Предисловие переводчика

Относительно подробностей жизни знаменитого историка Тита Ливия, которого мы здесь предлагаем читателям в Русском переводе, известно весьма немного. Родился он по достоверным сведениям в 695 году после построения Рима (в 58‑м до Рождества Христова) в городе Северной Италии — Падуе. Рождение Тита Ливия относится ко времени ссылки Цицерона. Род Ливиев знаменит в Римской истории: из него много вышло много людей, замечательных по разным отраслям. Жил Тит Ливий большею частью, как надобно полагать, в Риме: почти вся его жизнь относится ко временам императора Августа, которого расположением и покровительством он пользовался: Тит Ливий читал Августу книги своей истории Народа Римского, по мере того, как они были написаны. Служил ли Тит Ливий государству и какие места занимал он — неизвестно. Надобно, впрочем, заключать по громадности его бессмертного исторического труда, что он посвятил ему большую часть жизни. По дошедшим к нам сведениям Тит Ливии писал свою историю в течение времени от Актийской битвы до смерти Друза, в период времени, заключающий 21 год. Но ведь он должен был еще приготовиться к нему изучением прежних историков. Труд Тита Ливия не набросан живою рукою, как большая часть современных нам произведений письменности, но обдуман зрело, обработан и написан с изумительною аккуратностью и точностью. Каждая фраза отделана в самом лучшем виде, и нет в ней лишнего слова. Как и все древние писатели, чуждый многоречия писателей нынешних, Тит Ливий, впрочем, плодовитее Тацита и Саллюстия; но все–таки трезв на выражения и каждое из них содержит в себе мысль ила событие. Сравните речи, разбросанные в истории Тита Ливия с речами Цицерона: последние изобилуют вводными предложениями, содействующими к развитию одной и той же мысли, множеством синонимов, выражающих одно и то же. Но слог Тита Ливия, чуждый излишней краткости Саллюстия, доведенный до темноты, обилен, плавен, вполне соответствует величию описываемых людей и событий и вместе так обработан, что нет слова, которое можно было выкинуть без потери для самой мысли; тогда как в Цицероне столько повторений и длиннот, что речи его без потери для смысла можно сократить каждую в половину.
Сколько известно, Тит Ливий издавал в свет книги своего исторического труда отдельно, по мере того, как они были написаны. В сочинении его проглядывает глубокая, хотя и скрытая, антипатия к тому порядку вещей, который существовал при нем. С какою любовью и теплым участием описывает Тит Ливий времена вольности Рима. Самые внутренние смуты, взаимная борьба сословий, выработавшая наконец государственное устройство Рима, — с каким интересом следит он за ними. Сочинение Тита Ливия все дышит истинным патриотизмом, во всем проглядывает самая безграничная любовь к отечеству. Недовольный настоящим, Тит Ливии жил душою в прошедшем; он забывал бедствия и утраты вольности, восставляя в своем воображении великих деятелей свободного Рима, одевая их плотью, беседуя от лица их тем языком, каковой должен быль быть их. С меньшею, чем Саллюстий, горечью оплакивает Тит Ливий упадок добродетелей, которыми Рим стал повелителем вселенной, и усиление пороков, сделавших невозможным существование вольности и вызвавших, как необходимое зло, автократию Цезарей. Несмотря на свой независимый характер, Тит Ливий не мог не сочувствовать Императору Августу в умеренности и справедливости, с какою он воспользовался властью. С похвалою, хотя и весьма трезвою, отзывается Тит Ливий в двух местах об Августе. Но еще более чести делает этому Государю, что, чтя в Тите Ливие великого историка, он прощал ему его независимый дух, и его неумолимую оппозицию против того переворота, который поставил Августа во главе государства. Тит Ливии не скрывать своего сочувствия к Помпею, до того, что Август прозвал его Помпеянцем; хвалил Брута и Кассия, как последних великих людей Рима. Август действовал благоразумно; он понимал, что где нет потребности, или где она исчезла, слова останутся словами. Никакое красноречие не могло воззвать к жизни уснувшую вольность Рима и граждане его, любуясь панорамою прошедшего, на их зрелище выставленную Ливием, восхищались ею как прекрасною картиною, но и — только. Отходя от неё, богатые погружались в сладострастие роскоши, которая одуряющим чадом затмила лучшие головы Рима, а бедные шли протягивать руку Цезарю за насущным хлебом. Впрочем, тираны и поборники произвола ненавидели Тита Ливия, как бы своего личного врага. Калигула велел и книги и бюсты Тита Ливия выбросить из всех библиотек, удостоив вместе с ним той же участи Гомера и Виргилия. Домициан, по словам Светония, казнил смертью Меция Помпозиона за то, что тот всегда носил при себе выписанные из книг Тита Ливия его речи. Григорий VII, Папа римский, в безумном ослеплении изуверства, жег все, какие попадались ему, экземпляры Тита Ливия. В безрассудстве своем Папа опасался, как бы описание чудесь языческих, содержащееся в Тите Ливие, не повредило учению Христианскому: точно как будто свет Истины может что–нибудь затмить. Такое изуверство и ненависть тиранов были причиною, что из ста сорока книг Тита Ливия до нас дошли едва 35. В начале V века Тит Ливий быль еще вполне. Так Симмах, живший далее 404 года, в своих письмах говорит: «ты хочешь иметь сведения о древнем быте Галлов, возьми последние книги Тита Ливия, где описываются деяния Цезаря в Галлии.» Также Сидоний Аполлинарий, умерший около 484 года, упоминает о последних книгах Тита Ливия, как существовавших еще при нем. Исторический труд Тита Ливия в целом обнимал во ста сорока или сорока двух книгах период времени от построения Рима до смерти Друза, то есть события семи сот сорока трех лет. Кроме того после Тита Ливия, по свидетельству Сенеки Философа, остались разговоры об исторических и философских предметах и целые философские трактаты; но ни те, ни другие до нас не дошли. Квинтилиан упоминает о небольшом трактате о красноречии, написанном Титом Ливием для сына, где он ему советует преимущественно чтение Демосфена и Цицерона. В этом трактате содержится анекдот об одном риторе или учителе красноречия, до того ненавистнике простоты и ясности слога, что он труды своих учеников поправлял до тех пор, пока совершенно затмил самое содержание. Тогда только, довольный собою, он говорил: «Теперь прекрасно; даже я сам ничего не могу понять.'"
Таг Ливий имел, по дошедшим к нам известиям двух сыновей и четырех дочерей; но другие писатели ограничивают число его детей двумя: сыном и дочерью. Дочь Тита Ливия была замужем за ритором Магием и Сенека, по прозванию Ритор, рассказывает, что Магий имел несколько времени множество слушателей, благодаря не столько собственному таланту, сколько знаменитому имени своего тестя.
Тит Ливий, по смерти Августа, удалился в Падую, место своего рождения. Он там и умер, семидесяти шести лет от роду, в 470 году от построения Рима и 17‑м по Рождестве Христове, в четвертый год правления Тиберия; рассказывают — впрочем это не достоверно что Тит Ливий умер в тот же самый день, в какой в Томах в изгнании скончался знаменитый поэт Овидий.
В настоящее время из всего исторического труда Тита Ливия остались тридцать пять книг. Первые десять содержат историю Рима от его построения до 460 года после. Следующие за тем десять книг утрачены; а есть с XXI-й по XLV-ю, в которых содержатся события истории Рима от начала второй Пунической войны (от 556 года) до 538 года его существования. Прочие за тем книги утрачены, кроме самых малых отрывков. Трудолюбивый немец Френегемий вздумал восполнить опустошительные пробелы, сделанные временем в истории Тита Ливия, по другим историческим памятникам и подделываясь по возможности под слог самого Тита Ливия. Но эта компиляция делает еще ощутительнее невознаградимую потерю своим резким контрастом с уцелевшими книгами Тита Ливия. Я в переводе моем, чтобы сохранить сколько–нибудь последовательность событий, прерванную утраченными книгами, вставил, по примеру Вейзе, в его стереотипном издании Тита Ливия, краткие оглавления, если не современные Титу Ливию, то во всяком случае принадлежащие к отдаленной древности. Жаль, что эти оглавления кратче к утраченным книгам, чем к тем, которые дошли до нас.
Тит Ливий своим бессмертным трудом заслужил удивление современников и вечную славу в потомстве. Плиний Младший рассказывает в одном из своих писем, будто один Испанец, читая творения Тита Ливия, нарочно совершил отдаленное и в то время сопряженное с большими препятствиями путешествие из Кадикса в Рим только для того, чтобы взглянуть на великого историка и, увидав его, возвратился домой. «Странно — замечает на это весьма справедливо блаженный Иероним, что в это время, когда Рим был на верху своего процветания, чужестранец, приехавший в него, мог обратить на что–нибудь внимание, кроме самой столицы вселенной.» — Сенека философ называет Тита Ливия: «красноречивейшим писателем» (disertissimum virum). Плиний Старший, в предисловии к своей Естественной истории, называет его знаменитейшим историком. Квинтилиан считает рассказ его образцовым, а речи дышащими истинным красноречием. Но всего замечательнее суждение Тацита: великий историк сам, он с глубоким уважением отзывается о своем предшественнике. Он говорит о Тите Ливие, что он столько же правдив, сколько и красноречив (eloquentiae ac fidei praeclarum in primis), и в другом месте называет его красноречивейшим из писателей древности (veterum auctorum eloquentissimum).
Сочинение Тита Ливия слишком громко говорит само в свою пользу, чтобы ему была нужда в ваших похвалах. Сочту себя счастливым, если перевод мой даст хоть слабое понятие Русским читателям о достоинстве подлинника. Мне же он доставляет не только удовольствие, но и отраду; я, так сказать, сжился с ним; передавать Тита Ливия по Русски для меня не труд, а удовольствие, отдохновение после обыкновенных забот житейских, которые, к моему сожалению, не дают мне времени и возможности, посвятить себя совершенно изучению одной классической письменности, как бы я желал душевно. С любовью и участием переводил я и перевожу Тита Ливия. Гигантские образы, им начертанные, высокие подвиги героизма, им описанные, добродетели и самоотвержение, упрочившие существование Рима — какая резкая противоположность с нашим временем и людьми нашего века! Мы далее Римлян ушли в открытиях наук естественных и в применении их к быту житейскому; но во всех прочих отношениях не дети ли мы перед ними? Если в то время, когда мрак суеверия языческого заражал самые светлые головы Рима и, несмотря на это, какие высокие добродетели — плод неиспорченной природы человека, выросли на дикой и невозделанной почве: то мы, за просвещение которых Истинным Светом принес Себя на бессмертную жертву Наш Божественный Учитель, мы, Его ученики, не устыдимся ли наших предшественников язычников? Скажут, что многое в рассказах о древности преувеличено и раскрашено в последствии, и что в тумане отдаления самые обыкновенные предметы принимают большие размеры. Отчасти так; но и чтобы выдумать, надобно быть способным сделать выдуманное. Никто из себя не извлечет более того, что в нем есть. Притом, в истории Тита Ливия, мы видим древность — а правильнее — юность человечества, как она была. Сколько мелочного и ребяческого в описании суеверии того времени интересно видеть первого сановника государства диктатора, преважно вбивающего гвоздь в стену Капитолия. Но и подвиги самоотвержения и мужества, описанные Титом Ливием, весьма понятны. Так, в избытке юношеских сил, совершив великий и славный подвиг, юноша считает его делом весьма обыкновенным и даже не понимает, чему удивляется окружающая его толпа.
Тит Ливий, по моему мнению, выше Геродота; Геродота история лишена всякого единства; это собрание басен, и рассказов, совершенно безо всякой оценки ох внутреннего достоинства, и при отсутствии одной господствующей мысля, которая служила бы нитью и придавала бы единство целому. И в Тите Ливие много сказочного; но он передает это, как сам принял, не ручаясь за достоверность; но за это, как он передал самые предания! Как отчетливо, правдоподобно изложил он их! Сочинение его представляет одно громадное здание, где все нужно для прочности и красоты его и нет ни одной черты, которую можно было бы выкинуть без вреда для целого.
Рассказ Геродота — это женская болтовня, тогда как в повествовании Тита Ливия слышится голос мужа, уже зрелого умом и опытностью. Притом, по нравственному впечатлению, какое он производить на читателя, Тит Ливий несравненно выше Геродота, и вообще Римские исторки — Греческих. Читая Тита Ливия, как — то возвышаешься душою, невольно сочувствуешь тому духу независимости, сознания человеческого достоинства и свободы, которым проникнуто все творение Тита Ливия.
Изучение классиков необходимо для каждого, но в особенности для нас Русских, которых образование стоит не на твердой почве. Гнет Татарского ига чувствуется и поныне; всего менее в нас сознания личности, сознания человеческого достоинства. Привыкнув всегда отдаваться на суд других и руководствоваться чужим мнением, мы лишены всякой самостоятельности, всякого сознания собственного достоинства, мы не привыкли ни уважать его в других, ни требовать во имя его уважения к себе. Мы не имеем истинного понятия о том, что мы — люди, что мы граждане (то есть что мы сами по себе что–нибудь, а не нули при единице); а если и имеем, то чуждо оно нашей жизни практической. И если действительно так много у нас зла, обличаемого ныне отчасти литературою, то главный корень их — здесь. Пока не переменимся мы сами, пока мы не сознаем себя, не станем действовать как мужи, как граждане, пока не будем уважать человеческое достоинство в меньших из братий наших и не привыкнем, чтобы и в нас его уважали — до тех пор труд ваш, проповедники просвещения, благородный, но напрасный. До тех пор, пока мы клеймя позором общественное зло, сочтем за честь, если нам протянет руку человек достигший знатности и богатства именно этим средством, до тех пор мы будем для собственной потехи рубить ветви для того, чтобы от живого корня они разрастались еще гуще. В этом отношении, к тому чтобы воспитать и развить в нас чувство человеческого достоинства, источник всех благородных порывов — необходимо чтение и изучение классиков; они–то научат нас быть прежде всего людьми, что нисколько не мешает быть потом и прекрасными специалистами по какой- нибудь части. Разовьем в себе нравственную сторону, узнаем самих себя и, полные этого благородного и высокого сознания, выступим на поприще той деятельности, какую каждому судил Бог. Не забудем, что мы должны жить не для себя только, но и для других, что мы единицы одного великого целого, что мы граждане общества. Сознаем, что мы должны действовать дружно, помогать друг другу, а не выбиваться из сил, вылезая вперед насчет других и в ущерб общему благу. Будем помнить, что наше благосостояние каждого члена общества только тогда прочно и надежно, когда благоденствует все общество. Да послужит навсегда поучительным примером рассказ древности об отце, учившем детей согласию. Не могли они изломят тот пук, которого хворостинку отдельно каждый из них мог без труда поломать.
Погрузясь в изучение и чтение великих писателей мира давно почившего, и по ним готовясь к общественной деятельности, забудем хоть на время то, что есть убийственно–грустного и безотрадно тяжелого в тех еще столь резко проглядывающих следах Татарского гнета, который поныне еще остается в том, что нас окружает. Будем сами лучше и тогда сами собою, как мрачные сны при наступлении дня, исчезнуть столь возмутительные для каждой благородной души явления общественной жизни, в последнее время вызвавшие такое сильное негодование литературы.
Сочту себя счастливым, если я своим переводом классиков принесу посильную дань общественному делу — нашему общему исправлению, сознанию не только того, что мы были (с ужасом вспомнить только), что есть, и чем быть должны. В ожидании этого, читая их и погружаясь в них, я по крайней мере счастлив сам, живя воображением там, где действительности нет места. Положу и я хоть один камень под Фундамент будущего здания нашего истинного просвещения, которое при благодетельном содействии нынешнего мудрого Правительства рано или поздно покроет своею благодетельною сенью всю Россию.
А Клеванов.
1857.
Декабря 25‑го.

Вступление

Принимаясь за изложение событий истории народа Римского от построения города, не умею сказать, ваялся ли я за дело по силам, а если бы и умел, то не осмелюсь. Несмотря на свою древность, предмет этот стал общедоступен. Постоянно являются вновь писатели, которые или берутся присоединить что–нибудь новое и достоверное к уже известному или красотою слога как бы обновить устарелость событии. Как бы то ни было, а мне лестно исполнить долг гражданина и по мере сил моих содействовать к увековечению в памяти потомства деяний первого в мире народа. Если в таком множестве писателей, имя мое и останется незаметным, то мне послужит утешением самая слава и достоинство тех, которые затмили меня своими трудами. Притом в течение более чем семисотлетнего существования отечества нашего, события истории его накопились в несметном числи. Едва заметное в начале, оно росло мало–помалу и достигло такой громадности и величия, что они уже стали ему в тягость. Не сомневаюсь, что большая часть читателей бегло и без удовольствия пробегут страницы, содержащие первоначальную историю нашего отечества и времен отдаленных; они поспешать к тем, где излагаются события ближайшие к нашему времени, когда народ Римский, на верху своего могущества, собственные свои силы в их избытке употребляет во вред себе. Уже в том отношении труд мой собственно для меня не останется без пользы, что, возобновляя в памяти древнейшие события, забуду я, хоть на время, несчастья, которым суждено было обрушиться на отечество в нашем веке. Чужд же я всякой заботы, которая хотя и не в состоянии отвлечь дух писателя от истины, но может тревожить его.
История отечества до построения Рима и самое это событие более украшены вымыслами поэзии, чем отличаются достоверностью; но я передам их, как они сохранились для нас; не стану их опровергать, и не ручаюсь за их достоверность. Простим древности право, которое она себе присвоила: придавать важность первым началам народов, примешивая участие высших сил в их происхождении. Да если какому–нибудь народу позволительно освящать свое происхождение и вести его начало от богов, то конечно это по всей истине должно принадлежать народу Римскому. Военная слава его такова, что и прочие народы, признавая над собою его владычество, не могут не согласиться с ним, когда он утверждает, что предок его и родоначальник — бог Марс. Впрочем, что касается до этих событий, то каждый пусть имеет на них какой хочет взгляд; это еще не составляет важности. Но пусть читатель обратит внимание на нравственную сторону жизни предков наших, на то, какую жизнь они вели, каким правилам следовали. Пусть вникнет он, какими средствами, и в мире и на войне, предки создали наше величие и положили основание могуществу нашего отечества. Пусть читатель проследит со вниманием, как мало–помалу нравственность стала слабеть, как добрые правы исподволь проходили в упадок, и наконец совершению иссякла, и наконец дойдет до наших времен, когда, сознавал всю глубину нашей испорченности, мы все–таки не в состоянии перенести нужных к исцелению зла средств и пособий. Знакомство с событиями прошедшего в том отношении полезно и плодотворно, что мы на деле можем извлекать полезные для себя уроки жизни; тут имеем мы перед глазами и примеры для подражания и, видя дурное; учимся его избегать. Может быть, и пристрастие к избранному предмету говорит во мне, но, по моему мнению, ни одного народа история не богата так, как наша примерами добра, геройства и величия и к нам позже, чем к другим народам забрались корыстолюбие и сладострастие. Нигде так долго не были в чести бедность и умеренность как у нас, самый недостаток во всем быль побудительным поводом не желать ничего. Теперь же самый избыток богатств породил корыстолюбие; а неумеренность желаний готова для удовлетворения похотей смутить и погубить все. Впрочем, оставим жалобы; будет еще к сожалению много случаев в дальнейшем изложении; в начале же столь важного труда они неуместны. Лучше, подражая поэтам, начнем труд наш при хороших предзнаменованиях, предпослав наши молитвы и обеты высшим силам, да приведут они начинание наше к желанному успеху.

Книга Первая

1. За достоверное считается, что по взятии Трои, с ее защитниками поступлено жестоко. Только к двум из них Ахивы не применили права войны, а именно к Энею и Антенору и вследствие связей гостеприимства и того, что они постоянно советовали своим согражданам помириться и выдать Елену. Предание говорит, что, после многих перемен, Антенор, во главе множества Генетов, прибыл во глубину Адриатического залива. Эти Генеты, вследствие смут междоусобных, должны были оставить Пафлагонию, и потеряв на Троянской войне своего царя Пилемена, искали мест для поселения и вождя. Они–то Генеты, и Трояне вместе с ними, вытеснили Евганеев, живших между Альпами и морским берегом. Первое место, где вышли на берег изгнанники, назвали Троею, а оттого и весь округ получил наименование Троянского; они же назвались Венетами. Эней, вынужденный как и Антенор, искать спасения в бегстве, но судьбою сбереженный быть виновником великих событий, сначала пришел в Македонию; оттуда занесен был в Сицилию, ища места для поселения; а уже оттуда с флотом прибыл к Лавренскому полю. И оно получило название Трои. Трояне, вышед на берег, имели недостаток во всем вследствие долговременного плавания; им осталось только, можно сказать, одно оружие и суда; они стали загонять скот и брать добычу. Тогда царь Латин и туземцы, в тех местах искони жившие, вооружились и бросились из города и с полей на пришельцев, желая положить конец их насилиям и прогнать их. О дальнейших событиях молва говорит двояко. Одни утверждают, что Латин. быв побежден Энеем, заключил с ним мир, скрепленный потом родственным союзом. Другие говорят, что когда оба войска были уже готовы к бою и ждали, чтобы начать его, только звука труб, Латин, в сопровождении старейшин своего народа, выступил вперед и пригласил Энея на совещание. Тут он спросил его, что он и его спутники за люди, откуда они и по какому случаю оставили отечество и чего им нужно на Лавренском поле? В ответ услыхал он, что пришельцы Трояне, что предводитель их Эней, сын Анхиза и Венеры, что они, когда их родной город погиб в пламени, бежали из отечества, ища жилищ и места для построения города. Отдавая должную дань уважения благородству происхождения и народа и его предводителя, и видя готовность его и к войне и к миру, Латин протянул к Энею руку и заключил с ним союз дружбы. Видя примирение вождей, оба войска приветствовали друг друга. Эней сделался гостем Латина и тот не замедлил семейным союзом скрепить общественный и отдал свою дочь Энею в замужество. Тогда–то Трояне убедились, что странствования их кончились, и что они наконец имеют постоянные жилища; они созидают город, которому Эней от имени жены своей дал название Лавиния. Новый брак незамедлил дать Энею потомка мужеского пола, названного родителями Асканием.
2. Тут Трояне, за одно с туземцами, должны были выдержать войну. Турн, царь Рутулов, которому обещана была Лавиния еще прежде прибытия Энея, не мог равнодушно снести, что ему был предпочтен пришлец, и объявил войну вместе и Энею и Латину. Борьба эта окончилась к огорчению обеих сторон. Рутулы были побеждены, но Трояне и Туземцы оплакали потерю Латина, павшего в сражении. Разбитый Турн и Рутулы, не надеясь на свои силы, прибегли к защите Этрусков, бывших тогда на верху могущества. У них царствовал в то время Мезентий уже давно с неудовольствием смотрел он на возникновение нового города и считал очень опасным упрочение союза туземцев с Троянами; а потому без труда подал он руку помощи Рутулам. Эней, видя какая опасная война ему угрожает, хотел скрепить союз обоих народов, чтобы они не только пользовались одними законами, но и носили одно имя, и потому он им дал общее наименование Латинян. С того времени туземцы не уступали Троянам ни в привязанности к Энею, ни в усердной ему службе. Взаимное согласие обоих народов, со дня на день упрочивавшееся, ободрило Энея. Он не устрашился могущества Этрусков, силу которых чувствовала не только Италия, но и приморье её от Альп до Сицилийского пролива; не ограничился обороною из–за стен своего города, но вывел свои войска в открытое поле. Сражение окончились победою Латинян; для Энея же оно было последним здешним подвигом. Он, как бы мы его ни величали, почил у реки Пумика; именуют его туземным Юпитером.
3. Асканий, сын Энея, был еще слишком мал, чтобы взять власть в свои руки; но она верно была сбережена для него до его совершенных лет. Достаточно было забот матери — притом способности Лавинии были вероятно в уровень с обстоятельствами, чтобы поддержать дела Латинян в цветущем положении и сохранить для отрока целым наследие дедовское и отцовское. Не стану заниматься решением вопроса (да и кто может основательно решить его, когда он относится ко временам столь отдаленной древности?), который Асканий был наследником своего отца, сын ли Лавинии или другой, постарше его, родившийся от Креузы в Илионе, когда он еще был цел и сопровождавший отца в бегстве оттуда; этого последнего Аскания, под именем Юла, род Юлиев считает за своего родоначальника. Этот Асканий (от какой бы матери он ни происходил и какое бы ни было место его рождения — во всяком случае не подвержено сомнению, что он сын Энея), видя что Лавиний стал уже многолюдным и богатым городом, оставил его матери или мачехе, а сам основал новый город у Албанской горы, получивший название длинной Альбы (Alba longa) вследствие своего растянутого положения по горе. Около тридцати лет прошло от построения Лавиния до того времени, как Асканий вывел из неё колонию в Альбу. Несмотря на недавность существования, новое государство было так сильно, особенно со времени поражения Этрусков, что и по смерти Энея, несмотря на то, что правление было в женских руках и потом царя еще отрока, но ни Мезентий и Этрусски, и ни один из соседственных народов не осмеливались поднять оружие на него. Но мирному договору границу земель Латинян и Этрусков составляла река Альбула, ныне Тибр. После Аскания царствует Сильвий, сын его, получивший такое имя от того, что он по какому–то случаю родился в лесу; у Сильвия был сын Эней Сильвий, а у того Латин Сильвий; он основал несколько колоний, получивших название Латинян Присков. С того времени прозвание Сильвия осталось для всех царей, бывших в Альбе. У Латина был сын Альба; у Альбы — Атис, у Атиса — Капис, у Каписа — Капет, у Капета — Тиберин. Последний, переплывая реку Альбулу, потонул; имя его осталось этой реке и сделалось в последствии столь славным. У Тиберина был сын Агриппа, после Агриппы царствовал Ромул Сильвий, получив власть от отца. Пораженный молниею, он из рук в руки передал власть Авентину, который был похоронен на холме, впоследствии вошедшем в состав города Рима и получившем от него свое наименование. За ним царствовал Прока; у него были сыновья Нумитор и Амулий. Он завещал старшему Нумитору, по древнему обычаю рода Сильвиев — царство. Но сила презрела и волю отца и завет древности; Амулий лишил власти брата и воцарился на его место. Неограничась этим преступлением, Амулий умертвил детей Нумитора мужеского пола, а дочь его Рею Сильвию, по–видимому, желая ее почтить, а на самом деле для того, чтобы обречь ее на вечное девство, сделал Весталкою.
4. Сама судьба таким образом подготовляла основание города, столицы государства, по громадности своей представляющего, что–то превышающее силы человеческие. Весталка насилием лишилась невинности и родила двойни; или чистосердечно веря этому сама, или желая свои проступок сделать извинительнее, она назвала соучастником его бога Марса. Но ни боги, ни люди не могли ни самую мать, ни ее новорожденных защитить от жестокости царя. Жрица заключена в оковы и отдана под стражу, а детей её царь велел бросить в реку. Случилось — и в этом нельзя не видеть предопределения судьбы, что Тибр в это время был в разливе; доступа не было к самому руслу реки и исполнители царского приказания оставили новорожденных на мелком месте, где ныне стоит смоковница Руминальская (говорят, она носила наименование и Ромуловой). В то время, эти места были совершенно пустынны и безлюдны на далекое пространство кругом. Молва рассказывает, что вода не замедлила в скором времени колыбельку, где находились новорожденные, оставить совершенно на сухом месте. Вопли младенцев были услышаны волчицею, вышедшею из ближних гор к реке утолить жажду. Она до того была смирна, что дала младенцам свои сосцы и пастух царского стада пришед нашел их сосущими у волчицы молоко. Пастуху этому имя было Фавстул. Он взял младенцев и отнес их на скотный двор к своей жене Ларенцие, которая их и воспитала. Некоторые утверждают, что Ларенция прослыла у пастухов волчицею за распутный образ жизни, и что это её прозвание подало повод к преданию о волчице. Пришед в возраст, эти найденыши не ограничивались одним уходом за стадами, но охотились по соседним лесам. Укрепя свои силы в этом занятии, они стали нападать на разбойников, обремененных добычею. Отбив ее у них, они делили её с пастухами. Мало–помалу они стали предводителями многочисленной шапки молодых людей; они с ними проводили время то в дельных занятиях, то в играх.
5. Уже в то время на Палатинской горе находилась пещера, посвященная играм в честь Пана. Гора же прозывалась сначала Паллантскою от города Аркадского Палланта, а потом это название перешло в Палатинскую. Евандр, родом из города Палланта, много лет перед тем переселившийся сюда из Аркадии и живший в этих местах, установил обычай, принесенный им из родины, чтобы в этой пещере молодые люди нагие плясали и бегали в запуски в честь Лицейского Пана, у Римлян впоследствии известного под именем Инва. Когда молодые люди заняты были играми, то разбойники, желавшие отмстить им за отнятие добычи, воспользовались этим случаем, празднование игр было всем известно — и напали из засады. Ромул оборонялся с успехом, но Рем достался в руки разбойников; они его отвели к Амулию, взводя на него обвинения в том, в чем сами были виноваты. Они показывали, будто Рем, сделав с шайкою молодых людей набег на поля Нумитора, открытою силою загнал его стада, как добычу. Амулий отдал Рема Нумитору для наказания. Фавстул давно уже догадывался, что он воспитал у себя детей царских (знал он, что они были брошены по приказанию Амулия около того же времени, когда им найдены); впрочем до времени и ожидая случая, он молчал об этом. Пришло время говорить истину, и Фавстул в страхе открыл ее Ромулу. С другой стороны Нумитор, получив в свою власть Рема — и заключив его в оковы, слышал, что у него есть брат, и что они близнецы; соображая возраст их и видя способности, обличавшие не простое происхождение, он не мог не вспомнить о своих внуках; расспрашивая подробности, он удостоверился в своей догадке и готов был признать Рема. Между тем Амулию готовилась отовсюду гибель. Ромул, зная, что открытою силою он ничего не сделает, приказал своим приверженцам явиться к царскому дворцу по одиночке и разными дорогами; с ними–то он устремился во дворец. С другой стороны явился к нему из дому Нумитора на помощь с отрядом Рем. Таким образом Амулий погиб под их ударами.
6. Нумитор, слыша суматоху в городе, сначала утверждал, что неприятель в него ворвался, и что он–то овладел царским дворцом. Он тотчас отправил Альбанскую молодежь силою овладеть крепостью города. Но он не замедлил увидеть молодых людей; совершив убийство, они шли его приветствовать. Немедленно созвав совет старейшин, Нумитор открыл им злодеяние брата в отношении к нему и его семейству, рассказал им подробности о рождении его внуков, о их воспитании, о том, каким образом они были им узнаны, известил, что Амулий убит, и с его ведома. Молодые люди, толпою взошед в середину собрания, приветствовали Нумитора именем царя. Бывшие тут граждане все своими восклицаниями подтвердили это, и власть перешла к Нумитору. Доставив ему управление Альбанцами, Ромул и Рем возымели желание воздвигнуть новый город на том самом месте, где они были брошены и потом воспитаны. Число Альбанцев и Латинцев было уже слишком велико; притом к ним примкнули пастыри, и братья взялись за дело, убежденные, что и Альба и Лавиний будут ничтожными городками в сравнении с тем городом, который они замыслили построить. Среди этих забот смутило их властолюбие, как бы наследственное в их роде зло, и оно послужило поводом к преступному состязанию, начавшемуся сначала от самого ничтожного спора. Оба брата были близнецы, и потому старейшинства между ними не было. Они решили предоставить решение спора о том, кто даст имя свое новому городу и будет в нем царствовать, голосу богов этих мест, который должен был высказаться в гадании. Местом для гадания избрали: Ромул Палатинскую гору, а Рем Авентинскую.
7. Рассказывают, что Рем первый увидал предвещание — шесть коршунов. Уже это было, известно, когда Ромулу явились двенадцать коршунов. И того, и другого окружавшие поздравили царем: один имел право на это, потому что птицы явились ему прежде, а другой — потону что птицы, хотя и после, но явились ему в двойном числе. Спор об этом дошел до сражения, и в происшедшей свалке Рем был убит. Другой слух, более в ходу, говорит, что Рем, насмехаясь над братиною работою, перескочил через стены нового города. Вне себя от негодования, Ромул убил его, сказав: — да погибнет так всякой, кто дерзнет покуситься перелезть эти стены!» Таким образом власть осталась в руках одного Ромула, и он дал свое имя новому городу. Он сначала обнес укреплениями гору Палатинскую, на которой провел детство. Он установил священные обряды — другим богам по обычаю Албанцев, а Геркулесу по обычаю Греков, в том виде, как они были установлены Евандром. Предание говорит, что Геркулес, убив Гериона, пригнал в эти места быков удивительной красоты. Переплыв Тибр, гоня впереди себя стадо, Геркулес остановился на прилежащих лугах покормить обильною паствою своих быков, и самому отдохнуть. Он лег усталый и не замедлил уснуть, отяготев от пищи и вина. Один соседний пастух, живший вблизи, по имени Какус, обладавший необыкновенною силою, соблазнился на красоту быков и задумал угнать несколько из них в находившуюся по близости пещеру. Гнать их туда он не решился, зная что хозяин не замедлит их найти по следам; а потому он по одиночке втащил несколько быков в пещеру за хвосты. На рассвете Геркулес проснулся, взглянув на стадо, он тотчас приметил пропажу и, видя в стороне пещеру, пошел к ней искать быков, но видя, что все следы их идут от пещеры, он не знал, что и подумать и готов уже был оставить со стадом это место, как неблагополучное. Тут уведенные быки, скучая по прочим, стали реветь по обыкновению и таким образом открыли Геркулесу свое убежище. Какус хотел было силою не пустить Геркулеса в пещеру, но, пораженный его дубиною, пал мертвый, вотще призывая к своей защите пастырей. В то время в тех местах проживал Евандр, ушедший из Пелопоннеса; он пользовался не столько значительною властью, сколько большим влиянием, заслужив уважение диких жителей этого края своею образованностью и сведениями, им неизвестными. Еще более они уважали его за то, что они мать его Карменту считали богинею, удивляясь её предвещаниям; то были еще до прибытия Сивиллы в Италию. Евандр явился в толпе пастырей, собравшихся около Геркулеса, бывшего еще на месте убийства, подивился наружности и виду Геркулеса, столь превосходившего прочих людей, спросил его, кто он, и разузнал от него подробности его прихода и совершенного им убийства. Узнав о происхождении и имени пришельца, Евандр сказал ему: «приветствую тебя, Геркулес, сын Юпитера; о тебе мать моя, устами которой говорили бога, предсказала мне, что ты умножишь собою число небожителей. Здесь, в этом мыте, могущественнейший народ в мире воздвигнет тебе жертвенник и назовет его великим; у него он будет приносить тебе поклонение.» Геркулес подал ему правую руку, говоря: «что он готов пополнить волю судеб и принимает предсказание о посвящении ему жертвенника.» Тут–то и принесена была первая жертва Геркулесу; для этого выбран был лучший бык из стада. К обряду и жертвенному столу были приглашены два значительнейшие семейства того околотка Потиции и Пинарии. Случилось, что Потиции не замедлили тотчас явиться; им–то и были поданы жертвенные внутренности; Пинарии же пришли, когда он уже были съедены и приняли участие в остальном пиршестве. А потому–то род Пинариев, покуда существовал, был устранен от принятия жертвенных внутренностей. Потиции в течение долгого времени были исполнителями этих священных обрядов по наставлению Евандра. Когда же они передали было совершение их рабам, то за осквернение святыни род их весь перевелся. В то время Ромул из чужестранных священных обрядов заимствовал только эти. Как бы предчувствуя свою собственную судьбу, он воздал особенную честь бессмертию стяжанному храбростью, к которому его самого готовила судьба.
8. Установив таким образом по завету предков празднование святыни, Ромул созвал свой народ и, будучи убежден, что только законы могут связать в одно целое людей, различных между собою и собравшихся с разных сторон, он предписал им постановления разного рода. Зная, что воля его тем будет священнее для народа еще грубого, чем сильнее будет он действовать на его воображение, Ромул стал носить одежду, отличную от простой, и приказал следовать за собою двенадцати ликторам, внушая этим народу уважение к власти. иные думают, будто бы это число ликторов Ромул установил в честь явившихся ему двенадцати птиц. Но, по моему мнению, основательнее думают те, которые полагают, что ликторы и телохранители заимствованы у Этрусков, вместе с курульным креслом и самою претекстою. У Этрусков же двенадцать ликторов было потому, что в их союзе двенадцати племен, избиравших одного царя, каждое давало от себя ему по ликтору. Между тем Рим разрастался; укрепления его постоянно захватывали все большее и большее пространство земли, соображаясь более с имеющим быть населением, чем с тем, какое было еще тогда на лицо. Ромул должен был озаботиться, наполнить воздвигнутый им город, и потому он прибег к старинному правилу строителей городов, населять их всеми пришлецами без разбору и самыми низшими; отчего и вошло в поверье народа, будто жители таких городов родились из земли. Для этой цели Ромул открыл приют всем в том месте, которое, находясь между двух рощ, обсажено ныне густым терновником. Туда устремились во множестве из соседних городов и свободные и рабы, следуя главное приманке новости. Это, можно сказать, положило основание могуществу нового города. Имея в избытке силы, надобно было ввести разумное начало, которое управляло бы этими силами. Ромул избрал сто сенаторов, считая это число достаточным, или, может быть, не находя более ста людей, достойных этого названия. Отцами названы они из почтения, а потомки их патрициями.
9. Вновь возникший Римский народ был уже достаточно силен, чтобы не страшиться неприязненных действий со стороны соседей. Но, по неимению женщин, ему предстояло существования только на одно поколение. Детей у него не было, а соседние народы не хотели с ним родниться. Выбрав несколько сенаторов, Ромул отправил их послами к соседним народам, просить у них дружбы и родственных связей. Он поручил им, между прочим, внушить соседям: «что все города имели когда–то происхождение ничтожное, но многие, при содействии богов и собственном мужестве, стяжали впоследствии огромные богатства и великую славу. Как не безызвестно им, сами боги участвовали в происхождении Римлян, а мужество их им не изменит. Потому пусть они не брезгают вступить в родственные связи с себе подобными.» Послы нигде не встретили радушного приема. Соседи, сколько с одной стороны презирали возникший город, столько с другой опасались в будущем его могущества, росшего не по дням, а по часам. Многие отвечали на просьбы послов: «откроите приют и женщинам; только таким образом найдете вы по себе жен.» Римская молодежь жестоко этим обиделась, и не скрывала своего намерения силою приобрести себе жен. Ромул скрыл свою досаду в ожидания благоприятного случая излить её, и стал готовить игры и конные ристалища в честь Нептуна, назвав их Консуалии. По его приказанию об имеющем быть торжестве дано знать всем соседям; к празднику сделаны были большие приготовления и употреблено все, чтобы возбудить всеобщие ожидания. Много народу стеклось со всех сторон, частью посмотреть на игры, частью из любопытства взглянуть на новый город; особенно много было ближайших соседей Ценинцев, Крустуминов, Антенов. Почти весь народ Сабинцев явился на праздник с женами и детьми. Гости были радушно встречены и нашли в домах Римлян прекрасной прием. С удивлением видели они в столь короткое время возникший город, по достигший уже такого обширного размера. Они не могли надивиться его укреплениям и множеству домов. Настало время игр и та минута, когда глаза и внимание всех зрителей обратились на них, была избрана для нападения. По данному знаку молодежь Римская бросилась похищать девиц. Жребий указал здесь большей части граждан их будущих жен: хватали первую, какая попадалась, но некоторые из девиц особенно замечательной красоты были назначены для главных сенаторов, и некоторым из народа поручено было отнести их в дома тех, которым они были назначены. Так предание говорит, что одна из девиц, много превосходившая других красотою лица и стана, была назначена для какого–то Талассия и люди его несли ее к нему. Показывая, для кого они ее несут и тем защищая её от насилия, они всем попадавшимся на встречу кричали: Талассию, оттого–то это слово вошло в употребление при свадьбах. В страхе бросив зрелище, родители девиц бежали в горе, громко жалуясь на нарушение законов гостеприимства и призывая к отмщению бога, на праздник которого явились они, понадеясь на святость клятв. Отчаяние и негодование похищенных женщин также не знало пределов. Сам Ромул обходил их, убеждал их и внушал им: «что все это произошло по безрассудной надменности их же родителей, отказавших им соседям в родственном союзе. Но им теперь предстоит жизнь супружеская, пользование всем состоянием мужей и одинаковыми с ним правами, а рождение детей скрепит еще более этот союз. А потому пусть они оставят свое негодование и не откажут в своем расположении тем, которым во власть судьба уже их отдала. Часто бывает, что знакомство, обидою начатое, оканчивается тесною дружбою. Мужья в отношении к ним будут тем ласковее, что, удовлетворив наконец свое желание, они будут стараться всячески заставить их забыть отечество и родных.» К этим убеждениям мужья присоединили ласки, извиняя свой проступок избытком любви и желания; а к этому доводу женщины редко остаются равнодушны.
10. Уже похищенные совершенно забыли нанесенное им оскорбление и свыклись со своим новым положением; но родные их, облекшись в печальные одежды, не переставали плачем и жалобами возбуждать своих соотечественников к отмщению. Не довольствуясь высказывать свое негодование по домам, они со всех сторон собирались к Тацию, царю Сабинян. Так как он пользовался особенным влиянием в этих местах, то к нему стекались послы. К числу обиженных народов принадлежали Ценинензы, Крустумины и Антемнаты. Медленность сборов Тация и Сабинян не соответствовала воинственному жару этих трех народов и они решились общими силами начать войну. Но и тут негодование и жажда войны Ценинензов не позволили им дождаться Крустуминов и Антемнатов; они только со своими собственными силами делали вторжение в область Римскую, и опустошали её. На встречу им вышел с войском Ромул и в происшедшем сражении без труда доказал Ценинензам, что степени их гнева не соответствуют их силы На голову разбил он их войско, обратил в бегство и далеко преследовал бегущих. Царя Ценинензов Ромул убил и взял его одежду и оружие; первым нападением взял он город Ценинензов, лишенных вождя. Возвратясь домой с победоносным войском, Ромул не ограничился совершением великих подвигов, но хотел их увековечить для потомства; а потому он, взяв добычу, снятую им с убитого царя Ценинензов, на нарочно устроенном красивом подносе, отнес ее сам в Капитолий. Положив ее под дубом, священным для соседних пастырей, Ромул тут же наметил размеры будущего храма Юпитера, и обратясь к нему, сказал, придав ему новое наименование: «Юпитер Феретр, тебе я, царь, подношу военную добычу, снятую мною с царя же и освящаю тебе храм в этих странах, которым пределы знает только мужество мое. Пусть отныне этот храм будет вмещать в себе всю военную добычу, которую имеющие быть после меня цари и вожди, взяв меня за образец, станут брать у побежденного ими врага.» Таково–то начало первого храма, воздвигнутого в стенах Рима. Богам утодно было оправдать слова основателя храма, что потомки его наполнять его военною добычею, а вместе и не допустить, чтобы от частого повторения, дар этот пришел в пренебрежение. В течение стольких лет, несмотря на беспрерывные воины, только два раза царственная военная добыча была вносима в Капитолий; до того честь эта считалась великою!
11. Между тем, как Римляне заняты были дома, Антемнаты вздумали воспользоваться этим обстоятельством и вторглись с войском в беззащитные пределы Римлян. Ромул поспешно вывел в поле Римский легион и ударил на Амтемнатов, рассеявшихся для грабежа. Неприятель, устрашенный нечаянными криками Римлян, тут же обратился в бегство; город его был взят приступом. Когда Ромул, торжествуя после двух побед, вошел в Рим, то жена его Герсилия, вследствие просьб похищенных Римлянами женщин, просила его простить родных этих женщин и принять их в число граждан, ставя ему на вид, что таким поступком он упрочит свою власть. Ромул без труда согласился на просьбу Герсилии. Потом он выступил против Крустуммнов, начавших военные действия. Они оказали весьма малое сопротивление, утратив дух вследствие поражения своих союзников. В земли их и Антемнатов посланы колонии; особенно много было желающих записаться поселенцами в Крустуминскую землю, вследствие её плодородия. С другой стороны из взятых городов многие, особенно родные похищенных женщин, переселялись в Рим. Последняя, но за то и самая важная война была с Сабинянами. Они действовали не под влиянием гнева и торопливости, а осмотрительно и благоразумно; не пренебрегли они прибегнуть и к воинской хитрости. Римскою крепостью начальствовал Сп. Тарпей; его дочь девицу склонил Таций богатым денежным подарком отворить ворота крепости; а она вышла из нее за водою для священных обрядов. Получив желаемое, Сабинцы несчастную задавили своими щитами. Они поступили так, или желая приписать взятие крепости одному своему мужеству или для того, чтобы показать пример строгости к предателям, для которых самих ничего нет довольно безопасного. Баснословное предание говорит, что так как Сабинцы носило обыкновенно на левых руках тяжелые золотые запястья и на пальцах красивые кольца с драгоценными каменьями, то Тарпея потребовала у них в награду за измену то, что они имеют на левых руках. Сабинцы исполнили обещание; только вместо золотых вещей дали ей смерть под щитами. Другие утверждают, что она, предательски получив обещание Сабинян, отдать ей то, что у них в левых руках, потребовала именно выдачи оружия; они, видя её коварство, задавили её под тяжестью того самого, что она требовала.
12. Как бы то ни было, а крепость Римлян была в руках Сабинцев. На другой день они не прежде спустились в равнину, как когда уже войско Римское, наполнявшее собою пространство между холмами Капитолинским и Палатинским, двинулось к крепости, горя желанием отнять у неприятеля крепость и отмстить ему. Бой начался состязанием вождей; у Сабинян был Метт Курций, а со стороны Римлян Гост Гостилий; долго последний, несмотря на неблагоприятную местность, с присутствием духа и храбростью отстаивал дело своих соотечественников. Но с падением его Римляне не устояли и обратились в бегство от старых ворот Палация. Рому ль, сам увлекаемый потоком бегущих, подняв к небу оружие, воскликнул: «По твоей воле, Юпитер, высказанной тобою в гадании птиц, я на Палатинской горе положил основание новому городу. Уже Сабины через преступление овладели крепостью; из неё стремятся сюда, вытеснив нас с равнины. Умоляю тебя, отец богов и людей, не допусти по крайней мере сюда врага, отними страх, омрачивший умы Римлян и положи конец их позорному бегству. В этом месте даю тебе обет воздвигнуть храм Юпитеру Остановителю, да служит он на веки веков свидетельством в потомстве, что ты своим непосредственным заступлением спас этот город!» Помолясь таким образом и как бы чувствуя, что его молитвы услышаны, Ромул, обратясь к бегущим, воскликнул громким голосом: «Здесь, Римляне, всемогущий и всеблагий Юпитер повелевает вам остановиться и возобновить бой.» Римляне остановились; им казалось, что голос этот прогремел с неба; сам Ромул бросился вперед. Там вождь Сабинцев Метт Курций, сошед в долину, теснил и гнал бегущих Римлян по всему пространству Форума, и уже недалеко был от Палатинских ворот. Он кричал своим соотечественникам: «мы победили, поправших вероломно права гостеприимства, наших бессильных врагов. Они узнали, что сражаться с мужами вовсе не то, что похищать слабых девиц!» Ромул не дал ему долго хвалиться, и с отрядом отборных молодых людей ударил на него. Метт сражался с коня и тем скорее вынужден был отступить; Римляне его преследовали. С другой стороны войско Римское, ободренное присутствием духа своего царя, ударило на Сабинцев. Испуганный шумом гнавшихся сзади неприятелей, конь Метта бросился в озеро. Опасность вождя обратила все внимание Сабинев; они звали и ободряли Метта и он, не потеряв присутствия духа, успел найти брод и достигнуть берега. В долине, между двумя холмами, Римляне и Сабины возобновили бой; но перевес явно клонился на сторону Римлян.
13. Тут Сабинянки, за оскорбление которых и началась война, видя, что мера зол превзошла все то, чего они могли страшиться, с распущенными волосами и в растерзанном платье, смело бросились в самую средину сражения, где стрелы наполняли воздух, между двух войск, и тем положили конец их состязанию. Обращаясь то к отцам, то к мужьям, эти женщины умоляли их: «не проливать родственной крови друг друга и не совершать тем страшного злодейства, пятно которого падет на общее порождение, на внуков для одних, и на сыновей для других. Если вам ненавистны узы брака нашего, то излейте весь гнев на нас одних. Из–за нас идет война, из–за нас режутся наши отцы с мужьями. Лучше нам погибнуть, чем жить сиротами, утратив или тех или других.» Это происшествие произвело впечатление и на вождей и на ратников. Воцарилось молчание и общее неожиданное спокойствие. Вожди выступили вперед для заключения мирного договора; неограничась примирением, они оба народа слили в один, определили царствовать вместе, столицу государства назначив в Риме. Таким образом народонаселение города разом удвоилось, но жители, чтобы что–нибудь сделать и для Сабинов, получили название Квиритов от наименования города Курий. Вечным памятником этой битвы осталось то, что близ лежащее болото получило наименование Курциева озера, вследствие того, что Курцию удалось, отыскав брод, благополучно достигнуть города. Неожиданное окончание печальной войны вожделенным миром сделало Сабинок еще милее и дороже и их мужьям и родным, а в особенности Ромулу. Вследствие этого, разделив народ на тридцать курий, Ромул назвал их именами Сабинок. Предание умалчивает, какие именно из них удостоились этой чести, потому что число их было вероятно гораздо большее: были ли они выбираемы по жребию, или по степени значительности их мужей, или по старшинству лет. Около того же времени составлены три сотни всадников: Рамнезская получила свое название от Ромула, Тицианская от Тита Тация. Смысл и происхождение названия Люцеров неизвестны. С того времени оба царя управляли государством не только вместе, но и единодушно.
14. Несколько лет спустя, родственники царя Тация нанесли личное оскорбление послам Лаврентов. Те требовали удовлетворения, принадлежавшего им по народному нраву, но Таций защитил своих и тем наказание, им следовавшее, обратил на свою голову. Когда он отправился в Лавиний для участия в праздничном жертвоприношении, то народ там возмутился против него и убил его. Ромул принял известие о смерти Тация с меньшим негодованием, как бы следовало ожидать, или имея причины быть недовольным не совсем чистосердечными действиями своего соправителя, или убежденный, что он получил заслуженное наказание. А потому Ромул не начал из–за этого войны; союзный же договор между Римом и Лавинием был возобновлен с определением удовлетворения как–за оскорбление, нанесенное послам, так и за убиение царя Сабинского. Таким образом сверх ожидания дело тут обошлось без войны, но возникла другая гораздо ближе, можно сказать в самих воротах города. Фиденаты со страхом смотрела на возникавшее могущество столь близкого соседа и задумали положить ему конец прежде, чем оно примет опасные для них размеры, а потому они начали войну. Их молодежь с оружием в руках опустошала поля Римские к стороне Фиден, потом она ударила в лево (в право препятствовал Тибр) и разоряла поля к ужасу земледельцев; скоро слух об этом дошел до Рима. Ромул немедленно (война столь близкая требовала поспешности) вывел войска в поле и стал лагерем, не доходя Фиден на милю. Оставив тут небольшой отряд, Ромул часть воинов, расположил в засаде в густом кустарнике, а с большею частью войска и со всею конницею двинулся к городу в беспорядке; его всадники грозя подскакивали к самим стенам города, и вызвали неприятеля на бой. В схватке конницы наши не замедлили бежать, как и нужно было по их соображению. Конница наша пришла в расстройство, и пехота отступила за нею. Тогда неприятель из всех ворот устремился на Римлян и, преследуя их, достиг места, где ему приготовлена была, засада. Расположенное в ней Римское войско ударило с боку на неприятеля, который увидал значки отряда, оставленного в этом месте. Пришед в ужас и видя опасность со всех сторон, Фиденаты обратились в бегство, прежде чем Римская конница и с нею Ромул успели поворотить назад коней после притворного бегства. Бегство Фиденатов не походило на мнимое Римлян; в страхе спасались они в город. Поспешность бегства, впрочем, не спасла их. Ромул гнался за ними по пятам так, что вместе с ними проник в город, прежде чем могли быть заперты его ворота.
