство не заключает всех условий, так как есть разница между годом и годом, между одним и другим временем года, в которые болеют; но если кто хочет правильно знать и говорить об этих вещах, тот узнает, что во всякое время года люди умирают, выздоравливают и страдают тем, чем страдают.
17. В нижней полости тела образуется гной, в особенности, когда слизь или желчь в изобилии собираются между мясом и кожей; гной образуется также как следствие спазм, и когда маленькая вена разорвалась вследствие судороги, вылившаяся кровь портится и становится гноем; если мышца испытывает судорогу или ушиб, она вытягивает из маленьких вен, близких к ней, кровь, которая портится и загнивает. Такие больные, если болезнь обозначится снаружи и гной выйдет, делаются здоровыми; но если гной сам по себе прорвется внутрь, они погибают. Гной, излившийся в нижнюю полость, не может образоваться, согласно сказанному выше, так как он образуется в верхней полости, но он происходит, как мной это сказано, в покровах и опухолях, и если он обозначится вовнутрь, его трудно распознать, потому что нельзя его узнать с помощью встряхивания; распознается же он главным образом по боли там, где он будет, и если ты приложишь на это место горшечную глину или другую подобную вещь, - она высыхает в короткое время.
18. Рожа образуется в легком, когда оно будет слишком высушено; высушивается же оно от жары, лихорадок, чрезмерного труда, невоздержанности. Когда легкое чрезвычайно иссушено, оно притягивает к себе кровь, главным образом и больше всего из больших вен, - они к нему ближе всего и лежат на нем, - притягивает также и из других ближайших вен, вытягивает наиболее тонкую и наиболее слабую кровь. С привлечением же крови происходит как следствие острая лихорадка, сухой кашель, полнота в груди, сильная боль спереди и сзади, в особенности в позвоночнике, из-за того, что большие вены разогреты; у больных бывает рвота то с кровью, то синеватая; их рвет также слизью и желчью; у них частые обмороки, происходящие от внезапного перемещения крови. В этом главные признаки, когда легкое поражено рожей и лихорадка бывает непрерывной. Такой больной, если у него в два, три или самое большее в четыре дня происходит переливание и перемещение изнутри кнаружи, большей частью выздоравливает; если же переливания и перемещения нет, происходит загнивание и нагноение, и больной погибает; погибает в короткое время, так как легкое целиком гнилостно и гнойно. Если же распространившаяся снаружи рожа обращается вовнутрь и охватывает легкое, нет никакой надежды на спасение, ибо когда легкое, предварительно высушенное, привлекает к себе влагу, нет больше возможной перемены, но с тех пор, вследствие жара и высушивания, оно больше ничего не получает и ни от чего не освобождается верхом, - и больной погибает.
19. Опухоль образуется в легком следующим образом: когда слизь или желчь собралась, она загнивает, и до тех пор, пока она еще сыра, она производит легкую боль и сухой кашель, но когда созреет, боль становится острой спереди и сзади, жар и сильный кашель охватывают больного. Если созревание и разрыв очень быстры, если гной направляется кверху и целиком выделяется и если полость, в которой находится гной, спадается и высушивается, - больной совершенно выздоравливает; наоборот, если при очень быстром разрыве, созревании и очищении полость не может совершенно высохнуть, но опухоль сама из себя доставляет гной, - случай этот гибелен, ибо слизь, притекая из головы и остальной части тела к опухоли, загнивает, обращается в гной и отхаркивается, отчего больной погибает; он погибает из-за постоянного расстройства желудка, о чем именно сказано было раньше; продолжая говорить и сохраняя полное сознание, как в прежнее время, человек иссыхает, холодеет, так как все маленькие вены тела закрываются ввиду того, что кровь в них выжжена лихорадкой, иногда же это происходит от продолжительности времени и силы болезни, от имеющихся и присоединяющихся осложнений. Если же разрыв не может произойти долгое время ни сам по себе, ни через лекарства, больной изнуряется сильными болями, недостатком питания, кашлем, лихорадкой и обычно погибает. Если гной прорвется тогда, когда больной уже исхудал и слег в постель, то и в этом случае обычно не выздоравливают, но также погибают. Если разрыв и созревание очень быстры, большая же часть созревшего гноя изливается на диафрагму, больной до поры до времени чувствует себя лучше и по прошествии некоторого времени, когда гной целиком выделится и полость, в которой он был, спадется и высохнет, больной выздоравливает; если же после более длинного промежутка времени больной ослабевает, не может отхаркивать, то после прижигания или надреза гной выходит, и больному кажется немного лучше, однако с течением времени он погибает по той же причине, какая была указана в первом случае.