15. Следуя примеру Фиденатов, и Веиенты, их соседи и родственного с ними происхождения (и тот и другой народ принадлежали к Этрускам) начали войну с Римлянами, опасаясь также их близкого соседства и возраставших сил. Они сделали набег на Римские поля, более с целью грабежа, чем для ведения правильной войны. Не останавливаясь в поле лагерем, не дожидаясь встречи с римскими войсками, Веиенты спешили с награбленною ими добычею удалиться восвояси. Ромул, не нашед неприятеля в открытом поле, перешел Тибр в боевом порядке, домогаясь сражения. Видя, что Ромул стал под их стенами лагерем, Веиенты предпочли сразиться с ним в открытом поле, чем со стен и с крыш городских и вышли из города. На этот раз Ромул одержал победу одним мужеством своих уже испытанных в битвах воинов, не прибегая к хитрости. Он гнал разбитых неприятелей до стен города, но не решился приступить к нему вследствие его крепкого местоположения и сильных укреплений. На обратном пути Ромул опустошил поля Веиентов, более в отмщение им, чем из жадности к добыче. Видя поражение и разорение полей своих, Веиенты смирились и отправили в Рим послов о мире; он им дан на сто лет за уступку части их области. Таковы–то, сколько нам известны, деяния Ромула на воине и в мире; величие их вполне соответствует убеждению современников и потомства в его божественном происхождении, а равно и божественности его самого по смерти. Великий дух его высказывается в возвращении царского престола деду, в построении нового города, в упрочении своего государства и военными и мирными действиями. Он такой дал разом толчок силам государства, что оно после него в течение сорока лет наслаждалось совершенным миром и спокойствием. Впрочем, Ромул был более любим простым народом, чем патрициями; воины его обожали. Триста отборных воинов всегда сопровождали его в качестве его телохранителей и во время военных действий, и в мирное время; он их назвал Целерами.
16. По совершении своих военных подвигов Ромул назначил раз смотр войска у Капрейского болота. Вдруг поднялась сильная гроза, сопровождаемая страшными громом и молниею; как сильным туманом скрыло Ромула от глаз бывших тут; с тех пор на земле уже более его не видали. Народ, опомнившись от ужаса, когда тихая и ясная погода сменила бывшую грозу, увидел, что место, где сидел перед тем царь, пусто. Он должен был поверить словам патрициев, стоявших поблизости царя, что он похищен на небо во время грозы; долго, чувствуя своё сиротство, народ хранил горестное молчание. Потом сначала немногие, а потом и все воскликнули, что Ромул достоин именоваться богом, от бога рожденным, царем и отцом города Рима, стали молить его о милости, чтобы он благосклонно взял под свою защиту своих потомков. Были тогда, как я полагаю, некоторые того мнения, что Ромул растерзан руками патрициев, но они смолчали; впрочем, молва об этом, хотя и слабая, сохранилась с тех пор. Напротив, первая молва, как более соответствовавшая общему удивлению к Ромулу и притом же поддерживаемая страхом, вошла в большую силу. Рассказывают, что поступок одного гражданина придал ей ещё большего вероятия. Когда народ волновался вследствие неимения царя и ненависти к патрициям, то Прокул Юлий вышел в собрание народа, предупредив его, что он имеет говорить о чем–то важном. Тут он сказал: ''Квириты, Ромул, отец здешнего города, в нынешний день на рассвете вдруг сошёл с неба и явился предо мною. Когда я в благоговейном ужасе стоял, моля его о дозволении взирать на него, он мне сказал: ступай, возвести римлянам волю небожителей, что будет их город столицей мира. Для того пусть они заботятся более всего о военном искусстве; да будут они убеждены, и это убеждение да завещают потомству, что никакие человеческие силы не устоят против римского оружия. Сказав это, Ромул отлетел в горняя.» Слова Прокула были приняты с полным доверием, заслуживающим удивления: народ и войско, убежденные в бессмертии Ромула, перестали с прежнею силою сожалеть о нем.
17. Между тем умы сенаторов волновались честолюбием и жаждою власти. Не было ни одной из них особенно замечательной личности, которая могла бы основательно домогаться царской власти, а потому партии разделились по народностям. Сенаторы сабинского происхождения, видя, что с Тацием кончилась царская власть из их племени, опасались совершенно утратить равенство прав и власти с народом римским, и потому хотели, чтобы царь был из среды их. Римляне же, особенно старейшие из них, не хотели и слышать о царе из чуждого племени. Несмотря на разнообразие мнений, все хотели царской власти, не испытав ещё благ вольности. Впрочем, сенаторы не замедлили возыметь опасение, как бы государство без главы и войско без вождя не подверглись внезапному нападению соседей, которые уже были раздражены. Сознавая необходимость иметь кого–либо старшего, сенаторы не хотели уступить друг другу старейшинства. Тогда они положили составить из себя десять отделений; каждое из них, состоявшее из десяти человек (число всех сенаторов было сто), выбирали одного старшего. Эти выборные из каждого отделения, в числе десяти, должны были управлять общественными делами. Один из них имел при себе знаки власти и ликторов; срок каждого правителя был пять дней, потом его сменял другой, и так власть переходила по очереди ко всем. Год продолжалось это междуцарствие, и название его сохранилось в том же смысле и до нашего времени. Народ с негодованием встретил этот порядок вещей; он жаловался, что иго рабства сделалось тяжелее, и что вместо одного повелителя у него теперь сто, и высказывал явно свою твердую волю избрать царя, и не иначе как сам. Сенаторы, узнав о расположении умов народа, весьма благоразумно поступили, предупредив его желание и предложили сами то, что исторгнуто было бы у них силою. Народ же так был благодарен сенаторам, что предоставил им более власти, чем они до того имели. Сенаторы определили, что кого бы народ ни избрал в цари, сенат вперёд утверждает его выбор как бы свой собственный. И поныне буква этого закона, но не сила его остались при утверждении проектов законов и выборе сановников. Ещё до начала выборов сенат заранее утверждает все постановления народного собрания, какие бы они ни были. Правитель, созвав народное собрание, сказал: ''Квириты, в добрый час и на счастливый конец изберите себе царя. Сенату так угодно и он утверждает ваш выбор, буде вы дадите достойного преемника Ромула.» Народу это было весьма приятно; не желая уступить сенату в великодушии, народ со своей стороны постановлением своим предоставил сенату выбор царя, имеющего владычествовать над Римом.
18. В то время приобрёл известность любовью к правосудию и набожностью Нума Помпилий. Он жил в сабинском городе, Куриях, и обладал сведениями в науках человеческих и божественных, какие только были доступны в то время. Учителем его в них, за неимением другого, некоторые считают Пифагора, самосского уроженца, но безосновательно. Достоверно известно, что только более ста лет позднее, когда в Риме царствовал Сервий Туллий, Пифагор на отдаленном конце Италии, около Метапонта, Гераклеи и Протона собирал вокруг себя молодых людей, жадных к познаниям. Но, если бы даже Пифагор и был современником Нумы, то каким образом на столь дальнем расстоянии молва о нем могла достигнуть земли сабинской и вызвать оттуда любознательного юношу? Каким образом мог он один пройти через столько стран, населённых разными народами, не понимающими даже языка один другого? Гораздо обоснованнее будет думать, что Нума сам себе обязан развитием своего ума и добродетелей и что он не столько следовал науке чужестранцев, сколько оставался верным строгой и серьёзной нравственности древних сабинян, а этот народ относительно добрых нравов далеко превосходил все прочие. Когда был предложен Нума, то сенаторы римские, несмотря на то, что опасались выбором его дать перевес сабинскому племени, из которого он происходил, все единогласно избрали его царем, не осмеливаясь противопоставить ему кого–либо из среды себя или из своей партии. По избрании Нума, следуя примеру Ромула, призвавшего богов при основании города, хотел призвать их благословение и на себя при вступлении на царство, Нума призвал гадателя — с того времени он удостоен чести общественного жречества; тот отвел его в Капитолий и посадил на камне, лицом на полдень. С левой его стороны сел авгур с покровенной головою, держа в правой руке палку с загнутым концом, на котором нет суков; палка эта называется посохом. Окинув с камня глазами город и область его, авгур, помолясь богам, означил пределы страны от востока до запада; страну на полдень назвал он правою, а на север левою, он назначил глазами самый отдаленный предмет, до которого они достигали. Взяв посох в левую руку, а правую положив на голову Нумы, авгур обратился к небу со следующей молитвою: ''Юпитер отец, буде благоволишь Нуме Помпилию, которого голову я держу в руках, быть царем римским, пошли нам очевидные знаки соизволения твоего в назначенных мною пределах». Тут авгур высказал, какие предзнаменования должны воспоследовать, и когда они последовали, то Нума был объявлен царем и затем оставил священное место.
19. В государстве, обязанном своим началом силе, в народе, только начинавшем жить, оставалось ещё все сделать относительно судопроизводства, законов и доброй нравственности. Это–то дело взял на себя Нума по вступлении на престол. Убежденный, что война будет большим препятствием к смягчению нравов народа, Нума хотел отлучить его от постоянного занятия войною и воздвиг в нижнем Аргилете храм Януса, который долженствовал означать собою мир или войну. Когда он был затворен, то Рим был в мире со всеми соседями, а отворенный означал, что он с кем–нибудь из них в войне. После Нумы только два раза храм Януса был затворен: первый, при консуле Т. Манлии, по окончании первой Пунической войны, а второй раз судьба удостоила нас быть свидетелями этого счастливого события, когда император Цезарь Август, после Актийской битвы, водворил мир и спокойствие и на земле, и на суше. Все соседние народы с радостью видели миролюбие Нумы и вступили с ним в дружественный союз. Тогда первою заботою царя было, как бы народ, не опасаясь более опасности извне, не ослабел духом в праздности, не будучи более сдерживаем страхом врага и военною дисциплиною. Для этого лучшим средством по убеждению Нумы, особенно вследствие того, что он имел дело с народом еще грубым и необразованным, было вкоренить в нем священные верования и страх богов. Знал, что его наставления не будут иметь силы в народе, если они не будут по его мнению сверхъестественного происхождения, Нума распространил слух, что он имеет ночные совещания с богинею Егериею; что по его–то наставлениям установил он священнодействия, наиболее приятные богам, и определил жрецов отдельных для каждого бога. Первый Пума разделил год на двенадцать месяцев, согласно с изменениями луны; принимая в соображение, что обращение луны совершается в срок менее чем тридцати дней, и потому лунный год был бы гораздо короче солнечного, Нума принял вставочные месяцы и расположил год так, что в течение каждых двадцати лет дни начинались совершенно в том же порядке и года были полные. Он же установил различие дней праздничных и будничных, убежденный, что полезно иногда отсрочивать дела, особенно где это касается участия народа в правлении.
20. За тем Нума обратил свое внимание на назначение жрецов. Он сам совершал много священнодействий, особенно тех, которые теперь совершаются фламином Юпитера. Предвидя, что в таком воинственном государстве, как Римское, более будет царей на Ромула, чем на него похожих, и что они будут на войнах сами предводительствовать войсками — Нума не желал, чтобы таким образом священные действия приходили в пренебрежение, и потому он назначил постоянного жреца фламина для богослужения Юпитеру; он дал ему особенное богатое одеяние и курульное кресло наравне с царем. Кроме того он назначил двух фламинов: одного для богослужения Марсу, а другого Квирину. Он же назначил дев для служения Весте; оно возникло в Альбе, и таким образом связано с первыми началами народа Римского. Нума назначил Весталкам из общественной казны жалованье для того, чтобы они исключительно посвятили себя этому одному; он им вменил в закон обет девства, и старался многими отличиями высоко поставит в уважении народа. Кроме того Нума для служения Марсу Градиву назначил двенадцать Салиев; он их отличил крашеными тупиками и медными поверх их нагрудниками. Обязанность их была во время празднеств носить священное оружие, называемое Анцилии, и петь священные стихи с торжественными плясками. Первосвященником назначил Нума из числа сенаторов Нуму Марция, сына Марциева и ему дал письменное наставление о совершении всех священнодействий; там было изложено, в какое время и в каком месте они должны были совершаться, из какого рода приношений состоять жертвы и из каких источников идти на этот предмет деньги. Во всех вопросах, которые могли возникнуть относительно религиозных обрядов, Нума установил обращаться к первосвященнику. Он долженствовал быть хранителем и блюстителем чистоты древнего богослужения, и ограждать его от влияния чуждых богослужений. Он же первосвященник должен был указывать похоронные обряды и средства умилостивлять тени; а также узнавать о случившихся сверхъестественных явлениях от грозы или других каких–либо и предупреждать их вредное влияние. Для того, чтобы умолить Юпитера и склонить его открыть свои тайны, Нума посвятил ему жертвенник на Авентинской горе и гаданиями старался узнавать его волю относительно того, что надлежало делать.
21. Таким образом силы и внимание народа, занятые дотоле одними военными действиями, обратилось на предметы религиозные. Народ привык уважать богов и пришел к убеждению, что ни одно человеческое действие не остается им безызвестным. Набожность до того вкоренилась в сердца граждан, что они привыкли держать слово и соблюдать справедливость по одному внутреннему побуждению помимо страха заколов и определенного ими наказания. В этом случае граждане взяли себе за образец своего царя. Соседственные народы, дотоле считавшие Рим не городом, а воинским станом, устроенным против безопасности всех их, стали уважать его и пришли к убеждению, что грешно делать что–нибудь враждебное против города, столь свято чтущего богов. Есть роща, в которой бежит ключ неиссякаемый воды, бьющий из глубокой пещеры; туда часто удалялся Нума, будто бы на свидание с богинею; место это он посвятил Каменам (музам), как особенно любимое ими и супругою его Егериею. Нума установил также празднование в честь верного слова и положил, чтобы фламины к святилищу его ездили в крытой колеснице, запряженной парою и чтобы они священнодействовали, обернув правую руку до пальцев. Он этим хотел показать, что правая рука есть верный залог данного слова. Нума установил кроме того много других священнодействий и определил для их совершения места; они от первосвященников получили наименование Аргейских. Главным подвигом Нумы было, что он в течение своего долговременного царствования, умел сохранить мир без ущерба для достоинства государства. Таким образом два царя равно возвеличили Рим разными путями, один на войне, а другой в мире. Ромул царствовал тридцать семь лет, а Нума сорок три. В то время государство было сильно; умеренность в нем была в чести, и на войне и в мире оно было равно достойно уважения.
22. По смерти Нумы произошло опять междуцарствие. Потом народ избрал царем Тулла Гостилия, внука того самого Гостилия, который, у подошвы Капитолия, так храбро сражался с Сабинами; сенат утвердил выбор, народом сделанный. Новый царь совершенно был противоположного характера, чем его предшественник; он превосходил даже Ромула неукротимостью и суровостью характера. Самые лета его и избыток сил возбуждали его к воинской деятельности и в славе мужества не хотел он уступить своему деду. Убежденный, что в спокойствии и бездействии слабеют силы государства, он везде искал предлогов к войне. Случилось, что Римские поселяне сделали набег на Албанские поля за добычею; Албанцы не остались у них в долгу и отплатили им тем же; в то время в Альбе царствовал К. Клуилий. Почти в одно и тоже время оба народа отправили друг к другу послов с требованием удовлетворения. Туллий предписал своим послам прежде всего заняться возложенным на них поручением. Он был убежден, что Альбанцы не дадут удовлетворения и что таким образом он будет иметь законный повод к войне. Альбанские же послы делали свое дело не спеша. Принятые ласково Туллием, они не отказались принять участие в его пиршестве. Таким образом Римские послы первые требовали удовлетворения и, не получив его, объявили войну по истечении тридцатидневного сроку. Туллий об этом уже получил известие; тогда он призвал Альбанских послов и спросил их, по какому делу они пришли. Не зная о случившемся, они много времени употребляли на извинение, говоря: «что они против желания, но исполняя долг повиновения к своему царю, должны сказать Туллу не совсем приятное, а именно требовать, чтобы он возвратил награбленную в Альбанской земле его подданными добычу.» Тулл тогда отвечал послам: «идите, и скажите вашему царю, что царь Римский призывает гнев богов на главу того народа, который первый отказал послам в их законных требованиях и первый презрел мирные предложения. Да все бедствия имеющей быть войны обрушатся на нем!»
23. Такое–то известие Альбанские послы принесли домой. Оба народа готовились с большим жаром к войне, которую почти можно было назвать междоусобною, принимая в соображение происхождение и того и другого народа от Троянцев. Троя была матерью Лавиния, а Лавиний — Альбы; Римляне же происходили от крови Альбанских царей! Впрочем, исход войны был счастливее, чем можно было предполагать; дело не доходило до общего сражения: с разрушением одного города оба народа слились в один. Альбанцы первые с огромным войском сделали вторжение в область Римскую. Они остановились лагерем, не доходя только пять миль до Рима и укрепились рвом; в течение нескольких веков были следы этого рва, прозванного от имени Альбанского вождя Клуилиевым, пока с последними следами рва изгладилось и самое его название. В этом лагере Альбанцы потеряли своего царя Клуилия и на место умершего выбрали диктатора Метия Фуффетия. Тулл возгордился вследствие смерти Альбанского царя; он говорил гласно, что кара богов бессмертных обрушилась на Албанцев за беззаконно начатую воину, начав с их главы и что весь народ их скоро почувствует на себе тяжесть их кары. Ночью, прошед мимо неприятельского лагеря, Тулл с войском двинулся прямо в Альбанскую область. Тогда Метий оставил занятую прежде Альбанцами позицию и последовал поспешно за Туллом. Он отправил к нему посла, прося возможности переговорить с ним, прежде чем вступать в сражение, заверяя, что он имеет сделать ему предложение, не менее выгодное для Римлян, как и для Альбанцев. Тулл, хотя считал предложение Метия пустым, не оставил его без внимания и вывел войско вперед в боевом порядке; также поступили и Альбанцы. Когда оба войска, совершенно готовые к бою, стояли друг против друга, то вожди и той и другой стороны, в сопровождении немногих знатнейших лиц, вышли друг к другу на середину. Альбанский вождь сказал тут следующее: «Слышал я от нашего царя Клуилия, что причина нынешней войны некоторые оскорбления, сделанные в противность договору и грабеж с обеих сторон; и ты, Тулл, без сомнения выставляешь туже причину войне. Впрочем, обращая внимание на сущность дела, а не на предлог, нельзя не согласиться, что истинная причина войны заключается в честолюбии обоих народов одного происхождения и соседей друг другу, каждый из них хочет быть первым. Основательно ли — не стану об этом толковать; знает это тот, кто взялся за оружие. Меня Альбанцы выбрали своим вождем для ведения войны. Обращу твое внимание, Тулл, на следующее обстоятельство: не безызвестны тебе, я думаю, силы Этрусков, могущественнейших наших соседей, тебе как живущему ближе к ним, они известны лучше, чем нам; господствуют они и на суше и на прилежащем море. Помни, когда будешь подавать знак к сражению, что Этруски со вниманием смотрят на встречу наших войск и ждут только случая, воспользовавшись истощением сил и победителя и побежденного сделать обоих своею легкою добычею. Итак, если нам, не довольствуясь пользованием свободою, необходимо нужно спросить у жребия, кто из нас будет рабом, а кто повелителем, то не лучше ли найти средство узнать об этом волю богов, не прибегая к общему сражению и страшному кровопролитию между обоими народами?» Предложение Метия понравилось Туллу, хотя он был уверен в победе, убежденный и в превосходстве своих воинских дарований и сил своего народа. Средство решить спор обоих народов представилось само собою по указанию судьбы.
24. Случилось, что и в том и в другом войске было по три брата близнеца, равные и силами и возрастом. Они назывались, как достоверно известию, одни Горациями, а другие Куриациями; но которые из них к какому народу принадлежали, положительно сказать невозможно; впрочем большая часть писателей считают Горациев Римлянами; охотно соглашаюсь с ними. Подвиг их есть одно из замечательнейших событий нашей древней истории. Цари уговорили близнецов сразиться каждому за свой народ; на чью сторону склонится победа, тот должен был повелевать другим. Братья согласились на это; определено место и время боя. Но прежде Римляне и Альбанцы взаимным клятвенным договором постановили, что тот народ, представители которого будут побеждены, безусловно признает над собою власть победителя. Договоры эти, несмотря на разнообразие заключавшихся в них условий, все совершались одним и тем же образом. Договор, по описываемому здесь событию заключенный, есть древнейший, о котором предание сохранило нам подробности. Фециал спросил царя Тулла: «соизволяешь ли, царь, заключить через меня договор с уполномоченным Альбанского народа?» Получив соизволение Царя, Фециал сказал: «прошу у тебя, царь, священной травы.» — «Пронеси мне чистую», отвечал царь. Фециал принес из Капитолия чистой зеленой травы, потом спросил царя: «царь, уполномочиваешь ли ты меня быть вестником твоим и народа Римского, Квиритов, меня, спутников моих и вещи наши?» Царь отвечал: «на сколько это можно без вреда для меня и народа Римского, Квиритов, уполномочиваю.» фециалом был М. Валерий. Уполномоченным царь сделал Сп. Фузия, коснувшись священною травою к его голове и волосам. Уполномоченный выбирался для произнесения клятвы, скреплявшей договор. Он ее и произнес в длинных стихах, приводить здесь которые нет надобности. По прочтении условий, он произнес следующее заклинание: «Внемли, Юпитер, внемли, посол народа Альбанского! Внемли ты, народ Альбанский! Пусть все то, что теперь прочтено, от первого до последнего слова останется священно для народа Римского; без всякого злоумышленного толкования, пусть оно все будет принято им просто, как написано, и горе ему, если он первый уклонится от буквы их. Если он первый от них откажется или станет их злоумышленно толковать; то ты, Юпитер, в тот день порази так народ Римский, как я теперь поражаю это животное, но с тем большею силою порази, во сколько раз ты сильнее меня.» Сказав это, Фециал ударил жертвенное животное, свинью, острым кремнем. С теми же обрядами скреплен договор клятвою и со стороны Альбанцев и их царя через их жрецов.
25: По скреплении таким образом договоров клятвами, братья близнецы и с той и с другой стороны взялись за оружие. Их соотечественники не переставали внушать им: «что ожидания всех и богов домашних, и отечества и родных, всех сограждан, всего войска обращены теперь на них; от их мужества ждут они решения своей участи.» Не нуждаясь в ободрениях, чтобы быть мужественными, но сознавая всю важность предстоящего боя, они выступают на середину между обоими войсками, расположенными перед лагерями. Чуждые опасности, оба войска не были чужды сильных опасений; дело шло о решении их собственной участи, вверенной столь немногим; вследствие этого они с величайшим вниманием следили за ходом боя, зрелища не совсем приятного. По данному знаку сошлись с обеих сторон строем с обнаженным оружием трое молодых людей, достойные представители двух великих войск. Они исполнены были сознания, что от них зависит или даровать отечеству господство или повергнуть его в рабство и что вообще будущая судьба отечества зависит от их личного мужества. Раздался стук оружия, заблистали и зазвенели мечи; ужас ожидания сковал уста зрителей; мертвая тишина господствовала в их рядах, пока исход боя был еще неизвестен. С продолжением боя, видны были уже не только движения сражающихся, блеск и стук их оружия, но кровь обагрила поле битвы и показались раны у сражающихся. Два Римлянина пали, испустив дух, а все три Альбанца были ранены. Войско Альбанское, видя это, испустило крики радости; а легионы Римские начали терять надежду, и тем с большею заботою следили за своим последним защитником, отбивавшимся от трех Куриациев. К счастию он был не ранен, и, не будучи в состоянии сразиться с тремя своими соперниками вместе каждого порознь превосходил силами. Видя необходимость прибегнуть к хитрости, последний Гораций обратился в притворное бегство, зная, что его враги будут преследовать каждый по мере их сил, истощенных ранами. Отбежав от места битвы, Горации оглянулся назад и увидел, что Куриации, преследуя его, отстали друг от друга на большое расстояние и один был уже недалеко от него. Собрав все силы, Гораций не него бросился. Альбанцы громкими криками давали знать Куриациям, чтобы они спешили на помощь брата; но уже Гораций, умертвив его, спешил к другому. Видя неожиданный оборот дела в свою пользу, Римляне громкими криками ободряют своего защитника, который тем смелее устремляется на бой. Таким образом он убил и второго Куриация, прежде чем брат его успел подойти к нему же на выручку. Тогда с обеих сторон осталось по одному воину, но силы и того и другого были далеко не равны. Гораций был совершенно неранен и, возгордясь победою над двумя соперниками, был уверен в одолении и третьего. А последний Куриаций изнемог от раны, утомился от движения и в гибели двух своих братьев, не мог не видеть и свою. Победа над ним, если только это можно было назвать победою, была нетрудная. Римлянин со словами: «двух врагов принес я в жертву теням братьев моих; третьего закалаю, как причину теперешней войны, в залог будущего господства Римлян над Альбанцами», вонзил врагу, едва имевшему силы держать в руках оружие, меч в самое горло. Павшего одежды и оружие Гораций снял и взял себе, как военную добычу. Римляне с криками радости и поздравлениями встретили Горация, когда он возвратился в их ряды. Радость их была тем сильнее, что так близка была возможность поражения. Оба народа занялись потом погребением убитых; но чувства их были далеко не одинаковы. Одни созывали увеличение своего могущества, а другие потерю независимости. Доныне существуют могильные насыпи на том месте, где пал каждый из сражавшихся. Под двумя ближе к Альбе, лежат два Римлянина, а к стороне Рима три могилы Альбанцев, одна от другой в некотором расстоянии, как и следовало по событиям боя.
26. Прежде чем разошлись оба войска, Меттий в следствие договора, спросил у Тулла, что он ему прикажет. Тулл сказал ему, чтобы он молодых людей своего народа имел под оружием в готовности, на случай надобности их в могущей возникнуть войне с Веиентами; потом оба войска разошлись по домам. Гораций возвращался домой, неся взятую им у убитых братьев добычу. Его встретили впереди Кайенских ворот сестра его девушка; она была уже просватана за одного из Куриациев, Узнав на плечах брата одежду своего жениха, ею вышитую, она распустила волоса, и горькими слезами стала оплакивать его смерть. Не выдержал неукротимый дух Горация равнодушно, что сестра его не могла воздержать свою скорбь при такой общественной и братней радости. Навлек он меч и сказал сестре с упреком: «ты забыла о братьях как павших, так и об оставшемся в живых, забыла об отечестве. Погибни же со своею безрассудною любовью и да погибнет так всякий, кто станет оплакивать врага отечества!» Тут он ее пронзил мечом. Преступление это показалось и сенату и народу ужасным; но свежесть подвига Горация препятствовала строгому его наказанию. Однако его схватили, и привели на суд к царю. Тулл не хотел взять на свою ответственность строгий приговор защитника отечества, ни быть исполнителем его по суду. Созвав народное собрание, Тулл объявил, что он «назначает двух чиновников судить Горация за совершенное им преступление и определить ему наказание по смыслу закона.» А закон относительно смертоубийства был весьма строг: «буде особенные два, на этот предмет назначенные, чиновника выскажут приговор осуждения, то подсудимый может подать апелляцию к народу. Буде же чиновники докажут народу справедливость своего приговора, то подсудимый с покрытою головою вешается за нее на веревке к дереву, быв высечен предварительно розгами или на городской земле, или за её пределами.» Избранные на этот предмет чиновники были убеждены, что приговор их осуждения, если бы даже состоялся и над невинным, ничем отменен быть не может. Один из них сказал: «П. Гораций! признаю тебя виновным в смертоубийстве. Ликтор! Свяжи ему руки!» Ликтор подошел и накинул ему веревку на руки. Тогда Гораций, следуя наставлению Туллия, смягчившего с умыслом закон, сказал: «подаю апелляцию к народу.» Тогда народ долго не знал, чем решить участь Горация. Но особенное влияние имели на него слова отца Горациева, во всеуслышание говорившего, что дочь его убита за дело братом; буде же было бы не так, он давно уже и сам бы воспользовался отцовским правом. Ходя в народе, он умолял его не лишать последнего сына его, еще недавно гордившегося многочисленным и цветущим семейством, а теперь сироту. Обняв юного сына и указывая на трофеи, взятые у Куриациев (они были повешены в том мест, которое и теперь носит название Горациева оружия (Pila Horatia), старик говорил народу: «его ли, кого вы еще так недавно приветствовали вашими радостными криками, заковав в колодку, предадите позорной и мучительной казни. Альбанцы, и те, мне кажется, отвернули бы глаза от столь гнусного зрелища. Подойди, ликтор, свяжи руки, которые только что мужеством стяжали господство и власть народу Римскому. Потом покрой голову человеку, которому город этот обязан своею свободою, повесь его к пагубному древу. Накажи его розгами или на городской земле среди трофеев, стяжанных им у врага или за её пределами среди гробниц Куриациев. Где вы найдете место для казни этого юноши, которое не вопияло бы его славою против столь жестокого и несправедливого осуждения?» Народ не мог без сочувствия видеть ни слезы отца, ни мужество сына, с таким же хладнокровием ожидавшего казни, с каким он поражал врагов; а потому оправдал его, сознавая, что приговор его если не внушен строгою справедливостью, то удивлением к доблести. Впрочем, для того, чтобы столь гласное преступление было сколько–нибудь заглажено искупительными жертвами, отцу было повелено принести их насчет общественной казны. Он сделал это с некоторыми особенными священными обрядами, сделавшимися наследственными в роде Горациев. Притом он, положив поперек дороги бревно на столбах, провел под ним сына с покрытою головою, как бы под ярмом. Поныне существует оно, будучи возобновляемо на общественный счет и именуется сестриным ярмом. На том месте, где убита сестра Горация братом, воздвигнут памятник из тесаных четырех угольных камней.
27. Недолго продолжался мир с Альбанцами. Этот народ с негодованием вспоминал, что участь его решена сражением только трех воинов. Неудовольствие его заразило и легкомысленный ум диктатора; он, видя, что прямой путь не привел его ни к чему хорошему, решился дурными средствами возвратить к себе расположение соотечественников. Прежде во время воины изыскивал он средства к мирному её окончанию; теперь же в мире готовил предательски войну. Сознавая, что народ его более имеет гордости, чем сил, он возбуждал другие народы к открытой войне с Римлянами, а сам под видом союза готовился изменить. Фиденаты, Римские выходцы, вместе с Веиентами взялись за оружие, в надежде на отпадение Альбанцев от Римлян. Видя явную вражду Фиденатов, Тулл, призвав к себе из Альбы на помощь Меттия с войском, двинулся против них. Перешед реку Аний, Тулл стал лагерем в том месте, где она сливается с Тибром. Между этим местом и Фиденами войско Веиентов перешло Тибр. Располагаясь в боевом порядке, оно стало на правом фланге подле реки; на левом, примыкая к горе, стояло войско Фиденатов. Тулл свое войско поставил против Веиентов, а Альбанское расположил против Фиденатов. Вождь Альбанский имел столь же мало мужества и решительности, сколько и верности данному слову. Не хотел он остаться в назначенной ему позиции и не смел явно перейти на сторону неприятеля, а мало–помалу отошел с войском к горе. Там он остановился, и стал приводить войско в боевой порядок, не зная на что решиться и выжидая случая пристать к тому, на чьей стороне обнаружится перевес. Римляне, бывшие к стороне Альбанцев, с удивлением видели, что союзники удалились и обнажили их фланг. Немедленно поскакал всадник к Туллу с донесением о случившемся. Понимая всю важность события, Тулл тут же на месте даль обет воздвигнуть храмы Страху и Робости, и посвятить их служению двенадцать Салийских жрецов. Громким голосом, чтобы слышно было неприятелю, Тулл, обратясь к посланному, сказал; «не о чем тревожиться; по его приказанию Альбанское войско двинулось в обход для того, чтобы ударить в открытый тыл Фиденатов.» Затем он приказал всадникам поднять к верху копья; таким образом большая часть Римских пехотинцев за лесом копий не видали удаления Альбанцев; а которые и видели, то, поверив словам царя, сражались тем с большим жаром. Тогда ужас овладел неприятелями. Они слышали сказанное громко Туллом, а большая часть Фиденатов, состоявшая из Римских колонистов, понимала Латинский язык. Опасаясь видеть в тылу себя Альбанцев, которые, как им в страхе казалось, уже спускались с горы и могли таким образом отрезать их от города, Фиденаты обратились в бегство. Тулл, видя расстройство Фиденатов, с большим жаром возвратился к Веиентам, в сердца которых уже закрался страх вследствие робости их союзников. Они не выдержали натиска Римлян, но бегству препятствовала река, бывшая у них в тылу. Уступая силе Римлян, теснивших их, одни Веиенты, побросав оружие, в ослеплении страха метались в реку; другие, колеблясь между желанием бежать и мыслью о сопротивлении, убиты Римлянами на берегах реки. Столь упорной и кровопролитной битвы еще дотоле не испытывали Римляне.
28. Тогда Альбапское войско, бывшее дотоле зрителем сражения, опять явилось на поле битвы. Меттий поздравляет Тулла с победою над неприятелем; Тулл со своей стороны очень ласково обошелся с Меттием. Он отдал приказание на следующий день Альбанский лагерь соединить с Римским и сделать приготовления к очистительному жертвоприношению. Когда наступил день и все было готово, по обычаю приказал Тулл созвать оба войска. Трубачи, начав с крайнего конца лагерей, вызвали первых Альбанцев. Те, не слыхав дотоле ни разу, как Римский царь говорит к своему войску, из любопытства поместились к нему поближе. Римский легион с оружием в руках обступил их по данному Туллом приказанию. Сотникам дано приказание немедленно исполнять то, что им скажет царь. Тогда Тулл сказал следующее: «Римляне! Еще ни разу не было случая на войне, где бы вы должны были так во–первых благодарить богов и быть признательными к вашему собственному мужеству, такого, какой представился во вчерашнем сражении. Оно грозило великою опасностью не столько со стороны врагов, сколько вследствие измены и вероломства ваших союзников. Узнайте же истину, доселе вам неизвестную: без моего приказания Альбанцы отступили к горам. Я не отдавал им такого приказания, а если объявил, что они поступили так вследствие моего распоряжения, то это была с моей стороны хитрость; я не хотел встревожить умы ваши и отвлечь их от сражения, что бы неминуемо воспоследовало, если бы вы знали, что союзники вас оставили. Враги наши, поверив мне, что Альбанцы собираются действовать им в тыл, устрашились и бежали. В этом случае не все Альбанцы виновны; они следовали за вождем своим, как и вы, куда бы я вас ни повел, беспрекословно бы пошли за мною. Меттий — виновник этого кова; он отвел войско в сторону, он нарушил клятвенный союз Римлян и Альбанцев. Впрочем, я не замедлю показать на Меттие пример такой строгости, что вряд ли кто впредь дерзнет последовать его примеру.» Сотники с оружием в руках обступили Меттия. Царь продолжал говорить: «В добрый час и на хороший конец для народа Римского, меня и вас, Альбанцы решился я все народонаселение Альбы перевести в Рим; новым гражданам дарую я те же права, какими пользуются старые; именитые люди ваши поступят в число сенаторов; будет один город, одно государство. Как некогда Альбанское население разделилось на две части, так теперь пусть эти обе части сольются в одно.» Альбанское войско безоружное, видело себя окруженным вооруженною силою Римлян и потому несмотря на разные волновавшие его чувства, хранило молчание под влиянием страха. Тогда Тулл сказал, обратясь к Меттию: «Меттий Фуффеций, если бы тебя можно было бы приучить верно держать данное слово и хранить клятвы, то я охотно взял бы на себя преподать тебе эту науку. Но так как ты неизлечимо испорчен в этом отношении, то хотя твоею смертью научи людей чтить свято то, что для тебя было игрушкою. Как ты недавно колебался к чьей стороне пристать — нашей или Фиденатов, так тело твое будет сейчас влекомо в разные стороны!» Сказав это, Тулл приказал привязать Меттия, растянув на две колесницы, запряженные каждая в четыре лошади и потом погнать лошадей в разные стороны. Они растерзали Меттия в тех местах, где он связан был веревками. Зрелище было до того ужасно, что все, бывшие его свидетелями, отворотили от него глаза. Впрочем, летописи Рима представляют этот первый и последний пример бесчеловечного наказания. В последствии же умеренностью и снисходительностью наказаний Римляне превосходили все народы.
29. Пока это происходило, а в Альбу уже послан был отряд Римской конницы — перевести жителей её в Рим. Потом пошли легионы разрушать город. Когда они проникли в Альбу, там не было того смятения, не царствовало того ужаса я беспорядка, какой бывает во взятых приступом и открытою силою городах, когда вооруженные неприятели с криком рассеются по улицам, избивая жителей оружием. Но в городе царствовала мрачная тишина; уныние и немое отчаяние изображались на лицах жителей. В ужасе они были равнодушны ко всему, не помышляли, что из имущества оставить, и что взять с собою; одни стояли на порогах своих жилищ, советуясь друг с другом как поступить, Другие блуждали по своим домам, как бы прощаясь с ними в последний раз. Наконец жителю, слыша крики Римских всадников, приказывавших им выходить из города, стук падающих крыш и разрушаемых жилищ на конце города, видя, как пыль, взвиваясь столбом, наполняла собою воздух и застилала собою город, бросились вдруг из домов, захватив с собою первое, что попалось под руку, а самих богов своих домашних забыли в тех жильях, которые были свидетелями появления их на свет. Потянулись по дорогам толпы переселенцев; без слёз не могли они смотреть друг на друга; каждый, забывая собственную скорбь, сострадал другому и оплакивал в его несчастье свое; везде раздавались плачь и жалобы. Особенно женщины не знали меры горести; проходя мимо храмов, окруженных Римскими воинами, они оплакивали богов, как бы отнятых у них силою. Когда все жители оставили город, то Римляне разрушили до основания и сравняли с землею все здания общественные и частные; в несколько часов дело четырех столетий, в течение которых цвела Альба, было совершенно разрушено. Одни только храмы богов, вследствие приказания царя, уцелели от общего разрушения.
30. Разрушение Альбы содействовало к усилению Рима; число его жителей удвоилось. Целийский холм принят в состав города и Тулл, желая привлечь на него более жителей, построить на нем царский дворец и имел в нем пребывание. Старейшин Альбанских он принял в сенат, чтобы увеличить и его соответственно умножению числа жителей. Таким образом в число сенаторов поступили Альбанские Фамилии: Туллия, Сервилии, Квинкции, Гегании, Куриации и Клелии. Для заседаний сената Тулл определил здание, по его имени носившее название Гостилиевой курии до времен отцов наших. С умножением жителей усиливая все сословия государства, Тулл набрал из Альбанцев десять эскадронов конницы. Набором из числа новых жителей он пополнил прежние легионы и составил новые. С умножением сил возымев более смелости, Тулл объявил войну Сабинам, народу после Этрусков в то время сильнейшему числом войска и его мужеством. С обеих сторон были причинены обиды, а удовлетворения не сделано. Тулл жаловался, что во время ярмарки у храма Феронии, захвачены были Римские купцы, а Сабины отвечали, что их граждане первые, искав убежища в священной роще, были задержаны Римлянами. Таков был предлог к войне. Сабины, помня, что часть их народа царем Тацием выселена в Рим и что еще недавно усилились Римляне присоединением к ним Альбапцев, стали и сами искать союзников и помощи извне. Этруски были их соседями, а самыми ближайшими Веиенты. Оттуда явились к Сабинам многие на помощь, еще не забыв недавней неприязни, а другие из простого народа вследствие обещанной денежной платы. Само же правительство Веиентов не помогало ничем Сабинам; оно оставалось верно союзному договору, заключенному с Ромулом; неудивительна была бы эта верность в других народах, но в Веиентах она заслуживала удивления. С обеих сторон готовились усердно к войне; оставалось только кому–нибудь первому начать ее. Тулл вошел с войском в область Сабинскую; оба войска сошлись у лесу, прозванного недобрым, в упорном происшедшем сражении конница Римская, недавно усиленная, оказала большие услуги; ей и мужеству пеших Тулл одолжен был своею победою. Ряды Сабинов смешались вследствие внезапного натиска конницы; они уже не могли оправиться, и самое бегство не спасло их от избиения.
31. Таким образом Сабины были поражены. Тулл покрыл себя новою славою и Римское государство росло в могуществе; вдруг донесено царю и сенату, что не горе Албанской шел каменный дождь. Известие об этом казалось невероятным, а потому посланы люди на место удостовериться в. этом чудесном явлении. Они донесли, что каменья падали с неба как сильный град, ветром сдуваемый в кучи. Уверяли также, будто слышали громкий голос, раздавшийся с самой вершины горы, повелевавший Альбанцам по–прежнему совершать священные обряды, завещанные им предками. А Альбанцы, выселясь в Рим, одни усвоили себе богослужение Римлян, а другие вовсе пренебрегли им в безрассудном гневе на богов. Вследствие этого чуда, в Риме объявлено было общественное молебствие на девять дней; оно было или по поводу — как некоторые утверждают — слышанного с неба голоса на Альбанской горе, или по убеждению гадателей. С этого времени вошло в обычаи, в случае известия о каком либо чудесном явлении, в течение десяти дней совершать молебствия. Вскоре после того открылась моровая язва; вследствие её граждане не охотно исполняли военную службу. Но Тулл не давал им отдыху, находя, что бездействие и праздность вреднее для молодых людей, чем труды военные. Впрочем, он не замедлил и сам впасть в эту болезнь, пришедшую издалека. Тогда с ослаблением сил тела, самый дотоле неукротимый дух царя ослабел до того, что прежде считая набожность совершенно не царским делом, сделался в высшей степени суеверным; только и заботился он о разных важных и не важных священных обрядах и суеверием своим заразил народ. Он, с сожалением вспоминая о временах Нумы, убежден был, что только восстановлением мира и испрошением прощения богов, можно возвратиться к прежнему благополучию. Предание говорит, что Тулл, перелистывая записки Нумы, нашел там подробности о некоторых таинственных священных обрядах в честь Юпитера Просветителя и принялся за их совершение. Но вероятно он или не с должным благоговением или не по установлению совершил их; не только высшие силы ему не явились, но Юпитер, в гневе на неумение обращаться с его таинствами, послал с небес молнию и сжег царя и со всем его домом. Царствование Тулла, знаменитое многими великими событиями на войне, продолжалось тридцать два года.
32. По смерти Тулла, как было и прежде, власть возвратилась к сенату; он назначил временного правителя. Тот собрал народ для выбора царя, которым и назначен Анк Марций. Сенат утвердил выбор, сделанный народом. Новый царь был внук Нумы Помпилия от его дочери. Приняв власть в свои руки, он взял себе за образец своего деда; притом не мог не иметь на него влияния пример предшествовавшего царствования. Славное в других отношениях, оно имело конец не совсем счастливый вследствие пренебрежения священных таинств или неумения обращаться с ними. А потому первым делом Анка Марция было: восстановить общественное богослужение в том виде, как оно было при его деде. Он приказал первосвященнику все наставления его об этом предмете извлечь из его записок, переписать и предложить к общему, сведению. И граждане Римские, жаждавшие спокойствия и соседние народы возымели надежду, что новый царь во всем будет подобен деду. Латины, заключившие было союзный договор с прежним царем Туллом, стали помышлять о войне; они сделали грабительский набег в область Рпмскую. Когда Римляне требовали удовлетворения, то Латины дали им весьма грубый ответ; они полагали, что новый царь, по примеру Нумы, будет более жить в храмах и около жертвенников, чем в поле воинском. Но характер Анка, похожий на дедовский, имел в себе кое–что и от Ромула. Он понимал, что мир был необходим во время его деда для смягчения нравов еще дикого народа; притом можно было соблюдать его без позора; что в его время было невозможно; что излишнее терпение и снисходительность его навлекут только презрение соседей и что обстоятельства времени требуют царя, который взял бы себе за образец скорее Тулла, чем Нуму Помпилия. Последний установил обряды богослужения в мирное время; а Анк Марций установил священные обряды для объявления войны, заимствовав их от древнего народа Правдолюбцев (хранителями этих установлений теперь фециалы). Посол, пришед к рубежу народа, у которого требовал удовлетворения, с головою, закрытою шерстяным покровом, произносил следующее: «Внемли, Юпитер, и вы пределы (тут он называл народ), и всякий кому надлежит. Я · уполномочен возвещать волю народа Римского; избран послом по закону, иду с подобающим приличием, и словам моим да всякий имеет веру!» Изложив, в чем заключались его требования, посол, призвав Юпитера в свидетели, говорил: «буде я несправедливо требую для народа Римского возвращения того, что изложено выше, то да не увижу никогда более отечества!» Эти слова с небольшим изменением в форме заключения повторял он при переходе через рубеж, при встрече с первым, какой ему встречался после тою, человеком, входя в ворота города, явясь на общественную площадь. Не получив удовлетворения, посол, дав пройти тридцати трем дням, сроку, законами установленному, объявлял войну в следующих словах: «Услышь ты, Юпитер и ты Юнона, и ты Квирин, услышьте боги небесные, земные, и подземные! Призываю вас в свидетели, что народ этот (он его именовал) не оказывает правосудия и не отдаст должного. А потому об этом должны мы посоветоваться дома с нашими старейшими мужами и изыскать меры к снисканию нам самим себе правосудия, в котором нам отказали.» За тем после возвращался в Рим и излагал дело в сенате на его обсуждение. Тогда царь спрашивал сенаторов о мнении почти в следующих выражениях. «О каких делах уполномоченный народа Римского, Квиритов, просил уполномоченного народа древних Латинян, то ни он уполномоченный народа древних Латинян, ни сам народ древних Латинян ни в чем не оказали правосудия и не возвратили ничего из тех предметов, которых он у них законно требовал. А потому — в заключение говорил царь, обращаясь к тому из сенаторов, которого обыкновенно первого спрашивал о мнения — скажи, как по твоему надлежит поступить? На это он получал следующие ответ: «надлежит искать удовлетворения открытою и честною войною; таково мое мнение.» Таким образом все сенаторы по порядку подавали свои голоса и если большая часть присутствовавших сенаторов объявили себя в пользу войны, то решение всего сената состоялось в том же смысле. Потом было обыкновение, что Фециал, взяв копье с железным концом или омоченное в кровь и на конце обожженное, приходил с ним на рубеж народа, которому объявлялась война. Тут в присутствии не менее как трех свидетелей взрослых мужского пола человек, Фециал говорил следующее: «так как народ древних Латинян и все они древние Латиняне несправедливо поступили в отношении к народу Римскому Квиритов, то народ Римский Квиритов объявляет войну древним Латинянам и сенат народа Римского Квиритов дал свое согласие и утверждение на ведение войны с древними Латинянами. А потому и народ Римский народу древних Латинян и людям древним Латинянам войну объявляет и вчиняет.» Произнесши эти слова, Фециал бросил копье в пределы Латинян. По такому–то обряду и в этом случае было требуемо Римлянами от Латинян удовлетворение, и когда они отказали, объявлена им война. Это обыкновение в таком виде перешло и к потомству.
33. Анк поручил заботу о богослужении Фламинам и другим жрецам, а сам, собрав войско, двинулся в землю Латинян и взял приступом их город Политорий. Следуя завету прежних царей усиливать государство принятием в число граждан побежденных неприятелей, он всех жителей Политория переселил в Рим. Атак как холм Палатинский был жилищем коренных Римлян, Капитолинский холм заключал в себе крепость и населен был Сабинами, Целийский — Альбанцами, то Авентинский отведен для новых поселенцев. Число их вскоре умножилось жителями Теллен и Фиканы, взятых также Римлянами. Политорий, быв оставлен жителями, снова занят древними Латинами. Анк снова двинулся к нему и на этот раз разрушил его до основания, для того, чтобы он не был вперед убежищем для врагов. Но все силы обоих народов сошлись у Медуллии и там произошел решительный бой; он был упорный и долго победа несклонялась ни на чью сторону. Самый город обнесен был сильными укреплениями и имел многочисленный гарнизон; под стенами его в лагере стояло неприятельское войско и не раз в открытом поле нападало на Римское. Наконец собрав все силы, Анк сначала поразил неприятеля в открытом поле, а потом с огромною добычею возвратился в Рим. Несколько тысяч Латинов он принял в число граждан; им, чтобы соединить части города Палатинскую и Авентинскую, отведены места для жилищ у Мурция. Присоединен также к городу и Яникульский холм не по неимению места, но для того, чтобы неприятель не мог когда–нибудь воспользоваться его возвышенным положением. Его не только включили стеною в состав города, но чтобы лучше связать его с прочими его частями, устроен первый мост (он был деревянный на сваях) через Тибр. Царю же Анку принадлежит проведение рва так называемого Квиритов, составляющего не малую защиту от неприятеля со стороны ровных мест. При умножении народонаселения города стали случаться тайные злодейства, вследствие многолюдства, скрывавшего виновных; чтобы страхом наказания обуздать дерзость людей злонамеренных, Анк велел выстроить посреди города на самой общественной площади — тюрьму. При царе Анке не только увеличился самый город, но и область его получила значительное приращение. У Веиентов отнят так называемый Мезийский лес, и таким образом владения Римлян коснулись морского берега и там, при устье Тибра, построен город Остия. По соседству его сделаны соляные варницы. В благодарность за успехи на войне, царь Анк распространил и украсил храм Юпитера Феретрийского.
34. В царствование Анка, переселился из города Тарквиний в Рим некто Лукумон, человек с большим умом и богатствами. Поводом к переселению было честолюбие Лукумона, которому не было пищи в его родном городе. Лукумон был сын Демарата, родом из Коринфа; Демарат, вследствие внутренних смут на родине, ушел оттуда, случайно поселился в Тарквиние, женился там и произвел на свет двух сыновей; одного он назвал Лукумон, а другого Арунс. Первый наследовал все богатства отца, когда тот помер; а Арунс умер еще при жизни Демарата, оставив свою жену беременною. Вслед за ним умер и Демарат, ничего не оставив в завещание своему будущему внуку (он и не знал, что его невестка беременна). Таким образом сын Арунса, родясь на свет, был устранен от участия в наследии деда и вследствие своей бедности получил имя Эгерия. Лукумон наследовал все богатства отца; он женился на Танаквиль, женщине знатного роду и честолюбивой. Первою её заботою было в замужестве не потерять своего значения, а еще его увеличить. Этруски же смотрели с пренебрежением на Лукумона, как на сына изгнанника, и потому жена его не могла долее сносить такого положения. Она забыла врожденную каждому любовь к родине, у неё было одно желание — видеть в чести своего мужа и потому она настаивала на переселение из Тарквиний. Рим казался для честолюбивой четы самым лучшим жилищем. Народ его начал свое существование еще недавно и потому почести в нем доставались не по нраву рождения, а по заслугам и добродетелям. Там человеку с дарованиями не трудно было показать себя и отличиться. Было много тому примеров: Таций Сабин был царем, Нума из Курий призван на царство, самый Анк, рожденный от Сабинянки, мог указать только на одного предка — Нуму. Не трудно было честолюбивой женщине склонить мужа оставить город, родной ему по одной матери и возбудить в нем самом честолюбивые надежды. Таким образом, забрав все свое имущество, Лукумон с женою переселился в Рим. Когда они подъезжали к Яникульскому холму, сидя в повозке, вдруг орел широкими кругами медленно спустился к ним и снял с Лукумона шапку. Потом испуская громкие крики, он летал с нею около повозки и вдруг, как бы следуя указанию свыше, подлетел к Лукумону и положил ему шапку опять на голову, а затем исчез в облаках. С радостью, как рассказывают, Танакиль. встретила это предвещание; а она, как вообще все Этруские женщины, сильна был в науке гаданий. В восторге обняла она мужа, и сказала ему, что ему предстоит великая и славная будущность. Она ему объяснила, что орел послан свыше и по воле богов, что летая около головы его он показал, что это не случай, а голос богов; наконец он снял данное людьми украшение головы, чтобы возвратить ему его, как дар богов. С такими–то надеждами новые жители Рима вошли в него. Поселясь там, Лукунон принял имя Л. Тарквиния Приска. С самим прибытием своим обратил на себя он внимание Римлян своими богатствами. Он поддержал его и усилил ласковым со всеми обращением, радушным и гостеприимным приемом. Молва о нем вскоре достигла царя. Анк, узнав Тарквиния, пользовался его усердною службою и видя его дарования, сделал его приближенным к себе и почти ничего, ни на войне, ни в мирное время не предпринимал, не посоветовавшись с ним. Узнав его, как казалось ему, вполне, Анк в завещании сделал его опекуном своих детей.
35. Правление Анка Марция продолжаюсь двадцать четыре года. Оно не уступит ни славою военных событий, ни мирных распоряжений, ни одному из предшествовавших царствований. Сыновья Анка уже достигали совершенных лет, а потому Тарквиний настаивал о необходимости народного собрания для выбора царя. Наконец оно было назначено; сыновей Анка, Тарквиний нарочно удалил, отослав их на охоту. Перед народным собранием Тарквиний явно высказал свое желание царствовать; между прочим он говорил к народу следующее: «домогательство его не представляет в себе ничего нового или необыкновенного. Будь он первый чужестранец, искавший царской власти, то основательно было бы удивление и негодование народа к его домогательству; но до него уже два чужестранца царствовали в Риме. Так Таций не только быль чуждого племени, но даже враждебного; а Нума вовсе не был знаком с Римом, не искал царской власти, но быль нарочно призван из родины. Он же — Тарквиний Приск — как только мог располагать собою, переселился в Рим с женою и со всем имуществом. В Риме провел он лучшие года жизни, те, когда служба гражданина может быть наиболее полезна государству и он старался быть полезным своему новому отечеству усерднее, чем тому, где родился. Под руководством лучшего наставника, царя Анка, изучил он Римские законы и обычаи, военное искусство и науку правления. Служба его царю была полезная и верная; в отношении же граждан он вряд ли благодеяниями уступит самому царю.» Народ Римский, сознавая справедливость всего сказанного Тарквинием, огромным большинством голосов повелел царствовать Тарквинию. Он и во время правления руководился тем же чувством честолюбия, которое высказалось в его искательстве царской власти; оно–то и портило действия его, а обо всех других отношениях он был человек достойный. Первою его заботою было вместе с усилением государства упрочить и собственную власть; он допустил в сенат сто новых членов по собственному выбору. Понятно, что они, быв одолжены почестью царю, действовали в его духе. Эти сенаторы в последствии получили название сенаторов младших родов. Первая война Тарквиния была с Латинами; у них он взял город Аппиолы. Привез он оттуда добычу большую, чем можно было ожидать от степени значительности войны и потому он праздновал общественные игры с большею пышностью и торжественностью, чем то было при прежних царях. Тогда–то назначено место цирка, теперь называемого большим. В нем отведены места сенаторам и всадникам для устройства ими себе скамеек, называемых форы. Тогда–то они устроили себе их на подмостках в 12 Футов вышины от земли. Даны были игры, состоявшие в конных бегах и в кулачных боях; борцы по большей части были призваны из Этрурии. С тех пор эти игры давались ежегодно и носили название, то Римских игр, то больших. Тарквиний около Форума роздал места частным лицам для построек и таким образом устроены портик и разного рода лавки.
36. Тарквиний задумал обнести город каменною стеною; но война с Сабинами воспрепятствовала ему привести свое намерение в исполнение. Она открылась так нечаянно, что неприятель прежде перешел через реку Аний, чем Римляне успели собраться с силами. Вследствие этого произошла тревога в Риме; в произшедшей битве, весьма кровопролитной, победа осталась нерешенною. Потом, когда неприятельские войска были отведены в лагерь и Римлянам открылась возможность собраться с силами, Таркиний обратил внимание на малочисленность конницы и хотел к существовавшим сотням Рамненцев, Тациев и Луцеров, получивших происхождение при Ромуле, присоединить еще несколько, назвав их своим именем. Так как Ромул, при учреждении сотен конницы, не справлялся с гаданием, то Аттий Навий, знаменитейший гадатель того времени, сказал Тарквинию, что нельзя ни изменять установленных сотен, ни присоединять к ним новых, не справясь с гаданием по полету птиц. С досадою принял царь противоречие гадателя и, желая испытать справедливость его науки, спросил: «скажи мне, святой человек, как говорит твое гадание, возможно ли то, что я сейчас задумал.» Аттий, погадав, отвечал: «возможно.» — «Ну так возьми же бритву и брусок и перережь его пополам; твои птицы сказали, что это возможно, а именно это я и задумал.» Предание, говорит, что Аттий немедленно исполнил требуемое. Статуя Аттия стояла по левую сторону Курии, на самих ступенях, в том месте, где происходили комиции и где случилось описываемое событие. Подле статуи Аттия, говорят, был положен брусок в свидетельство совершенного им чуда. Как бы то ни было, но сословие гадателей и самое гадание через птиц вошли в такую честь, что без совета с ними не было предпринимаемо ничего важного ни в военное, ни в мирное время: народные сеймы, наборы войска, самые важные предприятия были немедленно оставляемы, если птицы на них не соизволяли. Тарквиний оставил без перемены существовавшие сотни, только удвоил число всадников в каждой и таким образом количество их стало в трех сотнях тысячу восемь сот человек. Прибавленные вновь сотни носили одинаковые с прежними названия, только с обозначением вторые.
37. Усилив таким образом конницу, Тарквиний возобновил войну с Сабинами. Римское войско было многочисленнее прежнего; несмотря на то, Тарквиний не счел излишним прибегнуть к хитрости. Посланные по его приказанию воины зажгли большое количество лесу, бывшего на берегу реки Ания, и пустили горящие бревна по течению реки. Сильный ветер не давал потухнуть пламени на этих плотах и они, остановясь у свай моста, зажгли их. Видя это, Сабины в происшедшей битв сражались не с прежним мужеством, встревоженные неожаданностью события; оно же было им препятствием в бегстве. Многие из них, спасаясь от оружия Римлян, утонули в волнах реки. Трупы их и оружие, волнами Тибра принесенные в Рим, известили его жителей о победе, прежде чем те узнали о ней от нарочного гонца. Честь победы главным образом принадлежит Римской коннице. Она расположена была по флангам и пехота Римская, находившаяся в центре, начала было уже уступать, когда конница с такою силою ударила с боков на Сабинские легионы, с жаром преследовавшие наших, что они не только вынуждены были отказаться от своего намерения, но и обратиться в бегство. Рассеявшись, поспешно искали они спасения в горах Сабинских, но не многим удалось их достигнуть; большая часть была, как выше сказало, нашею конницею сброшена в реку. Тарквиний преследовал бегущих, добычу и пленных он отослал в Рим, а неприятельское оружие, оставленное Сабинами на поле битвы, сложив в огромный костер, обрек Вулкану и предал огню. По пятам бегущих Сабинов, Тарквиний ввел войско в их область. Хотя Сабинам нечего было рассчитывать на выгоднейший для них оборот дела, но обстоятельства не давали им времени на размышление и они снова вышли на встречу Римлянам; войско их было составлено из поголовного ополчения. Они были вторично разбиты, и, доведенные до крайности, просили мира.
38. У Сабинов отнят город Коллаций и его область. Егерий, сын брата царского, оставлен с гарнизоном в Коллацие. Предание сохранило нам подробности о принятии Коллация и его области в Римское владение. Оно совершилось следующим образом. Царь спросил посланных: «вы ли послы народа Коллатинского, уполномоченные им для передачи его и вас самих в наше владение?» — «Мы самые.» — «Может ли располагать народ Коллатинский независимо ни от кого своею участью.» — «Может.» — «Отдаете ли вы его в мое и народа Римского распоряжение — город его, поля, воду, рубежи, храмы, вашу собственность, со всем, что во власти человека и что он имеет по милости богов?» — «Отдаем.» — «А я принимаю!» Приведши к концу Сабинскую войну, Тарквиний с торжеством возвратился в Рим. Потом он начал войну с древними Латинами; дело тут не доходило до решительного боя, а, взяв приступом многие города Латинов, Тарквиний почти всех их подчинил своей власти. Таким образом следующие города древних Латинов собственно или перешедшие на их сторону были покорены Римлянами: Корникул, Фикулея старая, Калерия, Крустумерий, Америола, Медуллия, Номент; затем заключен с Латинами мир. Тогда Тарквиний, после удачных военных подвигов с большим жаром принялся за мирные занятия и народ не менее должен был трудиться в мирное время, как и в военное. Тарквиний начал обводить каменною стеною город; от этого намерения отвлекла было его на некоторое время война с Сабинами. Обратив внимание на то, что некоторые низменные места, как то: около Форума и в других долинах между холмами, не представляют стока воде, Тарквиний спустил её подземными трубами в Тибр. Он же отвел обширное место под храм Юпитера — в Капитолие — вследствие обета, данного в Сабинскую войну, как бы предугадывая великое значение этого места в последующей истории Рима.
39. Около этого времени в царском дворце случилось чудное событие, имевшее удивительные последствия. У одного спящего мальчика, по имени Сервия Туллия, вся голова была как в огне — многие были этому свидетелями. Странность этого явления наделала много шуму и царь сам вышел узнать о его причине, Уже один из прислужников царских нес воду заливать мнимый огонь, но царица остановила его и, восстановив тишину, не велела будить этого мальчика, пока он сам проснется; огонь исчез у него вместе с пробуждением. Тогда Танаквиль, оставшись наедине с мужем, сказала ему: «Обрати внимание на этого мальчика, которого мы держим у себя в таком унижении! Знай, что он будет нашим прибежищем, когда счастие нам изменит и лучшею опорою нашего царского рода. А потому мы должны всеми зависящими от нас средствами содействовать к образованию этого человека, который будет так полезен и нам и отечеству.» С этого времени Сервий Туллий был усыновлен Тарквинием и он ничего не щадил к образованию его ума и развитию способностей. Эти усилия, по воле богов, увенчались полным успехом. Молодой человек вполне оправдали заботы о нем и из всех юных Римлян ни одного не нашлось достойнее его быть царским зятем. Тарквиний просватал за него свою дочь. Уже это обстоятельство делает невероятным мнение, будто Сервий Туллии сын рабыни и в детстве сам был в числе служителей. Я охотнее разделяю мнение тех, которые этого Сервия Туллия считают сыном того, который начальствовал в Корникуле и убит во время взятия этого города Римлянами; а жена его беременная взята в плен и отведена в Рим. Тут царица в уважение знатности её происхождения, не допустила её быть рабынею и она в доме Тарквиния Приска родила сына. Потом она была в числе приближенных к царице особ, а сын её воспитан был с такою любовью и старанием, как бы он был собственный Тарквиниев. Мнение же о его рабском происхождении возникло от того, что мать его досталась в руки Римлян при взятии города как добыча войны.
40. Уже тридцать восемь лет царствовал Тарквиний и Сервий Туллий, в то время, не только пользовался расположением царя, но и был любим сенатом и народом. Между тем сыновья Анка Марция — их было двое — уже давно с негодованием сносили, что хитрый опекун лишил их власти царской и воцарился в Риме пришлец, не только не римского, по даже и не италийского роду. Раздражение их не знало пределов, когда они увидели, что и после Тарквиния мало им надежды на власть царскую, которая должна достаться человеку рабского происхождения. Таким образом ста лет еще не прошло, как престол Ромула, обязанного своим происхождением богам, должен достаться сыну рабыни и рабу. Постыдным было бы и для всего народа Римского и для них собственно, если при жизни их, сыновей царя Анка, власть царская должна достаться не только чужестранцу, но и человеку рабского происхождения. Волнуемые такими мыслями, сыновья Анка решаются на злодейство; свой гнев они хотели обратить на Тарквиния, а не на Сервия. Убпв последнего, они в царе готовили себе верного мстителя, тогда как им ничего было опасаться Сервия, как частного человека. Притом смерть Сервия только дала бы царю другого зятя и, следовательно, другого наследника его власти. Чтобы исполнить свой злодейский умысел, сыновья Анка прибегли к хитрости. По их наставлению два самых смелых и отчаянных пастуха с своими железными, какие они всегда при себе носят орудиями, перед самым царским крыльцом затеяли между собою жаркий спор и обратили на себя внимание всех прислужников царских. Потом эти пастухи кричали, чтобы царь разобрал их; крик их дошел до царя и он велел их позвать к себе. Явясь к царю, они и тут спорили один с другим и перебивали друг друга. Ликтор их остановил и велел им каждому порознь изложить, в чем дело. Прекратив наконец спор, один из пастухов начал подробно говорить и когда царь обратил все внимание на то, чтобы его слушать, то другой пастух, подняв свою секиру, пустил её в голову царю; она вонзалась в нее. Тогда злодеи, совершав преступление, бросились бежать.
41. Умирающего Тарквиния приняли на руки его окружавшие; а бежавших убийц схватили ликторы. Народ сбежался узнать, что произошло, не зная в чем дело. Танаквиль, удалив лишних свидетелей, велела запереть двери царского дворца; а между тем показывала, что все средства употребляет для подания помощи раненому мужу. Но на самом деле думала о средствах упрочить власть в своем доме. Она позвала Сервия и показав ему своего мужа, бывшего уже при последнем издыхании, взяла его правую руку и стала умолять не оставить безнаказанным убийство его тестя и не допустить убийцам наругаться над его семейством. Она говорила ему между прочим: «Тебе принадлежит, Сервий, власть царская, если только ты будешь иметь мужество, а не тем, которые совершили чужими руками гнусное злодейство. Соберись с силами, надеясь на содействие богов, указавших тебе славную будущность, окружив никогда голову твою божественным сиянием. Да осветит оно теперь тебе путь, по которому ты должен идти. Вспомни, что и наш род — чуждый, а удостоился царствовать; забудь о своем происхождении, а помни только, кто ты теперь. Если, при таких чрезвычайных обстоятельствах, ты не знаешь, как поступить, то последуй по крайней мер моим советам». — Между тем народ, желая знать, что случилось, с криками ломился во дворец. Танаквиль с верхнего этажа дворца, выходившего на Новую улицу (царский дворец был подле храма Юпитера Остановителя), показалась к народу и сказала ему: «чтобы он успокоился, что царь впал было только в беспамятство, оглушенный ударом. Железо не глубоко проникло в голову. В настоящее время царь уже пришел в себя. Кровь с головы отерта и рана осмотрена; она не представляет ничего опасного. Собравшись с силами, царь сам не замедлит показаться народу. А на время царь поручает Сервию Туллию оказывать вместо себя народу суд и расправу и исправлять все прочие его обязанности; а народ пусть ему повинуется.» Сервий вышел к народу в царской одежде, в сопровождении ликторов. Сев на царское место, он решает одни дела, а о других говорит, что посоветуется с царем. Таким образом в течение нескольких дней, пока смерть Тарквиния была еще неизвестна, Сервий, пользуясь вместо него царскою властью, успел упрочить ее за собою. Тогда объявили смерть царя. Раздался плач в царском дворце и Сервий Туллий, опираясь на сильное войско, воцарился по определению сената; но первый он был царем не по выбору народа. Сыновья Анка, видя, что исполнители их замысла схвачены, что царь еще в живых и что Сервий Туллий имеет в своем распоряжении большие силы, удалились в добровольную ссылку в Суессу Помецию.
42. Утвердив свою власть над народом, Сервий Туллий хотел ее упрочить от семейных несогласий. Опасаясь в сыновьях Тарквиния видеть таких же врагов, каких Тарквиний нашел в сыновьях Анка Марция, Сервия отдал двух своих дочерей за двух Тарквиниев, одну за Луция, а другую за Арунса. Однако его предосторожности оказались бессильными перед волею судьбы и честолюбие сильнее говорило в род Тарквиниев, чем голос крови. Для сохранения спокойствия внутри государства весьма кстати случилась война с Веиеитами (с которыми мирному договору истек срок) и с другими Этрусскими племенами. На этой войне обнаружились и храбрость и счастие Сервия. Он поразил огромное неприятельское войско и возвратился в Рим со славою, уверенный, что победа дала ему и в глазах сената и в глазах народа право царствовать. Миром воспользовался Сервий для приведения в исполнение важных внутренних учреждений. В этом отношении он не уступит славою Нуме; последний ввел обряды богослужения и устроил весь порядок религиозных отношений государства. А Сервий установил порядок общественных его отношений, различие сословий и взаимное их положение; с такою славою имя его перешло в потомство. Он придумал так называемый ценз или оценку имуществ граждан, как мерило их прав в военное и в мирное время; до него же все граждане пользовались одинаковыми правами. Разделением же граждан по цензу на классы (сословия) и сотни, Сервий ввел более порядка и благоустройства и в военное и в мирное время.
43. Граждане, имущества которых представляли ценность ста тысяч асс или выше, составляли восемьдесят сотен: сорок их состояли из людей зрелого и преклонного возраста, а сорок из молодых людей. Первые должны были всегда находиться в готовности для защиты города, а вторые — имели обязанностью ходить на внешнюю войну. Оружие, которое они носили, было: шлем, щит, панцирь, сапоги, все медное, таково было их оборонительное оружие, а наступательное состояло из копья и меча. К этому же классу причислены были две сотни кузнецов; но те несли службу, не имея оружия; они должны были находиться на войне при военных машинах. Второе сословие заключало в себе граждан, имевших имущества по оценке от ста до семидесяти пяти тысяч асс. Они, делясь по летам на старших и младших, составляло двадцать сотен, оружие имели одинаковое, что и первый класс; только не носили панцирей и вместо медных имели щиты кожаные. Третье сословие состояло из граждан, имевших на пятьдесят тысяч асс; оно делилось на двадцать же сотен с подразделением по возрасту. Оружие носили они все тоже, кроме однако военной обуви. К четвертому сословию принадлежали граждане в двадцать пять тысяч асс имущества. Они составляли двадцать же сотен, по оружие имели только копье и дротик. Пятое сословие было многочисленнее и содержало тридцать сотен; они были вооружены пращами и каменьями. К этому классу принадлежали три сотни музыкантов, трубачей и урядников. Граждане этого сословия имели по одиннадцати тысяч асс. Менее этой оценки имевшие составляли последнее сословие, образовавшее собою одну сотню и уволенное от воинской службы. Разделив таким образом пешее войско по сословиям, Сервий установил двенадцать сотен конницы из лучших и достаточнейших граждан. Кроме того установил он еще шесть сотен из трех, получивших начало по Ромуле, под теми же именами, какие они имели сначала и которые даны им по гаданию. На покупку лошадей выданы всадникам из общественной казны десять тысяч асс; а на постоянное содержание лошадей приписаны к ним вдовы, которые должны были давать ежегодно на этот предмет по две тысячи асс. Таким образом все тяжести содержания войска с бедных перенесены на богатых. В замену им предоставлены большие права. Дотоле со времен Ромула — и это обыкновение было свято сохраняемо всеми царями после него — все граждане во всех делах имели одни и те же права и один и тот же голос. По установлению же Сервия, вследствие деления сословий, право подачи голосов, по видимому, все таки еще принадлежавшее каждому гражданину, на деле оставались только за богатейшими гражданами. При подаче голосов всадники спрашиваемы была первые о мнении; за ними следовали восемьдесят сотен первого сословия. Только в случае разногласия между ними — что очень редко случалось, спрашиваемы были граждане второго сословия; а до следующих за тем сословий дело почти никогда не доходило; самое же низшее вовсе не пользовалось правом голоса. Но пусть не удивляются, если при теперешнем счет тридцати пяти триб (которых число удвоено) — нынешние сотни не соответствуют более тому порядку, в каком они; были установлены Сервием Туллием. Он разделил город по холмам, в нем заключавшимся, на четыре части и назвал их трибами, так я полагаю от подати (tributum), которою он обложил граждан, сообразно также с оценкою их имуществ. Впрочем, эти трибы не представляют ничего общего с делением граждан на сословия по оценке их имуществ.
44·. По окончании народной переписи по имуществам (для ускорения её Туллий установил строгий закон о наказании тюрьмою и даже смертью тех, которые будут от неё уклоняться) — Сервий объявил, чтобы в назначенный день все граждане, и пешие и конные, явились на Марсовом поле, каждый в своей сотне. Там, осмотрев все свои воинские силы, Сервий принес очистительную за них жертву (состоявшую из быка, свиньи и овцы); эта церемония названа последним смотром, потому что она означала окончание народной переписи. Говорят, что на этом смотре оказалось восемьдесят тысяч граждан. Древнейший историк Фабий Пиктор говорит, что это число значило всех способных носить оружие. При такой многочисленности граждан надобно было расширить пределы самого города, и Сервий принял в его состав два холма Квиринальский и Виминальский, и дал большее пространство Эсквилиям. Он и сам здесь поселился, чтобы облагородить это место в глазах прочих граждан. За тем Сервий Туллия обнес город стеною, рвом и валом, а вследствие распространения города перенес на новое место его выгон (pomoerium). Собственно это слово pomoerium значит пространство земли за стеною (postmoerium). Но в этом смысле оно обозначаете пространство земли по обе стороны стены, которое по Этрусским обрядам определялось по полету птиц, и вследствие этого считалось священным и неприкосновенным. Таким образом с одной стороны здания города не могли доходить до самой стены, а ныне упирают строения в самую стену и с другой за стенами оставалось несколько места невозделанного. На чем не дозволено было ни строиться, ни сеять хлеб и его–то — это место, как по сю, так и по ту сторону степы — Римляне называют pomoerium. При распространении города, когда стена переносилась на новое место, то вместе с ними переносились, освященные гаданием, пределы этого выгона.
45. Таким образом государство усиливалось, город увеличивался, порядок и благоустройство в нем в военное и в мирное время утверждены были на прочном основании. Тогда Сервий Туллий захотел увеличить еще могущество государства не оружием, а политикою и вместе содействовать к украшению города. Уже в то время знаменит был в Азии храм Дианы Ефессской. Молва была, что он воздвигнут общим усердием всех племен Азии. Сервий стал с величайшими похвалами отзываться о единомыслии в богослужении и общении богов перед знатнейшими лицами Латинского племени, с которыми он с умыслом завел тесное знакомство, скрепленное узами гостеприимства. Беспрестанно толкуя им об одном и том же, Сервий успел убедить их к тому, что народ Латинский обще с Римским принял участие в построении храма Дианы. Этим самим народ Латинский безмолвно уступил Римлянам право старейшинства, о котором так часто с ними вел войны. Впрочем, кажется Латины и самую мысль о нем оставили, быв столько раз побеждены оружием Римлян. Судьба хотела, по–видимому, перенести право старейшинства племени Сабинскому усилием частного человека. Рассказывают, что в земле Сабинов у одного поселянина родился бык чудной красоты и небывалого росту. В течение длинного ряда веков рога его, повешенные, как сохранилось о том предание, в притворе храма Дианы, свидетельствовали о чуде. Бык, о котором мы говорим, прослыл чем–то сверхъестественным. Гадатели предсказали, что господство будет принадлежать тому племени, которого гражданин принесет его в жертву Диане. Сабин, выбрав день по его мнению приличнейший для жертвоприношения, отвел быка в храм Дианы и поставил перед жертвенником. Тогда Римский жрец, по огромности быка узнав в нем того, о котором шла общая молва и имея в памяти предвещание о нем, сказал Сабину: «Послушай, чужеземец, зачем ты хочешь принести Диан жертву нечистыми руками? Почему ты прежде не вымоешься в речной воде? Там внизу течет Тибр.» Сабин из набожности и желая совершить жертвоприношение с соблюдением всех требуемых обрядов, немедленно пошел к Тибру. Пока он был там. Римский жрец принес быка в жертву Диане, к великому удовольствию царя и народа.
46. Между тем Сервий, хотя уже давно пользовался вполне царскою властью, но, слыша доходившие до него речи сыновей Тарквиния о том, что он царствует без согласия народа — прежде задобрил умы народа, разделив гражданам поголовно поле, отнятое у неприятеля, и потом решился предложить народу: «согласен ли даровать ему царскую власть?» Тогда народ утвердил его с таким единодушием, какого еще не бывало при выборе ни одного дотоле царя. Несмотря на это, Тарквиний не терял надежды на достижение царской власти; он возымел напротив сильнейшую надежду, зная, что раздача поля гражданам последовала без утверждения Сената; он обрадовался случаю ставить это в вину Сервию и думал на счет его увеличить свое значение. Сам Тарквиний был характера смелого и готового на все; жена же его Туллия еще более побуждала его к предприимчивости. Семейство царское в Риме, в то время представляло в себе разгул страстей, какие только видим в трагедиях. Казалось судьба хотела сделать ненавистным народу имя царское и таким образом приготовить торжество вольности. У Л. Тарквиния (о нем неизвестно наверное, сын ли он или внук Тарквиния Приска, впрочем, я, следуя авторитету большей части историков, скорее думаю первое) был брат Тарквиний Арунс, характера доброго и кроткого. Оба брата были женаты на Туллиях, родных сестрах, дочерях Сервия, весьма различного одна от другой характера. Судьба, казалось, желая предупредить вредные последствия сочетания браком двух предприимчивых и ко злу расположенных лиц и тем на несколько времени продлить правление Сервия и вместе упрочить благоденствие народа Римского, дав возможность привести в исполнение его прекрасные меры к устройству правильных общественных отношений. Предприимчивая Туллия терзалась внутренне, видя в своем муж человека неспособного содействовать к осуществлению ее честолюбивых и смелых планов. Оттого её предпочтение к другому Тарквинию, который, по её мнению, один заслуживал названия мужа и достоин был своего царственного происхождения. С презрением отзывалась она о сестре своей, что она, имея столь достойного мужа, сдерживает с истинно женским слабодушием его высокие порывы. Как всегда случается, что подобный ищет себе подобного, так наклонность ко злу сблизила столь сходные характеры. Впрочем, первую мысль преступления подала женщина. Она, тайно пользуясь самою тесною дружбою Тарквиния, была постоянною причиною домашних несогласий, перенося от мужа брату и от сестры мужу. Она была того мнения, что лучше ей быть вдовою, а ему вдовцом, чем жить с людьми столь их обоих недостойными и служащими только помехою их намерениям. Если бы — говорила она — боги даровали ей мужа, её достойного, то уже давно царская власть из рук отца перешла бы в их собственные. Советы её и наущения произвели впечатление на предприимчивого юношу. Один за другим вслед померли Тарквиний Арунс и Туллия младшая. Освободясь таким образом от стеснявших их уз, Л. Тарквиний и Туллия старшая не замедлили соединиться браком. Сервий должен был дать свое согласие, внутренне не одобряя этого брака.
47. С каждым днем покойная дотоле старость Туллия угрожаема была большею опасностью и власть царская становилась все менее и менее верною в его руках. От одного преступления Туллия шла к другому; она не давала мужу покоя ни днем, ни ночью, пока их злодейство не принесло еще для них желанных плодов. Она твердила мужу: «был у ней и прежде муж, с которым могла бы она оставаться в рабстве. Недоставало ей человека, который считал, бы себя достойным царской власти, помнил бы, что он сын Тарквиния Приска и предпочел бы лучше сам царствовать, чем ожидать неопределенного наследства. Если ты таков, каким я тебя считала, выходя за тебя замуж, то я называю тебя мужем и царем. Но если же в тебе ошиблась, то тем я приготовила себе положение, худшее прежнего: к неспособности присоединил ты преступление. За чем медлишь ты действовать? Тебе не предстоит, как твоему отцу, из Коринфа или из Тарквиния домогаться царской власти у народа ему чуждого? Тебя призывают и повелевают тебе царствовать: боги домашние и наследственные, изображение отца твоего, самые стены этого дворца и находящийся в нем престол царский, имя рода твоего — Тарквиниев. Буде же ты не сознаешь в себе довольно мужества и сил для этого, то зачем позоришь ими гражданина Римского? Зачем носишь название царского сына? Удались отсюда в Тарквиний или в Коринф. Возвратись в прежнее ничтожество ты, представляющий более общего с братом, чем с отцом.» Такого рода убеждениями Туллия беспрестанно подстрекает мужа и сама никак не может оставаться в покое. Постоянно перед глазами её был пример её бабки, Танаквиль, которая, быв пришелицею в Рим, два раза распорядилась судьбою царского трона, дав его сначала мужу, а потом зятю. Туллия, происходя от царского рода, считала каждую минуту потерянною, которая не приближала её к престолу. Тарквиний, вследствие неистовых убеждений жены своей, заискивал расположение сенаторов, особенно так называемых младших родов. Он им напоминал благодеяние в отношении к ним отца его и просил их помощи и содействия. Молодых людей он прельщал надеждою наград, то он не щадил обещаний в случае, если будет царем, то везде толковал о мнимых преступлениях царя. Наконец, полагая, что пришло время действовать решительно, Тарквиний раз с отрядом вооруженных людей явился на форум. Пользуясь общим страхом и смятением, он сел на царское место напротив Курии и велел трубачу от имени царя Тарквиния пригласить всех сенаторов в Курию. Те немедленно собрались: одни уже были приготовлены к этому; другие, пораженные неожиданностью и нечаянностью события, спешили явиться опасаясь навлечь нерасположение нового царя, полагая, что Сервий уже погиб. Когда сенат собрался, то Тарквиний не щадил ругательств для тестя, начав с его незначительного происхождения: «этот раб, сын рабыни, по несчастной смерти отца его Тарквиния, царскую власть получил в подарок от женщины мимо установленных законов, без выборов и междуцарствия, без согласия народа и утверждения сената. Таким–то образом человек столь низкого происхождения, сделавшись царем, стал действовать в пользу низшего класса народа, к которому он сам принадлежал по своему происхождению. Завидуя чужому благосостоянию он поле, отнятое у неприятеля и по праву принадлежавшее патрициям, роздал беднейшим гражданам. Все тягости, прежде для всех граждан общие, он возложил на богатейших граждан и обнаружив достаток их законом об оценке имуществ, выставил их на жертву зависти и своего собственного хищения, чтобы иметь источник, из которого расточать благодеяния низшему классу народа.»
48. Между тем Сервий, получив известие о возникшем волнении, вошел в сенат на эти слова Тарквиния и с самого порога Курии громким голосом, обратясь к нему, сказал: «Что это значит Тарквиний? Как дерзнул ты при моей жизни созывать сенат и сесть на мое место?» Грубо из это отвечал Тарквиний: «что сидит он на престоле отца своего, имея на это более права уже как наследник царства, чем сын рабыни. Пора положить конец дерзости Сервия, отнявшего власть у тех, которые должны были быть его законными повелителями.» Приверженцы того и другого царя подняли крики и народ устремился в Курию; власть царская должна была достаться с открытого боя. Тарквиний, видя, что зашел уже слишком далеко и что теперь самая необходимость заставляет прибегнуть к мерам крайности, схватил Сергия за грудь, будучи сильнее его и по летам и по здоровью и, вынесши из Курю, сбросил вниз по ступенькам; а сам возвратился в сенат задобрить его в свою пользу. Тогда сопровождавшие Сервия телохранители и его приближенные разбежались. Сам же он с трудом, опомнясь от падения, совершенно один отправился домой; уже он взошел на гору по Кипрской улице, когда его настигли убийцы, посланные Тарквинием и докончили его. Был слух, весьма вероятный и соответствующий другим обстоятельствам этого злодейства, что Туллия сама напомнила мужу довершить его. Достоверно по крайней мер то, что она, сидя в колеснице, приехала на форум и, не стыдясь бывших там во множеств граждан, вызвала мужа из Курии и первая его приветствовала именем царя. Он приказал ей удалиться с форума, где господствовало сильное волнение и отправилась домой. Когда она достигла верхнего конца Кипрской улицы, где недавно был небольшой храм Дианы, и возница повернул вправо по Городской улице по направлению к Эсквилийскому холму, вдруг в ужасе остановил он лошадей и, обратясь к своей повелительниц, указал ей лежавший поперек дороги окровавленный труп убитого Сервия. Тогда совершилось страшное и гнусное преступление, о котором доселе свидетельствует название улицы, которая с того времени слывет улицею злодейства. В безумном ослеплении, как бы преследуемая тенями сестры и мужа, Туллия — как говорят — велела ехать через тело отца и возвратилась таким образом домой, унося на колесниц и на себе брызги отцовской крови. Оскверненная ими явилась она к своим богам домашним, но в праведном гневе не оставили они такого страшного злодейства без возмездия. Столь ненавистным образом начавшемуся царствованию, послали они достойный конец. Правление Сервия Туллия продолжалось сорок четыре года и царствовал он так, что если бы его преемник был добр и милостив, и то бы он не мог заставить забыть правление Сервия. Слава его тем выше, что с ним кончились благодетельные царствования. Некоторые писатели утверждают, будто Сервий хотел сложить с себя власть, которою он так благоразумно и кротко пользовался и возвратить ее народу; но злодей домашний предупредил благородные намерения Сервия относительно возвращения народу вольности и не дал им осуществиться.
49. Таким образом воцарился Л. Тарквиний. Он заслуженно получил прозвание гордого, лишив тестя погребальных почестей; с насмешкою говорил он, что и Ромул их не имел. Старших сенаторов, думая в них видеть приверженцев Сервия, а своих врагов — Л. Тарквиний приказал умертвить. Сознавая необходимость обеспечить себе власть, которую присваивать силою он сам же показал пример, Тарквиний всегда был окружен вооруженным отрядом. Не имея никакого права рассчитывать на любовь граждан, он хотел царствовать страхом. Для того он дела уголовные решал сам без участия других и таким образом всегда имел предлог лишать ненавистных и подозрительных, а иногда и таких, которых имущества соблазняли его алчность, граждан, одних жизни, а других имуществ, отправляя их самих в ссылку. Тем более, что властью своею одолжен он был одному насилию, воцарившись без согласия народа и утверждения сената. С умыслом уменьшив число сенаторов, Тарквиний и не думал пополнять убылые места; он хотел это сословие привести в презрение его малочисленностью и вместе менее иметь в нем врагов, лишив его всякого значения и власти. Первый из всех царей Л. Тарквиний перестал, как было заведено дотоле, обо всех делах советоваться с сенатом, а стал управлять общественными делами по своему личному произволу. Он стал заключать мир и объявлять войну, предписывать условия трактатов, вообще делать все или сам или с такими советниками, каких иметь ему заблагорассудилось. Особенно старался Тарквиний снискать расположение Латинского племени, желая приготовить в нем себе опору против своих граждан. Не довольствуясь тесною дружбою с Латинами, он вступал с ними в родственные свази. Октавию Мамилию Тускуланцу (он был знатнейшим из всех Латинов; молва давала ему происхождение от Улисса и богини Цирцеи) он отдал в замужество дочь свою и таким образом приобрел себе большой круг родных и друзей в Латинском племени.
50. Влияние Тарквиния на Латинских вельмож росло с каждым днем. Раз он назначил им день, когда они должны были явиться на совещание в Ферентинскую рощу, на котором он имеет предложить им нечто о делах, касающихся их общих интересов. Знатнейшие Латины собрались в большом числе на рассвете и сам Тарквиний явился в назначенный им день, но немного прежде заката солнца. В течение дня в собрании Латинов были высказаны самые разнообразные мнения. Турн Гердоний, родом из Ариции, отзывался в самых резких и исполненных сильного негодования словах о Тарквиние: «Дельно — говорил он — Тарквиний получил в Риме прозвание гордого (это прозвание уже распространилось в народе, и Тарквиний был известен более под этим названием, хотя еще втайне). Не верх ли это надменности насмеяться над знатнейшими Латинами? Вызвав их из их отдаленных жилищ, Тарквиний, сам назначив день собрания, в срок не явился. По истине искушает он меру их терпения и, положив на них иго рабства, хочет сделать его еще несноснее. Не ясно ли, что он добивается неограниченной власти над Латинами? Если бы он обязан был властью доверию к нему его соотечественников, если бы он не был одолжен ею не вследствие согласия народа, но отцеубийства и насилия, то и Латины могли бы еще иметь к нему доверие (тем более, что они одной с Римлянами крови). По если его собственные граждане по неволе сносят его власть (они жертва тиранства Тарквиния: одних он лишает жизни, других отправляет в ссылку и лишает имуществ), то чего лучшего в прав ожидать от него Латины? Если они хотят внять голосу благоразумия, то они должны разойтись по домам и последовать примеру самого Тарквиния, который, назначив собрание, в срок не явился.» Турн не переставал говорить такие речи, соответствовавшие его пылкому и беспокойному характеру, которому впрочем одолжен он был влиянием на соотечественников; вдруг в самом жарком месте его обвинительной речи, явился Тарквиний, и тем положил конец речи Турна. Все Латины отвернулись от него и приветствовали Тарквиния. За тем последовало молчание. Стоявшие ближе к Тарквинию, Латины сказали ему, что ему нужно оправдаться в том, что он не явился в срок. Тогда Тарквиний сказал: «что его задержало дело, в котором он был посредником между сыном и отцом и долго старался он их помирить, пока успел в этом; что теперь уже поздно, а завтра он им предложит то, для чего он их собрал.» Не выдержал и тут Турн и, как говорят, громко сказал: «это дело всего менее требовало длинного обсуждения и могло кончиться несколькими словами: сын или должен повиноваться отцу или быть казненным.»
51. Сказав это, Турн оставил собрание, не щадя ругательств для Римского царя. Тарквиний пришел в страшный гнев на него, но скрыл его в то время, а внутренне дал себе клятву погубить Турна. Этим он хотел внушить тот же ужас Латинам, которым уже он вынудил граждан Римских к безусловному повиновению. Не решаясь умертвить его открытою силою вследствие его значения у Латинов, Тарквиний возведенною на него клеветою погубил его. Через посредство некоторых жителей Ариции, имевших ссору с Турном, Тарквиний деньгами подкупил раба Турнова и склонил его тайно внести в дом, где жил Турн, множество мечей; это было сделано в ту же ночь. На следующий день еще до рассвета Тарквиний, собрав к себе знатнейших Латинов, как бы спеша с ними поделиться важною новостью, стал им говорить: «задержав его вчерашний день, боги бессмертные спасли и его и их всех от гибели. Дошло до его сведения, что Турн в этот день приготовился погубить и его и всех знатнейших Латинов для того, чтобы власть присвоить себе одному. Для исполнения своего злодейского умысла избрал было Турн вчерашний день, когда они все собрались на совещание. Вследствие отсутствия его, Тарквиния, которого погубить он Тури желал всего более, умысел отложен. Оттого–то с таким ожесточением Турн бранил его, что он своим замедлением воспрепятствовал осуществиться его намерениям. Ему Тарквинию донесли, что у Турна в доме собрано множество оружия. Правда ли это, или нет — можно сейчас удостовериться, и он Тарквиний приглашает их идти вместе с ним к Турну.» Дело это самим Латинам казалось вероятным и вследствие решительного и неукротимого характера Турна; предположение это подтверждали, по–видимому, его вчерашние речи и промедление Тарквиния, которое могло остановить исполнение его умысла. Таким образом они последовали за Тарквинием, подготовленные уже ему поверить, если найдено будет оружие, если же нет, то они сочли бы все за пустое. Когда они пришли в дом Турна, он еще спал; вооруженная стража разбудила его и обступила. Рабы его, из любви к господину, хотели защищать его силою, но их перевязали и, обыскав дом, нашли во всех углах его множество скрытого оружия. Тогда по–видимому не оставалось более сомнения; Турна заключили в оковы, и потом Тарквиний созвал Латинов на собрание. Негодование их против Турна уже не знало пределов, и как улика посреди собрания лежали, найденные у Турна в доме, мечи. Он был осужден на небывалый род казни; его бросили в Ферентинский источник, завалив сверху ветвями дерев и каменьями, и таким образом он там погиб.
52. Созвав Латинов снова на собрание, Тарквиний сначала похвалил их за то, что они присудили Турна, замышлявшего сделать убийствами переворот, к наказанию, которое он заслужил. Потом Тарквиний сказал следующее: «хотя мог бы он удовольствоваться применением к Латинам договора Альбанцев с Туллом, по которому Альбанцы и их колонии (а Латины, как известно, ведут свое происхождение из Альбы), поступили в полную от Римлян зависимость. Впрочем, считает Тарквиний полезнее для обоих народов возобновить этот договор: лучше для Латинов быть соучастниками процветания Римского государства, чем постоянно или ждать или терпеть ужасы войны, которые уже они испытали при Анке и при отце его, Тарквинии.» Латины без труда согласились на это, хотя по договору они признавали над собою власть Римлян. Но и знатнейшие из Латинов держали сторону Тарквиния и еще свежий пример Турна показывал, чего должны были ожидать те, которые пошли бы против его воли. Таким образом возобновлен союзный договор, и в силу его Тарквиний приказал всем молодым людям Латинского племени в известный день собраться в Ферентийскую рощу. Они явились, по определению Римского царя, из всех Латинских городов. Тарквиний для того, чтобы Латины не составляли одного целого, не имели общего вождя и скорее утратили свою национальность, перемешал их с Римлянами, каждую сотню на половину составив из Латинов, а другую из Римлян. Удвоив таким образом число сотен — Тарквиний выбрал сотников.
53. Несправедливый и жестокий внутри государства, Тарквиний был хорошим полководцем и в этом, по крайней мере, отношении был сколько побудь достоин своих предшественников. Он первый начал войну с Вольсками, продолжавшуюся с тех пор на двести лет после него, и взял у них приступом город Суессу Помецию. От продажи военной добычи составилась сумма сорока талантов золота и серебра. На эти деньги он задумал воздвигнуть храм Юпитера в таком виде и размерах, чтобы он был достоин величия отца богов и людей, его Тарквиния, властвующего над Римским народом и самого места. На этот предмет Тарквиний отложил деньги, вырученные от продажи пленных. Потом начал было Тарквиний войну, которая не увенчалась столь блестящим успехом, как первая. Он без успеха приступал к соседственному городу Габиям, и был отбит с уроном от его стен. Отказавшись таким образом от надежды взять силою Габии, Тарквиний прибегнул к обману и хитрости, средствам не в духе Римского народа. Он, по–видимому, отказался от мысли продолжать войну с Габиями и занялся построением храма Юпитеру и другими внутренними делами, а Секст, младший из его трех сынов, по соглашению с отцом, явился в Габии перебежчиком; там он жаловался его жителям на неслыханную жестокость отца: «Не довольствуясь изливать злобу на чужих, уже он обратил ее на своих детей. Число их кажется ему в тягость и ему хочется туже пустоту водворить в семействе, какая у него в сенате. Для него ненужно иметь потомства и наследников. Таким образом избегнув гибели, устроеиной было ему отцом, он ищет безопасного убежища у его врагов. Пусть они — жители Габий — не думают, что Тарквиний отказался от мысли о войне с ними; он только отложил её на время, и подстерегает случая напасть на них врасплох. Если у них не найдет он убежища, то он будет скитаться по Лациуму, а оттуда отправится к Вольскам, Эквам и Герникам, пока он отыщет народ, который сумеет взять под свою защиту детей, беззаконно преследуемых отцом. Он не теряет надежда найти племена, которые воспламенятся славою войны против беспокойного народа Римлян и невыносимого тиранства их царя.» Не оставляя времени на размышление жителям Габии, Тарквиний, как бы в негодовании хотел уже их оставить, но они удержали его ласковыми речами. Им казалось довольно вероятно, что человек, столь бесчеловечный к своим подданных и союзникам, не пощадил своих собственных детей; казалось, что в неистовой злобе, он ее наконец, если не на кого будет больше, обратит на себя. Прибытие же сына Тарквиниева, по–видимому, было благоприятным для жителей Габий событием; при его содействии они надеялись вскоре войну, угрожавшую их городу, перенести под стены Рима.
54. Они не замедлили вскоре допустить С. Тарквиния к совещанию об общественных делах. Тут он сказал, что в прочих делах совершенно соглашается он с мнением их старейшин, которым они конечно больше известны; но может он предложить свои услуги в войне, которую начать и они согласны; он может ею управлять тем с большим успехом, что ему известны хорошо силы и средства обоих народов и что он убежден в нерасположении Римлян к царю за его тиранство, которое наконец стало невыносимо для его собственных детей. Таким образом Секст Тарквиний мало–помалу склонил старейшин города возобновить войну с Римлянами; а сам с отрядом отборных молодых людей делал удачные набеги для грабежа в Римскую область. Действия Секста вполне соответствовали его словам, и скоро он приобрел до того полное доверие жителей Габий, что они избрали его своим вождем в начавшейся войне. Тут в происшедших незначительных сражениях перевес был на стороне Габийцев. Тогда они, как знатнейшие, так и простой народ не знали меры своей радости; им казалось, что сами боги в знак милости послали к ним вождем Секста Тарквиния. Расположение воинов своих, деля с ним все воинские труды и щедро разделяя добычу, он снискал до того, что был в Габиях таким же неограниченным повелителем, каким отец его в Риме. Видя, что он все может сделать, что бы ни захотел, Секст отправил в Рим одного из своих приближенных к отцу спросить: «что ему теперь остается делать, а Габии, по воле, богов, в его полной власти». Вероятно считая посланного не совсем достойным доверия, Тарквиний на словах ему ничего не отвечал, а, как бы обдумывая, что ему сказать, сошел в сад вместе с посланным сына и гуляя там молча, палкою сбивал маковые головки. Тщетно ходил за ним и просил ответа посланный сына: не дождавшись его, он возвратился в Габии и сказал Сексту, что отец его или в досаде, или от зависти, а может быть по своей врожденной надменности не дал ему никакого ответа. Тут посланный рассказал все подробности своего свидания с Тарквинием. Секст понял, что хотел высказать ему стороною отец. Он истребил знаменитейшие лица в городе: одних сам своею властью, а других обвинив перед народом. Они были казнены гласно, а другие, на которых нельзя было возвести никаких основательных обвинений, тайно. Одни добровольно удалились из города, а другие отправлены в ссылку, а имения их и казненных граждан разделены черни. Таким образом она, видя свои частные выгоды, равнодушно смотрела на общественные бедствия. Тогда Секст город Габии, подавив в нем всякое противодействие, беззащитный и лишенный лучших граждан, беспрепятственно отдал во власть царя Римского.
55. Подчинив себе Габии, Тарквиний заключил мир с Эквами, а с Этрусками возобновил союзный договор. Потом он обратил все свое внимание на внутренние дела и особенно на главное предприятие, составлявшее его задушевную мысль: на Тарпейской горе воздвигнуть храм Юпитера, такой, который был бы достойным памятником его имени и царствования. Один Тарквиний — отец дал обет его воздвигнуть, а сын его исполнил обет отца. Нужно было очистить место, на котором должен был стоять храм Юпитера, от мест поклонения другим богам; а потому гаданием птиц положено было снести все небольшие храмы, в этом месте устроенные Тацием, царем Сабинским по обету, данному им в начале битвы, происходившей в этом месте с Римлянами. Тут–то, если верить преданию, боги ясно обнаруживали свою волю относительно будущего величия Рима. Переселение всех прочих храмов разрешено было гаданием птиц, кроме храма Термина. Это принято за предвещание, что если бог рубежа, один из всех богов, не согласился сойти с своего места, то тем показал он будущую прочность и крепость Римского государства, За этим предзнаменованием долговечности Римского владычества последовало другое, указывавшее на огромные будущие его размеры. Говорят, что когда рыли основание храма, то там показалась производившим работы человеческая голова совершенно целая, как живая. Это чудесное явление ясно предвещало, что Рим будет главою и столицею целого мира. В таком смысле растолковали его все гадатели, какие находились в Риме и какие нарочно для этого были вызваны из Этрурии. Обнадеженный этим царь не щадил издержек; таким образом денег, вырученных от продажи военной добычи взятой в Помеции и которыми Тарквиний думал привести к концу всю постройку, едва достало возвести первые основания храма. Потому охотнее соглашусь я с мнением Фабия — притом же он и вернее что этих денег было только сорок талантов, тем с мнением Пизона, который говорит, что Тарквиний отложил на постройку храма сорок тысяч фунтов серебра. Трудно полагать, и чтобы такая огромная сумма была выручена от продажи военной добычи, взятой в одном городе и чтобы её достало только на возведение одних оснований храма, как бы он ни был великолепен.
56. Спеша окончить храм, Тарквиний призывал мастеровых из Этрурии и других мест; притом не только не щадил он на это общественной казны, но и употреблял в работу народ. Обремененный и без того военною службою, он, впрочем, без ропота работал, утешаясь, что созидает храм богу. Но потом Тарквиний употребил его труд на работы не столь благочестивые, а еще более трудные: воздвигал амфитеатр или места для зрителей в цирке и вел под землею огромный водосток, назначенный вмещать в себе нечистоты со всего города. С громадностью этих предприятий вряд ли сравнится какое–нибудь и из сооружений нашего времени. В таких–то работах Тарквиний находил занятие народу. Считая избыток народонаселения излишним бременем и желая поселениями распространить пределы своей власти, он вывел их в Сигнию и в Цирцеи, и таким образом приготовил два оплота Риму и с моря и с сухого пути. Когда он погружен был в эти предприятия, случилось странное чудо. Из деревянной колонны выполз уж и распространил ужас и трепет в царском дворце. Тарквиний не столько испугался этого явления, сколько озабочен был тем, что оно предвещает. Доселе для истолкования общественных чудесных явлений употребляемы были гадатели из Этрурии; но как это совершилось в его доме и, по видимому, относилось только до самого Тарквиния и его семейства, то он решился отправить за истолкованием, к самому знаменитому тогда во всех странах мира, Дельфийскому оракулу. Столь важного поручения он не решился вверить никому, кроме собственных детей, и потому отправил в Грецию двух сыновей Тита и Арунса через страны и моря, дотоле Римлянам неведомые. В числе сопровождавших сыновей Тарквиния находился Л. Юний Брут; он был сын сестры Тарквиния и вовсе был не тех способностей, каких его считали. Видя, что царь избил всех знатнейших людей в государстве и между прочим и его брата, Л. Юний счел за самое благоразумное вести себя так, чтобы ни дарованиями ума, ни богатствами не навлечь на себя внимания, а следственно и зависти царя и видя, что мало защиты в законах, хотел иметь ее в своем мнимом ничтожестве. А потому он притворился совершенным дураком и давал царю полную свободу поступать, как ему заблагорассудилось, и с ним и с его имуществом. За это он получил прозвание брута и в тишине, дожидаясь лучших времен, скрывался в нем освободитель народа Римского. И в этом случае он сопровождал Тарквиниев более в качестве шута, чем их приближенного. Говорят, он поднес Аполлону в приношение золотую палку, вставленную в простую роговую, иносказательно обнаруживая, что он за человек. По прибытии в Дельфы, сыновья Тэрквиния, исполнив поручение отца, вздумали спросить Дельфийский оракул, кому из них будет принадлежать власть над Римом. Из глубины пещеры раздался голос: «тому из вас, молодые люди, будет принадлежать власть над Римом, кто первый из вас поцелует свою мать.» Оба Тарквиния положили скрыть ответ оракула от брата своего Секста, оставшегося в Риме и таким образом устранить его от престолонаследия, а решить жребием, кому из них двоих по возвращении в Рим поцеловать первому мать их. Брут, совершенно иначе понимая ответ Дельфийского оракула, как бы нечаянно споткнувшись, упал на землю и поцеловал её, зная, что она–то и есть общая мать всех людей. Затем он с сыновьями Тарквиния возвратился в Рим, где в то время делались большие приготовления к войне с Рутулами.
57. Город Ардея принадлежал народу Рутулам, в то время и в тех местах знаменитому своими богатствами. Это было главным поводом к войне; царь Римский хотел и сам пополнить свою казну, истощенную большими постройками; и вместе воинскою добычею смягчить сколько–нибудь умы народа, негодовавшего за то, что он занимал его постройками и другими рабскими работами. Сначала Тарквиний попытался было взять Ардею приступом; но когда это не удалось, то он вынужден был прибегнуть к осадным работам. В лагере под Ардеею, как обыкновенно случается в войнах продолжительных, не ожесточенных, вели довольно веселый образ жизни, но конечно более люди знатные и богатые, чем простые. Сыновья царские проводили даже время в постоянных пиршествах. Случилась раз попойка у Секста Тарквиния; в ней участвовал Коллатин Тарквиний, сын Егерия. Зашел разговор о женах; каждый из собеседников превозносил свою. Завязался сильный спор. Коллатин на это сказал: «слова тут совершенно бесполезны и не решат их спора, а несколько часов времени могут удостоверить, сколько превосходит других женщин его супруга Лукреция. Тяжело ли им, молодым людям, во цвете сил и здоровья, сесть на коней и лично удостовериться, чем занимаются их жены. Таким образом дело откроется само собою, потому что приезд их будет для их жен совершенно неожиданным.» Разгоряченные вином юноши немедленно согласились на это испытание и, сев на коней, поскакали в Рим. Они прибыли туда при наступлении ночи, а из Рима отправились тотчас же в Коллацию. В противоположность женам сыновей царских, которых застали пирующими со своими сверстницами, Лукреция, несмотря на позднее время ночи, сидела за работою среди служанок, запятых ею же, и в таком виде застали ее молодые люди. Таким образом ей они отдали должную дань справедливости. Ласково встретила Лукреция мужа и гостей его; довольный своею победою, муж радушно угощает царских сыновей. Но тут Сексту Тарквинию вскружила голову гибельная страсть, во что бы то ни стало владеть Лукрециею; красота её и стыдливость возбудили в нем неумеренные желания. На этот раз молодые люди, проведши ночь в пиршестве, возвратились в лагерь.
58. Через несколько дней, Секст Тарквиний, не сказав об этом нечего Коллатину, явился к нему в дом, в сопровождении только одного служителя. Он был ласково принят (никто не знал его бесчестных намерений) и отведен после ужина в особенную комнату для ночлега. Сильная страсть не давала ему покою и он, дав всем уснуть, счел минуту удобною для исполнения своих намерений и отправился к спящей Лукреции. Положив ей на грудь руку, он сказал: «я — Секст Тарквиний; если ты закричишь, то умрешь в сию же минуту!» В страхе проснувшись бедная женщина видит над собою обнаженный меч и помощи ни откуда. Тарквиний стал ей расточать слова любви и убеждения, перемешанные с угрозами; но все средства, какие только могут подействовать на женщину, оставались бесполезными перед целомудрием Лукреции. Видя, что она упорствует, и что самый страх смерти на нее не действует, Тарквиний стал ей грозить бесчестьем; он ей сказал, что, умертвив ее, рядом с нею положит мертвого нагого раба и скажет, что он ее заколол, застав в постыдном прелюбодеянии; Перед страхом бесчестия — целомудрие, дотоле упорно защищавшееся, уступило низкой похоти, и Тарквиний оставил Коллацно, довольным, что удовлетворил свое желание. Лукреция в величайшем горе немедленно отправила нарочных гонцов, одного в Рим к отцу, а другого в Арденский лагерь к мужу — просить их, чтобы они взяв, каждый с собою по одному верному другу, приехали к ней немедленно; что случилось дело страшное и недопускающее медленности. Сп. Лукреций взял с собою П. Валерия, сына Волезова, а Коллатин Л. Юния Брута, который у него случайно находился в то время, когда прискакал гонец от жены. Они застали горестную Лукрецию в её покое. Увидав своих, она зарыдала. Муж спросил ее: «здорова ли она?» «Может ли — отвечала Лукреция — быть здорова женщина, утратив стыд и честь? Что после того остается? Коллатин! Твое брачное ложе носит еще следы пребывания в нем твоего соперника! Впрочем, тело одно изнасиловано, душа же осталась чистою; смерть моя пусть служит тому доказательством. Дайте же мне ваши правые руки и честное слово, что вы отомстите за меня, и что насилие это не останется безнаказанным. В прошлую ночь Секст Тарквиний отплатил за гостеприимство, как смертельный враг; пришед ко мне с обнаженным мечом, он вынес отсюда торжество, которое будет стоить жизни мне, но и ему, если только вы достойны носить имя мужей.» Клянутся все и вместе утешают её, обвиняя одного лишь Тарквиния. Они говорили ей, что не тело грешит, а душа; где же намерения согрешит не было, там нет и вины. «Ваше дело — отвечала Лукреция — отдать должное виновнику злодеяния. Не сознавая за собою греха, все таки я должна умереть. Да не будет мой пример оправданием для безнравственных женщин!» Сказав это, Лукреция вынула кинжал, который был спрятан у нее под платьем, и вонзила себе в сердце. Она упала на руки мужа и отца, не могших удержать криков ужаса и горести, и испустила дыхание.