20. В боку опухоли образуются и от слизи, и от желчи тем же образом, как и в легком. Они наступают также как следствие трудов, когда какая-нибудь из маленьких вен, охваченная судорогой, разрывается или, охваченная судорогой, не разрываясь целиком, становится местом надрыва. Если, следовательно, есть немедленный разрыв, вылившаяся из маленьких вен кровь портится и становится гноем. Если же в малой вене есть надрыв, то это на первых порах причиняет боль и пульсирование; потом с течением времени вена передает кровь в мясо, и эта кровь, испорченная в мясе, обращается в гной. Таким же образом мясо, если сильно пострадает, притягивает к себе из наиболее близлежащих вен большое количество крови и тогда немедленно образуется гной; если же пострадает меньше, то более медленно притягивает и более медленно превращается в гной. У некоторых, когда судороги в мышцах или в венах слабы, нет гниения, но появляются продолжительные боли, которые также называются разрывами (регма). Все, что происходит в мясе, происходит так: когда мясо пострадало либо от судороги, либо от удара, либо от чего-нибудь иного, оно становится, как я сказал, синеватым - не от чистой крови, а от крови тонкой, водянистой и притом находящейся в малом количестве; высохнув более обыкновенного, оно согревается, причиняет боль и притягивает к себе влагу из вен и соседних частей. И когда мясо таким образом увлажнится сверх меры и жидкость эта в свою очередь будет чрезмерно согрета самим мясом, то все, что было привлечено, рассеивается по всему телу, причем в вены идет больше, чем в мясо, хотя мясо также притягивает к себе. Когда небольшое количество влаги, исходящее от мяса, приходит в большое количество влаги тела, оно незаметно и не причиняет боли и со временем из болезненного переходит в здоровое. Но если мясо согревается больше и привлекает больше влаги, оно причиняет боль, и к какой бы части тела влага ни устремилась и где бы ни закрепилась, она порождает острую боль, - почему некоторым больным и кажется, что надрыв переместился; но это невозможно. Ведь, изъязвление не может переместиться, а такие повреждения ближе всего к язвам. Это просто-напросто влага, доставляемая мясом, устремляется через маленькие вены, когда она согрелась, спустилась и увеличилась в количестве; она причиняет боль до тех пор, пока не станет подобной остальной жидкости по тонкости и температуре. Что же касается того, что происходит в маленьких венах, то всякая маленькая вена, испытавшая судорогу, остается на месте; но после этого поражения, являющегося следствием тяжелого труда и насилия, образуется род расширения; вена согревается и притягивает к себе некоторый влажный пар; этот пар исходит из желчи и слизи. Когда кровь и влага, идущие из мяса, смешаются, кровь в том месте, где находится испытавшая судорогу вена, становится во много раз плотнее, чем она была раньше, более болезненной, более неподвижной и более обильной. И когда она станет более обильной, излишек уносится, куда придется, и причиняет острую боль, так что некоторые думают, будто разрыв у них переместился. Если перемещение произошло к плечу, в руке ощущают тяжесть, оцепенение и неповоротливость, но если оно пало на вену, направляющуюся к плечу и спине, боль в большинстве случаев немедленно успокаивается. Спазмы эти происходят от трудов, падения, удара, от усилий поднять очень большую тяжесть, от бега, борьбы и всякой другой причины этого рода.
21. При эмпиемах как следствии глубоких ран, нанесенных копьем, кинжалом или стрелой, пока рана имеет обмен с наружным воздухом через первоначальный разрыв частей, этот путь служит ей в одно и то же время, чтобы притягивать к себе холод и удалять подальше от себя теплоту, и дает легкий выход гною и остальному. И если заживления внутри и снаружи происходят одновременно, больной совершенно выздоравливает; но если снаружи заживает, а внутри нет, - образуется эмпиема. Если, несмотря на одновременное заживление внутри и снаружи, внутренний рубец становится слабым, неровным и синеватым, а иногда изъязвляется, то это опять-таки служит причиной эмпиемы; рубец изъязвляется также, когда больной слишком изнуряется или худеет, или на рубце отлагаются слизь или желчь, или, охваченный другой болезнью, больной теряет свою полноту. Когда же изъязвление образуется таким образом, хотя бы потому, что снаружи зарубцевалось прежде, чем внутри, оно вызывает острую боль, кашель и лихорадку. Изъязвление притягивает к себе холод, потому что оно полно и слишком горячо и испускает жар; гной выделяется; излечение затягивается, и больной медленно выздоравливает; иногда, впрочем, он даже не выздоравливает, ибо мясо язвы варится вследствие теплоты, содержащейся в теле, и увлажняется до такой степени, что оно не может ни высохнуть, ни зарубцеваться, ни зажить, и со временем больной погибает, испытывая то, что уже было сказано ран