59. Между тем как другие предавались горести, Брут извлек кинжал из груди Лукреция и, держа его окровавленный веред собою, громким голосом произнес: «клянусь этою, столь чистою до совершения Тарквинием злодейства кровью и да будут боги мне в том свидетелями, что я отныне буду преследовать мечом, огнем и всеми зависящими от меня средствами Л. Тарквиния Гордого с его преступною женою и всем его родом, и что не потерплю отныне ни ему и ни кому другому царствовать в Риме.» Затем он передал кинжал Коллатину, а после него Лукрецию и Валерию. Все они дивились, откуда взялись вдруг такая смелость и присутствие духа в Бруте, от которого менее всего можно было этого ожидать. Все присутствовавшие тут повторили за Брутом его клятву и, забыв горе для жажды отмщения, последовали за Брутом, взявшим на себя быть их вождем для изгнания Тарквиниев. Тело Лукреции вынесли из дому на форум. Народ стекся во множестве из любопытства и, узнав ужасное совершившееся злодейство, пришел в негодование. Каждый сам припоминал насилие и притеснение, которого был жертвою со стороны царя. Сильно действовала на умы народа печаль отца Лукреции, а Брут говорил народу, что пора им мужам, носящим имя Римлян, не довольствоваться слезами и бесплодными жалобами, но с оружием в руках восстать на притеснителя. Вся молодежь города вооружились, последовав примеру поданному сначала некоторыми самыми смелыми. Оставив гарнизон в Коллации и поставив у ворот города караулы с целью воспрепятствовать кому–либо дать знать царю о случившемся, Брут с толпою вооруженных устремился к Риму. Тамошние жители с удавлением и страхом видели вступление в город вооруженного отряда; но, видя во главе его знаменитейших граждан, были того убеждения, что они вооружились за дело. Рассказ о гибели Лукреции произвел не менее сильное впечатление в Рим, как и в Коллации. Со всех частей города граждане спешили на форум, где при звуке труб глашатай сзывал народ к трибуну Целеров, которым был тогда Брут. Он сказал речь к народу, в которой он показал, что он совсем не тот человек, каким его дотоле считали. Упомянув о насилии и распутстве Секста Тарквиния, Брут рассказал, как он вынудил Лукрецию удовлетворить его преступным желаниям и тем причинил ей смерть; потом указал на горесть осиротевшего отца, которому геройская смерть дочери готовит позорную казнь от тирана. Он припомнил непомерную наглость самого царя, бедствия и труды народа при производстве водостоков и то, что он Римлян, победителей всех соседних народов, сделал из воинов каменщиками и низкими поденщиками. Припомил он обстоятельства бедственной кончины Сервия Туллия и гнусное злодейство дочери, переехавшей через тело отца. Призвал на помощь богов мстителей отцеубийства. К этому присоединил он вероятно и другие многие злодейства Тарквиниев, еще свежие тогда в памяти народа, но ускользнувшие от пера историков. Он воспламенил народ до того, что он тут же определил лишить престола Л. Тарквиния и осудить его со всем семейством на вечную ссылку из Рима. Составив войско из молодых людей, добровольно предложивших ему свои услуга, Брут отправился в лагерь под Ардею для того, чтобы находившееся там войско вооружить против Тарквиния; а власть в Риме он предоставил Лукрецию, самим Тарквиинем оставленному там в должности префекта. Среди волнения, господствовавшего в Риме, бежала из него Туллия, преследуемая на каждом шагу проклятиями народа; на голову её призывали все встречавшиеся с нею мужчины и женщины — фурий мстительниц за отцеубийство.
60. Услыхав о волнении, произошедшем в Риме, царь в испуге немедленно отправился туда подавить его. Брут, зная о его поездке, свернул с дороги, чтобы не встретиться с ним, и таким образом почтя в одно и то же время разными дорогами Брут прибыл к Ардее, а Тарквиний к Риму. Перед Тарквинием затворили ворота города и объявили ему, чтобы он отправлялся в ссылку. А войско, находившееся под Ардеею, с радостью встретило освободителя Рима; сыновья царские изгнаны из лагеря. Двое последовали за отцом, удалившимся в Этрурию, в город Церы; а Секст Тарквиний отправился в Габии, как будто в свое царство; но там его убили граждане, которых он еще прежде вооружил против себя казнями и грабительствами. Правление Л. Тарквиния Гордого продолжалось двадцать пять лет, а всего времени, когда Рим состоял под управлением царей, протекло двести сорок четыре года. На выборах, произведенных сообразно учреждению Сервия Туллия по сотням, под председательством префекта города — выбраны два консула: Л. Юний Брут и Л. Тарквиний Коллатин.

Книга Вторая

1. Теперь стану я описывать деяния на войне и в мире народа Римского, уже пользовавшегося свободою, под управлением избранных им сановников и под сенью законов, имевших более силы, чем личность человека. Наслаждение вольностью для Римлян было тем полнее, чем свежее было в их памяти тиранство последнего царя. Правление же первых царей было таково, что и в последствии сохранились имена их в памяти народа, как основателей различных частей города, для которых они сама отводили места сообразно увеличению народонаселения. И нет сомнения, что Брут, стяжавший бессмертную славу изгнанием Тарквиния Гордого, поступил бы очень дурно и нанес бы большой вред государству, если бы, увлекаемый излишнею и преждевременною любовью к вольности, исторг власть у кого–либо из предшественников Тарквиния. Нельзя было бы ждать ничего хорошего, когда бы в народе, образовавшемся из пастырей стад и пришельцев разных племен, искавших если не вольности, то безопасности под сенью отверстого для них храма — спозаранку начались внутренние смуты. Что было бы, если бы народ, не находясь более под влиянием страха, внушаемого царскою властью, сделался жертвою внутренних несогласий черни и патрициев и трибунских бурь прежде, чем с течением времени, под влиянием семейной жизни, не слился он в одни народ и не окреп для новой жизни? В несогласиях и смутах распались бы еще не сросшиеся составные части нового государства. Но под сенью умеренного единодержавия народ возмужал, окреп, развился и новая жизнь — вольности, стала для него возможною; он достаточно созрел, чтобы наслаждаться её плодами. Успех вольности состоял не в ограничении царской власти; ею вполне пользовались новые консулы, но в том, что консулов было два и власть их продолжалась только год. Не только все права царской власти, по и внешние её отличия остались и для консулов; только ликторов с пуками положено иметь при себе одному из них, дабы не пугать народ многочисленностью служителей исполнительной власти. Коллатин уступил это право Бруту; стяжав для Рима свободу, он не менее бдительно ее отстаивал. Во избежание могущей последовать в народе перемены образа мыслей вследствие убеждений или даров изгнанного царского семейства, Брут, пользуясь воодушевлением народа, с радостью встретившего вольность, убедил его весь дать клятву, что отныне никто впредь не будет царствовать в Риме. Чтобы усилить сенат, уменьшенный казнями последнего царя и тем придать ему более силы и значения, Брут принял в него знатнейших из всадников и увеличил число сенаторов до трех сот. Оттого между сенаторами было различие: одни, прежние, назывались отцы (patres) в отличие от вновь набранных (conscripti). Этою мерою Брут много содействовал к сближению народа с сенатом и к их единодушию.
2. Потом обращено внимание на религиозные предметы. Так как были некоторые священные обряды, которые были обыкновенно совершаемы всенародно самим царем, то дабы не было в этом отношении заметно отсутствие царей, избран особый для совершения их жрец, получивший название царя жертвоприносителя. Его подчинили первосвященнику для того, чтобы носимое им титло царя впоследствии не обратилось к ущербу свободы, забота об обеспечении которой была тогда главною в умах народа. Она дошла даже до излишней щепетильности и в самых незначительных вещах и таким образом превзошла меру должного. Даже имя одного из консулов, безо всякого с его стороны повода, возбудило подозрительность народа. Граждане толковали промеж себя: «что в роде Тарквиниев слишком сильна привычка царствовать. Первый из них вступил на престол Тарквиний Приск; за ним был Сервий Туллий. Но и в этом промежутке времени род Таркиниев не оставил своих притязаний, и Л. Тарквиний Гордый присвоил себе власть царскую силою, как бы наследственную собственность своего рода. Тарквиния Гордого изгнали, но власть — в руках Коллатина; а Тарквинии не умеют жить частными людьми. Самое имя их грозит опасностью вольности.» Такие толки ходили в народ и подозрительность его все усиливалась. Тогда Брут, созвав народное собрание и сначала повторив данную всеми гражданами клятву, сказал: «отныне царская власть не может иметь места в Риме и даже все, что клонилось бы к ущербу или опасности свободы, должно быть устранено. Всеми силами должно об этом стараться и не пренебрегать ничем, что может содействовать к упрочению вольности. Жаль ему применять это к своему товарищу, но общественная польза должна быть дороже всего. Род царей и их имя носит не только гражданин наш, но и человек, облеченный властью: все это опасно для вольности, и народ Римский дотоле не будет считать себя стяжавшим прочную вольность, пока будет в Рим род Тарквиниев.» Обратясь к Коллатину, Брут сказал: «Л. Тарквиний! Избавь добровольно твоих сограждан от опасений, их терзающих. Мы не забыли, что ты содействовал к изгнанию царей. Доверши же сделанное тобою доброе дело и унеси с собою последнюю память о царях. Ручаюсь тебе, что твои сограждане не только позволят тебе взять с собою все твое имущество, но и щедро придадут к нему, буде имеешь нужду. Расстанемся друзьями, уничтожь повод может быть к неосновательному опасению. Народ только тогда будет убежден, что наслаждается прочною свободою, когда, с удалением из стен Рима последнего Тарквиния, исчезнет с ним память о власти царей.» Сначала Коллатин до того был удивлен и поражен словами Брута, которых он вовсе не ожидал, что не мог сказать ни слова. Потом, когда он начал было говорить, его обступили знатнейшие граждане и просили неотступно о том же, о чем просил его уже Брут. Но более всех подействовали на Коллатина убеждения его тестя, Сп. Лукреция. Этот почтенный и уважаемый старец сказал ему, чтобы он уступил единодушным просьбам сограждан. Тогда Тарквиний Каллатин, опасаясь, что по истечении срока его служения, он, будучи частным человеком, вынужден будет по неволе сделать то, о чем теперь его просили и притом с потерею имущества и другими может быть оскорблениями, сложил с себя консульство и удалялся со всем своим домом и имуществом в город Лавиний. Брут предложил на утверждение народа декрет сената о том, что весь род Тарквиний осуждается на вечную ссылку.» Товарищем консульства на выборам по сотням избран Брутом П. Валерий, тот самый, который принимал деятельное участие в изгнании царей.
3. Все ожидали, что Тарквинии не откажутся от своих притязаний и будут их поддерживать войною, но случилось это не так скоро. А недавно приобретенная свобода едва было не сделалась жертвою — чего менее всего опасались — коварства и измены. В Риме некоторые знатные молодые люди, бывшие друзьями Тарквиниев и разделявшие их разгульный образ жизни, привыкли к своеволию и с сожалением видели порядок вещей, положивший ему конец. Теперь, когда все граждане пользовались равными правами, не было места своеволию и потому эти молодое люди смотрели на успехи вольности, как на уменьшение их личного значения. Они говорили друг другу: «что царь также человек и что на него могли действовать просьбы; он мог защитить и в правом, и в неправом деле: от него можно было ждать и наград и милости. Он мог разгневаться, но мог и простить. Законы же — глухи, неумолимы; они полезнее для человека бедного, чем для сильного и могущественного. Не милуют они и не прощают, если кто подпадет их ответу. А трудно по слабости природы человеческой жить так, чтобы не сделать ничего дурного.» Таким образом недовольство новым порядком вещей существовало. Тут пришли послы Тарквиниев — просить выдачи их имущества; о возвращении же их самих не было и речи. Они изложили перед сенатом предмет своего посольства и несколько дней прошло в обсуждении — возвратить ли Тарквиниям имущество их, или не возвращать. Не возвратить значило подать повод к войне, а возвратив Римляне вручали сами Тарквиниям средства и способы к ведению ее. Между тем послы, по–видимому, только хлопоча о возвращения Тарквиниям имущества, на самом дел старались также о восстановлении в их пользу царской власти. Будто бы ходатайствуя о видимой цели своего посольства, они посещали знатнейшие лица и в том числе молодых людей, о которых мы говорили выше, и старались выведать их образ мыслей. Встретив с их стороны сочувствие, они вручили им письма Тарквиниев и совещались с ним о том, как бы впустить их ночью тайно в город.
4. Сначала приняли участие в заговоре братья Вителлии и Аквилии. Сестра Вителлиев была за консулом Брутом и у нее от него было два сына, уже достигавшие юношеских лет — Тит и Тиберий. Их увлекли также в заговор их дяди. Участвовали в нем и другие молодые люди знатных фамилий, но по отдаленности времени история не сохранила нам их имен. Между тем в сенате мнение о возвращении Тарквиниям их имущества восторжествовало. Послы в этом самом нашли предлог помедлить в Риме, выпросив у консулов время на отыскание и снаряжение подвод, на которых они должны были увезти имущество бывшего царя и его семейства. А между тем послы все время проводили в совещаниях с заговорщиками и наконец успели их убедить — дать им от себя письмо к Тарквинию. Иначе — говорили послы — все, что они скажут о столь важном деле, будет сочтено пустяками. Письмо это, долженствовавшее служить к успешному окончанию заговора, было причиною гибели в нем участвовавших. Накануне отъезда послов, они ужинали у Вителлиев. Тут, удалив всех посторонних свидетелей, заговорщики толковали промеж себя о средствах привести в исполнение свой умысел. Их подслушал один невольник, давно подозревавший что–то не доброе; но он дожидался, чтобы иметь в своих руках доказательства истины своих догадок того, чтобы заговорщики вручили письмо послам Тарквиния. Узнав, что письмо это уже им вручено, он тотчас донес консулам и те немедленно без шуму прибыли в дом Вителлиев и застали все там так, как им было донесено, прежде всего приняла они миры к отысканию письма, как главной улики заговорщиков. За тем изменников немедленно заключили в оковы. Участь послов так же несколько времени была предметом рассуждения; однако народное право в них уважено, хотя они вели себя так, что с ними следовало поступить, как с явными врагами.
5. Об имуществе Тарквиниев, уже было им присужденном, снова доложено консулами сенату, не обращая внимание на состоявшееся прежде определение. Сенат, под влиянием раздражения причиненного угрожавшею было опасностью, определил не возвращать его, а равно и не брать в общественную казну, а отдать народу на разграбление. Таким образом граждане, разделив себе имущество Тарквиниев, не могли более помышлять об их возвращений или о возможности примирения с ними. Поле между городом и рекою Тибром, составлявшее частную собственность Тарквиниев, посвящено Марсу и впоследствии получило наименование Марсова поля. Предание говорит, что в то время на нем был хлеб, уже готовый для жатвы; но убирать его, как освященный, было грешно и потому множество народу, скосив его с соломою, таскали его корзинами и бросали в Тибр. Река в то время, как обыкновенно бывает в жары, была очень мелка. Брошенная в большом количестве солома остановилась на бывших в реке мелях и сама стала задерживать на себе ил, уносимый водами реки. Таким образом мало–помалу на этом месте от наносов образовался остров. Впоследствии сделана еще тут насыпь и на, укрепленной ею, поверхности острова воздвигнуты храмы и портики. Имущество Тарквиниев было отдано на разграбление, а заговорщики, как изменники отечеству, осуждены на смертную казнь. Приговор приведен в исполнение и тем замечателен, что отец, в качестве консула, должен был быть свидетелем казни сынов своих и виновником осуждения их и смертной казни был тот, кому нельзя было по естественному чувству быть и зрителем. Стояли привязанные к столбам, молодые люди первых семейств в город; но из них всех более обращали общее внимание и оставляли в тени всех прочих сыновья консула. Все присутствовавшие жалели не столько об их казни, сколько о вине, которою они её заслужили. В безрассудстве хотели несчастные предать царю тирану, а теперь изгнаннику, в первой же год возникшей вольности — отечество, отца своего, избавившего его от ига тирана и положившего начало консульству в доме Юниев, сенаторов, народ, одним словом все, что людьми устроено и богами освящено в Рим. Консулы вышли и сели на свои места. По их приказанию ликтору, раздев заговорщиков, наказали их розгами и потом отрубили им головы. А между тем внимание всех обращено было не на виновных, Но на несчастного отца, который во все время казни не отвел глаз от её места, не изменился в лице и забыл, казалось, в мысля об общественном благе свою частную скорбь. Наказав виновных, положено наградить доносчика для того, чтобы на будущее время осталась память с одной стороны страха наказания, а с другой соблазн награды. Донесшему рабу дано денежное награждение из общественной казны, вольность и право гражданства. Это был первый кажется пример отпущения на волю с дарованием права гражданства (vindicta). Некоторые полагают, что этот род дарования свободы рабам получил название от раба, открывшего заговор в пользу Тарквиниев. Говорят, что его звали Виндицием, и потому получившие свободу с этим родом наименования, вместе с нею получали и права Римского гражданства.
6. Получив известие о случившемся, Тарквиний не только был огорчен, что надежды его, столь близкие к осуществлению, рассеялись, но и взбешен, видя и на будущее время неизбежность рассчитывать на хитрость и коварство. А потому он решился прибегнуть к открытой войне; он посетил все города Этрурии, прося защиты; особенно ходатайствовал он о помощи у Веиентов и жителей Тарквиния. Он их умолял: «не дать ему и детям его, ведущим от них происхождение, погибнуть самим бедственным образом, быв недавно главою такого государства. Другие из пришельцев достигали царской власти в Риме; но он, наследственный царь, заботившийся только о процветании Рима, изгнан оттуда предательским заговором своих же родных. Они, не считая себя каждый порознь достойными взять себе царскую власть, разделили между собою её права, а имущество его они отдали на разграбление народу, чтобы сделать и его соучастником совершенного ими злодейства. Он домогался возвращения ему отечества и царского престола, и достойного возмездия неблагодарным гражданам. Он их умоляет об их содействий и помощи и представляет для них благоприятный случай отмстить за их старые обиды, за поражение столько раз их войска Римлянами и за отнятие у них части поля.» Слова Тарквиния подействовали на Веиентов; они возымели надежду, по крайней мере под предводительством Римлянина, отмстить за прежние поражения и возвратить утраченное, и готовятся к войне, не щадя угроз. На жителей Тарквиний имеет влияние самое имя изгнанного Римского царя и родственное с ними происхождение; льстило их народному самолюбию, что их соотечественник облечен в Риме царскою властью. Таким образом — войска этих обоих городов двинулись за Тарквинием — внести воину в Римскую область и возвратить ему престол. Когда они проникли в Римскую область, то им на встречу вышли оба консула с войском. Валерий вел пешее войско в виде карре, а Брут с конницею шел впереди, отыскивая неприятеля. В неприятельском строю также впереди была расположена конница под начальством Арунса Тарквиния, царского сына, а сам царь следовал за ним с легионами; Арунс издалека признал по ликторам консула, а, приблизясь, увидал, что это Брут. Гнев разгорелся в груди Арунса: «вот тот, — сказал он, — кто нас лишил отечества и сделал изгнанниками. Теперь он величается, окружив себя знаками почести, у нас похищенными. Боги, защитники царей, будьте мне помощниками.» С этими словами Арунс, подстрекнув шпорами коня, бросился на Брута. В то время обыкновенно вожди начинали бой; видя, что Арунс ищет его, Брут тотчас выехал к нему на встречу. Противники с таким ожесточением устремились друг на друга, что в желании нанести смерть противнику, не приняли мер к собственному сохранению. Их копья, пролетав сквозь щиты, пронзили их обоих и они свалились с коней мертвые, это послужило началом сначала сражения конниц, а потом и подошедшая с обеих сторон пехота завязала дело упорное; оно кончилось ни чем; решительной победы не было ни на чьей стороне. Правые крылья и той и другой армии победили, а левые потерпели поражение. Веиенты, столько раз уже побежденные Римлянами, и на этот раз не выдержали их натиска и обратились в бегство. А Тарквинское войско, в первый раз еще на поле битвы сошедшееся с Римским, не только устояло, но и принудило Римлян к отступлению.
7. Несмотря на такой нерешительный исход битвы, робость овладела соединенным неприятельским войском и оно, отказавшись от своих намерений, ночью разошлось по домам. Рассказывают, что битва эта сопровождаема была чудесными явлениями. В следующую за нею ночь, среди глубокой тишины, раздался громкий голос из Арсийского лесу — то был по народному верованию, голос Сильвана — произнесший следующие слова: «Этрусков на поле битвы пало одним больше, чем Римлян и потому победа остается за последними.» Так и сделалось: Римляне оставили поле битвы победителями, а Этруски ушли с него, признав себя побежденными. Когда рассвело и ввиду не оказалось неприятелей, то консул П. Валерий велел обобрать оружие убитых врагов и торжествуя возвратился в Рим. Тут он отдал телу Брута последние почести с такою пышностью, какая только возможна была в те времена. Но не пышность делает честь памяти Брута, а всеобщая о нем скорбь его сограждан. Особенно отличились ею матери семейств; в течение целого года носили они по нем траур, как по отце родном в благодарность, что он отмстил за оскорбленную честь женщины. Оставшийся консул не замедлил испытать непостоянство благосклонности народа; он сделался жертвою не только зависти, но и самих черных подозрений. Стал ходить слух, будто он домогается царской власти; основание к нему служило то, что Валерий никого не избрал себе товарищем вместо убитого Брута, а на вершине Велийского холма строил себе дом. Говорили, что он готовит там себе неприступную крепость. С негодованием узнал консул, что такой нелепый слух находит доверие в народе. Он созвал народное собрание и взошел на свое место, приказав стоявшим около ликторам преклонить перед народом пуки. С удовольствием видели граждане, что консул, преклоняя перед ними знаки своей власти, тем самим сознает, что вся сила и власть заключается в народе. Когда воцарилась в народе тишина, то консул стал говорить: «счастлив мой товарищ, которому судьба дозволила умереть за отечество, освободив его, и умереть тогда, когда слава его еще не породила зависти. Я же остался в живых для того, чтобы пережить собственную славу и сделаться жертвою зависти и клеветы. Я — еще недавно освободитель отечества, причислен к шайке Аквилиев и Вителлиев. Неужели нет для вас добродетели, нет заслуг, которые поставили бы человека выше ваших подозрений. Мог ли я, доказав на деле самую ожесточенную ненависть к царскому роду, ожидать, что на меня самого падет подозрение в желании присвоить себе царскую власть? Мог ли я думать когда–либо быть предметом опасения для моих соотечественников даже и в том случае, если бы я избрал себе жилище в самой крепости на Капитолийском холме? Такого–то вы выгодного мнения о мне самом и о моей славе? До того ли мало доверия питаете вы ко мне, что для вас важнее знать, где я живу, чем, как я живу? Успокоитесь, Квириты! Да не тревожит вас опасением за вашу вольность дом Л. Валерия! Холм Велийский будет вне ваших подозрений! Дом мой не только перенесу я вниз, но даже поставлю у самой подошвы холма, дабы дать вам возможность, живя на нем, иметь всегда меня под вашим надзором. Пусть строятся на Велийском холме те, которые не имеют такого как я несчастья — внушать согражданам опасение за их вольность.» Немедленно Консул отдал приказание все приготовленные для строения материалы снести к подошве Велийского холма и построил себе дом внизу, там, где теперь улица богини Победы.
8. Вслед за тем, консул предложил некоторые законы, которые не только уничтожали всякое подозрение к нему относительно домогательства царской власти, но и возвратили ему вполне расположение народа, вследствие чего он и получил прозвание Публиколы. Особенно понравились народу законы: один об апелляции к народу на все решения судебных властей и другой о предании смертной казни и конфискации имуществ каждого, кто будет домогаться царской власти. Валерий, не желая разделить честь издания этих законов и с товарищем, не прежде избрал преемника Бруту, как издав их. В собрании народа избран консулом Сп. Лукреций. Он по старости и слабости сил не был в состоянии исправлять консульскую должность и умер через несколько дней. На место его избран М. Гораций Пульвилл. Некоторые другие писатели вовсе не упоминают о консульстве Лукреция и вслед за Брутом тотчас говорят о Горацие. Я полагаю, что Лукреций именно потому и забыт, что он, быв консулом, не совершил ничего достойного памяти. В то время храм Юпитера в Капитолие не был еще освещен и потому консулы бросили между собою, жребий, кому из них достанется эта честь. Она досталась Горацию, а Публикола отправился в поход против Веиентов. Родные и близкие Валерия с досадою неумеренною и неуместною видели, что честь освятить столь знаменитый храм досталась Горацию. Всячески старались они ему в том воспрепятствовать. Наконец, видя, что все бесполезно и консул уже взялся рукою за двери храма, вдруг присылают к нему сказать, что «у него умер сын и потому ему, как постигнутому несчастьем, нельзя освящать храм.» Трудно решить, оттого ли, что он не поверил этому известию или такая была в нем сила духа, как бы то ни было, он не обратил внимания на известие ему доставленное и сказав: «ну так вынесите его труп» — продолжал священный обряд, произнес установленные молитвы и освятил храм. Вот события внутренние и внешние, случившиеся в продолжении первого года по изгнании царей. При наступлении следующего года избраны консулами П. Валерий вторично и П. Лукреций.
9. Между тем семейство Тарквиниев искало убежища у Ларта Порсены, Клузийского царя. Тут бывший царь Римский представлял ему и вместе умолял: «что необходимо ему Порсене их взят под свою защиту, так как они сами уроженцы Этрурии и притом одной с ним крови; что нужно заблаговременно остановить стремление народов изгонять своих царей. Вольность и так имеет слишком много прелести для человека. Если цари не противопоставят дружных усилия остановить стремление народов к освобождению, то скоро везде водворятся равенство; все отличия, все особенные права, все исчезнет навсегда и власть царская — самый лучший дар богов людям — уничтожится совершенно.» Порсена, считая выгодным для Этрусков, чтобы Рим управлялся царем и притом рода с ними единоплеменного, двинулся с войском к Риму. Там сенат встревожился за судьбу отечества более, чем когда–либо прежде: так велико было убеждение в силе Клузинцев и так славно, было имя самого Порсены! Притом не столько страшна была опасность извне, сколько надобно было опасаться непостоянства черни, как бы она в страхе, из желания во что бы то ни стадо сохранить мир, не приняла Тарквиниев и не пожертвовала бы свободою желанию покоя. А потому сенат употребил все зависящие от него средства, чтобы привязать простой народ. Особенное старание принял сенат снабдить город хлебом на случай осады; посланы за ним нарочные в землю Вольсков и в Кумы. Продажа соли, возвысившейся было в цене, отнята у частных людей и правительство само стало ее продавать по определенной цене. Также чернь освобождена от пошлин и налогов, которые обращены на одних богатых людей. Содержание семейства считалось уже достаточною тягостью и повинностью для бедных. Такие благоразумные меры сената были причиною, что несмотря на бедствия и лишения случившейся осады, народ с удивительным единодушием за одно с ним действовал и трудно было решить, высшее или низшее сословие показывало более ненависти к царской власти. Кажется, что впоследствии ни одному частному человеку всеми самыми хитрыми и неправильными средствами, не удавалось снискать в такой степени расположение народа, каким пользовался в то время весь сенат за свои благоразумные и прекрасные распоряжения.
10. С приближением неприятельского войска граждане со всех концов Римской области стекались в Рим, где брались меры к защите города. С одной стороны он был защищен стеною, а с другой рекою Тибром. Мост, существовавший через эту реку, едва было не открыл в город доступ неприятелю. Судьба, которой угодно было спасти Рим, послала ему спасителя в особе Горация Коклеса. Он находился в числе других на карауле у моста. Неприятель, овладев неожиданно Яникульским холмом, стремился с него к мосту. Устрашенные Римские воины, бывшие у него на карауле, стали было бросать оружие и оставлять ряды. Гораций стал их удерживать, убеждая каждого отдельно и стыдя их суждением о них богов и людей. Он им говорил: «тщетно вы будете искать спасения, оставив вверенный вам пост. Если вы уйдете и оставите во власти неприятеля переход через мост, то поверьте мне, вы не замедлите увидеть на Палатинском и Капиталинском холмах еще более врагов, чем сколько теперь видите на Яникульском. А потому, умоляю вас, примите меры к немедленному разрушению моста огнем, мечом, всеми возможными средствами. Я один беру на себя задержать покамест натиск врагов и не пропущу их вперед иначе, как по моему трупу.» Сказав это, Гораций пошел к концу моста, обращенному к неприятелю. С удивлением заметил тот, что из среды отступавших воинов вышел один с оружием на встречу целому войску. Самое удивление неприятеля послужило в пользу Горацию; двое знаменитых происхождением и храбростью Римлян, Сп. Ларций и Т. Герминий, примкнули к Горацию, совестясь оставить его одного. Они трое выдерживали напор неприятеля и приняли на себя все его сильнейшие удары. Уже не много оставалось моста и разорявшие его Римляне отзывали назад его защитников; но Гораций, отослав двух своих товарищей, оставался еще один. С угрозами и презрением отыскивал он глазами знатнейших Этрусков и вызывая их на бой, с упреком им говорил: «низкие орудия прихотей, царей надменных, забыли вы вашу собственную вольность и теперь пришли уничтожать ее и у других!» Прошло нисколько времени в нерешительности. Этруски переглядывались друг с другом, ожидая, кто первый накажет дерзкого врага. Потом, проникнутые стыдом, они с громким криком бросают все свои дротики в Горация. Приняв их на щит и отразив, Гораций, не отступая ни шагу, продолжал отстаивать мост. Тогда неприятель хотел действуя массою столкнуть его с моста. В это самое время раздался треск падающего моста и радостный крик Римлян, видевших, что их работы пришли к желанному концу — поразили неприятеля и приостановили с его стороны нападение. Тогда Коклес, обратясь к реке, сказал. «Отец Тиберин, заклинаю тебя, прими благосклонно меня и мое оружие в твои священные воды!» Совсем как был вооруженный, Коклес бросился в Тибр и благополучно достиг Римского берега, несмотря на град летевших за ним стрел. Так совершил он подвиг, возбуждающий в потомстве более удивления, чем доверия. Сограждане не оставили без награды подвиг Коклеса. Его статуя поставлена на месте, где происходили народные собрания, и дало ему столько поля, сколько он мог опахать кругом в течение целого дня. Частная признательность граждан была не менее велика, как и общественная: во время осады, когда все жители города чувствовали нужду, каждый из них из своего собственного скудного пропитания уделял сколько–нибудь в пользу Горация.
11. Порсена, видя, что его первый приступ отбит, решился прибегнуть к продолжительной осаде. Оставив со стороны Яникула отряды войска для наблюдения, он со всеми прочими силами расположился со стороны поля и у берега реки Тибра. Везде расставил он суда, какие только мог найти — с целью, воспрепятствовать подвозам съестных припасов в Рим, и иметь возможность переезжать на ту сторону для грабежа. В непродолжительном времени такой страх распространился вследствие набегов неприятеля по всей области Римской, что жители вынуждены были даже весь скот, не говоря уже о прочем имуществе, собрать в город и не смели выгонять его за ворота. Консулы давала Этрускам возможность безнаказанно опустошать земли Римские не от того, чтоб они их боялись, но с умыслом. Консул Валерий дожидался только случая, когда многочисленные толпы неприятельские рассеются для грабежа, чтобы напасть на них и заставить их дорого заплатить за причиненные ими опустошения и потому–то он сквозь пальцы смотрел до времени на их набеги. Чтобы заманить неприятеля надеждою добычи, он приказал на следующий день выгнать стада в Эсквилинские ворота, самые отдаленные от неприятеля. Он был убежден, что неприятель узнает об этом от рабов, перебегавших из города вследствие бывшего там от продолжительной осады голода; действительно, так и случилось. Неприятель, услыхав от перебежчиков о выходе стад из города, более многочисленными, чем прежде, толпами, привлекаемый надеждою богатой добычи, переправился через реку. П. Валерий поставил в засаде Т. Герминия с немногочисленным отрядом у второго каменного столба (означавшего мили) по дороге в Габии; а Сп. Ларцию с отборным отрядом молодых людей отдал приказание стоять у Коллинских ворот до тех пор, пока пройдет мимо них неприятель и потом выступить вперед и отрезать неприятелю возвращение к реке. Другой консул, Т. Лукреций, вышел из Невийских ворот с несколькими сотнями воинов; а сам Валерий выходит с отборными силами на Целийский холм, и с ними встретил первый неприятеля. На шум происшедшей битвы Герминий вышел из засады и напал в тыл на Этрусков, сражавшихся с Валерием. Справа и слева — от Невийских и Коллинских ворот раздались военные клики Римлян. Таким образом вышедшие для грабежа Этруски были тут совершенно истреблены; все пути к бегству были им преграждены и этим положен был конец опустошительным набегам Этрусков.
12. Тем не менее осада продолжалась. Дороговизна и недостаток хлеба в Риме были страшные. Порсена надеялся взять город, только находясь под его стенами. Один юноша хорошей фамилии, К. Муций, с негодованием видел, что Рим, стяжав себе свободу, состоит в тесной осаде от тех самых Этрусков, которых войска столько раз обращал в бегство; тогда как, служа царям и находясь в состоянии рабства, ни разу не был в осаде. К. Муций положил смелым и решительным подвигом смыть это бесчестие. Сначала было он хотел, не говоря никому ни слова, проникнуть в неприятельский лагерь: но опасался как бы его, как не имеющего дозволения консулов, не схватили Римские караулы и не сочли за перебежчика; а потому он обратился к сенату, так как мысль о преступлении уже созрела к счастию Рима у него в голове. В сенате Луций сказал: — «Отцы, вознамерился я перейти Тибр и проникнуть в лагерь неприятельский, не для добычи и не с тем, чтобы Этрускам за их опустошения отплатить такими же. Намерен я совершить, если допустят боги, дело гораздо большей важности " Сенаторы изъявили свое согласие. Тогда он отправляется в путь, скрыв под платьем кинжал. Проникнув в лагерь неприятельский, он незаметно втерся в густую толпу, окружавшую царское место. В это время случилась раздача воинам жалованья. С царем рядом сидел его письмоводитель в одинаковой почти одежде и так как он по большой части отпускал воинов, приходивших толпами, то Муций, опасаясь спросить, кто из них царь и тем обличить самого себя, наудачу направил удар и поразил смертельно царского письмоводителя. Совершив убийство, Муций проложил себе дорогу окровавленным кинжалом в испуганной толпе; но на крики её сбежались воины и царская стража, схватив Римлянина, привлекла его к царскому судилищу. Дыша угрозою, не показал Муций робости, а внушал и тут страх: «Знай — сказал он Порсене, что я Римский гражданин, зовут меня К. Муцием. Пришел сюда врагом, с оружием в руках, чтобы убить врага. Смерть встречу не с меньшим мужеством, с каким шел совершить убийство. Римлянину дело привычное — и совершать трудные подвиги, и быть терпеливу в несчастье. Да и не я один дышу такою к тебе ненавистью; я только первый из длинного списка Римлян, ищущих чести тебя убить. А потому ты будь готов и каждый час трепещи за жизнь свою; пусть постоянно перед глазами твоими смерть; она ждет тебя в преддверии твоего жилища. Мы — сколько нас ни есть молодых людей в Риме — объявляем тебе, войну не на живот, а на смерть. Не бойся ни сражения, ни открытой борьбы, а приготовься иметь дело отдельно с каждым из нас.» Царь, разгневанный и вместе испуганный грозящею ему опасностью, приказал развести огонь; страхом пытки хотел он узнать от Муция подробности заговора, о котором тот упомянул. «Посмотри, сказал Муция, обратясь к Порсене — как страшны страдания тела для тех, которым слава дороже всего!» С этими словами он положил правую руку в горевший на жертвеннике огонь. Видя, что Муций совершенно хладнокровно, как бы потеряв сознание, жжет руку на огне, царь пришел в удивление. Вскочив со своего места, он велел слугам оттащить Муция от огня, и сказал ему: «ступай, куда хочешь, юноша. Ты показал себя более врагом самому себе, чем мне. Не мог бы я не похвалить твое редкое мужество, если бы оно служило к славе моего отечества. Теперь же, по праву войны, возвращаю тебе свободу и даю тебе позволение идти безопасно домой». Тогда Муция, как бы в благодарность царю за его великодушный с ним поступок, сказал ему: «Так как ты умеешь уважать мужество и в неприятеле, то я теперь открою тебе то, чего бы ты никогда не узнал от меня твоими угрозами и пытками: триста нас молодых людей лучших семейств в Риме сговорились, какими бы то ни было средствами лишить тебя жизни. Мне первому досталось по жребию; он же укажет за мною других, из которых каждый в свое время будет искать удобного случая лишить тебя жизни».
13. Отпустив Муция — ему дано впоследствии прозвание Сцеволы (левши), так как он потерял правую руку, Порсена отправил послов в Рим. На него сильно подействовала и опасность, им уже перенесенная, — он одолжен быль жизнью только тому, что убийца не знал его в лицо — и еще большая, грозившая вследствие множества еще оставшихся заговорщиков. А потому он решился сам предложить Римлянам условия мира. В них между прочим говорилось и о возвращения Тарквиниев, но так, чтобы только сдержать данное им слово; а Порсена сам знал вперед, что Римляне на это ни за что не согласятся. По мирному договору отнятое у Веиентов поле должно было быть им возвращено, и Римляне за возвращение Яникульского холма должны были дать заложников. По заключении мира на таких условиях Порсена свел войско с Яникульского холма и вслед за тем очистил совершенно Римскую область. Сенат в награду К. Муцию за его подвиг отвел ему в дар поле по ту сторону Тибра, в последствия времени известное под именем Муциевых лугов. Женщины, при таком соревновании доблестей, хотели иметь свою часть славы. Одна девица, по имени Клелия, обманув стражу, вышла из лагеря Этрусков, бывшего недалеко от реки Тибра, со всеми другими Римскими девицами, находившимися там в заложницах, бросилась с ними в реку и, переплыв благополучно через нее под градом летевших вслед неприятельских стрел, возвратила своих сверстниц невредимыми в их семейства. Сначала Порсена разгневался и послал требовать выдачи Клелии, одной из бывших у него заложниц, не хлопоча о прочих. Впрочем, вскоре гнев Порсены сменился удивлением к её подвигу, который он ставил выше Коклесова и Муциева; но все–таки настаивал он на её выдачи, говоря, «что в случае отказа сочтет мирный договор нарушенным; если же она будет выдана, то он, не сделав ей ни малейшего вреда, отпустит обратно к своим». Слово с обеих сторон было сдержано верно. Во исполнение мирного договора, Римляне возвратили Порсене заложниц; а он не только мужественный подвиг их оставил без наказания, но и наградил за него. Осыпав похвалами Клелию, он объявил ей, что дарит ей по её выбору часть заложниц. Она избрала девиц первой молодости, как самых непорочных и, по собственному убеждению заложниц, наиболее подверженных возможности оскорбления со стороны бывшего врага. По водворении мира, Римляне почтили в женщине необыкновенную храбрость небывалым еще для женщин родом почести — конною статуею. На верхнем конце Священной улицы доставлено изображение девицы, сидящей на коне.
14. Такому мирному окончанию войны с Этрусками противоречит, по–видимому, вошедший издревле в употребление обычай, сохранившийся и доныне — продавать вещи царя Порсены. Но он или возымел начало еще во время войны, а не оставлен и по заключении мира, или имел другое миролюбивое происхождение, а не в том смысле, как продается военная добыча, взятая у неприятеля. Всего ближе к истине по моему мнению предание, что Порсена, уходя с войском с Яникульского холма, предоставил Римлянам, терпевшим, вследствие продолжительной осады, страдания голода — свой лагерь, в котором находились большие запасы продовольствия, свезенные из находившейся вблизи и знаменитой плодородием Этрурии. Чтобы предупредить беспорядок, который последовал бы неминуемо, если бы допустить народ так в лагерь, положено было Сенатом продать его с аукциона под именем имения царя Порсены, дав его имя оставленным предметам более из благодарности к дару царя Порсены, чем как означение собственно ему принадлежащих вещей, которые притом же по ходу войны, никогда и не могли быть во власти народа Римского. Отказавшись от войны с Римлянами, Порсена отправил сына своего Арунса с частью войска к городу Ариции для того, чтобы не возвратиться домой без ничего. Сначала жители Ариции оборонялись с трудом, но когда пришли к ним вспомогательные войска Латинов и города Кум, то они решились предложить сами неприятелю бой. В происшедшем сражении Этруски ударили на Арицинов с такою силою, что тут же их сбили и расстроили; но когорты Куманцев, употребили хитрость; они уклонились в сторону и, дав неприятелю расстроиться при погоне за бегущими Арицинами, ударили на него с тылу. Таким образом Этруски, считавшие уже себя победителями, были разбиты; весьма немногие, потеряв вождя, искали спасения в Риме, по неимению другого убежища. Они пришли туда безоружные и в виде просителей. Их приняли весьма радушно и отвели им помещение у граждан. Когда Этруски излечились от ран, то одни отправились домой, разглашая там об оказанном им гостеприимстве; а многие не пожелали расстаться с радушными своими хозяевами. Таковым для поселения отведено место. получившее вследствие этого с течением времени наименование Этрурской улицы (Tuscum vicum).
15. Вслед за тем были консулами: П. Лукреции и П. Валерий Публикола. В этом году наконец явились в Рим послы от Порсены требовать возвращения Тарквиниев. Сенат отвечал, что об этом деле сам отправит послов к Порсене и действительно немедленно отправлены к нему самые почтенные из Сенаторов. Они сказали Порсене: «Сенат Римский прислал их не потому, чтобы не мог дать немедленно ответа царским послам, что для Тарквиниев нет возвращения в Рим; но с тою целью сенат предпочел отправить к царю их, знатнейших из среды себя, мужей, чем дать в Риме ответ послам, чтобы просить царя раз навсегда положить конец настояниям об этом предмете. Они только служат ко вреду взаимного союза обоих народов, скрепленного взаимными одолжениями. Он Порсена просит того, что гибельно для их Римлян вольности, и Римляне находятся в затруднении или, исполнив желание царя, быть вынужденными сами устроить свою гибель или отказать ему, кому они не желали бы отказать ни в чем. Народу Римскому дорога вольность и царская власть у него более невозможна. Скорее Римляне откроют ворота своего города чуждому неприятелю, чем впустят в него изгнанное царское семейство — таково их твердое убеждение. И они уверены, что конец их вольности будет вместе и концом существования Рима. А потому они умоляют Порсену, если он желает добра их городу, оставить их в спокойном обладании свободою. Порсене стало совестно и он уступил, сказав: «если на этот счет вы такого твердого убеждения, то я не стану более твердить вам о том, чего сделать вам невозможно. Да и Тарквиниев не буду более обольщать надеждою на помощь, находясь в невозможности что–нибудь для них сделать. Хотят ли продолжать вести войну или оставаться в покое — пусть во всяком случае ищут себе другого убежища и не будут помехою прочного между нами мира.» Порсена не ограничился словами, но на деле доказал свое истинное желание поддержать с Римлянами мир и доброе согласие. Он возвратил им остальных заложников и поле, но мирному Яникульскому договору, уступленное Веиентам. Тарквинии, потеряв надежду на возвращение в Рим, удалился в Тускул к зятю своему Мамилию Октавию; таким образом мир между Римлянами и Порсеною свято соблюдался.
16. В следующем году, при консулах М. Валерии и П. Постумие, была война с Сабинами, успех в которой был на сторон Римлян, и консулы удостоились почестей триумфа. Но Сабины не отказались от войны и делали большие приготовления. Ввиду этой опасности и довольно вероятной, хотя еще и не объявленной, войны со стороны жителей Тускула — избраны консулами П. Валерий (в четвертый раз) и Т. Лукреций (во второй раз). У Сабинцев произошли внутренние смуты вследствие борьбы двух партий, из коих одна хотела мира, а другая войны; но эти смуты содействовали только к приумножению сил Римского народа. Во главе приверженцев мира у Сабинов стоял Аттия Клавз, впоследствии в Риме известный под именем Аппия Клавдия; уступая перевесу воинственной партии, он, собрав около себя большую толпу клиентов, удалился в Рим из городка Регилля. Новым поселенцам даны права гражданства и земли по ту сторону реки Ания. Таким образом произошла древняя триба Аппиев и в состав её взошли впоследствии все переходившие в Рим из тех мест. Аппий был Припять в Сенат и скоро занял в нем одно из первых мест. Консулы двинулись с войском в область Сабинскую, опустошили её, разбили неприятельское войско и, лишив врага на долгое время возможности вредить, возвратились в Рим, где удостоены были почестей триумфа. П. Валерий, по общему убеждению не имевший себе, равного ни в мире, ни на войне, умер в следующем за тем году, когда консулами были Менений Агриппа и П. Постумий. Снискав себе великую славу, он был до того беден, что когда умер, то нечем было его похоронить и на этот предмет выданы деньги из общественной казны. И по Валерие, как и по Бруту, матери семейств в Риме носили траур целый год. В том же году две Латинских колонии — Помеция и Кора перешли на сторону Аврунков; им объявлена воина. Консулы разбили многочисленное их войско, смело встретившее Римлян на рубеж и военные действия сосредоточились под стенами Помеции. Бой был ожесточенный; кровь лилась не только в сражении, но и после. Мало брали в плен, да и тех, кого брали — не щадили. Даже заложники, в числе трех сот, пали жертвою ожесточения. И в этом году Рим видел триумф консулов.
17. На следующий год консулами были Опитер Виргиний и Сп. Кассий. Бесполезно попытавшись взять Помецию приступом, они прибегли к осадным работам. В отчаянии Аврунки, действуя более под влиянием своего ожесточения, чем каких–нибудь соображений, устремились из города; они вооружены были не столько мечами, сколько огнем. Мигом распространили они по Римскому лагерю пожар и убийства. Они истребили осадные работы Римлян, многих убили, еще больше переранили; в числе раненых был один из консулов, но который — историки не упоминают. Тяжело раненый, он был сброшен с коня и замертво унесен с поля битвы. Таким образом войско наше возвратилось в Рим безуспешно с множествен раненых и в том числе с консулом, за жизнь которого отчаялись. Не мало времени прошло, пока раненые оправились и войско пополнено новыми наборами. Тогда воина началась против Помеции с новыми силами и сильнейшим ожесточением. Осадные работы возобновлены, и Римляне уже готовились взойти на стены, когда осажденные изъявили покорность. Впрочем, с ними поступлено так же, как если бы город был взят силою: старейшинам Аврунков отрублены головы, граждане обращены в рабство, город разрушен до основания, а земли его проданы с молотка. Консулы удостоились почестей триумфа не столько вследствие важности оконченной ими войны, сколько за то, что они удовлетворили общественному ожесточению против Аврунков, отмстив им с такою энергиею.
18. В следующем году консулами были Постум Коминий и Т. Ларций. При них случилось, что во время игр какие–то молодые Сабинцы хотели силою увести с собою несколько торгующих собою женщин. На крик их сбежались Римляне, произошла ссора и дело едва не кончилось побоищем. Ничтожный по–видимому случай угрожал быть поводом к войне. Опасаясь её со стороны Сабинцев, консулы получили достоверное известие, что тридцать разных племен, вследствие убеждений Мамилия Октавия, берутся за оружие. Озабоченные таким стечением затруднительных обстоятельств, граждане в первый раз еще задумали — избрать диктатора. Впрочем, неизвестно, в каком году состоялся выбор диктатора, ни в чье консульство, хотя полагают, что в консульство людей, принадлежавших к партии Тарквиниев; а также нельзя положительно сказать, кто именно был первым диктатором. Впрочем, древнейшие писатели утверждают, что первым диктатором был избран Т. Ларций, а первым предводителем всадников Сп. Касий. Избранные — таково было распоряжение закона о выборе диктатора — должны были уже быть консулами. Да и я полагаю, что Диктатором мог быть избран скорее Ларций, уже бывший консулом, чем М. Валерий, сын Марка же и внук Волеза. Мог ли он, не быв еще консулом, занять место, в котором он был их начальником? Если даже хотели граждане иметь диктатора из этого семейства, то предпочли бы избрать М. Валерия отца, человека, пользовавшегося общим уважением за свои добродетели и уже бывшего консула. Когда в Риме явился диктатор с признаками своей неограниченной власти (впереди его несли секиры), то народ в страхе расположен был к совершенному повиновению. Власть диктатора не представляла как консульская ни возможности апелляции от одного консула к другому и не допускала апелляции к народу; одно оставалось — безусловно повиноваться. Сабины, узнав, что в Риме избран диктатор, сами устрашились, зная, что этот выбор направлен против них. Вследствие этого они отправили послов с просьбою о мире. Послы просили извинить проступок, столь свойственный в молодых людях. Сенат отвечал: — молодым людям можно бы простить, да нельзя простить тем, кто постарше, а они постоянно затевают войну.» Впрочем, ведены были переговоры о мире и дело могло бы уладиться, если бы Сабины согласились — как им было предложено — заплатить сделанные Римлянами издержки на военные приготовления. Но вследствие отказа объявлена война; впрочем в этот год неприязненных действий еще не было.
19. Консулами за Тем были Сер. Сульпиций и М. Туллий; при них не случилось ничего достойного памяти. За ними консулами были Т. Эбуций и К. Ветузий; при них были осаждаемы Фидены, Крустумерия взята и город Пренест от Латинов перешел к Римлянам. В это же время открылась воина с Латинами, готовившаяся с давних пор. Избранные диктатором А. Постумий и предводителем всадников Т. Эбуций двинулись в поход с многочисленным пешим и конным войском и сошлись с неприятелем в Тускуланской области у Регилльского озера. Римляне, услыхав, что Тарквинии находятся при войске Латинян, в негодовании немедленно вступили в битву. Бой произошел самый упорный и ожесточенный, такой, каких еще не бывало. Вожди с обеих сторон не ограничивались распоряжениями, а сами сражались в рукопашном бою один с другим как простые воины. Все начальники с обеих сторон переранены, за исключением одного диктатора Римского. Видя Постумия, в передовом строю его войска отдающего приказания, Тарквиний Гордый, забыв свою старость и изнеможение сил, пришпорил копя и бросился на Постумия; но сам был поражен ударом с боку. Его воины, видя опасность, бросились к нему и с трудом его выручили. На другом фланге Эбуций, начальник Римской конницы, устремился на Октавия Мамилия. Увидя его, Тускуланский вождь выехал к нему на встречу. С такою силою ударили они друг в друга копьями, что у Эбуция была на вылет проколота рука, а Мамилий поражен в грудь. Латины приняли его раненого во глубину своих рядов; Эбуций оставил поле сражения, не будучи в состоянии в раненой руке держать оружие. Главный вождь Латинов, несмотря на свою рану, всеми силами поддерживает битву. Видя, что его войско начинает уступать, он ввел в дело когорту Римских изгнанников, которою командовал сын Л. Тарквиния. Она дралась ожесточенно, мстя за потерю отечества и имуществ, и восстановила на время ровный ход битвы.
20. Уже Римляне, находившиеся против этой когорты, начали было отступать. В это время М. Валерий, брат Публиколы, увидел молодого Тарквиния в передних рядах неприятельского войска. Горя желанием к чести своей фамилии, изгнавшей царей, присоединить и славу истребления рода Тарквиниев, бросился с копьем на юного Тарквиния. Тот отступил в середину своих. Занесшись слишком далеко в ряды изгнанников, Валерии с боку ударом копья был пронзен. Он упал мертвый, а конь его понесся дальше, несмотря на потерю седока. Диктатор Постумий, видя, что Римляне, пораженные потерею столь знаменитого мужа, уступают перед изгнанниками, удвоившими силу нападения, отдал приказание своей когорте, состоявшей из отборных людей и служившей ему для охранения его особы, убивать всех Римлян, которые будут бежать. Видя смерть в тылу себя, как и впереди, Римляне оставили мысль о бегстве и обратили все свои усилия против неприятеля. Тогда диктатор ввел свою когорту в дело. Свежие и неутомленные её воины наносят поражение изгнанникам. Тут случилось еще единоборство вождей. Начальник Латинского войска, видя, что когорта изгнанников почти окружена Римскими войсками, взял с собою несколько когорт, бывших в резерве, и поспешил на выручку своим. Видя их движение вперед, легат Т. Герминий приметим в передних рядах Мамилия по его одежде и оружию, и ударил на него еще с большею силою, чем недавно начальник конницы Эбуций. Он проколол копьем Мамилия в бок; но сам, когда сошел с коня снять военную добычу с убитого, получил смертельный удар неприятельским дротиком. Он отнесен в Римский лагерь, но там, несмотря на поданную ему помощь, тотчас умер. Тогда диктатор подскакал к всадникам и велел им спешившись идти на подкрепление уже утомленной пехоте. Немедленно они повиновались, соскочили с коней, стали в первых рядах и своими щитами прикрыли пехотинцев. Ободренная пехота стала действовать смелее, видя, что знатные молодые люди не отказались разделить с ними опасность. Наконец Латины на всех пунктах были теснимы и начали отступать. Тогда всадники снова сели на коней, чтобы удобнее преследовать неприятеля. Пехота также бросилась за ним в погоню. Диктатор, истощив во время битвы все бывшие в его власти человеческие средства, призвал и помощь высших сил; он дал обет воздвигнуть храм Кастору и тут же обещал награды тем из воинов, кто первой и второй проникнет в лагерь неприятельский. Таково было воодушевление Римлян, что они тем же натиском, которым опрокинули неприятеля, взяли приступом его лагерь. Таково–то было сражение, происшедшее у Регилльского озера. Диктатор и начальник конницы, возвращаясь в Рим, вошли в него с триумфом.
21. В течение последовавших за тем трех лет, не было ни прочного мира, ни решительных военных действий. Консулами были Т. Ларций и К. Клелий; а потом А. Семпроний и М. Минуций. При этих последних консулах посвящен храм Сатурну и установлено празднование Сатурналий. Затем были избраны консулами Постумий и Т. Виргиний. Некоторые писатели утверждают, что в этом году, а не раньше, произошло сражение при Регилльском озер, что Постумий, не доверяя своему товарищу, сложил с себя консульскую власть и вследствие этого избран диктатором. Вообще, что касается до описываемых нами здесь времен, то по отдаленности их нельзя с достоверностью ни определить, в каком порядке следовали один за другим консулы, ни описать самые события. Древность самих писателей в этом случае увеличивает только затруднение. Потом были избраны консулами Ан. Клавдий и П. Сервилий. Год этот ознаменовался известием о смерти Тарквиния. Он умер в Кумах у тирана Аристодема, к которому он ушел, когда Латины потерпели поражение у Регилльского озера. И народ, и патриции обрадовались этому событию, но у последних радость обратилась в своеволие и они, дотоле делав все угодное народу, стали притеснять его. В том же году отправлены поселенцы в колонию Сигнию, устроенную Тарквинием, и таким образом число жителей в ней удвоилось. В Риме сделаны 23 трибы, и в Майские Иды посвящен храм Меркурию.
22. Во время борьбы с Латинами, с Вольсками не было ни мира, ни настоящей войны. Вольски приготовили было вспомогательное войско, с целью отправить его к Латинам; но диктатор Римский, чтобы не иметь дела с соединенными силами двух народов, поспешил дать сражение и потому предупредил приход Вольсков. Но мстя за их враждебное расположение, консулы повели легионы в землю Вольсков; те были напуганы нечаянным приходом Римлян; они полагали, что те уже забыли причиненное им оскорбление. Отказавшись от мысля о сопротивлении, Вольски дали в заложники триста молодых людей первых Фамилий из Коры и Помеции. Таким образом легионы возвратились в Рим без бою. Впрочем, Вольски, оправясь от ужаса, не замедлили возвратиться к своим неприязненным намерениям. Снова стали они готовиться к войне вместе со своими союзниками Герниками. Они разослали послов к Латинским народам, возбуждая их к войне против Римлян. Впрочем, у Латинов так сильно еще было в памяти поражение, претерпенное ими у Регилльского озера, что они не могли без досады и раздражения слышать совет возобновить войну. Не уважив даже в послах Вольсков святости их звания, они схватили их и отправили в Рим; там выдали их консулам, открыв измерения Вольсков и Герников возобновить войну с Римлянами. Когда доложено было сенату Римскому о таком поступке Латинов, то он так был им доволен, что возвратил им шесть тысяч человек из числа взятых у них пленных и поручил вновь имеющим быть избранными консулам заключить с Латинами союзный договор, в котором им прежде отказано. Латины весьма обрадовались и были очень довольны, поступив таким образом, и обнаружили великую благодарность тем из своих старейшин, кто им так посоветовал. Они прислали в дар Капитолинскому Юпитеру венок из золота; вместе с послами, принесшими дар, прибыла в Рим большая часть пленных, которым возвращена была свобода. Они отправились в дома своих бывших господ, благодарили их за ласковое и человеколюбивое с ними обращение во время постигшего их бедствия, и завели с ними связи приязни и гостеприимства. С того времени Латины более чем когда–нибудь были расположены в пользу Римлян.
23. Угрожала Риму война с Вольсками, а между тем внутри его возникли важные несогласия и смуты между сенатом и народом. Главным поводом были страдания должников, с которыми кредиторы обращались как с рабами. Народ громко жаловался: «что между тем как он вне отечества сражается за его независимость и славу, внутри его он жертва рабства и притеснений. Вольность его безопаснее на войне и среди неприятелей, чем среди сограждан.» Негодование народа росло исподволь, пока наконец не вспыхнуло по одному случаю. Вдруг явился на Форум престарелый гражданин в самом жалком виде. Вместо одежды на нем были рубища; но еще более привлекали общее внимание страшная худоба и бледность его лица. Обросший бородою, с всклокоченными волосами, он имел в себе что–то дикое. Несмотря на то, в нем многие узнавали храброго воина, не раз командовавшего на войне рядами и получавшего военные отличия. Тем сильнее было к нему сострадание черни. Густою толпою собралась она вокруг него, спрашивая: «что значить его жалкий и болезненный вид?» Воин в ответ сказал следующее: «когда была Сабинская война, неприятель, во время своего набега, не только уничтожил жатву, но сжег его дом, разграбил все имущество, а скот угнал. В это несчастное для него время требовали с него подати. Чтобы заплатить их он вошел в долг, который процентами нарос так, что он вынужден был продать свой родовой участок земли, а потом распродать все свое имущество. Но и этого оказалось недостаточно; ненавистный кредитор не пощадил его личности и взял в рабство, сделав его жертвою всякого рода пыток и истязаний.» Тут он обнажил спину свою, носившую на себе еще свежие следы недавних побоев. При этом гнусном зрелище народ разразился криками негодования и волнение, уже не ограничиваясь форумом, быстро разлилось по всему городу. Граждане, бывшие в рабстве у кредиторов, вырвались от них и, стекшись на площадь, умоляли Квиритов о заступления. По всем частям города не было недостатка в зачинщиках смут, и чернь толпами стремилась по всем улицам к форуму, оглашая воздух громкими клипами. Находившиеся на форуме сенаторы хотели было с величайшею для себя опасностью остановить силою волнение и дело дошло бы до рукопашного боя; но консулы П. Сервилий и Ап. Клавдии немедленно явились на форум несколько приостановили волнение. Обратясь к ним, граждане стали показывать знаки своего угнетения и жестокости кредиторов, говоря, что они заслужили это действительно, участвовав в том и в том поход. Они требовали настоятельно и более с угрозами, чем в виде просителей, чтобы для совещаний об этом дел был немедленно созван сенат; а между тем они окружили многочисленною толпою курию, чтобы быть свидетелями или скорее распорядителями сенатских решений. С трудом зазвали консулы несколько сенаторов, случайно им попавшихся. Прочие в страхе не только отказывались идти в сенат, но и показаться на форуме; а потому по малочисленности собравшихся сенаторов совещание не могло иметь места. Чернь в негодовании кричала, что это её обманывают и стараются только протянуть время: что сенаторы не являются не от страха и не по другому какому случаю, но для того, чтобы своим отсутствием воспрепятствовать их делу, и что сами консулы с ними за одно; что, одним словом, и сенаторы и консулы издеваются над их страданиями. Уже казалось и уважение к власти консульской бессильным обуздать негодование народа. Сенаторы, опасаясь своим отсутствием сделать положение дел еще более опасным, явились наконец в курию в достаточном для совещаний числе. Но единодушия не было не только между ними, по и между консулами. Аппий, человек характера надменного и решительного, был того мнения, что надобно употребит в дело власть консульскую, и что, схватив одного или двух зачинщиков, страхом наказания легко усмирить народ. Сервилий напротив полагал, что удобнее и безопаснее будет успокоить народ средствами убеждения, чем силою.
24. К этим опасениям присоединилось еще важнейшее. Всадники Латинские прискакали в город и принесли известие, что войско Вольсков идет прямо к Риму. Сенат и народ с весьма неодинаковыми чувствами приняли это известие (до того взаимное ожесточение сделало их чуждыми друг другу!). Народ не скрывал своей радости и говорил, что боги готовят казнь патрициям за их жестокосердие. Граждане сговаривались не записываться в службу и лучше погибнуть всем вместе, чем каждому порознь быть жертвою истязаний. Пусть — говорили они — сенаторы берутся за оружие, пусть идут на войну. Справедливость требует тому переносить военные труды, кто пользуется их плодами. А сенат, находясь между двух крайностей, угрожаемый опасностью и внутри государства и извне, прибегнул к консулу Сервилию, зная, что народ более имеет к нему расположения и доверия и заклинал его помочь отечеству в таких затруднительных обстоятельствах. Консул, распустив сенат, вышел к народу. Он ему сказал, что сенат усердно старается изыскать средства к облегчению положения народа; но среди рассуждений его о вопросе столь важном для большей части народа, вдруг встроилась неожиданно забота о спасении его всего и отечества. Теперь, когда вооруженный враг у ворот города, совещание о всяком другом вопрос должно быть оставлено. Если бы даже сенат и уступил желаниям народа, то равно бесчестно и народу идти на воину за отечество, как бы за мзду, и сенату показать, будто он вынужденный опасностью помог гражданам в их бедственном положении, тогда как это было его чистосердечным желанием. Народ поверил ему, особенно услыхав объявленное всенародно распоряжение консула: «никто не имеет права держать в рабстве за долг гражданина Римского, пожелающего записаться в военную службу. Пока воин будет в походе, имущество его не может быть продаваемо, ни отдаваться в чье либо владение и семейство его не должно быть тревожимо ничем.» Вследствие этого объявления находившиеся на форуме должники тотчас записались и множество других, вырвавшихся из власти кредиторов, не смевших более их удерживать, стеклись со всего города, изъявляя готовность дать воинскую присягу. Число таковых было весьма значительно и на поход против Вольсков они не щадили своих сил и отличились мужеством. Консул повел войска против неприятеля и остановился лагерем в малом от него расстоянии.
25. В следующую ночь Вольски, думая воспользоваться внутренними раздорами Римлян, замыслили напасть на их лагерь. они надеялись на содействие могущих найтись у Римлян перебежчиков и изменников. Стража услыхала приближение неприятеля; по данному знаку войско Римлян, забыв сон, схватилось за оружие. Вольски, видя свою неудачу, оставили свое намерение и остальная ночь прошла покойно. На рассвете следующего дня Вольски, завалив рвы Римского лагеря, полезли на вал. Воины, видя разрушение окопов, с нетерпением требовали (и тут особенным рвением отличались должники, бывшие в рабстве у кредиторов) — от консула знака к бою. Тот с умыслом ждал, желая удостовериться в расположении умов воинов и убедись в их усердии, подал наконец знак устремиться из лагеря. Римляне с жаром бросились на неприятеля, который не выдержал их первого натиска. Пехота преследовала, покуда могла, бегущих, а конница гнала их до самого лагеря. В страхе Вольски оставили его с приближением Римлян, и наши легионы взяли его и разграбили. На следующий день консул двинулся к городу Суессе Помеции, куда собрались остатки разбитой неприятельской армии; после осады, продолжавшейся несколько дней, город взят приступом и отдан на разграбление войску. Эта добыча пришлась весьма кстати воинам, страдавшим нищетою. Консул с великою славою привел в Рим свое победоносное войско. На дороге в Рим настигли его послы Эцетранских Вольсков; встревоженные потерею Помеции, они опасались еще худших для себя последствий. Сенат определил даровать им мир, отняв часть их полей.
26. Едва Римляне оправились от опасения с одной стороны, как оно явилось со стороны Сабинов. Впрочем, это скорее был набег, чем война. Вдруг ночью получено известие в Риме, что войско Сабинское опустошает берега Ания, жжет и разоряет села. Немедленно со всею конницею послан А. Постумий, бывший диктатором во время воины с Латинами; а вслед за ним двинулся и консул Сервилий с отборною пехотою. Конница Римская захватила Сабинов, рассеявшихся для грабежа; да и пехота их не оказала сильного сопротивления нашей. Воины неприятельские, утомленные ночным походом и грабительством, большою частью рассеялись по деревням и обремененные пищею и вином, имели сил едва достаточно для бегства. Таким образом война с Сабинами кончилась теми же сутками, в которые получено было известие об их набеге, и казалось отовсюду был мир; как вдруг являются послы Аврунков в сенат и объявляют войну, если Вольскам не будет возвращено отнятое у них поле. Отправя послов, Аврунки тут же выслали войско. Когда получено было известие о том, что неприятеля видели уже в окрестностях Ариции, то в Риме произошло смятение. Среди общего волнения собрание сената не могло ничего постановить: не возможно было дать мирного ответа людям, внесшим войну прося мира, и при том среди приготовлений к её отражению. Римское войско поспешило к Ариции и в её окрестностях сошлось с Аврунками; в происшедшем сражении они разбиты совершенно.
27. Одержав победу над Аврунками, Римское войско ждало, что в благодарность за столько блистательных успехов, совершенных в такое короткое время, сенат исполнит свои обещания, высказанные через консула. Но Аппий, и по природной суровости своего характера и желая уронить своего товарища во мнении народа, начал приводить в исполнение со всею строгостью закону о несостоятельных должниках. Их опять отдали в распоряжение их кредиторов, как они были до войны и с многими вновь также было поступлено. Должники из воинов жаловалось Сервилию. Окружив его толпою, они ссылались на его же обещания, с упреком показывало свои раны, полученные на войне и припоминали свои заслуги. Они требовали, чтобы он или доложил сенату, или своею консульскою властью защитил сограждан, и как их вождь не дал бы в обиду своих бывших воинов. Положение Сервилия было самое затруднительное, но он по сущности дела не мог действовать решительно. Напротив товарищ его действовал смело, и его поддерживала всеми силами аристократическая партия. Сервилий же, стараясь соблюсти нейтралитет, с одной стороны заслужил ненависть народа, а с другой приобрел себе нерасположение патрициев. Первый считал его за обманщика, а второй за честолюбца и вместе за слабохарактерного человека; как бы то ни было, а народ столько же питал к нему ненависти, сколько и к Аппию. Между консулами произошел спор, кому из них освящать храм Меркурия. Сенат дело это отдал на решение народа, предоставив тому, кто будет избран, право хлебной раздачи, учреждения купеческого общества и совершения некоторых священных обрядов вместо первосвященника. Народ поручил освящение храма сотнику первых рядов — М. Леторию. Вручив столь важное дело человеку столь незначительному, народ не столько хотел почтить его, сколько пристыдить обоих консулов. Вследствие этого ожесточение их и сената увеличилось; но и народ стал действовать решительно. Видя, что напрасно было бы надеяться защиты и от консулов, и от сената, народ стекался толпами, как только какого–нибудь должника влекли на судилище. Он тут так кричал и шумел, что декрет претора невозможно было расслышать и он оставался без исполнения, так как никто его не слушался. Таким образом перевес силы решал все: в присутствии консула, пользуясь своею многочисленностью, народ оскорблял ненавистных ему граждан; так что страх и опасение за вольность стали чувствовать уже кредиторы, а не должники. Ко всему этому присоединилось опасение Сабинской войны. Сенат определил набор, по никто из граждан не записывался. Аппий был вне себя, не щадил он ругательств для своего честолюбивого — как он его называл — товарища, который — как он говорил — погубил отечество тем, что в своем объявлении, где отказался приводить в исполнение законы о взыскании долгов, прибавил, что набор не может быть вследствие одного сенатского определения. " — Впрочем — прибавил Аппий отечество не совершенно без помощи и консульская власть еще не без силы. Сумеет он и один постоять за честь свою и Сената.» Раз, когда чернь, ободренная безнаказанностью, смело по своему ежедневному обыкновению окружила судилище, Аппий велел схватить одного из главных виновников народного волнения. Тот, увлекаемый ликторами, закричал, что он отдается на суд народа. Аппий, зная, в каком смысле он будет, не хотел признать и права апелляции; наконец он уступил, но не крикам народа, а у суждениям и советам знатнейших сенаторов. С такою смелостью хотел он идти на борьбу с народным негодованием. Зло росло с каждым днем; не ограничиваясь криками на общественной площади, народ прибег к средствам, внушавшим более опасения — к тайным совещаниям и к устранению себя от дел общественных. Наконец кончился срок правления консулов ненавистных народу. Сервилий равно приобрел нерасположение и народа и сената; за то Аппий снискал полное доверие последнего.
28. После них вступили в консульскую должность А. Виргиний и Т. Ветузий. Народ, не зная, в каком духе будут действовать новые консулы, по ночам собирался для совещаний, то на Эсквилинском, то на Авентинском холмах, для того, чтобы на форуме действовать за одно и по обдуманному плану, а не на удачу и порознь. Консулы, не без основания считая эти сходбища опасными, доложили Сенату; но он, выслушав их предложение, даже не занялся правильным его обсуждением; а все сенаторы встретили его негодованием и криками, упрекая консулов: «что они не пользуются своею консульскою властью, где бы следовало, а хотят всю ответственность свалить на один сенат. По истине нет в государстве деятельных правителей; будь таковые, было бы единодушие в мерах управления государством. А то правительство потеряло силу и разделялось; несколько курий и народных собраний бывает то в Эсквилиях, то на Авентине. Один муж, стоящий этого названия (а теперь важнее быть им, чем консулом!) А. Клавдий — разом рассеял бы все народные сходбища.» Консулы, пораженные упреками сенаторов, спрашивали их, как они велят им поступать (а они будут точными и верными исполнителями распоряжений сената). Сенат постановил: немедленно произвести набор и притом самым строгим образом, приписывая своеволие народа его бездействию. Консулы, распустив сенат, взошли на трибунал и начали по именам вызывать граждан, начиная с самых молодых. Никто не отвечал на призыв: а чернь, окружив толпою место, где находились консулы, громко говорила: «что она вперед не дастся в обман, пока не дадут торжественного общественного слова удовлетворить их требованиям, они не дадут ни одного воина. За оружие они возьмутся не прежде, как когда им возвратят пользование правами вольности; не хотят они сражаться за своих господ, а охотно прольют кровь за сограждан, за отечество.» Консулы помнили, как им сенат велел действовать, но никто из тех сенаторов, которые так горячо советовали крутые меры, не пришел с ними разделить опасность; а борьба с народом обещала быть самою ожесточенною. А потому, не приступая к сильным средствам, консулы созвали сенат и донесли ему о случившемся. Негодование сената не знало пределов; молодые сенаторы подбегали даже к местам, где сидели консулы, крича им, чтобы они сложили с себя власть, которою пользоваться они не имеют довольно мужества.
29. Консулы терпеливо снесли этот взрыв негодования сената и отвечали следующее: «смотрите, почтенные отцы, не откажитесь от ваших слов! Раздражение народа сильнее, чем вы думаете. Мы требуем, пусть те из вас, которые с такою горечью упрекают нас в трусости, присутствуют с нами, когда мы будем производить набор! Мы не отступим от образа действий того из вас, кто предлагает самые энергические меры.» Тогда консулы, в сопровождении сенаторов, снова явились на трибунал. С умыслом вызывают они по имени одного гражданина, тут же стоявшего. Он молчал, а около него собралась толпа людей, готовых его поддержать. Консулы приказали ликтору взять его, но чернь оттолкнула ликтора. Тогда с криками: «какое гнусное дело» сенаторы, бывшие с консулами, бросились на помощь ликтору. Чернь ограничивалась тем, что не допускала ликтора до указанного консулами гражданина; точно также она противоставила сопротивление сенаторам. Произошло страшное смятение, которое едва усмирено вмешательством консулов; впрочем дело не доходило до оружия и ограничивалось более криками негодования и взаимными упреками, чем насильственными действиями. Поспешно созванный сенат имел самое шумное заседание. Бывшие с консулами сенаторы требовали следствия в нанесенных им чернью оскорблениях. Не столько заботились об обсуждении каких–либо дел, сколько о том, чтобы криками и шумом излить свою досаду. Когда несколько утихло волнение, то консулы с упреком сказали сенаторам, что между ними столько же единодушия и здравомыслия, как в черни на форуме. Тут началось правильное совещание. Три было главных мнения: Т. Виргиний советовал «не распространяя на весь народ, сделать облегчения в пользу тех, которые, понадеясь на обещание консула П. Сервилия, совершили походы против Вольсков, Аврунков и Сабинов.» Т. Ларций подал мнение такое: «обстоятельства времени не таковы, чтобы ограничиться только наградою заслуг. Весь народ страдает от бремени долгов и удовлетворить его невозможно иначе, как мерами, до него всего касающимися. Если же положение некоторых только будет улучшено, то этим не только не помогут горю, но и дадут новый повод к раздорам.» Ап. Клавдий, и от природы суровый, и еще более, ожесточенный ненавистью, которую народ не скрывал к нему, а с другой стороны подстрекаемый похвалами сенаторов: «не бедствия — говорил он — а своеволие причиною народного волнения и чернь ищет не столько поставить на своем, сколько желает пошуметь. А все это зло произошло от права апелляции к народу. Виновный ссылается на суд сообщников своих, и власть консулов против этого бессильна; их оружие — одни угрозы. А потому предлагаю избрать диктатора, власть которого не допускает апелляции; вы увидите, как все это волнение мгновенно утихнет. Пусть тогда кто–нибудь осмелится толкнуть ликтора и оскорбить в нем власть имеющего право и над личностью сановника и над самою жизнью гражданина.»
30. Многим из сенаторов мнение Аппия казалось слишком строгим и суровым (оно действительно таково и было); а мнения Виргиния и Ларция заключали в себе пример на будущее весьма опасный. Особенно вредно было в этом отношении мнение Ларция, подрывавшее весь кредит. Всех умереннее было мнение Виргиния, избравшего средину между двумя крайностями. Впрочем, мнение Аппия, более соответствовавшее частным и личным расчетам, которые всегда имели и постоянно имеют самое вредное влияние на общественные решения, было принято и чуть было его же самого и не избрали в диктаторы. Такое назначение окончательно вывело бы из пределов умеренности народ в такое опасное время, когда Вольски, Эквы и Сабины все вместе угрожали Риму войною. Впрочем, консулы и старейшие летами сенаторы настояли, чтобы власть диктатора, сама по себе столь сильная и непреклонная, была вверена человеку мягкого характера. Диктатором избран М. Валерий, сын Волеза. Чернь очень хорошо понимала, что назначение диктатора направлено против неё, по без опасения взирала на него, видя в нем брата того Валерия, который даровал право апелляции к народу. Объявление нового диктатора, составленное почти в том же самом духе, как и изданное Сервилием консулом, еще более разуверило умы, и внушало более доверия по самой личности человека и по власти, которою он был облечен. А потому чернь, оставив мысль о сопротивлении, охотно записывалась в военную службу. Составилось войско многочисленнее, чем когда–либо прежде; оно состояло из десяти легионов: но три из них дано консулам, а четыре диктатору. Долее войну нельзя было отлагать. Эквы уже сделали вторжение в землю Латинов. Они через послов просили Сенат или прислать войско для их защиты, или дозволить им самим вооружиться и отразить неприятеля. Сенат счел благоразумнее — самому защитить безоружных Латинов, чем дозволить им вооружиться самим. Отправлен туда консул Ветузий, положивший конец неприятельским опустошениям. Эквы, очистив равнину, удалились на горные возвышения, полагаясь более на выгоду местности, чем на силу своею оружия. Другой консул отправился в землю Вольсков. Не теряя времени, жестокими опустошениями полей их, он заставил неприятелей приблизиться и дать сражение. Оба войска с оружием в руках сошлись на середине пространства, разделявшего их лагери. Многочисленностью несколько превосходили Римлян Вольски; в надежде на нее, они вступили в бой в беспорядке, обнаруживая тем презрение к противнику. Консул Римский не двинул вперед своего войска и не приказал ему испускать военных кликов, а стоять с воткнутыми в землю дротиками; когда же неприятель будет близко, то броситься на него всею силою обнаженными мечами. Вольски уже были утомлены поспешностью движения и военными кликами и приблизились к Римлянам, которые по их мнению были в наступлении страха. Когда же Римляне первые на них ударили с мечами в руках, то, завидя их блистание, Вольски как бы сочли себя попавшими в засаду и немедленно в страшном беспорядке обратили тыл. Для бегства даже недоставало у них сил, до того они были истомлены поспешностью нападения. А Римляне, стоявшие спокойно с начала сражения, со свежими силами без труда одолели выбившегося из сил неприятеля, взяли приступом его лагерь, преследовали его до города Велитр и по пятам побежденных вместе с ними вошли в город. Здесь произошла страшная резня и крови пролито было больше, чем в самой битве. Немногим из неприятелей, отдавшимся безоружными, дарована жизнь.
31. Пока это происходило в земле Вольсков, диктатор обратил в бегство Сабинов, главного и самого опасного противника в эту войну и овладел его лагерем. Натиском конницы без труда прорвал он в центре боевую линию неприятеля, которую он не укрепил здесь надлежащим образом, стараясь дать ей наибольшее растяжение на флангах. Бросив таким образом смятение в ряды неприятеля, диктатор довершил его нападением пехоты и, овладев лагерем, кончил войну одним ударом. После Регилльской битвы в то время не было столь славного сражения. Диктатор вошел в Рим с почестями триумфа. Сверх обыкновенных почестей ему дано право потомственное иметь в цирке особенное место, где было устроено курульное кресло. У побежденных Вольсков отнято Велитернское поле; в Велитры отправлены из Рима поселенцы и учреждена там колония. Немного времени спустя произошло сражение и с Эквами, хотя против желания консула, отрешавшегося напасть на неприятеля при невыгодных для себя условиях местности. Воины в досаде утверждали, что консул нарочно медлит, стараясь дождаться того, чтобы диктатор сложил с себя власть и чтобы таким образом его обещания, как и прежде Сервилиевы, остались без исполнения и вынудили консула проникнуть в горы, где находился неприятель. Неблагоразумный этот поступок увенчался полным успехом вследствие трусости неприятеля. Он пришел в ужас от смелости Римлян и прежде, чем они подошли на расстояние пущенной стрелы, он оставил лагерь, находившийся почти в неприступном месте и бросился бежать вдоль противоположного ската. Таким образом досталась Римлянам без пролития крови победа и значительная добыча. Несмотря на успехи, одновременно в трех местах полученные, главная забота и сената и народа Римского обращена была по–прежнему на внутренние дела. Ростовщики, благодаря своему влиянию и умению действовать, подготовили все так, что не только чернь, но и сам диктатор остался обманутым. Валерий, по возвращении консула Ветузия, первою обязанностью счел явиться в сенате защитником прав народа, виновника побед, и доложил сенату, как он велит поступать относительно должников, находящихся в заключении. Видя, что предложение это отвергнуто, Валерий сказал Сенату: «вам неугодно, чтобы при моем посредничестве водворилось спокойствие, а скоро, ручаюсь в том, вы будете желать, чтобы народ имел только представителей, мне подобных. Что же касается до меня, то я не стану долее обманывать доверия моих сограждан, ни носить долее название диктатора по пустому. Отечество нуждалось в назначения чрезвычайного сановника вследствие внутренних несогласий и войн внешних. Извне водворен мир; чтобы тоже спокойствие было и внутри, вы сами, видно, не желаете; а я предпочитаю быть лучше свидетелем волнений в качестве частного человека, чем диктатора.» Вышед из кури, Валерий сложил с себя звание диктатора. Чернь приписала его отречение неудовольствию за оказанную ей несправедливость; а потому она не поставила· ему в вину его обещаний, исполнить которые он был не в силах, но с честью и осыпая его похвалами, проводила домой.
32. Вследствие этого сенат поимел опасение, как бы, по распущении войска, чернь не прибегла к ночным сходбищам и тайным договорам. Хотя набор произведен был диктатором, но военная присяга принята консулами, и поэтому сенат счел себя вправе удержать граждан под оружием и отдал приказание вынести войско из города под предлогом возникновения снова войны с Эквами. Это ускорило окончательный разрыв с народом. Сначала войско, как говорят, помышляло об убиении консулов, думая тем освободиться от военной присяги, его связывавшей; но узнав, что преступление не разрешает клятвы, оно отказалось от этой мысли, а по убеждению какого–то Сициния, без ведома консулов, оно удалилось на Священную гору по ту сторону Ания, в З-х милях от Рима. Так полагают большая часть писателей, не соглашаясь в том случае с Пизоном, который утверждает, что войско удалилось на Авентинскую гору. Тут народ, не имея вовсе предводителя, сам собою расположился лагерем, обнес его рвом и валом и оставался в бездействии; он брал только то, что нужно было для дневного пропитания, но никого не обижал и его тоже никто не трогал. Ужас распространился в городе и как бы сковал умы всех. Чернь, оставшаяся в городе, опасалась насилия патрициев, как бы брошенная согражданами им на жертву. Патриции с подозрением смотрели на оставшуюся чернь и не знали чего желать, того ли, чтобы она последовала за своими, или чтобы осталась в городе. Долго ли останется в покое чернь, оставившая городе? Как быть, если вдруг при таких обстоятельствах возникнет внешняя война? Все эти вопросы не оставляли другой надежды на спасение отечества, как в согласии граждан. И его–то надобно было восстановить во что бы то ни стало, правыми, неправыми ли средствами. Сенат определил отправить послом к народу Менения Агриппу, человека известного даром слова и приятного народу, из рядов коего он происходил. Получив доступ в лагерь, Менений, выражаясь языком простым и грубым тою времени, сказал, как говорят, только следующее: «В былое время, когда в человеке не было такого как теперь согласного действия всех членов, каждый из них жил своею отдельною жизнью, имел свои помышления и способ их выказать. Вдруг прочие члены тела вознегодовали на желудок, о котором одном все их попечения, для которого одного все они трудятся, а он же, расположась себе спокойно в середине, знает только одно постоянное наслаждение. А потому члены дали себе слово не служить более желудку: руки отказались приносить к устам пищу, уста ей пронимать, а зубы жевать. Но стараясь изморить голодом желудок, члены приготовили себе же совершенное расслабление и конечный вред всему телу. Таким образом открылось, что и желудок имеет свое назначение. Получая питание от других членов тела, он сам поддерживает их существование, посылая ими изготовленную им из пищи кровь, источник жизни; она, разливаясь по жилам, вносит из него им здоровье». Применив к этому состоянию членов тела человеческого негодование, чернью питаемое к сенату, Менений склонил к уступчивости умы граждан.
33. Вслед за тем начались переговоры о соглашении и оно состоялось на таком условии, что чернь выговорила себе право иметь сановников неприкосновенных, долженствовавших служить ей защитою от консулов; Патриции никак не могли быть избираемы в эту новую должность. Вследствие этого избраны два трибуна из черни, К. Лициний и Л. Альбин. Они избрали себе еще трех товарищей. Что один из них был Сициний, глава восстания — это почти верно. Имена двух остальных с достоверностью неизвестны. Некоторые писатели утверждают, что на Священной горе избраны только два трибуна и что там же состоялся скрепленный клятвами закон об их избрании. Во время удаления черни новые консулы — Сп. Кассий и Постум Коминий вступили в должность. При них заключен новый дружественный союз с народами Латинского племени; для этой цели один консул остался в Риме, а другой отправился между тем вести войну с Вольсками. Он разбил и обратил в бегство Вольсков–Антиатов. Преследуя их до города Лонгулы, в котором они искали было убежища, он овладел им и вслед за тем еще городом Вольсков — Полускою. Потом он обратил все силы против города Кориол. В то время в Римском лагере между молодыми людьми первых фамилий особенно отличался К. Марций, как благоразумием, так и храбростью; он–то получил впоследствии прозвание Кориолана. Случилось, что на войско Римское, в то время, когда оно осаждало Кориолы и обратило все свое внимание и все усилия против города, совершенно неожиданно с тылу ударили легионы Вольсков, пришедшие из Антия, в то же время осажденные произвели вылазку. В числе стоявших для обороны лагеря Римлян находился Марций. С отборным отрядом воинов не только отразил он силою покушения горожан, но и ворвался по их пятам в отворенные городские ворота. Предавая смерти всех попавшихся ему на встречу жителей, Марций, схватив факел, зажег строения, примыкавшие к стене. Крики испуганных горожан, вопль детей и женщин, необходимые последствия возникшей тревоги, придали мужества Римлянам и смутили Вольсков, пришедших на выручку города; они вообразили, что он уже во власти Римлян. Таким образом Вольски–Антиаты обратились в бегство, а Кориолы достались Римлянам. Слава Марция до такой степени затмила деятельность консула, что, не свидетельствуй нам надпись на медной колонне о заключении дружественного союза с Латинами одним консулом Си. Кассием без товарища, мы и не знали бы, что Постум Коминий вел войну с Вольсками. В том же году умер Менений Агриппа, жизнью своею заслуживший расположение и сенаторов и народа, последнего в особенности после его удаления на Священную гору. Оказалось, что этого человека, бывшего посредника между сенатом и народом и миротворца, представителя сената перед народом, успевшего склонить его к возвращению в город — нечем было похоронить. Народ добровольно пожертвовал на этот предмет, собрав с каждого гражданина по шестой части асса.
34. Затем были консулами: Т. Геганий и П. Минуций. В этом году, когда извне не грозила опасность войны и внутри согласие между гражданами не было нарушено, возникло новое бедствие, сначала дороговизна хлеба, вследствие полей, оставшихся невозделанными по случаю удаления народа, а потом и совершенный голод, такой, какой бывает в осажденном неприятелем городе. Беднейшему классу народа, рабам и черни, угрожала совершенная гибель; но консулы с большою предусмотрительностью разослали повсюду для закупки хлеба, не только в Этрурию, по правому от Остии берегу моря, но и по левому до Рима по землям Вольсков. Отправлены были даже в Сицилию за хлебом. Недоброжелательство соседей заставляло искать помощи издалека. В Кумах тиран Аристодем задержал корабли, уже нагруженные закупленным хлебом, за имущество Тарквиниев, на которое он предъявлял права наследства. В земле Вольсков и Помитинской области не было даже возможности купить; с трудом скупщики хлеба сами избежали насилий народа. Из земли Этрусков по Тибру был привезен хлеб и его–то употребили на прокормление черни. К страданиям народа вовсе несвоевременно присоединились бы труды военные, так как Вольски брались за оружие, но открывшееся моровое поветрие удержало их от военных действий; чтобы и по прекращении его не вздумали они возобновить свои неприязненные намерения, Римляне, в виде грозы для них и прибавили число жителей в Велитрах новыми поселянами, а в горах Норбы основали новую колонию, для того, чтобы она была защитою со стороны Помитинской области. Потом, во время консульства М. Минуция и А. Семпрония привезено большое количество хлеба из Сицилии. В сенате было рассуждение о том, по чем продавать его народу. Многие были того мнения, что пришло время прижать народ и лишить его прав, исторгнутых им насильственно у Патрициев удалением на Священную гору. В этом случае особенно отличался Марций Кориолан, жестокий враг власти трибунов. Он говорил: «Буде чернь желает иметь хлеб по прежней цене, то пусть возвратит патрициям прежние права. Для чего я вынужден выносить вид народных сановников и Сициния торжествующего, все это плоды нашего поражения, цена нашего окупа от наших домашних разбойников? Стану ли я сносить это унижение долее, чем это было необходимо? Я не хотевший власти Тарквиниев, преклонюсь ли перед Сицинием? Пусть он служит теперь вождем народного восстания, пусть ведет чернь, куда хочет. Дорога открыта и на Священную гору и на любой из холмов. Пусть теперь они грабят хлеб с полей, наших, как то делали они в третьем годе. Пусть пожинают хлеб, посеянный их неистовством! Авось, решаюсь сказать — не научатся ли они хоть теперешним несчастным опытом лучше возделывать свои нивы, чем с оружием в руках возмутительным образом удаляться на холмы!» Вопрос сомнительный — следовало ли так поступить сенату, но я того мнения, что ему в то время под условием дешевой продажи хлеба легко было склонить народ к отмене трибунской власти и отречению от всех прав, присвоенных им против его воли.
35. Мнение это и сенату показалось слишком бесчеловечным, а народ в негодовании едва не взялся за оружие: «Дело дошло до того — толковал он промеж себя, что их, словно явных врагов, хотят известь голодом, лишив дневного пропитания. Хлеб, неожиданно привезенный по счастливому обстоятельству из чужих краев, отнимают у них из уст, буде они не выдадут головою К. Марцию своих трибунов связанными и не дозволят ему излить свою злобу телесными наказаниями граждан Римских. Явился еще небывалый для них палач, дарующий им жизнь только под условием рабства.» Народ не преминул бы напасть на Марция при выходе из курии, но трибуны народные, как не надобно более кстати, позвали его на суд. Тогда волнение народа утихло; каждый гражданин сознавал, что он будущий судья Марция, что жизнь и смерть в его руках. Сначала Марций с презрением слушал угрозы трибунов: «власть им дана — говорил он — на защиту, а не на обвинение, и трибунами они над простыми гражданами, а не над патрициями.» Но до такой степени велико было раздражение народа, что патриции видели необходимость отдать ему на жертву Марция. Впрочем, они не прежде отказались от сопротивления, внушенного недоброжелательством к народу, как испытав, что все средства, бывшие в их власти и как частных людей и как всего сословия, остались бесполезными. Сначала они старались отвратить народ от исполнения его замыслов, при содействии своих клиентов, противодействия сходбищам и соглашениям граждан между собою. Видя, что и это средство осталось без действия, все сенаторы, в виде подсудимых, ходили просителями между граждан, умоляя их: «если они не хотят Марция признать невинным, то для них пусть простят виновного.» Так как Марций не явился на суд в назначенный день, то негодование народа к нему не утихло. Он заочно был признан виновным и избрал себе местом ссылки землю Вольсков: с угрозами удалился он туда, замышляя отечеству вражду и мщение. Вольски встретили ласково изгнанника и, замечая его раздражение против его сограждан, высказывавшееся частью в жалобах, частью в угрозах, все более оказывали ему ласки и внимания. Его принял к себе в дом Аттий Тулл. Отличаясь ненавистью к Римлянам, он играл между Вольсками, по своему значению и влиянию, первую роль. Оба они, дыша ненавистью к Римлянам, один питаемою давно, а другой возбужденною недавним озлоблением, стали замышлять против них войну. Впрочем, они видели, что не легко будет убедить взяться за оружие народ, в памяти которого еще свежи были прежние несчастные попытки. В частых и неудачных войнах угас воинский дух народа, а недавняя моровая язва истребила много молодых людей. А потому нужно было прибегнуть к какой–нибудь хитрости для того, чтобы воспламенить свежим оскорблением чувство ненависти к Римлянам, уже за давностью времени потерявшее большую часть своей силы.
36. Случилось, что в это время в Риме делаемы были приготовления к торжественному празднованию больших игр. Повод к тому был следующий: рано утром еще до начала зрелища один домохозяин на месте игр наказал розгами своего раба и гнал его до середины цирка. Игры потом были празднуемы своим порядком и на вышеизложенное обстоятельство, как не имеющее ничего общего с религиею, не было обращено никакого внимания. Вскоре за тем одному гражданину из простого народа Ти. Лавинию привиделся сон: ему пригрезилось, что Юпитер ему сказал: — «не угоден был ему первый плясун бывших игр. Рим будет в большой опасности, если игры не будут снова совершены с большим великолепием; об этом имеет он идти к консулам и возвестить им.» Со страхом припоминая этот сон, Лавиний не решился, впрочем, рассказом о нем беспокоить первых сановников города и сделаться, быть может, предметом общего посмеяния. Дорого стоило ему такое неверие: через несколько дней, он лишился сына. Если бы еще и оставалось в нем сомнение о причине постигшего его несчастий, то видение следующего сна не оставило никакого. Он был спрошен: «достаточно ли ему уже полученной им награды за презрение к воле божества? Будет еще, если он не поспешит возвестить о ней консулам.» Казалось не было никакого сомнения о происшедшем, но Лавиний все медлил и откладывал. Тогда вдруг постигла его сильная болезнь, повергшая его в совершенное изнеможение; он не мог наконец не видеть в ней божеского наказания за ослушание. Под гнетом уже постигших его бедствии и настоящих страданий, он созвал к себе для совета родных, наложил им все, что видел и слышал во сне, как он несколько раз видел Юпитера и слышал его угрозы, к несчастью осуществившиеся на нем. Все бывшие на лицо были одного об этом предмете мнения и больной на носилках вынесен на общественную площадь. По приказанию консулов он был внесен в курию. Когда он рассказал все, к великому удивлению всех, случилось новое чудо. Лавиний, не владевший членами, когда внесен был в курию, изложив свое показание, ушел домой совершенно здоровый. Так, по крайний мере, сохранило нам память предание народное.
37. Сенат определил игры праздновать со всевозможным великолепием. Аттий Тулл позаботился о том, чтобы как можно более Вольсков прибыло в Рим ко времени совершения игр. Накануне дня их празднования Тулл — так они положили на совещания с Марцием — пришел к консулам и сказал он, что имеет поговорить с ними по секрету о предмете, касающемся всего государства. Оставшись с консулами на един, Тулл сказал: «неохотно, чтобы не сказать более, — стану я говорить о моих соотечественниках. Притом я не обвиняю их в составлении злого умысла, но только хочу предупредить его возможность. К несчастью легкомыслие в характер моих сограждан. И многие понесенные нами вследствие того бедствия не могли нас исправить; и если мы еще невредимы, то обязаны тем не заслугам нашим, а снисхождению. Теперь в Рим находится множество Вольсков; будут праздновать игры и внимание граждан Римских все сосредоточено на них. Еще свежо у меня в памяти, что при подобных обстоятельствах Сабинская молодежь наделала в Риме. С беспокойством и страхом жду я, как бы по легкомыслию и самонадеянности не случилось что–нибудь и теперь подобное. Я счел своею обязанностью и в отношении к вам соотечественникам — предупредить вас консулов о возможности такого случая. Что касается до меня, то я немедленно удаляюсь домой, дабы оставаясь здесь как–нибудь невольно не быть участником, словом или делом, в том, чего бы я не желал.» После этих слов Тулл ушел. Консулы доложили сенату о деле, еще положительно неизвестном, наименовав того, кто им сделал показание. Как обыкновенно бывает в подобных случаях и мало вероятному обстоятельству придало верности имя того, кто его открыл; а потому решено прибегнуть к мерам осторожности, хотя бы они оказались и излишними. Издано сенатское определение: Вольскам всем, прежде наступления ночи, оставить Рим. Сначала в страхе, они поспешили к квартирам за своими вещами, а потом, собравшись в дорогу, они вышли из Рима в страшном негодовании, громко жалуясь: «что они, как будто уличенные в каком нибудь преступлении, заклеймившем их пятном позора, признаны недостойными перед лицом богов и людей, участвовать в совершаемых играх и празднествах.
38. Вольска длинным строем, почти непрерывным, тянулись из Рима. Тулл опередил их и дожидался у Ферентийского источника. Тут он встречал старейшин народа, по мере того, как они подходили, высказал им свое негодование в горьких жалобах и искусными словами, соответствовавшими раздражению умов, увлек и их, а через них и прочих граждан, на открытое поле, находившееся близ дороги. Тут он сказал им речь, как обыкновенно в народном собрании. Он сказал следующее: «пусть изгладятся из нашей памяти все давнишние оскорбления народа Римского и все наши бедствия, которых он был причиною; но можем ли мы равнодушно снести еще свежую обиду, которую они ознаменовали совершающиеся у них игры? Неужели вы не поняли, что народ Римский ныне празднует ваше бесславие? Удаление ваше из города не служило ли потешным зрелищем как для жителей Рима, так и для стекшихся во множестве из соседственных краев чужестранцев? Только и речи теперь у них, что про ваших жен и детей. Что подумали все слышавшие голос глашатая? Все видевшие, как вы уходили, все, которые встретились с толпами вас, позорно изгнанных? Без сомнения они все того мнения, что мы совершили такое преступление, что нашим присутствием самые празднества были бы осквернены и божества потребовали бы очистительных жертв. Итак мы недостойны быть в числе людей благочестивых, и так мы должны быть изгнаны из их сонма. Чего же нам ждать еще? Разве не ясно, что и жизнь нашу спасли мы поспешностью удаления, или, правильнее, бегства? Можете ли вы еще медлить — видя своего открытого врага в том городе, где, если бы вы еще на день остались, вас всех предали бы смерти? Вам объявлена Римлянами война и она обратится в великое им горе, буде вы достойны носить имя мужей.» Таким образом Вольски, и без того уже раздраженные, после этой речи еще более воспламененные, разошлись по домам и поделились там своим негодованием с согражданами; таким образом вся область Вольсков вооружилась.
39. Ведение войны, с общего согласия всех Вольсков, поручено Аттию Туллу и К. Марцию, Римскому изгнаннику; особенные надежды возлагали они на этого последнего. Они и не были тщетны. Таким образом ясно обнаружилось, что вся сила Римского войска заключается в вождях, а не в людях. Сначала Марций двинулся к Цирцеям, изгнал оттуда Римских поселенцев и, очистив от них город, передал его Вольскам. Оттуда поперечными путями вышел он на Латинскую дорогу и по ней отнял города, еще недавно находившиеся во власти Римлян: Сатрик, Лонгулы, Полуск, Кориолы. Потом он взял Лавиний, и один за другим города: Корбион, Вителлию, Требию, Лавики и Педум. От Педума, наконец, Марций двинулся прямо к Риму и остановился лагерем в пяти милях от него, у так называемых Клуилиевых рвов. Отсюда он опустошал область Римскую, разослав при воинских отрядах особых людей для наблюдения, чтобы земли патрициев были пощажены от разорения. Так поступил Кориолан, или в отмщение черни, против которой он был особенно раздражен, или желая дать повод к раздорам между сенатом и чернью. Они непременно и возникли бы: трибуны народные со своей стороны не щадили обвинений на первые лица в город, стараясь очернить их перед народом. Но опасность извне служила лучшею связью граждан, хотя они и были волнуемы взаимными подозрениями и недоброжелательством. Впрочем, разномыслие было в том, что сенат и консулы всю надежду на спасение полагали в силе оружия, а чернь хотела мира во что бы то ни стало. Консулами были в то время уже Сп. Навтий и Сек. Фурий. Когда они производили смотр легионам и распределяли вооруженные отряды по стенам и другим местам, где предстояла надобность, то чернь сначала громкими криками требовала мира, стараясь страхом подействовать на консулов; потом она принудила их созвать сенат и сделать ему доклад о необходимости отправить к К. Марцию послов. Сенаторы согласились на это, видя, до какой степени народ упал в духе. Были отправлены послы к Марцию о мире,· но возвратились со следующим грубым ответом: «переговоры о мире могут быть ведены только под условием возвращения отнятых у них земель. Буде же Римляне желают спокойно пользоваться плодами войны, то он им докажет, что он не забыл ни нанесенной ему соотечественниками обиды, ни радушного приема от чужестранцев, и что ссылка только раздражила его дух, а не смирила.» В другой раз были отправлены в лагерь. Предание говорит, что и жрецы, облеченные в одежды своего сана, в вид просителей ходили в неприятельский лагерь; но мольбы их остались столь же бесполезными, как и убеждения послов.
40. Тогда Римские женщины стекаются в большом числе к Ветурии, матери Кориолана, и к Волумнии, жене его. Неизвестно, вследствие ли распоряжения правительства они так поступили, или своих частных опасений. Как бы то ни было, уступая их убеждениям и Ветурия, уже дряхлая старуха, и Волумния, неся с собою двух малышков, сыновей Марция, отправились в неприятельский лагерь. Когда у мужчин не достало сил к защите города оружием, оставалось женщинам попытаться спасти его слезами и мольбами. Когда Римские женщины прибыли к лагерю, то Кориолану дано знать о том, что они явились в большом числе. Сначала Кориолан, неуважавший ни унижения своего отечества в лице присланных к нему послов, нетронутый ни почтением, сопряженным вследствие религиозных убеждений с жреческим саном, показал себя тем непреклоннее к мольбам женщин. Тут один из приближенных Марция заметил его престарелую мать, стоявшую вместе с невесткою и внуками; глубокая скорбь особенно изображалась на его лице: «если глаза меня не обманывают, сказал он, обратясь к Кориолану, то здесь мать твоя, жена и дети.» Не владея собою, вскочив со своего места, Кориолан хотел броситься на шею матери, но она, перешед от мольбы к упрекам, встретила его такими словами: «Постой. Прежде чем обнять меня, скажи мне, у кого я теперь, у сына ли, или у врага? В качестве матери твоей или пленницы я здесь в твоем лагере? Для того ли судьба судила мне после долговременной жизни несчастную старость, чтобы доставить мне горе видеть тебя сначала изгнанником, а потом врагом? И достало у тебя духу внести опустошение в эту землю, которая тебя родила и вскормила. Неужели, как ты ни был раздражен, как ты ни кипел мщением, не улеглись твои ненавистные замыслы, когда ты переступил рубеж отечества? Не оставил ты их и тогда, когда глазам твоим открылся Рим? Забыл ты, что за этими стенами дом твой, боги хранители твоего домашнего очага, мать, жена, дети твои? И так, не имей я детей, Рим в настоящее время не подвергся бы нападению; не роди я сына, я умерла бы вольною в отечестве, сохранившем вольность. Впрочем, и я дожила до крайней степени горя, а ты позора, и недолго мне еще влачить бедственную жизнь. Но позаботься о них, буде ты будешь упорствовать, уделом их будет или безвременная смерть или продолжительное рабство.» Тут жена и дети бросились в объятия Кориолана. Слезы их, плачь женщин, бывших свидетельницами этой сцены, возбудили в Кориолане сожаление о них и об отечестве и победили наконец его, дотоле непреклонный, дух. Нежно простясь со своим семейством, он его отпустил в Рим, а сам удалился от города и вывел легионы из области Римской. Говорят, что он погиб вскоре за тем жертвою зависти, но о роде его смерти разные слухи. Фабий (он из древнейших писателей) утверждает, что Кориолан дожил до глубокой старости. Он еще приводит нам его слова, которые будто бы он часто повторял, уже удрученный годами: «особенно горек хлеб изгнанника в старости?» Римляне без зависти смотрели на заслугу своих жен; в то время еще заслуга одного не колола глаз другому и чтобы сохранить память об этом событии в потомство, Римляне построили и посвятили храм женскому счастию. Вольски, при содействии Эквов, не замедлили возвратиться в область Римскую; но Эквы не соглашались признать вождем Аттия Тулла. Возник спор о том, кто — Вольски или Эквы должны назначить главного военачальника; спор этот окончился ожесточенным боем. Так счастливой судьбе народа Римского было угодно, чтобы два неприязненные ему народа истощили свои силы в борьбе между собою столь же упорной, сколько и кровопролитной. Консулами были Т. Сициний и К. Аквиллий; первому по жеребью досталось иметь дело с Вольсками, а второму с Герниками (они также взялись за оружие). Этот год окончился поражением Герников; война же с Вольсками продолжалась с переменным счастием.
41. Потом были консулами Сп. Кассий и Прокул Виргиний. С Герниками заключен союзный договор; две трети полей у них отняты. Консул Кассий их хотел разделить половину гражданам Римским, а другую Латинам. Он увеличивал этот дар народу некоторым количеством полей, в присвоении которых из общественной собственности в частную, он обвинял некоторые лица. Так как владельцами этих полей были многие патриции, то они испугались за свою собственность. К опасению лично за себя присоединилось и другое общественное; ясно было, что консул щедростью своею готовит гибель вольности. Тогда–то в первый раз обнародован был закон о разделе полей. Событие это, с того времени и поныне столько раз впоследствии повторявшееся, ни разу не обходилось без величайших волнений. Другой консул воспротивился щедрости своего товарища, по убеждению сенаторов и при содействии части народа. Ему то уже одно было неприятно, что участниками дара вместе с гражданами сделаны союзники. Притом часто консул Виргиний в народном собрании, как бы предвидя будущее, говорил: «дар, деланный его товарищем, весьма опасен. С полями вместе граждане примут порабощение; такими средствами. подготовляется восстановление царской власти. Иначе, что же значит допущение союзников и Латинов? Разве не ясно, что — Герникам, еще недавно врагам отечества, уступлена третья часть отнятого у них поля для того, чтобы эти племена приняли вместо Кориолана вождем Кассия?» Таким образом консул, действовавший против закона о разделе полей, стал приобретать народное расположение и оба консула старались наперерыв снискать его, угождая народу. Виргиний говорил, что он согласен на раздел полей, буде в нем будут участвовать только граждане Римские. Кассий, видя, что он потерял во мнении соотечественников своим честолюбивым старанием угодить и союзникам, задумал новым даром народу возвратить его расположение, и потому он предложил возвратить народу деньги, взятые с него за хлеб, привезенный из Сицилии. Но народ, видя в этом как бы явную плату за царскую власть, с пренебрежением отверг. До того велико было опасение царской власти, что граждане, как бы не имея ни в чем нужды, не хотели и смотреть на дары, в которых подозревали средство восстановить его. Кассий, как только кончился срок его служения, был осужден и казнен; это неподвержено сомнению. Некоторые писатели утверждают, что Кассия казнил его собственный отец. Судив сына домашним судом, он наказал его телесно и потом умертвил, а его частное имущество принес в дар богине Церере. Из него сделан истукан богини с надписью: «приношение рода Кассиев.» Другие же писатели утверждают, и это вероятнее, что квесторы Цезон Фабий и Л. Валерий обвинили Кассия в государственной измене и позвали на суд народа, который и признал его виновным и самый его дом разорил до основания; место его было перед храмом Земля. Как бы то ни было, но осуждение Кассия, последовало ли оно вследствие домашнего или народного приговора, случилось при консулах Сервие Корнелие и Кв. Фабие.
42. Негодование народа против Кассия было непродолжительно. Закон о разделе полей, хотя виновник его и был казнен, представлял сильную приманку для народа. Немало содействовало к возбуждению народа то, что патриции лишили войско злонамеренно участия в военной добыче, полученной им с побежденных в этом году Вольсков и Эквов. Все, что было взято у неприятеля, консул Фабий продал и деньги внес в общественное казнохранилище. Имя Фабиев было неприятно народу вследствие такого поступка последнего консула; однако сенат настоял избрать в следующем году консулами Л. Эмилия и Фабия Цезона. Народ озлобился и внутренними волнениями вызвал соседей на войну; с началом военных действий несогласия утихли. Действуя единодушно, патриции и народ победили под начальством Эмилия Вольсков и Эквов, снова взявшихся за оружие; неприятелей больше погибло во время бегства, чем самой битвы, вследствие упорного преследования со стороны нашей конницы разбитых неприятелей. В том же году в Квинтильские (Июльские) иды освящен храм Кастора. Обет его воздвигнуть дан во время войны с Латинами диктатором Постумием, а сын его, нарочно избранный в числе двух сановников на этот предмет, посвятил его. И в этом году умы черни волновались, соблазненные приманкою закона о разделе полей. Трибуны народные, как орган народной власти, силились ее доказать законом приятным народу. Сенаторы же были того мнения, что чернь и так сама по себе расположена к своеволию и что излишним снисхождением можно поощрить ее к большой дерзости и к новым с её стороны требованиям. Вождями сенаторов в их борьбе с народом и притом самыми деятельными были консулы. Естественно, что партия патрициев имела верх и успела даже на следующий год избрать консулами М. Фабия Цезонова брата и Л. Валерия, сделавшегося ненавистным народу за осуждение Сп. Кассия. И в этом году продолжалась борьба с трибунами и закон о разделе полей остался без исполнения, а виновники его не достигли цели и только хвалились даром народу, не получившим существенности. Имя фабиев после трех следовавших один за другим консульств, ознаменованных успешными состязаниями с трибунскою властью, приобрело великую славу, которая, будучи поддерживаема достойными представителями, несколько времени оставалась в этом семействе. Вскоре началась война с Веиентами, и Вольски также взялись за оружие. В народе был даже избыток сил для внешних войн и он его тратил во внутренних несогласиях, употребляя его таким образом во зло. Умы, и без того взволнованные, были сверх того встревожены сверхъестественными явлениями; почти каждый день ознаменован был и в городе и в полях каким–нибудь грозным явлением. Предсказатели, отыскивая причину гнева божеств, не находили иной и по жертвенным внутренностям, и по полету птиц, кроме неправильного совершения священных обрядов. Все опасения кончились тем, что Весталка Оппия была уличена в нарушении целомудрия и казнена.
43. Затем были консулами К. Фабий и К. Юлий. Год их правления ознаменован сильными внутренними волнениями и кровопролитною внешнею войною. Эквы взялись за оружие. Веиенты с другой стороны внесло опустошение в область Римскую. Среди опасений, возбужденных этими двумя войнами, избраны консулами Цезон Фабий и Сп. Фурий. Эквы осадили Ортону, город Латинов; а Веиенты, беспрепятственно опустошая земли Римские, угрожали осадою самому городу. Такого рода опасения не только не смягчили чернь, но сделали её упорнее: впрочем она не сама собою принялась за старое обыкновение — отрекаться от военной службы. Сп. Лициний, трибун народный, счел крайние обстоятельства времени самыми благоприятными для того, чтобы исторгнуть у Сената согласие на закон о разделе полей и с этою целью воспротивился набору. Впрочем, вся гнусность такого дела обрушилась на его виновника; он встретил в своих товарищах противников не менее упорных, как и в консулах. Таким образом набор состоялся, и в одно и тоже время составлены два войска: одно Фабий повел против Эквов, а другое Фурий против Веиентов. Война с этими последними не была ознаменована никакими событиями, достойными памяти. А Фабию труднее было иметь дело с согражданами, чем с неприятелями. Обнаружив в приготовлениях к войне и образе её ведения дарования отличного полководца, он при встрече с неприятелем устроил войско так, что одною конницею обратил его в бегство. Тут пехота отказалась преследовать бегущих. Тщетны были убеждения ненавистного войску вождя; он заклинал граждан собственною честью и достоинством, представлял всю опасность такого их поведения в случае, если неприятель оправится от поражения; все было бесполезно. Не только не мог он убедить воинов сделать хоть шаг вперед, но и остаться в боевом порядке. Не дождавшись приказания, они схватили значки и раздосадованные, походя скорее на побежденных, чем на победителей, возвратились в лагерь, осыпая проклятиями и своего вождя и всадников за совершенный ими подвиг. Столь вредный и опасный пример своеволия остался со стороны вождя безнаказанным; в то время великим умам скорее недоставало умения обращаться с гражданами, чем искусства побеждать на войне неприятеля. Консул возвратился в Рим с войском, в котором ненависть и ожесточение к нему только усилились. Впрочем, сенаторы успели в том, что сан консульский остался в роде Фабиев. Консулом избран М. Фабий; а товарищем ему дан Кн. Манлий.
44. И в этом году между трибунами явился защитник закона о раздел полей. То был Тиб. Понтифиций. Он взялся за то же средство, которое в предыдущем году не удалось Сп. Лицинию, — препятствовать набору воинов. Сенат был этим встревожен; но Ап. Клавдий сказал: «Нечего опасаться власти трибунов; пример прошлого году показал, что она всегда может быть побеждаема с тех пор, как в ней самой против неё же найдено средство. В числе трибунов всегда найдете вы людей, готовых воспротивиться успехам товарища и вместе заботою об общественном благе заслужить расположение благонамеренных граждан. Консулы всегда найдут себе содействие не только в одном, но, если будет надобность, и в нескольких трибунах. Надобно только, чтобы консулы и старейшие из сенаторов старались если не всех, то по крайней мере нескольких трибунов расположить в пользу отечества и сената.» Вследствие убеждений Аппия все сенаторы ласково и благосклонно стали заискивать расположение трибунов. Самые почтенные из сенаторов лица, бывшие консулы, имевшие частные отношения к трибунам, успели частью своим влиянием, частью убеждениями, расположить их к видам, спасительным для отечества. При содействии четырех трибунов, сделавшем тщетными усилия одного нарушителя общественного спокойствия, консулы произвели набор. Они отправилось на воину с Веиентами. Со всех мест Этрурии подходили на помощь Веиентам вспомогательные войска не столько вследствие участия к их судьбе, сколько в надежде на возможность при внутренних несогласиях, волновавших Рим, окончательно сокрушить его могущество. Старейшины Этрусков твердили во всех народных собраниях: «силы Римского государства были бы вечны, если бы они не истощились во внутренних смутах. Вообще эти–то смуты ослабляют сильнейшие государства и причиняют их гибель. Долго зло это было задерживаемо в своем развитии, отчасти благоразумным образом действий сената, отчасти терпеливостью народа; теперь же все оказалось безуспешным. В одном город два враждебных народа, управляемых каждый своими законами, своими сановниками. Прежде граждане, обнаруживая сопротивление при производстве наборов, были совершенно покорны вождям во время войны. Пока дисциплина еще строго соблюдалась, возможно было надеяться на существование государства. Теперь же неповиновение перешло в самые ряды воинов, последовало за ними в лагерь. В последнюю войну с Эквами в середине сражения войско Римское добровольно уступило победу Эквам уже побежденным; оно бросило свои военные значки, оставило своего вождя на поле сражения и, ослушавшись его, удалилось в лагерь. Упорно продолжая войну, они достигнут того, что Рим будет побежден руками своих же воинов. Нужно только делать вид войны; прочее же все последует само собою по определению судеб и по воле богов.»
45. И для консулов Римских главным источником опасения было то, что должно было составлять их силу — самое их войско. Имея в памяти гнусное событие прошлогодней кампании, консулы опасались доводить до сражения, в котором страшны были равно и неприятель и собственные воины. При такой опасности, грозившей с двух сторон, консулы осуждены были на бездействие и оставались в лагерях, надеясь, что может быть время смягчит раздраженные умы воинов и приведет их к более здравому образу мыслей. Видя бездействие консулов, Веиенты и Этруски действовали тем с большею смелостью; они вызывали наших на бой; подскакивая к самым окопам лагеря, они предлагали померяться оружием. Видя, что ничто не действует, неприятель с презрением отзывался как о консулах, так и о всем войске: «внутренние несогласия служат только благовидным предлогом прикрыть робость. Консулы не столько опасаются своих воинов, сколько не уверены в них. Неслыханный дотоле род внутреннего раздора — оставаться вооруженным спокойно в бездействии.» К этому они присоединяли отчасти справедливые, отчасти ложные упреки в недавнем и низком происхождении народа Римского. Консулы равнодушно сносили эти оскорбления, провозглашаемые неприятелем у самых лагерных окопов и ворот. Но большинство воинов, еще неопытных, было волнуемо то негодованием, то чувством стыда и в этих чувствах забывало свои домашние досады. С одной стороны оно хотело отмстить неприятелю, с другой не хотело доставить победу сенаторам и консулам. В нем боролись чувства домашних неудовольствий с озлоблением против неприятеля. Наконец последнее восторжествовало: до такой степени вывели его из терпения оскорбления неприятеля. Во множестве стекаются воины в преторий, просят позволения вступить в бой, требуют сигнала к началу сражения. Консулы как бы для обсуждения, собрали военный совет и имели продолжительное совещание. Они сами желали сильно сражения; но должны были скрывать свои настоящие чувства для того, чтобы мнимым противодействием и замедлением усилить в войске уже возбужденное в нем желание к битве. Воинам был дан ответ: «что они просят преждевременно; еще рано вступать в бой; пусть они остаются в лагере.» К этому присоединен приказ: «никто да не смеет вступать в бой; буде же, недождавшись приказания, кто–нибудь сразится с неприятелем, то с ним поступлено будет, как с врагом отечества.» Полупив такой ответ, воины тем сильнее стали желать битвы, что были убеждены в неохоте к ней консулов. Неприятель, со стороны узнав, что консулы отказались вступить в сражение, не знал границ своей дерзости, убежденный, что она останется безнаказанною. Видя, что Римским воинам не вверяют оружия, неприятель был убежден, что они сделают страшное возмущение и что таким образом придет конец Римскому владычеству. В надежде на это неприятельские воины подбегают к воротам Римского лагеря, не щадят ругательств, едва удерживаются от того, чтобы не взобраться на окопы лагеря. Тогда–то Римские воины не снесли дальнейшего оскорбления; со всех мест лагеря устремились они к консулам. Уже не через сотников, как в первый раз, вызывают они вождей, но сами громкими кликами их требуют. Видя, что время девствовать пришло, консулы и тут обнаруживают нерешительность. Наконец Фабий, видя, что волнение не знает меры и угрожает перейти в возмущение, с согласия товарища, знаком трубы потребовал общего молчания и потом сказал: «Знаю, Кн. Манлий, что этих неприятелей легко победить, но сомнение, захотят ли еще этого они (Римские войны), возбуждено ими самими. А потому я твердо решился не прежде идти на бой, как они поклянутся возвратиться не иначе, как победителями. Посмеялся раз над консулом Римский воин в сражении, но над богами не посмеется.» Тут сотник М. Флаволей, бывший в числе самых жарких поборников битвы, воскликнул:" М. Фабий, я возвращусь не иначе как победителем из сражения.» В случае нарушения слова, он призвал на себя мщение Юпитера отца богов, Марса Градива и других вышних сил. Вслед за тем все воины, каждый за себя, произносят туже клятву. Тогда дан знак к битве; воины устремились к оружию и отправляются на бой, дыша мщением врагу и уверенностью в успехе. Тут они вызывают Этрусков состязаться ругательствами и теперь попробовать силу оружия, доказав гибкость языка. В этом сражении равно отличились храбростью и патриции и простолюдины. Но особенно мужество рода Фабиев было выше всякой похвалы; они домогаются в этом сражении заслужить расположение граждан, утраченное во внутренних смутах. Войско Римское становится в боевом порядке; Веиенты со своей стороны и Этрурские легионы не отказываются принять сражение.
46. Они почти были убеждены, что Римляне с ними так же неохотно сразятся, как и с Эквами. Зная притом сильное раздражение умов граждан, находившихся между двух крайностей, они ждали с их стороны какого–нибудь отчаянного поступка. Случилось совершенно иначе. Римляне вступили в бой с таким усердием, какого может быть никогда не обнаруживали в прежних сражениях; до того они были выведены из терпения с одной стороны оскорблениями неприятеля, с другой противодействием консулов. Не дав почти времени Этрускам привести свои ряды в движение, Римляне при начале сражения скорее сказать отбросили дротики, чем пустили их, а схватились за мечи и вступили в отчаянный рукопашный бой. В числе других именитых граждан особенным примером мужества для воинов служили Фабии. Из них К. Фабий (три года тому назад бывший консулом) бросился смело в самую густую толпу врагов. Тут один Этруск, отличавшийся силою телесною и знанием военного дела, пронзил его мечом в грудь в то время, как он дрался с несколькими неприятелями. Фабий пал пораженным смертельно. В обоих рядах смерть такого мужа произвела впечатление. Римляне в этом месте начали отступать; тогда консул М. Фабий, став по ту сторону трупа своего родственника и прикрыв его щитом, обратясь к войнам, воскликнул: «Так–то вы держите данную вами клятву и беглецами хотите вы возвратиться в ваш лагерь? Неужели слабый враг более страшен для вас, чем Юпитер и Марс, именами которых вы клялись? Что касается до меня, то хотя я и не связан клятвою, но или возвращусь победителем или я паду сражаясь подле тебя, К. Фабий.» На эти слова Цезон Фабий, бывший в предыдущем году консулом, сказал: «Неужели, брат, словами убедишь ты воинов храбро сражаться? Боги, свидетели их клятв, внушат им эту мысль. А мы не забудем обязанностей наших в качестве первых граждан, ни того, что мы носим имя Фабиев. Примером, а не словами увлечем за собою воинов.» С этими словами оба Фабия устремились на неприятеля, обратив к нему копья; пример их увлек весь строй Римского войска.
47. Бой на одном пункте был восстановлен, а на другом крыле консул Кн. Манлий со своей стороны противоставил неприятелю сильное сопротивление: и тут случилось обстоятельство такое же, как выше описано. Как К. Фабий на другом крыле, так на этом консул Манлий уже было обратил неприятелей в бегство при деятельном содействии воинов. Когда же Манлий, получив опасную рану, должен был оставить поле сражения, то воины, считая его убитым, смешались и приостановились. Они и вовсе бы отступили; но другой консул с конным отрядом поспешил сюда, крича воинам, что товарищ его жив и что он явился к ним, разбив уже неприятелей на своем крыл. Таким образом он восстановил дело. Манлий, также узнав об опасности, лично явился. При виде знакомых лиц обоих консулов воины сражаются с новым жаром. В тоже время ряды неприятелей стали редеть; понадеясь на свою многочисленность, он часть своих сил отправил для занятия Римского лагеря. При нападении на него неприятель не встретил упорного сопротивления и обратя все свое внимание на добычу, терял без пользы драгоценное время. Резерв Римского войска, будучи не в состоянии выдержать натиск неприятеля, отправил к консулам гонцов с известием о случившемся, а сам, сосредоточившись около претория, возобновляет бой. Консул Манлий, пришед к лагерю, занял воинами все его ворота и таким образом отрезал путь к отступлению находившемуся в нем неприятелю. Этруски пришли в отчаяние, походившее на бешенство. Видя бесполезность своих усилий проложить себе путь из лагеря, отборная молодежь неприятеля бросилась на самого консула, которого легко было узнать по его вооружению. Сначала окружавшие консула противоставили сопротивление, но долго устоять не могли. Консул получил смертельную рану; бывшие при нем обращены в бегство. Тогда дерзость Этрусков не знала пределов; Римляне же в ужасе искали спасения, рассеясь в бегстве по всему лагерю. Дело было в высшей степени опасно; тогда легаты сочли за лучшее, взяв тело консула, открыть одни ворота неприятелю. Он в них устремился из лагеря и вдруг беспорядочною толпою наткнулся на другого консула, уже увенчанного победою. Тут окончательно неприятель был разбит и обращен в бегство. Столь блистательная победа была омрачена потерею двух знаменитых мужей. А потому, когда сенат определил почести триумфа оставшемуся консулу, то он отвечал: «войско вполне заслуживает за свои подвиги храбрости почестей триумфа, если бы оно могло получить их без участия полководца. Но я, после семейной потери, когда отечество оплакивает потерю другого консула, не приму лаврового венка, омраченного и моею домашнею и общественною скорбью.» Такой отказ от предложенного триумфа был честнее самого блистательного триумфа; так–то слава растет только от того, если умеют ее презирать в пору. Потом было справлены двое похорон другого консула и Фабия. Оставший в живых консул заведовал ими и сказал обоим похвальное слово, приписав им заслуги, которых большая часть принадлежала ему. Верный своей мысли, с начала консульства им задуманной, во что бы то ни стало снискать расположение народа, консул отдал раненых воинов на попечение патрициев. Роду Фабиев дано большее их число и нигде с ними не обращались так ласково, как у них. Вследствие этого Фабии сделались любимцами народа и притом средствами, спасительными для отечества.
48. Таким образом консулами на следующий год избраны народом не с меньшим усердием, как и сенатом, Цезон Фабий и Т. Виргиний. Главным предметом занятия были не как прежде военные предприятия и производство наборов, а усилия поддержать возникавшее согласие между двумя сословиями государства. В самом начале года, прежде чем явился в числе трибунов поборник закона о разделе полей, он постановил, чтобы патриции сами от себя сделали дар народу, разделив завоеванное поле простолюдинам, сколько возможно, по равным участкам. Справедливость — говорил он — требует, чтобы те, которые потом и кровью приобрели земли, имели участие в их владении. С презрением смотрели на это сенаторы; а некоторые жаловались, что излишнее честолюбие омрачило дотоле светлый ум Цезона. Тут не было никаких несогласий в Риме. Латины были тревожимы набегами Эквов; на помощь Латинам был послан с войском Цезон; он перешел для опустошения в самую область Эквов. Те удалились в города, оставались за их стенами, и эта кампания не была ознаменована никаким замечательным сражением. Излишняя самонадеянность другого консула была причиною поражения, нанесенного Веиентами. Римское войско подверглось бы совершенному истреблению, если бы не подоспел во время на выручку Цезон Фабий. С того времени с Веиентами не было ни прочного мира, ни настоящей войны, с обеих сторон довольствовавшись разбойническими набегами. Перед легионами Римскими, неприятель удалялся в свой город, когда же узнавал, что они возвращались домой, то он делал набеги на Римские поля, во время военных действий прикидываясь спокойным и с прекращением их возобновляя войну. Таким образом невозможно было ни пренебречь ею, ни решить ее одним ударом. Притом и с другой стороны угрожала война, как–то от Вольсков и Эквов, которые оставались в покое только дотоле, пока не забыты были потери, полученные при последнем поражении. Притом Сабины, которых неприязненное расположение постоянно было известно; готовы были взяться за оружие, а равно и — вся Этрурия. Впрочем, Веиенты, враг не столько опасный, сколько упорный, действовал более на Римлян тем, что он как бы издевался над ними, чем вредил существенно. Тут все семейство Фабиев явилось в сенат. Консул от лица всех своих родичей сказал: «Почтенные сенаторы, вам не безызвестно, что в войне с Веиентами нам нужны не столько значительные силы, сколько такие, которые находились бы постоянно в действии. Обратите заботу вашу на прочие войны, а войну с Веиентами предоставьте Фабиям. Мы ручаемся, что они будут достойными защитниками величия народа Римского. Пусть эта война будет принадлежностью нашего семейства; мы беремся ее вести на свой счет. Отечество же пусть не имеет никакой заботы ни об этой войне, ни об издержках на нее.» Сенат изъявил Фабиям свою полную благодарность. Консул вышел из курии, и в сопровождении рода Фабиев (все они находилися в преддверии сената в ожидании его декрета), возвратился домой. Фабиям было приказано на другой день с оружием в руках явиться к консулу, а пока они разошлись по домам.
49. По всему городу распространился слух о желании Фабиев, и все граждане превозносят до небес их усердие: одно семейство взяло на себя бремя, падавшее на все государство: война с Веиентами должна была отныне продолжаться частными средствами. Если бы еще были два семейства, равные доблестями с Фабиями, то одни взяли бы на себя войну с Вольсками, а другие с Эквами; а народ Римский оставался бы в покое, между тем покоряя себе соседние народы. На другой день Фабии явились в назначенное место с оружием в руках. Консул, вышед в военной одежд, произвел перед домом смотр своим родичам, бывшим в полном вооружении: став в середину, он отдал приказание идти вперед и нести значки. Еще ни разу войско, столь малочисленное, но вместе столь знаменитое славою составлявших его воинов и общим к ним удивлением, не шествовало по улицам города. Триста шесть воинов, все патриции, все одного роду — ни одного из них в самые лучшие свои времена сенат не пренебрег бы поставить в главе своей — шли грозя силами одного семейства сокрушить могущество Веиентов. За ними следовали две толпы, одна, поменьше, состояла из родственников и друзей; все чужды были страха и опасений и исполнены великих надежд; другая состояла из всех граждан, движимых участием к воителям, любовью и удивлением к ним. Все советуют Фабиям: «идти мужественно, надеяться на счастие, конец будет достоин великого начала; наградою им будут триумфы и консульства; они вправе будут ожидать от народа всех почестей, какие только в его власти.» Проходя мимо Капитолия, крепости и храмов разных божеств, граждане молило богов, как тех, которых храмы видели, так и тех, которых имена им представляла память, чтобы они благословили взявших на себя великий подвиг и в скором времени увенчанных успехом благополучно возвратили бы в отечество. Мольбы эти остались неуслышанными. По правую сторону холма Януса, пошли они неблагополучною дорогою к Карментальским воротам и пришли к реке Кремере. Тут место показалось им удобным для устройства укрепления. Консулами назначены Л. Эмилий и К. Сервилий. Пока дело ограничивалось одними набегами для грабежа, Фабии не только имели достаточно сил для обороны от неприятеля; но даже все, ближайшие к Римскому рубежу, места Этрурской области опустошали, а свои пограничные места сделали безопасными. Еабеги на несколько времени прекратились. Веиенты, призвав на помощь войско из разных мест Этрурии, осадили укрепление Кремеры. Римские легионы, приведенные консулом Л. Эмилием, вступили в бой с Этрусками. Веиенты едва успели выстроиться в боевой порядок; они еще становились в ряды за своими значками, когда вдруг с фланга ударила на них Римская конница. Не помышляя о сопротивлении, они не устояли на месте. Их преследовали до Красных камней (где y них был лагерь); тут они просили о мире. Получив его, они, по свойственному их характеру легкомыслию, раскаялись в своей поспешности, прежде нежели из Кремеры был выведен Римский гарнизон.
50. Веиенты продолжали вести борьбу с одними Фабиями, ограничиваясь своими частными средствами. Не только Фабии делали набеги на поля или отражали их, но нередко вступали в бой с неприятелем в открытом поле. И случалось, что один род Римский оставался победителем одного из сильнейших в то время народов Этрусского племени. Веиенты были глубоко оскорблены и унижены этим; они решились прибегнуть к единственному средству, усмирить ненавистного врага, к засаде. А потому соответствовало их надеждам, чтобы Фабии от частых успехов сделались самонадеяннее. Вследствие этого Веиенты не раз нарочно выгоняли на встречу стада, которые Фабии считали за случайно им представившиеся. Поселяне на большое пространство вокруг бежали, оставив свои поля. Отряды вооруженных воинов, посланные для отражения набегов, нередко обращались в бегство, движимые не столько естественным, сколько притворным страхом. Таким образом в Фабиях до того вкоренилось презрение к неприятелю, что они считали себя непобедимыми ни при каких условиях времени и места. В такой надежде, Фабии раз устремились на стада, бывшие в большом расстоянии от Кремеры (притом неприятельских воинов видно было мало и те были рассеяны по большому пространству.) Не взяв мер предосторожности, Фабии занеслись вперед, не приметив засад, оставленных по обеим сторонам дороги и рассеялись по полям, загоняя скот, который, как обыкновенно бывает в подобных случаях, разбежался от страха; вдруг неприятельские силы вышли из засады, а другой отряд явился впереди. С первого разу громкие клики неприятеля смутили Фабиев, в которых со всех сторон летели стрелы. Мало–помалу, Этруски приближались и окружили наших вооруженною стеною. Двигаясь вперед, Этрусски сжимали Римлян в кружок, все более и более тесный; таким образом обнаруживалась и малочисленность наших и перевес численности Этрусков, которых ряды все становились чаще и гуще. Оставив мысль о сопротивлении, которое они дотоле везде оказывали самое упорное, Фабии все сосредоточиваются к одному месту и, пробивая дорогу себе рукопашным боем, достигают холма возвышавшегося мало–помалу; на нем они остановились. Пользуясь выгодою местности, они несколько оправились от страха и поотдохнув стали нападать сами на приближавшегося неприятеля. Благодаря местности, Фабии оборонялись удачно и полный успех увенчал бы их усилия, если бы Веиенты, обойдя кругом холм, не овладели его вершиною и таким образом не склонили бы снова перевес сил на свою сторону. Фабии истреблены все до одного и укрепление их взято. По довольно достоверному известию остался в живых только один, едва достигший отроческих лет; от него–то пошел род Фабиев, которому суждено было не раз оказать величайшие услуги и на войне и в мире Римскому государству в самые трудные минуты его жизни.
51. Когда случилось вышеописанное несчастье, то консулами были уже К. Гораций и Т. Менений. — Менений немедленно отправлен против Этрусков, возгордившихся вследствие победы. Успех и тут не увенчал Римского оружия и неприятель овладел Яникульским холмом. Рим подвергся бы осаде (к бедствиям войны присоединились страдания голода): Эгруски уже перешли Тпбр; в такой крайности призван был консул Гораций, ведший войну с Вольскими. Военные действия происходили у самих стен города, и первое сражение, где полный успех не был ни на одной стороне, происходило у храма Надежды, а второе у Коллинских ворог. Успех, полученный в последнем сражении, хотя и был непродолжителен, но важен потому, что ободрил воинов и расположил их к будущим успехам. Консулами назначены А. Виргиний и Сп. Сервилий. Потерпев урон в последнем сражении, Веиенты воздерживались от битвы и ограничивались опустошительными набегами, которые они производили по разным местам Римской области с Яникульского холма, как из крепости: ни одно поселение, ни одно стадо не было довольно безопасно от их хищничества. Тоже средство, которым они погубили Фабиев, обращено было к их собственному вреду. Преследуя стада, нарочно рассеянные Римлянами с этою целью, Веиенты попались в засаду. Потеря их соответствовала их многочисленности. Стараясь в гневе отмстить за претерпенное поражение, Веиенты скоро потерпели еще большее. Перешед ночью реку Тибр, они пытались было овладеть приступом лагерем Сервилия; разбитые на голову, с трудом спаслись они бегством на Яникульский холм. Вслед за ними консул сам перешел Тибр и стал лагерем у подошвы Яникула. На другой день, на рассвете, консул более обнадеженный успехом сражения, бывшего накануне, чем вследствие недостатка продовольствия, задумал действовать решительно, не внимая советам благоразумной осторожности. Смело атаковал он лагерь неприятельский, лежавший на высотах Яникульских и был отбит с большим уроном, чем какой накануне нанес неприятелю. Только другой консул немедленным поданием помощи спас войско Сервилия от окончательного истребления, а Этруски, попавшись между двух Римских войск, не знали которому сопротивляться и были совершенно разбиты. Таким образом война с Веиентами окончилась событием, в котором необдуманная самонадеянность одного консула имела самый счастливый исход.
52. С водворением мира исчез в Риме недостаток в съестных припасах, частью потому, что пришли подвозы хлеба из Кампании, частью потому, что с прекращением войны, обнаружились запасы, скрытые на случай могшего возникнуть недостатка. Вместе со спокойствием извне и с достатком возвратились снова внутренние волнения; освободясь от зол войны, народ искал их у себя дома. Трибуны волновали низший класс народа своим всегдашним, исполненным опасного яда, средством — законом о разделе полей. Видя сопротивление, патрициев, трибуны не щадили обвинений ни для них всех вмесе, ни для каждого порознь. К. Консидий и Т. Генуций, виновники закона о раздел полей, призвали на суд Т. Менения: они ставили ему в вину потерю укрепления Кремеры, от которого не в дальнем расстоянии он был расположен постоянным лагерем. Дело приняло дурной оборот, несмотря на то, что сенаторы столько же хлопотали о Менение, сколько о Кориолане и что в народе еще свежо было воспоминание об отце его Агриппе, столь им любимом. Трибуны, смягчив наказание, вместо смерти осудили его на денежный штраф в две тысячи асс. Но и этот приговор был смертельный: не снес, как говорят, Менений огорчения и позора и заболев вследствие того умер. Вскоре нашелся еще подсудимый: Сп. Сервилий, едва успел сложить с себя консульскую власть, как уже при новых консулах К. Навтие и П. Валерие в самом начале года, был позван на суд трибунами Л. Цединием и Т. Стацием. Он искал своей защиты не в ходатайстве за себя патрициев, но в сознании собственной невинности и заслуг своих и вышел торжествуя из состязания с трибунами. Сп. Сервилию было поставлено в вину сражение, данное им на Яникульском холме. Горячо действуя и в собственном своем деле, как и на служении отечеству, он в своей речи в смелых выражениях напал не только на трибунов, но и на весь народ, ставя ему в вину осуждение Т. Менения (через посредство отца которого чернь возвратилась еще недавно под сень отечества, получив те самые законы и сановников, из которых теперь делает такое вредное употребление) и своею смелостью отразил угрожавшую ему опасность. В этом случае помогло ему и свидетельство его товарища консула Виргиния, разделившего с ним славу своей победы. Но более всего содействовало оправданию Си. Сервилия (до того изменялось расположение умов народов) осуждение Менения.
53. Тем кончились внутренние несогласия; тогда возобновилась воина с Веиентами; к ним присоединились Сабины. Консул Валерий, со вспомогательным войском Латинов и Герников, отправился против Вейи и, прибыв туда, тотчас ударил на лагерь Сабинов, расположенный перед городом, которому на помощь они пришли. Произошло такое смятение, что пока ряды неприятелей, рассеянных по разным местам, собирались и спешили отражать нападение Римлян, консул уже овладел воротами, к которым произвел приступ. Тогда внутри лагеря произошло правильнее побоище чем сражение. Смятение из лагеря распространилось в город. Жители Вейи с таким ужасом брались за оружие, как будто неприятель был уже в стенах города. Одни спешат на помощь Сабинам, а другие нападают на Римлян, которых все внимание обращено было на овладение лагерем. Сначала они произвели было некоторое замешательство и смущение, по потом Римляне оправились и противоставили на обе стороны сопротивление. Конница, подоспевшая на помощь по приказанию консула, обратила Этрусков в совершенное бегство. Таким образом не более как в продолжение часа времени два войска, принадлежавшие двум могущественнейшим и сильнейшим соседним народам, разбиты на голову. Между тем как это происходило у Вейи, Вольски и Эквы стали лагерем на Латинском поле, опустошая все близ лежавшие места. Латины одними собственными силами, не заимствуя у Римлян ни войска, ни вождя, а взяв только у Герников вспомогательное войско, разбили неприятеля и овладели его лагерем. Там они нашли огромную добычу сверх того, что было у них награблено и что они взяли назад. Впрочем, из Рима отправлен против Вольсков консул К, Навтий. Не в обычае, как видно, Римлян того времени было дозволять своим союзникам вести войны по собственному их благоусмотрению и ограничиваясь собственными силами, не призвав на помощь ни Римского полководца, ни Римского войска. Тут Римское войско, пришед в землю Вольсков, не щадило их ни опустошениями, ни ругательствами, стараясь вызвать их их бой, но ни какими средствами не возможно было вынудить их принять его.
54. Потом консулами были Л. Фурий и К. Манлий; последнему досталась по жребию война с Веиентами; но дело не доходило, впрочем, до военных действий. По просьбе Виеинтов дано им перемирие на сорок лет под условием выставлять ежегодно известное количество хлеба и заплатить некоторую сумму денег за военные издержки. Вслед за водворением мира начались снова внутренние смуты; чернь, возбужденная трибунами, требовала закона о разделе полей. Консулы воспротивились энергически, не устрашенные ни опасностью Сервилия, ни осуждением Менения. Когда срок служения их кончился, то трибун народный, Кн. Генуций, позвал их на суд. Консулами избраны Л. Эмилий и Опитер Виргиний; в иных летописях вместо Виргиния консулом упоминается Вописк Юлий. В этом году (кто бы ни были консулы) подсудимые Фурии и Манлий в одежде просителей обходят и простых граждан и младших сенаторов. Они их умоляют: «не прельщаться на будущее время почестями, сопряженными с управлением государства. Пусть знают они, что консульские отличия: пуки ликторов, облачение, курульское кресло отныне должны быть считаемы предвестием похорон. Знаки почестей, как жертвенные повязки, указывают будущую добычу смерти. Если консульский сан имеет для лих столько прелестей, то да знают они, что он совершенно унижен и обессилен трибунскою властью. Консул отныне должен быть урядником трибуна, исполняя только то, что тому заблагорассудится приказать. Если же консул осмелится иметь свое мнение, внять совету сенаторов, если он будет действовать с убеждением, что есть в государстве власть, кроме черни, то ему угрожает участь Менения, и смерть постоянно должна быть перед его глазами.» Возбужденные такими речами и сознавая вполне их справедливость, патриции имели уже не публичные, но частные между собою соглашения. Когда они вполне убедились, что главное дело заключается в том — во что бы то ни стало законными ли, не законными ли средствами снасти подсудимых; — нашлись люди, не отступившие ни перед самим смелым делом. В день, назначенный для суда, чернь наполняла весь форум в ожидании, что будет. Долго не являлся трибун; граждане сначала дивились, потом стали подозревать трибуна вследствие угроз аристократии, не изменил ли он общему делу и не оставил ли своего обвинения. Впрочем, скоро люди, находившиеся перед домом трибуна, принесли известие, что он найден бездыханным. Когда слух об этом распространился по форуму, то граждане рассеялись, как войско, когда потеряет вождя. Трепет объял остальных трибунов, видевших, что законы о неприкосновенности их не защищают от насильственной смерти. Патриции не могли скрыть своего торжества; даже не принимавшие участия в преступлении, гордились им, как будто ими совершенным и во всеуслышанье говорили, что власть трибунов нужно обуздывать насильственными мерами.
55. Торжествуя свою победу, столь гнусным средством одержанную, сенат приказал произвести набор. Чернь пришла в негодование, выведенная из терпения не столько насилием консулов, сколько бездействием и молчанием трибунов. Простолюдины толковали между собою: «что вольность их погибла и возвратился старый порядок вещей, что вместе с Генуцием умерла и схоронена власть трибунов. Нужно теперь избрать другие средства и способы против притязаний патрициев. Остается черни защищать самой себя, не видя ни откуда помощи. Вся власть консулов заключается в двадцати четырех ликторах, да и те самые из среды народа. Что может быть слабее и ничтожнее этой опоры, которую каждый воображает столь грозною, буде смотреть на нее, как следует, глазами презрения.» Толкуя так между собою, граждане поощряли друг друга к сопротивлению. Тут один простолюдин Волерон Публилий — отказался от военной службы, говоря, что ему, бывшему начальником отряда, не следует быть простым воином. Консулы послали к нему ликтора. Волерон призвал на свою защиту трибунов; но те молчали. Консулы отдали приказание раздеть Волерона и высечь розгами. Тогда Волерон закричал: «отдаюсь на суд народа, если трибуны народные предпочитают видеть телесное наказание гражданина Римского, чем жертвою насилия патрициев погибать на ложах.» Несмотря на громкие крики Валерона, ликтор, исполняя данное ему приказание, стал раздевать его. Тогда Волерон собственною силою и при помощи окружавших оттолкнул ликтора и удалясь в толпу разъяренной черни, ободрявшей его своими кликами, возгласил: «Отдаюсь на суд народа и вверяюсь его защите. Сюда, сограждане! Сюда, товарищи! нечего вам ждать помощи от трибунов ваших; они сами нуждаются в вашей защите.» Граждане приготовляются силою отстаивать свои права. Дело стало принимать оборот самый опасный; ясно было, что и законы и власть все должно было уступить силе. Консулы питались было противостать волнению, но тотчас испытали, что величие власти, неопирающейся на силу, ничтожно: ликторы их были избиты, пуки сломаны; сами консулы, теснимые толпою черни, должны были оставить форум и искать убежища в сенате. Там со страхом ждали они, как воспользуется Волерон своею победою. Когда волнение несколько утихло, консулы созвали сенаторов на совещание; там они принесли жалобу на насилие, сделанное им чернью и на дерзость Волерона. Много было здесь подано самых решительных мнений, но восторжествовало мнение старших сенаторов, нашедших, что несообразно с достоинством сената состязаться с чернью в мерах насилия и гневного увлечения.
56. Чернь, в восторге от Волерона, на следующих выборах назначила его трибуном; консулами в этот год были Л. Пинарий и П. Фурий. Ошиблись те, которые полагали, что Волерон свои действия, по вступлении в должность, начнет позванием на суд бывших в прошлом году консулов. Отстояв права народа, Волерон ни одним словом не показал, что помнит личную ему нанесенную обиду; а он предложил народу закон — избирать народных сановников в особых на этот предмет народных собраниях. Дело было весьма важное не смотря из то, что, по–видимому, эта мера не заключала в себе ничего решительного. Она только уничтожала всякую возможность патрициям через своих клиентов иметь влияние на выборы трибунов. Этому закону, для простого народа в высшей степени приятному, воспротивились горячо патриции; но им должно было в этом случае ограничиться собственными силами; несмотря на все их усилия никакие убеждения ни консулов, ни первых лиц государства не могли склонить ни одного трибуна к разномыслию с товарищем. Впрочем, целый год прошел в бесполезных спорах о столь важном законе. Чернь снова выбрала трибуном Волерона; а сенат, готовясь к решительной борьбе, назначил консулом Ап. Клавдия, столь же как и отец ненавистного народу и платившего ему тем же чувством ненависти. Товарищем Аппию дан Т. Квинкций. С самого начала года вопросом первой важности был опят закон, предложенный в предыдущем году. Он нашел себе защитника как в издателе его Волероне, так еще более деятельного в товарище его Леторие, новом трибуне. Опираясь на свою военную славу — он в храбрости не имел себе подобного — Леторий действовал смело и решительно. Волерон говорил в своих речах только о законе, не касаясь личности консулов, но Леторий в своей речи напал на Аппия, как члена семейства, самого ненавистного и вредного для народа Римского, называя его не консулом, но палачом, приставленным от сената для истязаний черви. Не привыкнув владеть языком, Леторий скоро умолк, не находя выражений, соответствовавших его воодушевлению и гневу. Тут он сказал: «Квириты, не умею я красно и свободно выражаться; но умею приводить в действие сказанное мною. Приходите сюда завтра и будьте свидетелями, что я или умру, или закон будет принят.» На следующий день трибуны прибыли в храм, обычное место своих заседаний; консулы и патриции явились в собрание, чтобы противодействовать закону. Леторий приказал удалиться всем тем, кто не будет участвовать в подаче голосов. Молодые патриции стояли на своих местах, не слушаясь трибунского урядника; Леторий тогда велел схватить некоторых из них. Консул Аппий заступился, говоря, что власть трибуна простирается на одних простолюдинов, но не на всех граждан, так как он сановник не всего народа, а черни только. Притом по обычаю предков и простолюдина нельзя силою удалить из народного собрания, как показывает формула приказания: «удалитесь, Квириты, буде заблагорассудите!» Не трудно было Аппию сбить Летория, говоря о законах ему малоизвестных и в словах Аппия отзывалось пренебрежете к его неведению. Раздраженный Леторий послал против консула своего урядника, а тот приказал своему ликтору схватить трибуна, крича, что он не сановник и не имеет власти, а частный человек. Трибун не избежал бы насилия, но раздраженные граждане толпою бросились на консула, защищая трибуна; множество черни со всех концов города стеклось на форум. Аппий упорствовал несмотря на столь сильное против него волнение. Дело дошло бы до схватки и не кончилось бы без кровопролития, если бы Квинкций, другой консул, поручив бывшим консулам силою, если убеждения не подействуют, увести Аппия с Форума, не укротил мягкими и просительными словами народного раздражения и не убедил бы трибунов распустить народное собрание: «Дайте время — говорил он — утихнуть взаимному раздражению. С течением времени вы не утратите своей силы, но присоедините к ней советы благоразумия. И сенаторы в руках народа и консул зависит вполне от сената.»
57. Не без труда удалось Квинкцию успокоить народ. Распустив народное собрание, консулы созывают сенат. Тут поданы были мнения, внушенные отчасти раздражением, отчасти опасениями. Впрочем, время несколько успокоило умы и расположило их принять советы благоразумия. Сенаторы изъявили даже благодарность Квинкцию за то, что он своим посредничеством окончил борьбу с народом; а Аппию сделали представление: «чтоб он для поддержания величия власти консульской не жертвовал спокойствием государства. Консулы и трибуны стараются присвоить себе более власти, не оставляя ничего другим. Те, в руках которых судьба отечества, заботятся не о том, чтобы оно было благополучно, а терзают его, стараясь только об увеличении своей власти». Аппий призывал в свидетели богов и людей: «что отечество предоставлено на жертву частных опасений. Не консул изменяет сенату, но сенат его оставляет в решительную минуту. Теперь вынуждены они все принять законы тяжелее тех, которые даны на Священной горе.» Впрочем, уступая большинству мнений сенаторов, консул наконец замолчал и среди общей тишины закон принят.
58. Тогда на первых особенных трибунских выборах избраны эти сановники народа. Пизон утверждает, что число их увеличено и к прежде бывшим двум прибавлены еще три. Он их называет по именам; то были К. Сициний, Л. Нумиторий, М. Дуилий, Сп. Ицилий и Л. Мкцилий. Во время внутренних смут в Рим возникла война с Вольсками и Эквами. Эти племена опустошили Римскую область с тою целью, чтобы для черни Римской, в случае нового удаления её из города, оставалось только искать убежища у них. Видя, что в Риме водворилось спокойствие, неприятель удалился домой. Ап. Клавдий отправлен против Вольсков, а Квинкцию досталось вести войну с Эквами. Аппий был столь же жестокосерд к воинам, сколько и внутри города к простолюдинам; только злоба его имела еще более простора, не встречая себе препятствия в трибунах народных. Ненависть Аппия к черни превосходила ту, которую питал отец его; ее увеличивало сознание претерпенного поражения в происходившей борьбе. Он, будучи нарочно избран консулом, как гроза трибунской власти, не мог воспрепятствовать закону, которому с успехами противодействовали с меньшими усилиями прежние консулы, на которых сенат рассчитывал гораздо меньше. Раздраженный Аппий вследствие этою не знал меры строгости в обращении с войском; но и она оказывалась совершенно бесполезною: до того велико было взаимное ожесточение вследствие продолжительной борьбы. Все приказания консула исполнялись войском нерадиво, вяло, с громкою бранью; чувство стыда и робости было утрачено. Когда консул приказывал войску идти ускоренным маршем, то оно двигалось с умышленною медленностью. Стоило только консулу сказать воинам слова ободрения, то они вяло принимались продолжать усердно по собственному побуждению начатые работы. Когда консул проходил мимо, воины потупляли вниз глаза и молча посылали к нему проклятия. Такое озлобление войска трогало неприятно и самого Аппия, хотя ему ни почем была ненависть черни. Истощив без пользы все меры жестокости, Аппий не стал более лично иметь отношений к войску; он говорил, что сотники развратили войско и называл их со злою насмешкою то трибунами черни, то Волеронами.
59. Вольски все это знали и действовали тем настойчивее в надежде, что войско Римское будет действовать в отношении к Аппию таким же образом, каким оно поступило прежде в отношении к Фабию. Но ненависть его к Аппию превзошла ту, которую он имел к Фабию: не только оно отказалось победить, но пожелало быть побежденным. Едва выстроилось оно на поле сражения, как в позорном бегстве устремилось назад в свой лагерь. Оно не прежде остановилось, как приметив, что войско Вольсков уже проникает в лагерные окопы и избивает задние его ряды. Вынужденное тогда к битве, Римское войско отбило неприятеля уже победителя от лагерных окопов. Таким образом ясно обнаружилось, что Римское войско не хотело только допустить взятие лагеря; по что поражение и позор соответствовали его тайным намерениям. Неукротимый дух Аппия нисколько не был испуган этим, но хотел привести в действие всю строгость законов. Он приказал созвать к себе воинов. Тогда к нему поспешили легаты и трибуны, убеждая, чтобы он не доводил до крайних пределов власть, основанную главным образом на согласии подчиненных. Воины громко говорили, что не пойдут по требованию консула, а иные даже требовали, чтобы лагерь перенести из земли Вольсков. Победоносное войско неприятельское еще не задолго перед тем было в воротах лагеря и на его окопах: не только велико было уже случившееся зло, но могло быть еще худшее. Уступая на этот раз упорству воинов (которые этим, впрочем, только отсрочили время своего наказания), Аппий отложил суд над нимн и велел к следующему дню собираться в поход. На рассвете он звуком трубы подал знак к выступлению. Когда войско Римское было в полном выступлении из лагеря, Вольски, слыша данный консулом сигнал, напали на задние ряды его войска. Смятение от задних рядов сообщилось всем последующим и замешательство всеобщее было так велико, что невозможно было ни отдать каких–либо приказаний, ни привести воинов в порядок. Каждый помышлял только о битве; войско Римское в беспорядочном бегстве означало путь свой кучами мертвых тел и оружия и прежде неприятельское войско преследовать, чем Римское бежать. Собрав наконец остатки воинов после столь позорного бегства, консул, тщетно старавшийся остановить и образумить своих воинов от их безрассудного страха, стал лагерем на месте безопасном от войны. Созвав воинов, консул не щадил справедливых ругательств для войска, изменившего своим обязанностям, поправшего все уставы дисциплины, оставившего свои знамена. Обратясь к каждому воину по одиночке, консул спрашивал его, где его оружие, где его значки, называя их воинами без оружия и знаменосцами без знамен. Вслед за тем консул приказал сотников и заслуженных воинов, оставивших свои ряды, наказать розгами и отрубить им головы. Из остального войска десятый человек подвергся смертной казни.
60. Совершенно иначе было в войске, действовавшем против Эквов. Там воины состязались с консулом во взаимной услужливости и благосклонности. По характеру своему Квинкций был добрее и, видя несчастные последствия неумеренной строгости своего товарища, он тем охотнее следовал влечению своих добрых наклонностей. Эквы не решились вступить в открытый бой с войском, где полное согласие царствовало между начальником и воинами, и спокойно смотрели на опустошение своих полей; они были разорены на большее, чем когда–либо прежде, расстояние. Огромная награбленная добыча отдана воинам: консул не щадил для них также и похвал, которые иногда им дороже самих наград. Таким образом это войско Римское не только снисходительнее смотрело на своего вождя, но через него и на самих патрициев, говоря, что сенат ему дал в начальнике отца, а другому войску господина. Так истек этот год, ознаменованный переменным на войне счастием и жестокими внутренними распрями, но особенно замечательный установлением особенных выборов в должности трибунов народных. Впрочем, вопрос этот важен результатом самой борьбы, в которой чернь осталась победительницею, чем её последствиями. Самые выборы потеряли более значения через устранение из них патрициев, чем придано тем существенной силы черни, в ущерб первым.
61. Следовавший за тем год был ознаменован еще сильнейшими волнениями при консулах Л. Валерие и Ти. Эмилие, как вследствие продолжавшейся борьбы сословий по поводу поземельных законов, так и вследствие суда над Ап. Клавдием. Его позвали на суд М. Дуилий и К. Сициний как самого ожесточенного противника закона, защищавшего дело владельцев общественного поля наравне с двумя консулами. Еще не было ни одного подсудимого столь ненавистного народу; к ожесточению собственно против него присоединялось ожесточение бывшее против отца. Патриции со своей стороны не щадили усилий в его защиту: «жертвою мести народной сделался защитник сената, лучший оплот прав его, готовый встретить все усилия трибунов и черни, вся вина которого заключалась в излишнем усердии.» Один из всех патрициев, сам Ап. Клавдий, ставил ни во что и трибунов, и чернь и то, что он сам состоял под судом. Ни угрозы черни, ни просьбы сената не могли его склонять изменить одежду и явиться в виде просителя; даже он не смягчал обычную грубость и жестокость своих выражений в своих речах к народу. Та же надменная наружность, та же непреклонность лица, та же непокорность выражалась в словах. До того, что большая часть черни робела перед Аппием подсудимым столько же, сколько страшилась его, когда он был консулом. Он раз всего говорил речь в свое оправдание, по, верный своему обычаю, он явился скорее обвинителем, чем подсудимым. Твердостью своего характера он до того озадачил и чернь и трибунов, что они сами отложили на неопределенное время день суда и терпеливо смотрели на то, что он все отсрочивается. Впрочем, немного времени прошло в этих проволочках; Аппий умер прежде наступления дня своего суда. Тщетно трибуны народные усиливались не допустить похвального в честь умершего слова; сама чернь не хотела лишить память столь великого мужа достойной дани похвалы. Она столь же терпеливо выслушала слово, сказанное в честь Аппия, как при жизни его выслушивала его обвинительные речи. Народ многочисленною толпою участвовал в похоронах Аппия.
62. В том же году консул Валерий двинулся с войском в землю Эквов. Видя, что все его усилия вызвать неприятеля на бой в открытом поле тщетны, Валерий сделал приступ к его лагерю. Ему воспрепятствовала сильная гроза, сопровождаемая градом и страшными ударами грома. Событие это было тем чудеснее, что когда дан был сигнал к отступлению, то вдруг снова стало тихо и светло. Казалось, высшие силы противились атаке неприятельского лагеря. Таким образом военные действия со стороны Римлян ограничились опустошением неприятельской области. Другой консул Эмилий вел воину с Сабинами; тут также вследствие того, что неприятель затворился в городах, все дело ограничилось опустошением полей. Огнем разрушены были не только хутора, но и целые многолюдные селения. Сабины, потеряв терпение, хотели положить конец опустошениям Римлян и сразились с ними; бой был нерешительный; впрочем на другой день Сабины перенесли свой лагерь в более безопасное место. Консулу показалось этого достаточно в свидетельство поражения неприятеля и он возвратился в Рим, не кончив воину ничем решительным.
63. Военные действия продолжались и внутри государства спокойствия не было, когда консулами выбраны Т. Нумиций Приск и А. Виргиний. Чернь явно показывала, что не потерпит далее отлагать поземельный закон и прибегнет к силе; но вдруг бегущие поселяне принесли весть о вторжения Вольсков и истину их слов подтвердили зарева от горевших вдали деревень. Это остановило совершенно уже готовое вспыхнуть восстание. Консулы вследствие распоряжения сената, предписавшего им немедленно идти на войну, вывели из города молодежь и тем сделали остальную чернь несколько спокойнее. Неприятель, довольствуясь тем, что поселил в Римлянах страх, поспешно отступил. Нумиций двинулся к Анцию против Вольсков, а Виргиний против Эквов. Тут Римское войско, попав в засаду, понесло бы большое поражение, если бы мужество воинов не исправило ошибку консула. Лучше были распоряжения в войне с Вольсками. Неприятель в первом же сражении разбит и искал спасения в Анцие, в то время сильнейшем из его городов. Не решась приступить к нему, консул взял силою у Антиатов город Ценон, много уступавший в силе первому. Между тем как оба Римские войска заняты были военными действиями, Сабины беспрепятственно опустошали область Римскую до ворот Рима. Впрочем, немного времени спустя оба консула, пылая мщением, проникли в область Сабинов и возвратили им с большою лихвою причиненные ими опустошения.
64. Конец года был в военном отношении спокойнее, но раздор между сенатом и чернью все еще продолжался. Чернь, показывая свое неудовольствие, не хотела принять участия в выборах консульских. Сенаторы и их клиенты назначили консулами Т. Квинкция и К. Сервилия. Правление их, как и предшествовавших, ознаменовано сначала военными тревогами, а потом было спокойное в военном отношении. Сабины, быстрым набегом пройдя Крустуминские поля, разорили в конец берега реки Ания, были отражены от Коллинских ворот и самих стен Рима, но удалялись с огромною добычею пленных и скота. Консул Сервилий гнался с войском по пятам неприятеля, настичь его при выгодных условиях местности он не мог; но опустошил вконец его область до того, что вряд ли осталось какое место уцелевшим от разорения и возвратился в Рим с огромною добычею. В войне с Вольсками дела наши шли отлично, благодаря старанию вождя и усердию воинов. Сначала в происшедшем на ровном месте кровопролитном бою, Римляне, теснимые неприятелем, превосходившим их многочисленностью, стали было отступать; но консул ободрил их спасительною ложью, сказав, что на другом крыле неприятель уже разбит. Тогда Римляне, считая себя победителями, действительно одержали победу. Консул, опасаясь возобновить бой горячим преследованием неприятеля, дал знак к отступлению. Затем несколько дней прошло совершенно спокойно, как бы время с обеих сторон условленное для отдохновения. В течение этого времени в неприятельский лагерь стеклись в большом числе воины из всех мест области Вольсков и Эквов. Они полагали, что Римляне, как узнают об их приходе, отступят. Итак около третьей стражи ночи неприятель устремился к нашему лагерю. Консул Квинкций, успокоив смятение, обнаружившееся было в его войск вследствие неожиданной опасности, приказал воинам оставаться спокойно в палатках, а вывел вперед лагеря когорту Герников; трубачам и музыкантам, посадив их на коней, велел играть на трубах и рожках перед валом; таким образом он удержал неприятеля в страх до рассвета. Остальная часть ночи до того была спокойна для Римлян, остававшихся в лагере, что они даже могли спать. А Вольски с минуты на минуту ожидали нападения, видя перед собою вооруженную пехоту и полагая, что она состоит из Римлян и слыша ржание и топот коней, которые чуя под собою необычайных всадников и притом от звука труб стояли неспокойно.
65. С наступлением дня Римляне, возобновив свои силы сном и отдыхом, вышли из лагеря и первым натиском сбили Вольсков, утомленных тем, что они всю ночь без сна провели под оружием. Впрочем, неприятель не был разбит, а только отступил; позади его находились холмы, куда он удалился в начале боя в порядке не расстроив рядов. Консул остановился, видя, что местность не позволяет преследовать далее неприятеля. Трудно было удержать воинов, требовавших позволения ударить на неприятеля. Особенную охоту к бою обнаруживали всадники: окружив вождя, они кричали, что двинутся вперед знамен. Долго медлил консул, не сомневаясь в мужестве воинов, но видя, что выгоды местности на стороне неприятеля. Вдруг воины воскликнули, что двинутся вперед и немедленно исполнение последовало за намерением. Вонзив в землю дротики, чтобы облегчить себе путь по крутизнам, Римляне бросились вперед бегом. Вольски, пустив все сколько было у них стрелы в нападающих, стали бросать в Римлян камнями, в избытке находившимися под ногами и ударив на них, пришедших уже в замешательство, смяли и вынудили отступить. Левое крыло Римлян было бы подавлено совершенно; но консул явился среди отступавших и упрекая их в самонадеянности и вместе в трусости, успел в том, что чувство стыда переселило чувство робости. Римляне противоставили упорное сопротивление; потом, удержав за собою позицию, сколько позволяли силы, мало–помалу переходят в наступление и при дружных криках всем строем двинулись вперед. Собравшись с силами, они в первом порыве преодолели затруднения местности. Уже Римляне достигали вершины холма, когда неприятель обратился в бегство. Оно было до того беспорядочно, что почти в одно и то же время и бегущие и преследующие достигли лагеря и в этом смятении он сделался легкою добычею Римлян. Те Вольски, которым удалось спастись, нашли убежище в Анцие; туда же двинулось и Римское войско. После осады, продолжавшейся несколько дней, город сдался без приступа; до того вследствие недавно претерпенного поражения и потери лагеря, упали духом его жители.

Книга Третья

1. По взятии Анция консулами выбраны Ти. Эмилий и К. Фабий. Эго был Квинт Фабий, единственная отрасль рода Фабиев, уцелевшая от Кремерского побоища. Еще в бытность свою первый раз консулом Эмилий был того мнения, что раздача полей черви необходима. Когда же он вторично достиг консульства, то все ждали от него закона о разделе полей и трибуны народные при содействии консула в вопросе, в котором обыкновенно они видели в консулах себе противников, горячо взялись за него, в надежде решить его наконец сообразно своему желанию. Консул оставался верен своему прежнему образу мыслей. Владельцы полей и большая часть сенаторов горько жаловались, что глава государства участвует за одно в происках трибунов и хочет снискать благорасположение черни, раздавая чужое. Всю свою досаду аристократия с трибунов перенесла на консула. Ожидали больших волнений, но консул Фабий подал советь равно согласивший интересы обеих партий. Консул Т. Квинктий в прошлом году отнял у Вольсков частичку их области; вследствие этого Фабий предложил вывести поселенцев в город Анций, представлявший много выгод вследствие своего положения при море и близости от Рима: таким образом представлялась возможность, не трогая владельцев полей, наделить чернь поземельною собственностью и таким образом сохранить спокойствие в государстве. Мнение Фабия принято и тремя чиновниками для отвода земель назначены Т. Квинктий, А. Виргиний и П. Фурий. Приглашены все, желающие получить землю, записать свои имена. Случилось явление обыкновенное, что возможность получить охладила охоту. До того мало было записавшихся, что потребное число поселенцев дополнили Вольсками; остальная чернь предпочла оставаясь в Риме требовать земель, чем получить их в другом месте. Эквы просили мира у К. Фабия, (который двинулся против них с войском) но сами обнаружили нечистосердечность своего желания, сделав внезапный набег на земли Латинов.
2. В следующем году К. Сервилий (он был консулом вместе с А. Постумием) послан против Эквов; он остановился на Латинском поле, по открывшаяся в войске зараза принудила его к бездействию. Война протянулась еще и на третий год, когда консулами были К. Фабий и Т. Квинктий. Фабию не по жеребью поручено вест войну с Эквами вследствие того, что он в бытность свою консулом, победителем предписал им мир. В надежде славою имени своего принудить Эквов к покорности, Фабий отправил послов и поручил им сказать перед народным собранием Эквов следующее: «К. Фабий консул велел вам сказать, что он еще недавно принес в Рим от Эквов мир, а теперь несет им из Рима войну. Теперь таже правая рука, которую он было протянул к ним в знак приязни, вооружена мечом. На чьей стороне вероломство и клятвопреступление, богам известно и они не замедлят обнаружить это. Он, Фабий, несмотря на все, предпочел бы, чтобы Эквы добровольно покаялись, чем потерпели бедствия войны. Буде Эквы сознают свою вину, то они найдут верное прибежище к его милосердию. которое они уже испытали на себе: если же они будут упорствовать в своем вероломств, то она будут иметь дело с более разгневанными богами, чем неприятелями.» Эти убеждения не только осталось без пользы, но самые послы едва спаслись от насилия, а войско выслано против Римлян в Альгид. Когда об этом дано было знать в Рим, то отправлен был и другой консул на ту же войну не столько вследствие её опасности, сколько вследствие сильного раздражения Римлян. Таком образом оба Римские войска под предводительством консулов приближалось к неприятелю, предлагая ему немедленно бой. Но дня уже оставалось немного и потому один из неприятелей воскликнул: «Не вести войну — это значит, Римляне, а только ее показывать. Вы приготовились к бою между тем, как наступает ночь. Нам нужно больше времени чтобы разведаться с вами, чем сколько остается дня. Приходите завтра при восходе солнца, тогда вдоволь насражаетесь. Не опасайтесь, не уйдем от вас.» Раздраженный этими словами Римский воин, готовя месть к следующему дню, возвратился в лагерь: долга казалась ему ночь, не давшая ему возможности сразиться немедленно. Впрочем, пищею и сном подкрепили они свои силы. Когда рассвело на следующий день, войско Римское первое построилось на месте сражения; вскоре потом выступили и Эквы. Бой был самый упорный: Римляне сражались под влиянием гнева и раздражения; Эквы, сознавая свою вину и утрату всякой на будущее время к ним веры, не уступали им в мужестве. Наконец Эквы должны были уступить Римлянам. По возвращения после поражения в свою область, народ Эквов нисколько не стал миролюбивее; в досаде винил он вождей, что они довели дело до боя в открытом поле, в котором Римляне всегда имели превосходство. Эквы же особенно искусны в произведении набегов и опустошений и всегда лучше ведут войны легкими отрядами, Действующими в разных местах, чем сплошною массою войска.
3. Оставив в лагере для прикрытия его вооруженный отряд, Эквы с таким неистовством устремились в Римские пределы, что распространяли ужас до самого Рима. Тем сильнее был страх, что всего, менее можно было ожидать набега от неприятеля, уже побежденного и почти осажденного в своем лагере. Поселяне, в испуге стремясь в Рим, преувеличивали своею трусостью опасность, кричали, что вслед за ними идут не малочисленные отряды, пришедшие для грабежа, но что легионы врагов в боевом порядке идут к городу. Эти слухи другие передавали с прибавлением еще более неосновательнейших. Крик и смятение граждан, призывавших друг друга к оружию, были таковы, как бы во взятом неприятелем городе. Случилось, что в го время консул Квинктий возвращался от Альгида. Он положил конец смущению, господствовавшему вследствие страха. Успокоив умы граждан, упрекая их в том, что они робеют перед побежденным неприятелем, консул расположил у городских ворот вооруженные отряды. Потом он созвал сенат, издавший декрет о прекращении на время гражданских дел и отправился оберегать границы государства, оставив в городе префекта К. Сервилия; но он уже не встретил врага в поле. Другой консул совершил славный подвиг. Зная путь, по которому должен быль идти неприятель, консул встретил его обремененного добычею и потому стесненного в движениях, напал на него и заставил горько раскаяться в произведенных им грабежах. Немногим врагам удалось спастись от гибели: добыча же вся у них отнята. С возвращением консула Квинктия в город прекращение гражданских дел, продолжавшееся четыре дня, кончилось. Потом произведено новое перечисление граждан и сделана консулом Квинктием новая оценка их имуществ. По дошедшим до нас известиям граждан сочтено сто двадцать четыре тысячи двести четырнадцать душ, кроме одиноких мужеского и женского полу. В земле Эквов не сделано ничего замечательного: они удалились по своим городам, дозволяя жечь и опустошать свои поля. Консул прошел с войском вдоль и поперек неприятельскую область, разоряя ее, и возвратился в Рим, увенчанный славою с огромною добычею.
4. Затем консулами были А. Постумий Альб и Сп. Фурии Фуз. Последнего некоторые историки пишут Фурии Фузий. Упоминаю об этом обстоятельстве для того, чтобы не сочли по этой разнице в именах их за два разные лица. Не было сомнения, что одному из консулов будет поручено вести воину с Эквами; вследствие этого Эквы просили помощи у Эцетранских Вольсков. С охотою те дали её (до того сильна была ненависть этих племен к Римлянам!) и к войне делались большие приготовления. Герники узнали об этом и известили римлян, что Эцетранцы пристали к Вольскам. Сомневались и в верности поселения Анция. Множество жителей этого города, бежавшие из него при взятии его к Эквам, сражались во все время войны с отчаянным мужеством. Когда Эквы ограничились обороною своих городов, то беглецы мало–помалу возвратились в Анций и окончательно понудили к измене Римлянам поселенцев, уже давно к тому расположенных. Еще умысел их не пришел в зрелость, как сенату дано было о нем знать. Сенат поручил консулам вызвать в Рим старейшин колонии для исследования, в чем дело. Те явились без затруднения и будучи введены консулами в сенат, отвечали на предложенные им вопросы в таком смысле, что не оставили никакого сомнения в своем умысле, если оно у кого–либо было прежде. С того времени война уже была очевидца. Сп. Фурий, консул, которому поручено было вести её, отправился против Эквов и нашел неприятеля опустошающим земли Герников. Не зная верно сил неприятельских, действовавших отдельными отрядами, консул необдуманно вступил с ними в неровный бой. Разбитый при первом нападении, он отступил в лагерь, но тем не избег опасности. В следующую ночь и наступивший за тем день неприятель так усильно осаждал лагерь, что не было возможности из него отравить гонца в Рим. Уже Герники дали знать о несчастном исходе сражения и о том, что консул и его войско в осаде. Они навели этим известием такой ужас на сенат, что Постумию другому консулу поручено — эта формула сенатского декрета употреблялась только в самих крайних случаях — «иметь заботу, как бы отечеству не приключилось какого–либо вреда.» Признано за лучшее самому консулу оставаться в Риме для произведения набора всех, которые в состоянии носить оружие, а проконсула Т. Квинктия отправить с войском, составленным из союзников на помощь осажденному в лагере консулу. Для сформирования этого войска повелено выставить Квинктию Герникам, Латинам и колонии Анцию — экстраординарное вспоможение воинами, дававшееся в случае нечаянной опасности.
5. С обеих сторон не щадили ни усилий, ни попыток разного рода. Пользуясь своею многочисленностью, неприятель пытался развлечь силы Римлян, недостаточные для отражения всех его покушений. В одно и тоже время он частью войск осаждал наш лагерь, другую отправил опустошать Римские поля и замышлял воспользоваться случаем ударить на самый Рим. Л. Валерий остался здесь для защиты города, а консул Постумий отправлен для отражения набегов неприятельских. Ни с той, ни с другой стороны не было упущено из виду ничего в отношении к заботам и трудам. Город оберегаем был вооруженною стражею, перед воротами стояли караулы, на стенах расположены были волны и, что необходимо было при господствовавшем смятении, приостановлен на несколько времени ход гражданских дел. Между тем в лагере консул Фурий нисколько времени терпеливо выносил осаду; потом нечаянно в задние лагерные ворота сделал вылазку на неприятеля; но не преследовал его, опасаясь, как бы между тем не было произведено с другой стороны нападения на лагерь. Легат Фурий (брат консула) занесся слишком далеко; в жару битвы преследуя неприятеля, он не видал, что войско Римское возвратилось и что неприятель заходит ему с тылу. Окруженный со всех сторон, после многих тщетных попыток проложить себе среди неприятелей дорогу к лагерю, он пал храбро сражаясь. Консул, услыхав об опасности, в которой находится его брат, следуя более своему увлечению, чем благоразумно, бросился в средину сражающихся и, получив рану, едва был спасен окружающими. Это еще более ободрило врагов наших и поселило робость в Римских воинах. Неприятель, воспламененный смертью легата и раною консула действовал смело и оттеснив римлян в лагерь, снова осадил его. Римляне ослабли силами и упали духом. Опасность была бы крайняя, если бы не подоспел на помощь Т. Квинктий с вспомогательным союзным войском из Латинов и Герников. Он ударил с тылу на Эквов, возгордившихся победою и показывавших голову легата, между тем как все внимание их было обращено к стороне нашего лагеря. В тоже время по данному Квинктием сигналу находившиеся в лагере Римляне сделали вылазку и таким образом большая часть сил неприятельских была окружена. Хотя с меньшею потерею, но обращены были в совершенное бегство Эквы, грабившие Римские поля; на них рассеянных, в беспорядке гнавших добычу, Постумий, в нескольких местах расположив военные отряды сообразно требованию местности, ударил и обратил в бегство. Бегущие в полном расстройстве и беспорядке наткнулись на Квинктия, возвращавшегося победителем с раненым консулом. Тут войско Римское в происшедшем сражении блистательно отомстило за рану консула, за поражение своих когорт и убийство легата. Таким образом в течение короткого времени обе стороны имели успех и вместе неудачи. Трудно, по отдаленности времени, определить с точностью и количество сил, сражавшихся с обеих сторон и число убитых. Впрочем, Валерий Антий определяет приблизительно число: Римлян пало на Герникском поле тысячу триста; а из числа Эквов, грабивших Римские поля, убито консулом Постумием четыреста: но гораздо больше была потеря тех, которые, гоня добычу, встретились с Квинктием: убито из них четыре тысячи и, определяя число с точностью, Валерий прибавляет двести тридцать человек. По возвращении в Рим, восстановлен ход гражданских дел. Да небе видны были во множестве пылающие огни; были и другие чудесные явления, как действительно случившиеся, так и представившиеся расстроенным страхом умам. Для успокоения их назначен трехдневный праздник; в течение его все храмы наполнены были толпами мужчин и женщин, моливших богов о мире. За тем сенат отпустил домой когорты Латинов и Герников, поблагодарив их за ревностную службу. Антиаты, в числе тысячи человек явившиеся при окончании военных действий, отосланы домой покрытые в некотором смысле бесславием.
6. Потом были выборы; назначены консулами Л. Эбуций и П. Сервилий; они вступили в отправление должности с Секстильских календ, с которых в то время начинался год. Время было тяжкое; в город и в полях свирепствовали смертоносные болезни, не только между животными, но и между людьми. Сила болезни увеличилась вследствие опасности набегов со стороны неприятеля, вынудившей множество поселян с их стадами искать убежища в городе. Таким образом теснота, смешение животных всякого рода, зловонные испарения не могли остаться без вредных последствий для граждан и поселян, не привыкших к тесным жилищам, и изнуренных трудами и бодрствованием на караулах; взаимные услуги и беспрестанные столкновения давали пищу заразительной болезни. С трудом выносили Римляне тяжесть постигших их бедствий, когда послы Герников вдруг явились с известием, что соединенные войска Эквов и Вольсков стали лагерем на их земле и своими многочисленными полчищами разоряют их поля. Уже самая малочисленность сенаторов показывала союзникам, до какой степени Рим страдал от заразы. Притом они получили исполненный уныния ответ: «пусть Герники с Латинами собственными силами обороняют свою землю. Раздраженные боги внезапно опустошили Рим язвою. Если они (Римляне) получат от нее облегчение, то они, как в прошлом году и всегда подадут помощь союзникам.» Союзники ушли, унося с собою домой за свою печальную весть еще более грустный ответ; им оставалось самим выдерживать войну, против которой они едва устояли с помощью Римлян. Неприятель не долго оставался в землях Герников и перенес опустошение на поля Римлян, еще до военных действий представлявшие вид опустошения. Он не встретил никого, ни даже безоружного, и по безлюдной и невозделанной даже стране, остановился по Габиниевой дороге уже только в трех милях от Рима. Консул Эбуций умер; в другом консуле Сервилие едва были признаки жизни. Большая часть знатнейших лиц, множество сенаторов, почти все способные носить оружие были поражены болезнью. Не только не было людей для выступления в поход, необходимый при столь затруднительных обстоятельствах, но и недоставало их для караулов. Сенаторы, по состоянию здоровья и летам бывшие в силах, сами ходили на стражу; надзор и попечение о всем были в руках эдилей народных; они сделались старшими сановниками в государстве и совмещали в себе власть и величие консулов.
7. Все было оставлено на произвол судьбы, не было ни начальства, ни сил; но и тут сохранили отечество счастие и боги покровители. Они внушили Вольскам и Эквам намерения, более свойственные грабителям, чем врагам. Им и в голову не приходила возможность не только беспрепятственно проникнуть до стен Рима, но и овладеть ими. Уже вдали виднелись строения этого города и его высокие холмы, но неприятель думал о другом. По всему лагерю разнесся ропот: «зачем мы здесь в обширном и опустошенном поле, где язва истребляет и людей и животных, праздно теряем время, не получая добычи, тогда как мы могли бы идти в Тускуланскую область, уцелевшую от опустошения и представляющую богатую добычу. Вследствие этого неприятель, ухватив знамена, немедленно боковыми дорогами через Лавиканскую область двинулся в Тускуланские горы. Туда обратилась вся гроза военная и там она разразилась с наибольшею силою. Между тем Герники и Латиняне были под влиянием не только сострадания, но и совести вследствие того, что они не только не воспротивились общим врагам, неприязненным строем устремившимся было на Рим, но и не оказали никакой помощи союзникам, бывшим в крайности. А потому, соединив свои войска, они двинулись к Риму. Там они не нашли неприятеля и пошли по его следам, указанным им молвою. Тут они встретили неприятеля, спускавшегося с Тускуланских холмов в Албанскую долину. Бой был далеко не равный и счастие не увенчало успехом верности наших союзников. Не менее гибло Римлян в городе от болезни, сколько погибло союзников на поле битвы от оружия неприятелей. И последний консул, оставшийся в живых, умер; за ним последовали многие другие знатные мужи и между прочими М. Валерий и Т. Виргиний Рутил авгуры, Сер. Сульпиций великий курион. В простом народе болезнь свирепствовала также со страшным ожесточением. Сенат, видя тщету всех усилий человеческих, сознал необходимость обратить мольбы и обеты народа к богам. Он повелел всем гражданам с женами и детьми идти во храмы воссылать молитвы к богам и умилостивлять их. Граждане толпами, сознавая всю тяжесть постигшего зла и притом исполняя приказание общественных властей, наполнили храмы. Матери семейств, распростершись на помосте и волосами стирая пыль с него, молят богов положить предел их гневу и конец моровой язве.
8. Мало–помалу общественное здоровье пришло в положение более удовлетворительное или вследствие того, что боги умилостивились, или от того, что самое тяжкое для здоровья время года прошло. Тогда умы снова обратились к общественным делам и по истечении нескольких междуцарствий, П. Валерий Публикола на третий день своего управления (он был также междуцарем), избрал консулами Л. Лукреция Триципитина и Т. Ветурия Гемина (называют его и Ветузием). Накануне третьего дня Секстильских ид (месяца Августа) новые консулы вступили в отправление своей должности. В то время государство уже было в состоянии не только отразить неприятеля, но и внести войну в собственные его пределы. Вследствие этого, когда Герники дали знать, что неприятель перешел в их пределы, то им обещана немедленная помощь. Набраны войска для обоих консулов. Ветурий отправлен к Вольском вести с ними наступательную воину. Трицинитин, ставший с войском для того, чтобы отражать неприязненные покушения на земли союзников, не двигался далее земли Герников. Ветурий в первом же сражении обратил неприятелей в бегство; а пока Лукреций оставался в земле Герников, шайка неприятелей, собравшихся для грабежа, неприметно от него перебралась через Пренестинские горы и оттуда спустилась в долину. Она опустошила поля Пренестинские и Габинские; а из Габинской земли двинулась к Тускуланским возвышениям. В самом Риме господствовал ужас вследствие нечаянности нападения, а не потому, чтобы не доставало сил к его отражению. П. Фабий начальствовал в городе. Вооружив молодых людей и расставив караулы, он скоро водворил везде спокойствие и безопасность. Неприятель, разграбив ближайшие к нему места, не осмелился приблизиться к городу и пошел назад в обход, стараясь удалиться поболее от нашего города, тем неожиданнее наткнулись они на консула Лукреция: он, узнав о направлении, по которому двигался неприятель, приготовился его встретить с оружием в руках. Таким образом наши, готовые к бою, ударили на неприятелей, пораженных неожиданною опасностью, и несмотря на превосходство их в числе, разбили их и обратили в бегство. Загнав в глубокие долины, не представлявшие удобного выхода, наши там окружили неприятеля. Тут племя Вольсков подверглось чуть не окончательному истреблению. По сведениям, сохранившимся в некоторых летописях, тринадцать тысяч четыреста семьдесят пали в бою, и во время бегства, тысячу двести пятьдесят взяты живые в плен, двадцать семь военных значков принесено с поля битвы. Если эти цифры может быть несколько и преувеличены, но все же из них можно судить о страшном побоище. Консул, одержав победу и овладев огромною добычею, возвратился прямо на свои постоянные квартиры. Оба консула стали одним лагерем; а Вольски и Эквы также соединили свои силы, ослабевшие вследствие претерпенных ими поражений. В этом году, то было третье сражение. Счастье и тут не оставило Римлян и дало им победу: неприятель не только был разбит, но и лагерь его достался в наши руки.
9. Таким образом дела Римлян пришли в прежнее положение и вслед за успехами на войне возникли снова внутренние смуты. В этом году трибуном народным был К. Терентилл Арса. Он в отсутствии консулов счел время благоприятным для действий трибунов, в продолжении нескольких дней в речах к народу, сильно осуждал надменность патрициев; с особенным ожесточением нападал он на власть консульскую, как чрезмерную и несовместную с вольностью государства: «только название будто другое — говорил он — а сущностью власть консулов невыносимее власти прежних царей. Вместо одного повелителя теперь два с властью, незнающею ни умеренности, ни пределов; позволяя себе все, весь страх законов и всю строгость их они променяют к простому народу. Чтобы положить предел их своеволию, он хочет предложить закон о назначения пяти депутатов, имеющих определить границы консульской власти. Пусть же консул пользуется в отношении к народу теми правами, которые он сам ему даст над собою; а не прихоть и своеволие заступают для него место закона.» С предложением этого закона патриции опасались быть вынужденными в отсутствие консулов принять иго, налагаемое на них трибуном, а потому префект города К. Фабий созвал сенат. Сенаторы с таким ожесточением восстали против его виновника, что будь даже на лицо оба консула и действуй они неприязненно против трибуна, то они ничего не могли бы прибавить к угрозам и мерам строгости: «Это злоумышленный ков — говорили они — со стороны трибуна, выбравшего столь благоприятное время для нападок на общественный порядок. Если бы разгневанные боги в прошлом году, когда язва и война опустошали отечество, восставили такого трибуна, то оно не могло бы устоять. Тогда как оба консула померли и господствовало в государстве общее замешательство вследствие болезни, свирепствовавшей между гражданами — вот было бы настоящее время для трибуна предлагать законы об уничтожении консульской власти; он был бы достойным вождем Вольсков и Эквов к уничтожению нашего государства. Да и на чем основаны клеветы трибуна? Разве нельзя консула потребовать к суду, буде он дозволит себе поступить в отношении к кому–либо из граждан дерзко или жестоко? В таком случае не те же ли самые будут судить консула, в отношении к одному из коих он поступил несправедливо. Не власть консула, но трибунскую должность делает он трибун ненавистною и несносною; он делает ее снова вредною, ее, еще недавно примиренную с сенатом и за одно с ним действовавшую. Но не станем мы его — говорил Фабий — просить, чтобы он оставил свое намерение. К вам обращаемся, прочие трибуны, и умоляем вас иметь постоянно в памяти, что должность ваша установлена для защиты личности каждого гражданина, а не на погибель общества: что вы защитники прав простого народа, а не враги патрициев. Для вас постыдно, а для нас прискорбно что беззащитное отечество жертва ваших нападений. Стараясь уменьшить ненависть к себе, вы этим не стесните прав ваших. Уговорите вашего товарища, чтобы все это дело оставить до прибытия консулов. Самые Эквы и Вольски в прошлом году, когда оба консула были похищены моровою язвою, приостановились преследовать нас жестокою и несправедливою войною.» Трибуны уговорили Терентилла; закон его отложен по видимому на время, а на деле отвергнут. Немедленно консулы приглашены возвратиться в город.
10. Лукреций возвратился с огромною добычею и еще большею славою. Она еще увеличилась, когда он по возвращении разложил всю добычу на Марсовом поле для того, чтобы каждый в течение трех дней имел возможность признать свое и взять назад. Остальное все, чему не нашлось хозяина, было продано. Все единогласно были того мнения, что консулу следует триумф; но дело об этом отложено вследствие того, что трибун все хлопотал о предложенном им законе. Последнее это дело для консула было важнее своего собственного. В продолжении нескольких дней было об этом предмете рассуждение в сенате, и вместе и перед народом. Наконец трибун уступил величию консула и отступился от предложенного им закона; тогда императору и войску воздана следовавшая им честь. Консул получил триумф за победы над Вольсками ии Эквами; за ним во время триумфа следовали его легионы. Другой консул удостоился почестей овации (малого триумфа) и вошел в город, только не сопровождаемый воинами. В следующем году закон Терентиллов был предложен от всего сословия трибунов и обращен против новых консулов. Консулами были тогда П. Волумний и Сер. Сульпиций. В этом году, по свидетельству очевидцев, небо пылало огнями, а земля дрогнула от сильного потрясения. Корова заговорила человеческим голосом и чему не поверили в прошлом году, поверили в нынешнем. Случились и другие чудесные явления; между прочим шел дождь кусками мяса и их, как рассказывают, несметное число птиц ловило на лету, а которые куски и падали на землю, то те оставались там в продолжении нескольких дней, не издавая из себя запаха. Чрез посредство двух священнослужителей обратились к священным книгам; там нашли предсказания об опасности, угрожающей городу от большего стечения чужестранцев и о необходимости предупредить им возможность овладеть высшим пунктом города и могущие последовать затем убийства. Между прочими предостережениями найдено было внушение воздерживаться от внутренних несогласий. Трибуны утверждали, что все это сделано с целью воспрепятствовать изданию закона и готовы были вспыхнуть вследствие этого важные смуты. Но вдруг (как бы по заведенному порядку повторялось это каждый год) Герники дают знать, что Вольски и Эквы, несмотря на претерпенные ими уроны, собирают войска, но во главе восстания стоит Анций; поселенцы Антиатские явно в Эцетре собираются для взаимных совещаний; в них–то вся сила и корень заговора. Получив об этом известие, сенат издал декрет о наборе; консулам предписано разделить между собою провинции, кому из них вести войну с Вольсками и кому с Эквами. Трибуны же громко вопияли на форуме: «слухи о войне с Вольсками ложь, распущенная с умыслом, в котором главное орудие — Герники. Народ Римский дожил до того, что уже не открытою силою действуют против него, а хитростью. Так как трудно было поверить, чтобы Вольски и Эквы, почти совершенно истребленные, могли добровольно взяться за оружие, то для того отыскали новых врагов и пустили дурную молву про колонию близкую, отличавшуюся всегдашнею верностью. Война по видимому только объявляется жителям Антия, ни в чем невиновным, а на деле она ведется с народом Римским. Патриции хотят немедленно удалить из города вооружив ее чернь, чтобы отмстить трибунам ссылкою и удалением граждан из города. Вот единственное средство воспрепятствовать предложенному закону; а потому им, пока еще есть время, пока они дома и не снимали еще мирной одежды, нужно принять меры против угрожающего им рабства, и изгнания из города. Лишь бы они были мужественны, а средства в их руках есть. Все трибуны одного мнения; извне нет никакой опасности, которая заслуживала бы внимания. Боги в предыдущем году устроили все дела так, что вольность можно отстаивать, не опасаясь ничего.» В таком смысле говорили трибуны.
11. С другой стороны консулы в глазах трибунов, сели на свои места и приступили к производству набора. Трибуны пошли туда же, увлекая за собою чернь. Несколько человек были поименно вызваны, и тут–то началось насилие. Лишь только ликтор, по приказанию консула, налагал руку на гражданина, трибун приказывал его пустить. Притом каждый не довольствовался правом, которое ему предоставлял закон, но старался достигнуть желаемого открытою силою. Как трибуны вели себя при наборе, точно также патриции при издании закона употребляли те же средства, чтобы ему воспрепятствовать. Обыкновенно смуты начинались тогда, когда трибуны приказывали народу расходиться; тут патриции отказывались повиноваться. Лица почтенные избегали участия в этом, видя, что советам благоразумия нет места там, где все делается произволом и силою. Консулы также держало себя в некотором отдалении, опасаясь, как бы величие их сана не потерпело какого оскорбления при господствовавшем всеобщем беспорядке и замешательстве. В числе патрициев особенно заметен был своею предприимчивостью молодой человек Цезон Квинктий; он был знатного происхождения, отличался наружным видом и силою телесною. К этим дарам богов присоединялись многие подвиги храбрости на войнах и красноречие на форуме. Вряд ли кто превосходил Квинктия всегдашнею готовностью действовать смело и красно говорить. Самая заметная личность в толпе молодых патрициев, он, действуя с такою смелостью, как бы он совмещал в себе обязанности консула и диктатора, один выдерживал все нападки трибунов и усилия черни. Когда он был вождем своей партии, то не раз трибуны со стыдом удалялись с форума, а чернь обращалась в бегство. Кто ни попадался под руку Квинкцию уходил не иначе как обнаженный и избитый: ясно было, что при таком образе действий закон не мог пройти. Трибуны были в страхе; один из их коллегии А. Виргиний позвал Цезона на уголовный суд. Не только Цезон не устрашился этого, но стал действовать еще отчаяннее: с большим против прежнего ожесточением противился он закону, волновал народ, одним словом действовал так, как бы войну с трибунами считал за благодеяние для отечества. Обвинитель с умыслом давал Цезону возможность губить себя, давая своими противозаконными действиями более пищи ожесточению и ненависти против него. Закон между тем все еще продолжали предлагать народу не для того, чтобы надеялись его принять, но для того, чтобы дразнить Цезона. При этом случае все необдуманные действия и слова молодежи отнесены были уже к заподозренной личности Цезона; несмотря на то сопротивление предлагаемому закону было еще во всей силе. А потому А. Виргиний толковал черни: «или вы, Квириты, не понимаете, что пока Цезон будет вашим гражданином, предлагаемый вам закон не может иметь места. Дело притом идет уже не о законе; опасность угрожает самой свободе. Цезон наглостью превосходит гордое семейство Тарквиниев. Чего ждать от этого человека, если он сделается консулом или диктатором, тогда как он, будучи частным человеком, насильством и наглостью присвоил себе права царской власти?» Многие из черни поддерживали трибуна, показывали, что Цезон многих из них оскорбил лично и убеждали его ускорить начатое им дело.
12. Уже наступал день суда; ясно было расположение умов черни, что она в осуждении Цезона видела необходимое условие для спасения свободы. Видя необходимость и с трудом покоряясь ей, тут только Цезои решился обратиться со словами просьбы к гражданам; его сопровождали его родные, первые лица в государстве. Т. Квинкций Капитолин, три раза бывший консулом, исчислял многие услуги, оказанные отечеству им самим и его родом и говорил о Цезоне: «вряд ли как в род Квинкциев, так и во всем обществ граждан Римских можно найти еще пример человека, который бы с такой ранней юности обнаружил бы такие воинские дарования и храбрость. Он постоянно был у него первым воином и не раз в его глазах сражался он с неприятелем. «Сп. Фурий говорил: «что Цезон оказал ему существенную помощь, будучи послан к нему Квинкцием Капитолином в критическую для него минуту; вряли кто из граждан, взятых отдельно, столько как он содействовал к сохранению отечества.» Л. Лукреций, прошлогодний консул, покрытый еще свежею славою, разделил её с Цезоном, исчислял сражения, в которых он участвовал, рассказывал его подвиги как во время походов, так и в самом бою совершенные. Он говорил: «что молодой человек с такими прекрасными способностями, как Цезон, снабженный всеми лучшими дарами природы и случая, будет играть везде первую роль, в каком бы он ни был государстве. Пусть же будет он лучше гражданином Рима, чем чуждым. Безрассудство и самонадеянность молодости, так оскорбляющие в действиях Цезона, с летами можно сказать со дня на день будут уменьшаться. Благоразумие же с летами будет более и более входить в силу. Таким образом одряхлеют его порочные и возмужают его добрые наклонности, а государство выиграет, если такой гражданин доживет в нем до старости.» Отец подсудимого Л. Квинкций, но прозванию Цинциннат, не превозносил похвалами сына, опасаясь тем дать пищу зависти, но просил у сограждан снисхождения к заблуждениям юности его сына и буде он и виновен, то помиловать его для него собственно, во всю жизнь никого не оскорбившего ни словом, ни поступком. Один не охотно выслушивали эти просьбы или под влиянием совести или страха. Другие громко жаловались на причиненные им и их близким оскорбления и, давая грубый ответ просившим за Цезона, обнаруживали заранее, каков будет их приговор.
13. На обвиненном сверх общего нерасположения лежала еще улика в важном преступлении. М. Вольсций Фиктор, за несколько лет перед тем бывший трибуном народным, утверждал, что немного времени спустя после того, как была в Риме моровая язва, он встретился с толпою молодежи, шедшей в Субуру. Тут произошла ссора и его старшего брата, еще не совсем оправившегося от болезни, Цезон ударил кулаком так сильно, что тот упал без чувств и замертво отнесен на руках домой. Произвести следствие о столь жестоком поступке Цезона не дозволяла обвинителю консулы прежних лет. Чернь до того воспламенена была громкими обвинениями Вольсция, что едва не бросилась на Цезона и не умертвила его. Виргиний приказал схватить обвиненного и отвести в тюрьму. Патриции силою воспротивились этому распоряжению. Т. Квинкций громко говорил: «если подсудимому уже назначен день суда и он близко, то к чему его еще неосужденного подвергать наказанию.» Трибун на это отвечал: «что он далек от мысли наказывать Цезона прежде суда, но заключает его в оковы для того, чтобы он был на лицо в день суда. Смертоубийство, совершенное им, требует строгого наказания от народа Римского.» Прочие трибуны, приглашенные в защиту обвиненного, высказали мнение, чуждое крайностей и содействовавшее к пользе обвиняемого: они определили Цезона не сажать в тюрьму, а взять с него слово явиться в день суда; буде же он не явится, то взыскать в пользу народа денежный штраф. Цифру его со справедливостью определить казалось затруднительным, и потому это дело поручено благоусмотрению сената. Пока он запинался обсуждением вопроса, подсудимого взяли под стражу. Сенат определил взять, по Цезоне поручителей и с каждого пени в случае неявки подсудимого, три тысячи асс. Сколько должно быть поручителей, это отдано на благоусмотрение трибунов. Они определили взять десять поручителей и на их–то ответственность обвинитель отдал подсудимого. Это был первый еще случай публичной дачи поручителей. Цезон оставил форум и в следующую ночь ушел в ссылку в землю Этрусков. В день суда бегство его выставили как добровольную ссылку. Виргиний, несмотря на это, все еще держал народ в сборе и уже товарищи его, призванные против него, распустили народное собрание. Деньги за поручительство были взысканы без милосердия с отца подсудимого. Все его имущество было продано на этот предмет и нисколько времени он должен был жить в сельской избушке по ту сторону Тибра, как изгнанник.
14. Суд под Цезоном и дело о законе составляли в то время важнейший возрос: извне не было ничего важного. Трибуны считали себя победителями вследствие изгнания Цезона, испугавшего патрициев. Они (трибуны) уже были того мнения, что старшие из патрициев откажутся от управления общественными делами. Впрочем, молодые патриции более вознегодовали на народ за осуждение Цезона их товарища; но, наученные опытом, стали в этом случае действовать с большею умеренностью. Лишь только, после изгнания Цезона, возобновили трибуны предложение о законе, молодые патриции явились на форум с огромною толпою клиентов, исходившею правильнее на войско. Трибуны едва лишь попытались было удалить их с площади, как испытали их силу. Тут патриции так действовали единодушно, что ни на кого особенно не могли пасть ни слава, ни осуждение за такой образ действий. Чернь жаловалась, что вместо одного Цезона явилась их тысяча. В промежуток времени, когда не было рассуждения о законе, молодые патриции не оставляли трибунов в покое. Они старались действовать ласкою на народ, приветливо кланялись простолюдинам, заговаривали с ними, зазывали к себе в гости, находились безотлучно на форуме, не препятствуя ни сколько трибунам в их прочих занятиях. Крутые и насильственные действия они позволяли себе только, когда дело шло о законе; во всех других случаях они старались снискать благорасположение народа. Трибуны не только спокойно кончили все прочие свои занятия, но и избраны еще на год. Патриции в этом случае не только не позволяли себе каких–либо насильственных в отношении простого народа действий, но даже слова грубого, стараясь мало–помалу смягчить чернь и расположить её в свою пользу. Таким хитрым образом действий со стороны патрициев в течение целого года задержано было принятие закона.
15. Когда консулами сделались К. Клавдий, сын Аппия, и П. Валерий Публикола, то расположение умов в Риме было миролюбивее прежнего. В этом году не представилось ничего нового; важнейшим вопросом было — пройдет ли закон или нет. Чем заметнее были усилия юных патрициев снискать благорасположение народа, тем трибуны более старались заподозрить в глазах черни такой образ действий патрициев. Они говорили: «составился заговор и душа его — Цезон — в Риме. Дело идет о том, чтобы умертвить трибунов народных и предать избиению чернь. Старейшие патриции действуют через младших с целью уничтожить власть трибунов и восстановить в государстве тот порядок вещей, какой был до удаления на Священную гору.» В это время опасались угрожавшей уже войны с Вольсками и Эквами, которая возобновлялась почти каждый год. К этому присоединилось неожиданно зло еще большее и среди самого государства. Изгнанники и рабы, в числе четырех тысяч пятисот, под предводительством Сабина Ап. Гердония, ночью вооруженною рукою заняли Капитолий и крепость. Граждане, пытавшиеся было там сопротивляться и отражать силу силою, были избиты; впрочем иные, пользуясь замешательством успели уйти и в ужасе явились на форум. Везде раздавались крики: «к оружию» и «неприятель в городе.» Консулы равно опасались и дать черни оружие в руки и оставить его безоружным. Они не знали причины так неожиданно случившегося несчастий, не знали чему его приписать, недоброжелательству ли народа или ожесточению невольников, а потому и действовали наудачу и, желая предупредить смуты, давали им же пищу. Притом власть консулов оставалась бессильною на устрашенную и растерявшуюся чернь. Несмотря на то консулы раздают оружие гражданам для того, чтобы иметь хотя сколько–нибудь верную защиту на случай нападения неприятеля, которого хорошенько и не знали. Таким образом консулы провели остальную часть ночи, расставляя вооруженные отряды по важнейшим пунктам города, находясь в совершенной неизвестности, кто именно неприятель и как велики его силы. С наступлением дня открылось, в чем состоит бунт и кто в глав его. Ап. Гердоний, из Капитолия, приглашал всех рабов к оружию: «дело его есть дело всех обиженных и угнетенных. Он хочет изгнанникам, несправедливо лишенным отечества, возвратить его и снять тяжкий ярем рабства с невольников. Этого достигнуть при содействии народа Римского счел бы он за лучшее. Если же на это не будет надежды, то он призовет на помощь Вольсков и Эквов, и ни одного средства не оставит неиспытанным.»
16. Тут обнаружилось для патрициев и консулов, в чем дело. Впрочем, кроме упомянутых врагов можно было еще опасаться Веиентов и Сабинов, не участвуют ли они в этом же замысле. Все трепетала при мысли, что если в тоже время, когда враг внутри города, вдруг явятся к нему Сабинские и Этрусские легионы, а равно заклятые враги Рима Вольски и Эквы, не довольствуясь, как прежде, опустошением земель, явятся прямо к Риму, часть которого уже находилась в руках неприятеля. Много было поводов к опасениям. Между прочим главное заключалось в том, можно ли было ручаться за верность рабов и за то, не было ли у каждого в доме тайного врага, которому и доверять было опасно, и лишить его явно доверия и тем ожесточить его, казалось еще безрассуднее. Казалось — внутреннее спокойствие не могло никак быть сохранено. При столь страшном и неожиданном бедствии, забыты были постоянные усилия трибунов и черни. Зло это было еще сносно: оно возникало под условием внутреннего спокойствия государства и затихало, лишь только угрожала ему опасность извне. Теперь же это зло явилось сильнейшим всех. В ослеплении своем трибуны считали опасность, угрожавшую из Капитолия, вымышленною для того, чтобы отвлечь внимание народа от предложенного закона. И на этом основании они утверждали, что лучшее средство смирить молодежь патрициев есть принять закон и тем показать им бесполезность всех их усилии. А потому трибуны определили заняться принятием закона и созвать народ, приказав ему оставить оружие. Между тем консулы созвали сенат, видя, что со стороны трибунов угрожает опасность важнее, чем та, которая обнаружилась в прошлую ночь.
17. Когда получено было известие, что народ положил оружие и оставил вверенные его защите посты, то П. Валерий — другой консул остался председательствовать в сенате — поспешно ушел из курии и явился в храм к трибунам: «Что это значить — стал он там говорить — трибуны? Неужели в угоду и так сказать по приказанию Гердония вы хотите погубить отечество? Неужели ему удалось подействовать на вас, тогда как он не мог склонить на свою сторону рабов ваших? Теперь ли, когда враг над головами вашими, время рассуждать о новых законах, положив оружие?» Обратясь к народу, Валерии оказал: «Пусть, Квириты, для вас ни по чем забота о вас, о городе вашем, но устыдитесь богов ваших, которых вы отдали во власть врагов. Юпитер, податель всех благ, царица Юнона, Минерва, все боги и богини захвачены в плен; лагерь рабов раскинут на том месте, которое исключительно посвящено богам, покровителям отечества нашего. Все это ручается конечно вам за безопасность отечества. Враги во множестве находятся не только в городе, но в их руках его крепость; оттуда угрожает он и курии и форуму. Между тем на форуме собрался народ для совещания, а сенат заседает в курии. Словно как в мирное время, сенат спокойно высказывает свое мнение, а Квириты пускают его на голоса. А не следовало ли бы всем, что есть здесь патрициев и народа, всем, консулам, трибунам, всему, что носит образ человека, призвав на помощь высшие силы, стремиться в Капитолий на освобождение и защиту места, избранного о великим и всемогущим Юпитером для своего престола. А ты, наш родоначальник Ромул, внуши потомкам твоим туже доблесть, с какою ты отнял у Сабинов крепость этого города, купленную ими ценою золота. Укажи нам тот же путь, по которому под твоим начальством шло твое войско. Что касается до меня, то я консул, пойду по стопам твоим, сколько возможно для смертного подражать действиям небожителя.» Заключение речи Валерия было следующее: «что он берется за оружие и зовет с собою на войну всех Квиритов. Кто же покусится ему воспротивиться, то он, забыв на этот раз права консульской власти, преимущества звания трибунов и законы о неприкосновенности служащих лиц, не взирая ни на что, будет считать его за врага отечества и сообразно с тем поступит с ним, где бы он его не встретил, в Капитолие ли, на Форуме. Итак пусть трибуны прикажут черни обнажить мечи против консула П. Валерия, которых не велят они поднять на Ап. Гердония. Что касается до него Валерия, то он нисколько не задумается употребить против трибунов тот же образ действий, который родоначальник его фамилии употребил против власти царей.» Казалось, дело дойдет до мер насилия и неприятель будет свидетелем междоусобий Римлян. Как бы то ни было, но ни закон не мог пройти, ни консул исполнить своего обещания идти в Капитолий. Впрочем, ночь положила конец ожесточенной борьбе; трибуны при наступлении ночи удалились, опасаясь со стороны консулов насильственных мер. Когда виновники смут удалились, то патриции ходили между народом, подходили к его кружкам, вмешивались в разговоры и говорили речи, соответствовавшие обстоятельствам времени. Они внушали народу: «обратить внимание, в какой крайности находится отечество. Уже дело идет не о соперничестве между патрициями и народом, но о том, что и патриции, и народ, крепость города, храмы богов бессмертных, все, что ручается за безопасность всех и каждого, все то отдается в руки врагов.» Между тем как на форуме принимаемы были такие меры к окончанию внутренних несогласии, консулы, опасаясь, чтобы Сабины и Вольска не предприняли каких неприязненных покушении, наблюдали за безопасностью ворот и стен.
18. В ту же ночь в Тускулум пришло известие о том, что крепость и Капитолий в руках неприятеля и вообще о смутах, господствовавших в Риме. В то время в Тускуле был диктатором Л. Манилий. Он немедленно созвал сенат и привел туда гонцов принесших известие. Как о предмете величайшей важности, он немедленно стал говорить следующее: — не надобно дожидаться, чтобы из Рима пришли послы с просьбою о помощи. Опасность, в которой находятся союзники и святость договоров, с ними существующих, требуют подания немедленной помощи. Оказать важную услугу государству могущественному и близкому — не скоро представится другой случай.» Итак сенат определил подать помощь; составлены списки молодежи и роздано ей оружие. На рассвете союзники подошли к Риму; сначала сочли было их за врагов и думали, что это Вольски или Эквы. Опасение это не замедлило рассеяться; впущенные в город, Тускуланцы пришли на Форум. Там уже П. Валерий, предоставив своему товарищу заботу об сбережении ворот, устраивал ряды вооруженных граждан. Они имели большую надежду на уважаемый характер Валерия, а он ручался: «что когда Капитолий будет возвращен и в городе водворится спокойствие и народ внимательно выслушает, какой хитрый обман скрывается в законе, предложенном трибунами, он в память своих предков, в память наследственного прозвания его рода, свидетельствующего, что угождение народу было постоянно предметом его усилий и завещано ему предками как родовая святыня, не станет ни в чем идти против желаний народа.» Под предводительством Валерия, несмотря на тщетное противодействие трибунов, вооруженные граждане двинулись по скату Капитолийского холма. К ним присоединился и легион Тускуланцев. Союзники состязались с гражданами в усердии, кому первому будет принадлежать честь возвращения Капитолия. С обеих сторон главные вожди речами ободрили своих воинов. Неприятель пришел в ужас; вся надежда его на спасение заключалась в неприступной местности. Наши уже проникли до самого входа в храм, как вдруг П. Валерии, сражавшийся в первых рядах, пал раненый смертельно. П. Волумпий, бывший консул, был свидетелем его смерти. Поручив своим прикрывать тело консула, он бросился вперед, занял место консула и стал исполнять его должность. Впрочем, таково было воодушевление воинов и усердие их к битве, что они не заметили случившегося и не прежде как одержав победу узнали, что вождь их пал. Многие изгнанники были убиты в стенах самого храма, осквернив своею кровью помост, другие попались живьем в плен. Гердоний был убит и Капитолий снова в наших руках. Пленные все казнены; только свободные граждане и рабы разными видами казни. Тускуланцам высказана благодарность. Капитолий по священному уставу очищен и освящен вновь. Простолюдины приносили в дом убитого консула по четверти асса, желая почтить память его лучшими похоронами.
19. Когда водворилось спокойствие, то трибуны требовали от патрициев: «сдержать слово, данное Валерием.» От Клавдия они настоятельно требовали: «чтобы он успокоил тень своего бывшего товарища, избавив его от нарушения слова.» Консул на все на это отвечал: «что не позволит иметь совещание о законе прежде, как избрав себе другого товарища.» Таким образом спор продолжался до выборов для замещения бывшего консула. В Декабре месяце, благодаря усилиям патрициев выбран консулом Л. Квинкций Цинциннат, отец. Цезона, и немедленно вступил в отправление, должности. Чернь была неприятно озадачена; в консуле она видела человека, против нее ожесточенного, сильного расположением к нему патрициев, собственными доблестями, имевшего трех сыновей молодцов, из которых ни один не уступал Цезону присутствием духа, но каждый превосходил благоразумием и умением действовать, как следует. Вступив в отправление должности, Л. Квинкций не переставал говорить с трибунала, осуждая не столько народ, сколько действия сената: «его слабость причиною своеволия трибунов народных, присвоивших себе право своим злым языком и насилием распоряжаться делами так, как бы они были не в благоустроенном государстве, но в доме, обреченном гибели. Вместе с Цезоном, сыном его, вынуждены были бежать из города доблесть, твердость и все качества, составляющие лучшее достоинство молодого человека как в военное, так и в мирное время. А трибуны, смелые только на язык, сеятели внутренних смут и несогласий, не разбирая средств, как бы они гнусны они были, господствуют со своеволием, свойственным только царской власти. Не думаете ли вы, что Виргиний потому только, что не был в Капитолии, менее заслуживает наказания, чем Ап. Гердоний? С истинной точки зрения последний виновнее первого. Гердоний по крайней мере открыто явился врагом вашим и вынудил вас взяться за оружие. А. Виргинии, утверждая, что войны нет, обезоружил вас и хотел вас беззащитных предать в руки рабам и изгнанникам. А вы (не в обиду будь сказано К. Клавдию и да будет мир праху покойного Валерия!) двинулись с оружием в руках на Капитолийский холм, оставив внутреннего врага на форуме. И от богов грешно, и перед людьми совестно. Между тем как враги овладели крепостью и Капитолием, как вождь изгнанников и рабов, поправ святыню, расположился на жительство в стенах, посвященных всемогущему и всеблагому Юпитеру, меч на защиту вашу обнажили прежде в Тускуле, чем в Риме. Теперь под сомнением, кого считать освободителями крепости города Рима — Люция ли Мамилия, предводителя Этрусков или П. Валерия и К. Клавдия консулов Римских? Таким образом мы, не допускавшие прежде Латинские племена обнажать меч на их собственную защиту, хотя бы неприятель был в их пределах, теперь, не возьмись Латины по собственному побуждению за оружие, близки были бы к совершенной гибели. Неужели, трибуны, усердие к интересам народа обнаруживается в том, чтобы выдавать его безоружным на жертву смерти от рук ожесточенного врага. Случись у вас с последним из среды вашего простонародия (вы ведь это сословие считаете чем–то особенным ото всего народа и в нем заключаете ваше отечество и как бы отдельное государство), чтобы он вдруг осажден был в собственном доме взбунтовавшимися рабами, не устремились ли бы вы тотчас ему на помощь? А когда жилище Юпитера всемогущего и всеблагого было в руках вооруженных врагов, то вы сочло его не заслуживающим вашей помощи. И те люди, для коих сами боги не служат предметом благоговейного почитания, осмеливаются требовать к себе уважения и какого–то священного раболепства к своему сану. И люди, покрытые в глазах богов и людей страшными преступлениями, смеют хвалиться, что непременно в течения нынешнего года закон, ими предложенный, будет принят. Если это случится, то значит день, в который вы избрали меня консулом, много гибельнее для отечества, чем тот, в который пал консул П. Валерий. Объявляю вам, квириты, что я намереваюсь вместе с моим товарищем вести легионы против Вольсков и Эквов. Видно судьбою суждено, что мы чаще испытываем благоволение богов бессмертных в военное, чем в мирное время. Какая опасность угрожала бы нам, знай враги наши, что Капитолий у нас отнят, теперь можно догадываться; но самая мысль об этом в то время была бы страшна.»
20. речь консула подействовала на народ; патриции ободрились, надеясь, «что наконец–то водворится доброе согласие в государстве. Товарищ Квинкция был более расположен его поддерживать, чем быть самому зачинщиком. С удовольствием видел он, что Квинкций в столь важном деле взял на себя первую роль, но в исполнении обязанностей консульского сана он готов был ревностно исполнять ту часть их, которая падала на его долю. Трибуны не обращали внимания на речи Квинкция и, настаивая на своем, спрашивали: «желательно им знать, каком образом консулы выведут войско из города тогда, как не будет даже дозволено произвести набор:'" — «Нам — отвечал Квинкций, — и ненужно производить набор. Когда консул П. Валерий роздал гражданам оружие для возвращения Капитолия, то все граждане дали ему клятву, которую он с них требовал, что они, по приказанию консула, всегда готовы будут собраться и не разойдутся иначе как с согласия консула. А потому приказываем всем гражданам, которые дали Валерию упомянутую клятву, завтра с оружием в руках явиться к Регилльскому озеру.» Тут трибуны вздумали было хитрить, желая уверять граждан в недействительности данной им клятвы, ссылаясь на то, что Квинкций был в то время, когда она произносилась, еще частным человеком.» Но в то время не было еще такого, как ныне, пренебрежения ко всему святому; тогда еще соображали свои поступки со святостью клятв и законов, а не применяли их согласно желанию и внушению собственных страстей. Трибуны, видя, что невозможно остановить выход войска, хотели, по крайней мере, его приостановить. Тем более они старались об этом, что прошел слух: «авгуры посланы вперед к Регилльскому озеру освятить место для того, чтобы можно было там толковать с народом о делах общественных, с целью уничтожить все насильственные действия трибунов произведенные ими в Риме. А там все граждане определят только то, что консулам будет угодно им предложить. Апелляция к трибунам там не может иметь места, ибо сила её не простирается далее, как на тысячу шагов от города. Трибуны, если туда и явятся, то будут смешаны с толпою простых граждан и наравне с ними будут в полной воле консулов.» Все эти толки распространяли ужас, но он достиг самой высшей степени, когда услыхали, что Квинкций не раз говорил: «что он не будет более делать консульских выборов. Государство в таком крайнем положении и болезнь ею так сильна, что обыкновенными средствами помочь ей невозможно. При настоящем положении дел необходим диктатор для того, чтобы те, кто имеет в виду производить волнения и смуты внутри государства, почувствовали, что власть диктатора выше всякой апелляции.
21. Сенат находился в Капитолие. Туда пришли трибуны в сопровождении черни, бывшей в ужасе. Она громкими криками требует участия то со стороны патрициев, то со стороны консулов. Консул не прежде уступил и оставил свое намерение, как когда трибуны дали слово, что впредь не выдут из воли патрициев. Тогда сенат, вследствие доклада консулов о требованиях трибунов и черни, постановил определение такого содержания: «в течение этого года и трибуны не должны более предлагать своего закона и консулы выводить войска из города. Что же касается до того, чтобы одни и те же сановники оставались в своих должностях более году или были вновь избираемы на следующий год, то сенат объявил, что он считает это противным интересам государства.» Консулы исполнили волю сената; но трибуны, несмотря на противодействие консулов, вновь избраны. Тогда патриции, не желая ни в чем уступить черни и сами выбрали вновь консулом Л. Квинкция. Тут–то он разразился речью более сильною, чем когда–либо: «И вы удивляетесь, почтенные сенаторы, что вы не имеете никакого нравственного влияния на простой народ? Вы сами тому виною. Если чернь нарушила сенатское определение о невыборе вновь тех же лиц, то и вы поспешили последовать этому примеру, не желая уступить в ветрености черни. Как будто обнаруживать более своеволия и наглости значить иметь более весу в управлении делами общественными. Впрочем, еще легкомысленнее и непростительнее нарушать свои собственные постановления, чем изданные другими. И так вы, почтенные сенаторы, взяли себе за образец легкомысленную чернь. Вы должны сами быть примером другим; другие должны, глядя на вас, действовать хорошо; а не вы брать пример с заблуждений и с глупостей других. По крайней мере, что касается до меня, то я не стану брать пример с трибунов и не соглашусь быть консулом вопреки сенатскому декрету. А тебя, К. Клавдий, я убеждаю, не подавать народу Римскому примера попрания законов. Будь убежден, что не только я не подумаю, что ты препятствовал моему возвышению, но напротив буду того убеждения, что ты содействовал моей славе и отклонению порицания, которое не замедлило бы в противном случае пасть на меня.» Вследствие этого оба консула объявляют: «чтобы никто не подавал голоса за Л. Квинкция; буде же кто и подаст, то голос его останется без внимания.»
22. Консулами избраны К. Фабий Вибулан в третий раз и Л. Корнелий Малугиненз. В этом году сделана перепись и сочтено нужным, по обрядам религии, вследствие того, что один консул умер насильственною смертью и Капитолий был в руках неприятелей, совершить очистительное богослужение. С самого начала правления консулов К. Фабия и Л. Корнелия начались смуты и волнения. Трибуны не переставали волновать чернь; а между тем Герники и Латиняне принесли известие, что Вольска и Эквы готовятся всеми силами к войне: уже легионы Вольсков, по их показанию, стояли в Анцие. Опасение, что и эта колония нам изменить, было велико и не безосновательно. С трудом склонили трибунов народных к тому, чтобы не допустить неприятеля первого внести войну в пределы Римские. Консулы разделили между собою провинции: Фабию поручено было вести легионы в Анций, а Корнелий должен был оставаться в Риме оберегать город и его область от внезапного вторжения Эквов, которые обыкновенно вели войну набегами. Герникам и Латинянам велено выставить вспомогательные войска в силу союзных договоров; таким образом войско наше состояло две трети из союзников и одна из граждан Римских. Когда союзные войска прибыли в назначенный день, то консул расположился лагерем за Каненскими воротами. Произведши здесь смотр войску, консул двинулся к Анцию и расположился лагерем неподалеку от города и главной квартиры неприятеля. Вольски, так как войско Эквов еще к ним не присоединилось, не смели вступать в битву и вся их надежда была на окружавшие их укрепления. На другой день консул расположил войска в боевом порядки, перед неприятельскими укреплениями, каждое из трех племен отдельным строем, не смешивая воинов одного народа с войнами другого; в середине боевой линии стоял сам консул с Римскими легионами. Он отдал приказание и своим воинам и союзным действовать согласно, по одному и тому же сигналу и дружно нападать, и отступать вместе, если бы пришлось играть отбой. За первыми рядами боевой линии стояла конница, также каждого племени отдельно. Таким образом Фабий с трех сторон напал на лагерь Вольсков и без труда сбил с укреплений неприятеля, пришедшего в замешательство вследствие того, что опасность угрожала со всех сторон. Перешед за укрепления, войско Фабия гнало и преследовало устрашенного неприятеля, собравшегося к одной части лагеря, откуда он старался проложить себе дорогу в открытое поле. Тут конница наша, не могшая дотоле принять участия в деле, потому что оно происходило за укреплениями, и бывшая только его зрительницею, видя, что неприятель рассеялся в открытом поле, бросилась его преследовать и убивать бегущих в ужасе его воинов; таким образом и на её долю досталось участие в победе. Таким образом множество неприятелей погибло от меча Римского и внутри укреплений и за ними; добыча, доставшаяся нашим волнам в лагере была очень велика, неприятель успел с собою унести только одно оружие. Войско его было бы потреблено окончательно, если бы соседние леса не представили рассеянным остаткам его легкого убежища.
23. Пока это происходило под стенами Анция, Эквы отрядом отборной молодежи произвели нечаянное нападение на крепость города Тускула и овладели ею; с остальным войском они стали неподалеку от Тускула, с целью развлечь силы Римлян. Это известие поспешно принесено в Рим, и оттуда в лагерь под Анцием; оно произвело на Римлян столь сильное впечатление, как если бы они узнали, что самый Капитолий взят. Так свежо было еще впечатление об услуге, оказанной жителями Тускула! Притом самые обстоятельства дела были почти те же самые и требовали такого же образа действий. Фабий, оставив все, поспешил свезти всю добычу из лагеря в Акции и, оставив там небольшой гарнизон, ускоренным маршем двинулся к Тускулу. Воинам отдано приказание не брать с собою ничего, кроме оружия и вареной пищи, сколько ее будет в готовности; провиант, по распоряжению консула Корнелия, привезен из Рима. В продолжении нескольких месяцев происходили военные действия под Тускулом. С частью войска консул осаждал лагерь Эквов, а часть его отдал Тускуланцам на помощь для осады крепости. Открытою силою ничего нельзя было против неё сделать; наконец голод выгнал из нее неприятелей. В крайности они сдались Тускуланцам и были ими все без оружия позорно посланы под ярмо. Их, в постыдном бегстве спешивших домой, Римский консул настиг в Альгиде и всех до одного избил. С победоносным войском консул расположился лагерем у урочища, называемого Калумен. Другой консул, видя, что вследствие поражения неприятеля никакая опасность не грозит собственно городу Риму, и сам двинулся в поход. Таким образом оба Римские войска вошли в пределы неприятельские и сильно опустошили как земли Вольсков, так и Эквов. У многих историков я нахожу, что к этому году надобно отнести измену Анция. Однако, не находя этого у древнейших писателей, никак не смею положительно утвердить того, будто в этом году Л. Корнелий вел войну с жителями Анция, и взял их город приступом.
24. С окончанием этой войны, возникла к ужасу патрициев снова борьба с трибунами. Они не переставали вопиять: «Что злонамеренно стараются держать войско Римское в поле, что это делается с целью воспрепятствовать принятию предлагаемого ими закона; но что они со своей стороны не посмотрят ни на что и приведут начатое ими дело к концу.» Впрочем, префект города П. Лукреций убедил трибунов приостановить свои действия до прибытия консулов. Возник еще новый повод к волнениям. А. Корнелий и К. Сервилий, квесторы, позвали на суд М. Вольсция, обвиняя его в том, что он употребил явное лжесвидетельство в деле Цезона. Было много доказательств как тому, что брат Вольсция с тех пор, как захворал, не выходил ни разу из дому и номер после тяжкой болезни, продолжавшейся несколько месяцев; так и тому, что в то время, когда случилось по показанию Вольсция мнимое преступление Цезона, последнего и в городе не было. Многие сослуживцы Цезона утверждали, что он все это время находился при войске и вовсе не брал отпуска. Да если бы и не было столь ясных доказательств, во всяком случае много явилось обвинителей Вольсция. Он не смел явиться на суд и вообще все обстоятельства не оставляли почти никакого сомнения, что Вольсций наверное будет осужден точно также, как Цезон по его обвинению. Трибуны находились в нерешительности; они объявили, что не прежде дозволят квесторам созвать народное собрание для суждения Вольсция, как когда оно уже обсудит предложенный ими закон. Таким образом то и другое дело оттянулось до возвращения консулов. Когда они с почестями триумфа, в сопровождении победоносного войска, вошли в город, то трибуны несколько времени молчали о законе и многие приписывали это чувству робости. Но дело было в том, что, по случаю приближения нового года и выборов, трибуны, желая быть выбранными в четвертый раз, обратили все свое внимание на результат выборов, оставив до времени толки о законе. Консулы шли против усилий трибунов, видя в их намерении как бы прямое посягательство на свое собственное достоинство. Впрочем, трибуны настояли на своем. В этом же году дарован мир Эквам по их просьбе. Перепись народная, начатая в прошлом году в нынешнем окончена; она была десятая с начала существования Рима. По новой переписи оказалось на лицо граждан сто тридцать две тысячи четыреста девятнадцать. Консулы этого года покрыли себя славою и в мире, и на войне: вне государства они водворили тишину и внутри, если не совершенное спокойствие, то по крайней мере и не допустили до больших волнений.
25. Вновь избранные консулы, Л. Минуций и К. Навтий, должны были заняться двумя вопросами, возникшими в прошлом году. По–прежнему консулы препятствовали закону, а трибуны суждению о Вольсцие: впрочем новые квесторы были люди с большим влиянием и чрезвычайною энергиею. Вместе с Валерием, сыном Валерия и внуком Волеза, квестором был Т. Квинкций Капитолин, три раза бывший консулом. Он объявил упорную и непримиримую войну лжесвидетелю, по милости которого отечество безвозвратно потеряло отличного юного гражданина, а Фамилия Квикциев своего лучшего члена, которому даже не дано было возможности оправдаться. Из трибунов особенно хлопотал в пользу закона Виргиний; консулам трибуны дали два месяца сроку на рассмотрение предложенного ими закона; в течение этого времени консулы должны были открыть народу, какая тайная задняя мысль со стороны трибунов кроется в этом законе и потом уже пустить его на голоса. В промежуток этого времени в городе господствовало совершенное спокойствие. Впрочем, Эквы не допустили, чтобы оно было продолжительно: нарушив мирный договор, в прошедшем году заключенный с Римлянами, они вручили верховную власть Гракху Клелию, пользовавшемуся у Эквов величайшим влиянием. Под предводительством Гракха, Эквы пришли на Лавиканское, а оттуда на Тускуланское поле, опустошили их и с огромною добычею стали лагерем в Альгиде. В этот лагерь пришли послы из Рима К. Фабий, П. Волумний, А. Постумий жаловаться на обиды со стороны Эквов и просить удовлетворения. Вождь Эквов им отвечал: «буде есть у вас поручения от сената Римского, то передайте их стоящему здесь дубу, а у меня есть другие дела.» Над палаткою вождя широко раскинулся дуб, ветвями своими образуя густую тень. Один из ваших послов, отступя, обратился к дубу и сказал: «призываю этот священный дуб и все небесные силы в свидетели нарушенного Эквами договора. Свидетели нынешнего нашего совещания, да будут они свидетелями и того, как мы оружием будем отстаивать права человеческие и божественные.» По возвращении послов в Рим, сенат повелел одному консулу веста войско в Альгид против Гракха, а другому поручил опустошать земли Эквов. Трибуны, следуя всегдашнему своему обыкновению, противились набору и вероятно настояли бы на своем, не присоединись еще новый и важный повод к опасениям.
26. Толпы Сабинцев в огромном числе внесли опустошение в Римскую область почти до самих стен Рима. Поля представляли картину опустошения, ужас овладел поселянами. Чернь тогда охотно взялась за оружие, несмотря на тщетное противодействие трибунов собраны два сильных войска. Одно Навций повел против Сабинов. Остановившись лагерем под Эретом, он небольшими отрядами внес такое опустошение в земли Сабинов, что они, имея довольно дела дома в отражении Римских набегов, по–видимому, оставили в покое Римские земли. Что же касается до другого консула Минуция, то он не имел ни смелости, ни счастия. Расположившись лагерем вблизи неприятели и, не потерпевши еще от него никакого значительного урону, Минуций робко держал свое войско, заключенным в лагере. Неприятель это заметил и сделался, как обыкновенно бывает, смелее вследствие робости противника. Он ночью напал на наш лагерь, но видя, что открытою силою трудно им овладеть, на другой день обложил со всех сторон наши укрепления и преградил таким образом все выходы нашему войску. Тогда пять наших всадников, пробравшись через неприятельские посты, принесли в Рим известие, что консул со всем войском находится в облежании у неприятеля. Этого события никто не предполагал и не ждал; а потому произошла такая тревога, господствовал такой ужас, как будто неприятель осаждал уже самый Рим, а не лагерь. Отправили гонца за консулом Навцием; впрочем мало полагая на него надежды, все видели необходимость избрания диктатора для устройства столь затруднительных обстоятельств; тут, по единодушному согласию всех граждан, избран диктатором К. Квинкций Цинциннат. Пусть послушают те, для которых выше всего богатства, для которых слава, честь и добродетель пустые слова, если не сопровождаются богатством! Человек, на коем почивали в то время все надежды народа Римского, Л. Квинкций, сам обрабатывал поле из четырех десятин, находившееся по ту сторону Тибра против того самого места, где ныне верфи, известное поныне под именем Квинкциевых лугов. Здесь послы его застали, по словам одних роющим канаву и опершимся на заступ, по словам других пашущим землю; одно достоверно, что послы застали его занятым земледельческою работою. После обоюдных приветствий, послы его просили: «в добрый час для блага отечества выслушать поручения Сената.» Удивившись, Квинкций спросил: «все ли благополучно?» и велел жене своей Рацилие немедленно принести из избы тогу. Отерши с себя пыль и пот и облекшись в тогу, Квинкций подошел к послам. Те приветствовали его диктатором и приглашали поспешить в Рим, представляя ему, какой ужас господствует в Риме. Судно для приема Квинкция был изготовлено на общественный счет. По приезде Квинкция в Рим его встретили три его сына, множество родных и друзей и большая часть патрициев. В сопровождении их, предшествуемый ликторами, Квинкций пришел в дом. Простой народ также во множестве стекся ему на встречу, хотя не без страха видел он Квинкция, зная и силу власти, в которую он был облечен, и энергический характер самаго Квинкция, делавший её еще более опасною. Следующая за тем ночь прошла спокойно; только по городу были бдительные караулы.
27. На другой день диктатор еще до наступления дня пробыл на форум. Начальником конницы набрал он Л. Тарквиция из роду патрициев, но столь бедного, что он военную службу отправлял пеший, хотя храбростью отличался из всей молодежи Римской. Явясь с начальником конницы в народное собрание диктатор объявил прекращение всех дел, велел по весну городу запереть лавки и запретил всем заниматься своими частными делами. А всем гражданам, способным к военной службе, диктатор отдал приказание явиться прежде захождения солнца на Марсово поле с вареною пищею на пять дней и с 12 кольями. Те же, которые не были способны к военной службе, обязаны были варить пищу на своего соседа воина, пока тот будет приготовлять оружие и отыскивать колья. Молодые люди бросились за ними и взяли их, где нашли; никто им не препятствовал; все были готовы к назначенному диктатором времени. Составились полки, совершенно готовые не только к походу, но и к сражению, если бы оно случилось и нечаянно. Сам диктатор повел пешие легионы, а начальник конницы повел всадников. И в том, и другом войске вожди говорили речи для поощрения воинов, сообразно с обстоятельствами. Они убеждали их: «ускорить шаг; необходимо поспешить, чтобы захватить неприятеля ночью; консул и войско Римское находится в облежании у неприятеля уже третий день. Нельзя ручаться, что может случиться в один день или в последующую за ним ночь. Нередко самые важные события зависят от одной решительной минуты. «Скорее, знаменосец, мы спешим за тобою» — кричали воины один другому, обнаруживая усердие исполнять волю вождей. Около полночи, войско Римское достигло Альгида и остановилось, видя близость неприятеля.
28. Диктатор, сколько позволяло ночное время, верхом на лошади осмотрел положение лагерей и вид их. Он отдал приказание военным трибунам, чтобы воины, сложив с себя тяжести, которые несли с собою, снова стали в ряды с оружием в руках и с кольями. Приказание диктатора было тотчас исполнено. В том же порядке, как шло на походе, войско Римское длинным строем окружило неприятельский лагерь и по данному сигналу (таково было распоряжение диктатора) войско должно было испустить громкие клики; потом каждый воин должен был воткнуть в землю принесенные им с собою колья и начать рыть ров. Вслед за приказанием последовал сигнал; воины, исподняя приказание, испустили крики, огласившие неприятельский лагерь и достигшие лагеря консулова. Они распространили в первом ужас, а во втором сильную радость. Римляне поздравляли один другого, говоря: «это голоса наших сограждан, пришедших к нам на выручку.» Они с занимаемых ими постов и караулов угрожали неприятелю. Консул был того мнения, что надобно действовать решительно: «Крики эти — он говорил — означают не только прибытие Римского войска, но и то, что оно вступило в дело. Было бы удивительно, если бы в это время лагерь неприятельский с внешней стороны не был предметом нападения.» Вследствие этого консул отдал приказание своим воинам взяться за оружие и следовать за собою. Ночью началось сражение, легионы диктатора криками давали знать, что они со своей стороны не остаются в бездействии. Эквы готовились отразить покушения Римлян обнести их извне валом, как вдруг узнали о нападении с другой стороны. Опасаясь за безопасность собственного лагеря, они должны были обратиться против консула и остальную ночь до рассвета провели в борьбе с ним. С наступлением дня неприятель увидел, что он извне обнесен уже тыном, сделанным войском диктатора, а между тем едва чувствовал в себе сил выдерживать нападение одного консульского войска. Тут войско Квинкция, окончив работы, взялось за оружие и устремилось на неприятельский лагерь. Тогда началось новое сражение, а прежнее продолжалось с тою же силою. Видя, что опасность угрожает с двух сторон, неприятель молил то консула, то диктатора не полагать непременным условием победы их смерть, а отпустить их безоружных. Консул отослал просителей к диктатору. В справедливом негодовании, тот потребовал унижения неприятелей. Он отдал приказание привести к себе связанными Гракха Клелия, главного вождя и другие знатнейшие лица, а равно очистить город Корбион. «Не имею я нужды в вашей крови — сказал он Эквам; но в знак совершенного порабощения вашего племени, пошлю вас под ярмо.» Оно сделано было из трех копий: два были воткнуты в землю, а третье положено поперек. Под этим ярмом Эквы прошли и были отпущены.
29. Овладев неприятельским лагерем, консул всю огромную, найденную в нем разного рода добычу (неприятельские воины были отпущены совершенно обнаженными) отдал одному своему войску; войско же консула от всякого участия в добыче устранял, сказав ему с упреком: «не следует вам, воины, ничего из добычи от неприятеля, которого добычею едва вы сами не сделались.» — «А. ты, Л. Минуций — сказал диктатор, обращаясь к консулу, — учись прежде водить войско в звании второстепенного вождя, пока приобретешь дух, достойный консула.» Минуций отказался от консульства, но вследствие приказании диктатора остался при войске. В то время и уважения к власти было больше и войско Минуция более помнило сделанное ему благодеяние, чем заслуженное наказание. Оно определяло поднести диктатору золотую корону в фунт весом, и при отъезде его дало ему название своего избавителя. В Риме сенат, собранный префектом города Фабием, определил, чтобы Квинкций вошел в город в триумфе с войском в том же самом порядке, как оно пришло с похода. Перед триумфальною колесницею вели вождей неприятельских и несли отнятые у Эквов военные значки; за колесницею следовало войско, отягощенное добычею. Говорят, что перед каждым домом были устроены пиршества; пирующие с обычными в таких случаях торжественными песнями и веселыми шутками следовали за колесницею победителя. В этот день, с общего согласия всех граждан, дано право Римского гражданства Л. Мамилию Тускуланцу. Диктатор тотчас же хотел отказаться, но его задержало народное собрание для рассуждения о лжесвительстве М. Вольсция. Необходим были страх, внушаемый властью диктатора для того, чтобы трибуны не воспрепятствовали осуждению Вольсция. Он был осужден и отправился в ссылку в Ланувий. Квинкций на 16‑й день сложил с себя власть диктатора, данную ему на шесть месяцев. В это время консул Навтий с большим успехом сразился с Сабинами под Эретом; к опустошению их полей присоединилось еще и это поражение. Фабий Квинт, заступивший место Минуция, был послан в Альгид. В конце года трибуны возобновили прения о законе; впрочем сенат настоял, чтобы они были отложены, так как оба войска были в отлучке из города. Черни удалось в пятый раз избрать тех же трибунов. Рассказывают, что в Капитолие видели волков, преследуемых собаками; вследствие этого чуда в Капитолие было совершено очищение. Таковы события этого года.
30. В следующем году были консулами К. Минуций и К. Гораций. В начале этого года извне господствовало спокойствие, но внутри государства трибуны волновали простой народ по поводу известного закона. При взаимном ожесточении умов дело легко зашло бы очень далеко, если бы в то же время — как бы нарочно, не пришло известие, что Эквы внезапно ночью напали на город Корбион и перерезали в нем гарнизон. Консулы созвали сенат, который определяет, чтобы они немедленно на скорую руку созвали войско и пошли с ним к Альгиду. Тут прения о законе утихли, но начались новые о наборе. Трибуны в них имели верх над консулами и не допустили бы их до набора; как вдруг открылся новый повод к опасениям вследствие известия, что Сабинское войско явилось в Римской области и опустошает её, подвигаясь к самому городу. Под влиянием ужаса, внушенного нападением неприятелей, трибуны допустили производить набор, впрочем, с тем условием, что так как в течение пяти лет они были постоянно обманываемы, то впредь должно быть число трибунов увеличено до десяти, чтобы народ имел более защитников своих прав. Крайние обстоятельства заставили патрициев согласиться на это с тем, чтобы на будущее время не избирать опять одних и тех же трибунов. Выборы немедленно были произведены для того, чтобы и это условие, как много других прежде, по миновании опасности не осталось неисполненным. Таким образом, тридцать пять лет после первого выбора трибунов народных, избрано десять, по два из каждого класса, и постановлено законом на будущее время избирать столько же. Набор также был произведен и Минуций двинулся на встречу Сабинов, но уже не нашел неприятеля в открытом поле. Гораций сразился под Альгидом с Эквами, которые, избив гарнизон Римский, находившийся в Корбионе, взяли еще Ортону. В кровопролитном бою пало много неприятелей и они выгнаны не только из Альгида, но из Ортоны и Корбиона. Гораций разрушил Корбион за то, что жители изменнически предали неприятелю наш гарнизон.
31. За тем консулами были М. Валерий и Сп. Виргинии. И внутри государства, и вне его царствовало спокойствие, только чувствовался недостаток в хлебе, родившемся дурно от проливных дождей. Предложен закон об отводе участков на Авентинсой горе; народные трибуны выбраны опять прежние. Они в следующем году, когда консулами были Т. Ромилий и К. Ветурий, во всех речах своих толковали о своем законе. Они говорили: «что им стыдно будет, если и увеличение их числа осталось без пользы для закона, который по сю пору не принят еще, как не принят был в прежнее пятилетие.» Когда общее внимание сосредоточено было на этом вопросе, вдруг поспешно прибыли гонцы из Тускула с известием, что Эквы находятся на Тускуланском поле. Показалось совестно замедлить помощью народу, еще недавно оказавшему важную услугу. Оба консула двинулись с войском и нашли неприятеля в его обыкновенной позиции у Альгида. В происшедшем сражении убито более четырех тысяч человек неприятелей; остальные обращены в бегство, найдена огромная добыча. Консулы продали ее вследствие неимения денег в общественной казне. Это обстоятельство, впрочем, произвело в воинах неудовольствие против консулов, которым воспользовались трибуны, чтобы вооружить против консулов простой народ. Когда истекло время служения прежних консулов и вступили на их места новые — Сп. Тарпей и А. Атерий, то Ромилий позван на суд К. Клавдием Цицероном, трибуном народным, а Ветурий Л. Алиеном, эдилем народным. И Ромилий и Ветурий присуждены, к великому неудовольствию патрициев, первый заплатить десять, а второй двенадцать тысяч асс. Впрочем, несчастье, постигшее прежних консулов нисколько не сделало новых уступчивее. «Пусть и нас судят — говорили они — а трибунам не удастся заставить принять их закон.» Тогда трибуны, отказавшись наконец от закона, по давности времени, с какого он был предложен, уже устаревшего, стали ласковее обращаться с патрициями. Они говорили им: «пора положить конец бесполезной и утомительной борьбе. Буде не нравятся законы, предложенные сановниками простого народа, то согласимся набрать из среды простого народа и патрициев особых сановников для издания разного рода полезных законов, которые обеспечили бы права вольности каждого гражданина.» Относительно самого вопроса, патриции соглашались с его необходимостью, но говорили: «что никто не может предлагать законов, не происходя из среды патрициев.» Таким образом обе стороны в существенном были согласны, только были разных мнений в том, кому поручить это дело. В Афины отправлены послы Сп. Постумий Альб, А. Манлий, П. Сульпиций Камерин с поручением списать знаменитые законы Солона и ознакомиться хорошенько с учреждениями и постановлениями других народов Греции.
32. Год этот прошел спокойно по отсутствию внешних войн. А следующий, когда были консулами П. Куриаций и Секст Квинктилий, прошел еще спокойнее, вследствие совершенного молчания трибунов. Причиною тому были: с одной стороны ожидание послов, отправленных в Афины и чужестранных законов, ими имеющих быть принесенными; с другой два внезапно постигшие бедствия, моровая язва и голод, имевшие равно гибельные последствия и для людей и для животных. Поля представляли картину опустошения; город казалось обезлюдел от беспрестанных похорон. Многие знатнейшие фамилии оплакали своих членов. Фламмн Квирина Сер. Корнелий умер, авгур К. Гораций Пульвилл; на его место авгуры избрали К. Ветурия тем охотнее, что он подпал осуждению черни. Консул Квинктилий сделался жертвою заразы и три трибуна народных. Этот несчастный год ознаменован был многими потерями; к счастию, извне не было неприятеля. За тем консулами были К. Менений и П. Сестий Капитолин. И в этом году не было войны извне; но внутри государства явилось более признаков жизни. Послы уже у возвратились из Аттики с законами: а потому трибуны настоятельно требовали, чтобы было наконец приступлено к составлению законов. Определено избрать десять сановников с неограниченною властью, и кроме их на этот год никаких других сановников не избирать. Несколько времени был спор, допускать ли к этому делу плебеев. Наконец оно вверено одним патрициям, только с условием, чтобы закон Ицилиев об Авентине и другие священные законы оставались неприкосновенными.
33. Таким образом на триста втором году от построения Рима снова переменилась форма правления и в главе его стали децемвиры вместо консулов, как прежде консулы заместили царей. Перемена эта не была особенно заметна потому, что была непродолжительна; но сперва по хорошему началу она возбудила великие ожидания. Тем скорее в ней разочаровались и возвратились, по прежнему порядку вещей, к власти двух консулов. Децемвирами избраны: Ап. Клавдий, Т. Генуций, П. Сестий, Л. Ветурий, К. Юлий, А. Манлий, Сер. Сульпиций, П. Куриаций, Т. Ромилий, Сп. Постумий. Клавдию и Генуцию сделана эта честь взамен того, что они избраны были на этот год консулами; а Сестию, консулу прошлого года, за то, что, против воли товарища, он об этом вопросе доложил сенату. Вслед за ними избраны три посла, ходившие в Афины; столь почетным избранием хотели их вознаградить за труды дальнего странствования и вместе не без основания полагали, что не бесполезна будет при написании новых законов их опытность в чужестранных законах, приобретенная ими во время поездки. Прочие были избраны для составления полного числа, при чем избирала особенно людей престарелых, чтобы они были не слишком горячими противниками первым. Душою, впрочем, этого правительства был Аппий вследствие сильного расположения к нему черни. Он до того изменил нрав свои, что в самое непродолжительное время из ожесточенного противника черни сделался её угодником и с жадностью ловил все случаи снискать её любовь. В течение десяти дней децемвиры поочередно каждый оказывали народу суд и расправу. Кто в какой день был судьею, тот имел при себе двенадцать ликторов, а товарищи его только по одному служителю; децемвиры при совершенном согласии между собою (будь они частные люди, такое единодушие было бы даже бесполезно) действовали в отношении к гражданам с совершенною справедливостью и беспристрастием. В доказательство умеренности, с какою децемвиры пользовались своею властью, приведу один пример. Хотя власть их была неограниченная, но когда в доме у П. Сестия, одного из патрициев, было вырыто мертвое тело и принесено в судилище, то децемвир К. Юлий, не смотря на очевидность и ясность совершенного преступления, и на то, что он мог вполне своею властью наказать за него, передал это дело на суд народу и предпочел уступить что–либо из своего собственного права в пользу прав вольности каждого гражданина.
34. С одной стороны децемвиры с совершенною справедливостью оказывали суд и расправу как знатным, так и простым (их неподкупный и скорый приговор был как бы изречением оракула); с другой они занимались составлением законов. Среди всеобщего напряженного ожидания предложены были децемвирами десять таблиц. Они тогда созвали народное собрание и пригласили граждан: «идти и рассмотреть предложенные законы в добрый час для отечества, для них самих и для их потомства. Что касается до них децемвиров, то они, сколько могли по своему рассуждению десяти человек, старались уравнять права всех граждан как высших, так и низших; но ссылаются они на рассуждение и мнение всех граждан. Итак пусть они хорошенько обдумают каждый предмет порознь, пусть рассуждают между собою свободно и выскажут, что они заметят в законах или недостаточного или излишнего. Пусть народ Римский управляется такими законами, в составлении которых каждый гражданин принимал участие, а не такими, которые он призван был только утвердить». По мнению всех законы оказались достаточными, и потому они и приняты голосами народа, подаваемыми по сотням. И поныне законы десяти таблиц при несметном обилии законов, составляют основание нашего законодательства и направление ему поныне ими дано. Прошел в народе слух, что недостает еще двух таблиц, с прибавлением коих законодательство Римское было бы вполне закончено. А потому вместе с приближением выборов, в народе возникло желание избрать снова децемвиров. Простой народ, для которого имя консулов стало почти столь же ненавистно, сколько имя прежних царей, уже не чувствовал нужды в заступлении трибунов, видя, что от одного децемвира можно искать управы на другого.
35. Когда были объявлены выборы децемвиров на третий день ярмарочного торга, то до того затронуто было честолюбие многих, что первые лица в государстве не стыдились обнаружить искательство. Главною причиною тому, я полагаю, было опасение, чтобы в противном случае за отсутствием достойных, такая значительная власть не досталась бы людям нестоющим. Таким образом патриции усердно заискивали у простого народа той самой почести, которой они в начале были первыми противниками и за которую они имели состязание с чернью. Видя, какие престарелые и заслуженные мужи ищут этой почести, Аппий почувствовал, что честолюбие его заговорило в нем еще сильнее. Трудно было сказать, нужно ли было скорее считать его децемвиром или кандидатом на эту должность; и кажется главною заботою его было не столько исполнять её, сколько обеспечить за собою на будущее время. Он старался во мнении народа уронить знатнейших искателей, а поддерживал людей пустых и незначительных. Сам Аппий, в сопровождении бывших трибунов, толпы Дуилиев и Ицилиев, не сходил с форума и через них продавал себя народу. Даже товарищи Аппия, дотоле совершенно ему преданные, удивились и не понимали, что это значит и что за цель таких его действии. Ясно было одно, что тут что–то скрывается: «не могла быть естественною такая угодливость в столь гордом человеке. А такое принуждение вопреки своему истинному характеру и искательство расположения самих простых граждан, показывает нежелание отказаться от власти, которой срок истекал, а стремление удержать ее и на будущее время.» Не смея явно идти против Аппия, они, как бы помогая ему, старались тем самым ему противодействовать; с общего согласия они поручают ему, как младшему возрастом управление выборами. Сделано было это с тою целью, чтобы Аппию невозможно было избрать самого себя, чего дотоле ни одни сановник не делал, исключая трибунов народных (да и то тогда же было сильно осуждаемо). Аппий охотно взялся заведовать выборами в видах общего блага я сумел употребить в свою же пользу то обстоятельство, которое думали сделать препятствием его целям. Он устранил своими происками искательство обоих Квинкциев Капитолина и Цинцината и дяди своего К. Клавдия, одного из самых горячих поборников аристократической партии и других знатнейших граждан, а избрал децемвирами людей, далеко утупавших первым и весом и образом жизни. В числе их он избрал себя первого, — поступок заслуживший со стороны благонамеренных граждан тем сильнее осуждение, что они не ожидали такого наглого поступка со стороны Аппия Клавдия. Товарищами ему избраны: М. Корнелий Малугиненз, М. Сергий, Л. Минуций, К. Фабий Вибулан, К. Петелий, Т. Антоний Меренда, К. Дуилий, Сп. Оппий Корницен, М. Рабулей.
36. С тем вместе окончилось притворство Аппия; с этого времени начал он действовать сообразно своему истинному характеру, приучая и товарищей своих еще прежде, чем они вступили в отправление должности, следовать своему примеру. Каждый день собирались они без свидетелей; впрочем о тайных их замыслах можно было видеть из того, что они не скрывали свою надменность; доступ к ним сделался затруднителен и неохотно пускались они в разговоры с простолюдинами. Таким образом протянули они время до Майских Ид; то был срок, с которого торжественно вступали в отправление должности вновь избранные сановники. Первый день своего служения децемвиры сделали вместе днем великого страха и сильных опасений граждан. Прежние децемвиры держались такого обыкновения, что только один из них имел при себе ликторские пуки и это отличие, атрибут верховной власти, переходило к каждому поочередно, новые децемвиры выступили вдруг все, каждый имея при себе по двенадцати ликторских пуков. Стодвадцать ликторов наполняли форум, вместе с пуками носимы были и ввязанные в них секиры; децемвиры были того мнения, что секиры не могли быть сняты, как несомненный признак верховной неограниченной власти. Казалось, явились десять царей и ужас распространился не только в простом народ, но и между патрициями; ясно было, что недостает только предлога к насилиям и казням, что стоило только кому–либо заговорить в защиту вольности в сенате или в народе, то тотчас придут в дело розги и секиры с целью застращать прочих. Народу не оставалось более никакой защиты; апелляции не было, а взаимное соглашение децемвиров уничтожило жалобу от одного другому. Между тем как прежние децемвиры старались решением одного исправлять, что могло быть ошибочного в приговоре другого и отдавать на суд народа многое, что имели право решить и сами по себе. Несколько времени ужас, внушенный децемвирами, равно тяготел надо всеми сословиями, но мало–помалу весь обрушился на одну чернь. В пользу патрициев было оказываемо снисхождение; но за то весь произвол насилия и жестокости применен был к простому народу. При решении дела принимали в соображение не сущность его, но личность тяжущихся и пристрастие заменяло место справедливости. Приговоры составлялись дома, а только произносились на форуме. В случае, если кто на решение одного децемвира жаловался другому, то подучал такое, которое заставляло его горько раскаиваться, за чем он не остался доволен первым. Распространился при том же слух, неизвестно от кого получивший начало, что децемвиры не ограничатся на некоторое время произвольною системою управления, но что они составили между собою тайный заговор, клятвами скрепленный, не допускать более до выборов и на будущее время присвоить себе власть, сделавшись бессменными правителями.
37. Тогда простолюдины все свои надежды обратили на патрициев и защиты вольности ждали от тех, которых произвола опасаясь привели отечество в такое крайнее положение. Знатнейшие патриции с презрением смотрели и на децемвиров и на чернь: не одобряли случавшегося, но и соглашались, что случилось только то, чего заслуживала чернь. Жадно домогаясь свободы, патриции не хотели до времени помочь отечеству, впавшему в рабство; напротив они со своей стороны старались еще увеличить гнет, лежавший на простом народе для того, чтобы он скорее наскучил таким порядком вещей и возвратился к двум консулам и прежней системе управления. Большая часть года уже прошла и две таблицы законов были уже присоединены к десяти, изданным в прошлом году: таким образом после того, как эти новые две таблицы будут приняты голосами народа в его собрании по сотням, то не оставалось более повода децемвирам продолжать свою власть, которой назначение они исполнили. Ждали с нетерпением, что вот–вот будет объявлено время выбора консулов. Чернь занимала мысль, как возвратиться снова к трибунам народным, защитникам её прав, от которых они сами добровольно отказались. Между тем о выборах со стороны децемвиров не было и помины и они, дотоле стараясь заискать в простом народе, окружая себя приверженцами трибунов, теперь окружили себя молодежью семейств патрициев. Толпы их осаждали место судилища; они служили исполнителями приговоров над простолюдинами и их имуществом. Личность гражданина не была более в безопасности; не только пуки розог, но и самые секиры употреблены были в дело; а дабы жестокость не оставалась без вознаграждения, за казнью гражданина следовал дележь его имущества. Льстясь на такие награды испорченная молодежь не только не защищала других от притеснений, но и предпочитала разгул собственного произвола стремлению обеспечить права вольности каждого гражданина.
38. Наступили наконец и Майские иды. Не назначив никого новых сановников, децемвиры уже не более, как частные люди, продолжали действовать по–прежнему, нисколько не уменьшая ни своей надменности и не отказываясь от признаков власти. Ясно было их желание упрочить за собою неограниченною царскую власть. Казалось, вольность погибла навсегда, не било ни в настоящем поборника или мстителя, ни в будущем нельзя было, по–видимому, его ждать. Народ Римский не только сам потерял веру в себя, но и сделался предметом презрения для соседних народов; с негодованием видели они необходимость признавать над собою первенство народа, не умевшего сберечь первое благо в мир — вольность. С большими силами Сабины сделали вторжение в область Римскую; опустошив поля на большое пространство, они безнаказанно угнали толпы пленных и стада скота. Собравши свои рассеянные отряды, они расположились лагерем у Эрета; надеясь на внутренние несогласия в Риме, вследствие коих должно было возникнуть затруднение при наборе. Об этом знали не только через гонцов, но и поселяне в страхе, избегая неприятеля, наполнили город. Децемвиры собрались на совещание, как поступить в столь крайних обстоятельствах. Между тем как они не знали на что решаться, убежденные в ненависти к себе и патрициев и народа, возник еще повод к опасениям: Эквы с другой стороны стали лагерем в Альгиде и набегами стали опустошать Тускуланскую область; известие это пронесли послы из Тускула и просили о помощи. В таком крайнем положении, под влиянием страха, видя войну, угрожающую с двух сторон, децемвиры решаются посоветоваться с сенатом. Они отдают приказание пригласить сенаторов в курию, зная, какую бурю придется им выдержать. Они предвидели, что ответственность за все бедствия, за опустошение полей и возившую войну падет на них и что будут домогаться отмены их власти; но они решились действовать энергически и примером строгости к немногим, страхом зажать уста прочим. По форуму раздался голос глашатая, по приглашению децемвиров созывавшего сенаторов в курию. Чернь с удивлением услыхала столь небывалое давно обстоятельство (децемвиры перестали уже с давних пор советоваться с сенатом) и ожидала с нетерпением, говоря: «верно случилось что нибудь важное, что после столь давнего забвения воротились к прежнему. Надобно благодарить военные обстоятельства и неприятеля за то, что хоть по их поводу граждане увидали тень прежней вольности. Простолюдины со вниманием искали глазами сенаторов по всем сторонам форума; редко кое–где показывался сенатор, но совершенная пустота царствовала и в курии и около децемвиров. Чернь, догадываясь о ненависти патрициев к децемвирам, полагала, что они вовсе откажутся явиться в курию, не признавая за частными людьми права созывать сенат. «То будет — так толковала чернь — знаком к возвращению вольности, если она поддержит сенат. Патриции откажутся явиться в курию, а простой народ не допустит произвести набор.» Из сенаторов никого почти не было на форуме, да и в городе находилось их весьма немного. В негодовании на существующий порядок вещей они удалились по своим поместьям; отчаявшись за дела общественные, они занялись каждый своими частными. Они считали лучшим и безопаснейшим добровольно удалиться от места, где господствовал произвол немногих несправедливых властителей. Когда сенаторы не явились на призыв, то разосланы были сторожа по домам их удостовериться, с умыслом ли они не идут в курию. Возвратясь, они доносят децемвирам, что сенаторы вне города. Децемвирам стало на душе легче, чем если бы они узнали, что сенаторы, находясь в городе, оказывают им ослушание. Они распорядились к следующему дню пригласить всех сенаторов, которые и явились в числе превосходившем их ожидания. Видя это, чернь считала патрициев изменниками общему делу вольности. Сенаторы повиновались без насилия, добровольно, призыву децемвиров, срок власти коих кончился и которые были уже не более, как простые граждане.
39. Впрочем, сенаторы оказали более повиновения, явясь в курию, чем снисхождения децемвирам в своем поведении там. По сохранившимся известиям Л. Валерий Потит, не дожидаясь своей очереди говорить, немедленно велел за речью Ап. Клавдия, объявившего повод к созванию сената, настоятельно требовал позволения говорить о предмете первой важности для отечества. Децемвиры пытались было заставить его молчать, но он грозился выйти к народу и сделать его судьею между им и децемвирами. Это было сигналом к буре. Не с меньшим присутствием духа предстал на бой с децемвирами М. Гораций Барбат. Он прямо называл их десятью Тарквиниями и просил не забыть, что «Валерий и Гораций шли во главе народного восстания, ниспровергнувшего царей.» Далее он говорил: «не самое имя царей сделалось ненавистно; и по ныне величаем мы им Юпитера, считаем за честь называть им Ромула, родоначальника нашего города и его преемников; наконец сохранилось оно поныне для совершающих священные обряды жрецов. И так не имя царей сделалось ненавистно тогда, но надменность их и злоупотребление власти. Неужели же то, что мы не могли снести от царя и от его сына, станем мы терпеть равнодушно от нескольких частных лиц? Берегитесь, децемвиры, заставляя молчать здесь, вне курии вызовите вы голоса в защиту вольности! Да и не понимаю я, почему я не в таком же праве созвать собрание народа, по какому вы, быв частными людьми, созвали в настоящее время нас? Итак испытайте, буде хотите, что восторжествует, ваше ли стремление удержать за собою незаконно присвоенную вами власть, или стремление граждан к вольности, которую вы у них отняли. Вы теперь нам докладываете о войне с Сабинами; как будто в настоящее время, для народа Римского, есть что–либо важнее воины с теми, кто, быв избраны для начертания законов, попрали все права и учреждения государства. Есть ли для нас враги хуже людей, которые отняли у нас право выборов, право назначать ежегодных сановников, лучшее ручательство свободы, так как в таком случае власть переходит от одного гражданина к другому; людей, которые, быв простыми гражданами, присвоили себе власть царскую и все её отличия? По изгнании царей, избраны должностные лица из среды патрициев; по удалении на священную гору — из среды простого народа. Вы же себя к которым причисляете? Вы — сановники простого народа? Когда же вы к нему обращались? Но может быть не сановники ли вы патрициев, уже почти год не созывая сената, да и созвав его, не дозволяя говорить свободно об общественных делах. Не слишком рассчитывайте на страх, вами внушаемый, и помните, что всем нам в будущем нечего худшего ожидать против того, что мы уже терпим.
40. Между тем как Гораций явно осуждал децемвиров, они не знали как поступить, действовать ли строго, или оставить его нападки без внимания и не предвидели, чем это окончится. Тогда К. Клавдий, дядя Аппия децемвира, сказал речь в духе примирения; он не столько нападал на децемвиров, сколько умолял их, заклиная своего родственника тенями его отца и своего отца: «более иметь в памяти попечение об отечестве, которому обязан своим существованием, чем заботу о поддержании ненавистного договора с товарищами. Это будет спасительнее для него Аппия, чем для государства. Оно рано или поздно, если не средствами умеренности, то наконец силою отстоит свои права. Но в ожесточенной борьбе обыкновенно сильно разыгрываются страсти, так что трудно рассчитать, каковы могут быть от того последствия; а это — то и составляет предмет его опасении.» Хотя децемвиры запрещали говорить о чем либо не касавшемся предмета, предложенного ими на обсуждение сената, однако они постыдились перебить речь Клавдия, и так тот высказал свое мнение, что сенат не может в настоящее время постановить никакого декрета. Не трудно было понять всем, что таким образом Клавдий признал децемвиров частными людьми. Многие почтенные мужи, бывшие консулы, согласились совершенно с мнением Клавдия. Другое мнение, по–видимому, более энергическое, но в сущности снисходительнее первого, заключались в том, чтобы патриции собрались для выбора междуцаря. Оно заключало как бы в себе тайное признание сановниками тех, кто в настоящее время собрал сенат; а подавший мнение о несоставлении сенатом вовсе декрета, счел их частными людьми. Таким образом дела децемвиров были в отчаянном положении. Тут Д. Корнелий Малугиненз, брат децемвира М. Корнелия, не без умысла из бывших консулов для подачи мнения прибереженный к концу, стал говорить, что главное внимание должно быть обращено на военные обстоятельства; он старался, во что бы то ни стало, отвлечь его от брата и его товарищей: «Что за чудо — говорил он — почему самыми ожесточенными противниками децемвиратства являются те, которые были прежде самими усердными его искателями, они, или их приближенные? Почему прежде в течение нескольких месяцев, когда государство было совершенно спокойно, никто не требовал от децемвиров отчета, на каком основании стоят они во главе правления? А теперь, когда враг, можно сказать, у ворот города, время ли затевать внутренние смуты? Одним только можно это объяснить — желанием воспользоваться незаметно беспорядками для своих скрытных целей. Впрочем, не время рассуждать о столь важном вопросе, тогда как надобно озаботиться о принятии мер в критических обстоятельствах войны. По крайней мере, он Корнелий того мнения, что по обеспечении внешнего спокойствия государства приведением к концу начавшейся войны, сенат спокойно имеет заняться обсуждением вопроса, предложенного Валерием и Горацием, на каком основании децемвиры и по миновании Майских Ид удержали за собою власть. Тогда — то Ап. Клавдий пусть даст отчет, на прошлых выборах в децемвиры, которыми он сам же заведывал, облечены ли они властью на один год или впредь до окончательного издания всех нужных законов. В настоящее же время, оставив прочие дела, надобно обратить все внимание на военный вопрос. Если они — сенаторы, полагают, что слух об угрожающей опасности, пустой и неосновательный, что известия, принесенные гонцами, а недавно Тускуланскими послами, лишены достоверности, то пусть отправят нарочных лазутчиков для принесения основательных известий. Если же известие, принесенное послами и гонцами, по их мнению заслуживает вероятия, то надобно немедленно произвести набор; войско вверить тому из децемвиров, кому они заблагорассудят; а прочие все дела до времени отложить в сторону.»
41. Младшие патриции все были в пользу этого мнения: но приверженцы более резких мнений также не хотели молчать. Валерий и Гораций настоятельно требовали, чтобы им дозволено было говорить о делах общественных. Буде же голос партии воспрепятствует им поступить так в сенате, то они не замедлять сделать воззвание к народу. Да и на каком основании могут что–либо воспрепятствовать им такие же частные люди, как и они, будет ли то в сенате или в народном собрании. И не заставят они замолчать их грозою своих воображаемых пуков ликторских.» Аппий, полагая, что время употребить крутые меры против столь ожесточенных нападок, или надобно отказаться от власти: «горе тому — сказал он — кто станет говорить о предмете, неотносящемся до предмета нашего совещания.» Когда Валерий отказывался молчать по приказанию частного, человека, Аппий отдал приказание ликтору схватить его. Уже Валерий от порога курия призывал в свою защиту граждан, как Л. Корнелий, обняв колена Аппия, участие его к которому не было подвержено сомнению, положил конец борьбе. Через посредство Корнелия Валерий получил позволение говорить свободно с тем, чтобы покушение возвратить вольность ограничивалось одними словами, а децемвиры настояли на своем. Даже самые почтенные мужи, бывшие консулы и старейшие сенаторы из ненависти к власти трибунов, восстановление которой они считали главным поводом ожесточения черни против децемвиров, предпочитали, чтобы они со временем сами собою отказались от власти, тому, чтобы призывая простой народ на борьбу против них дать ему сознание собственной силы. Если бы переворот случился сам собою без участия черни так, чтобы власть снова возвратилась к консулам, то аристократия надеялась или в шуме беспрестанных войн или умеренным применением власти консульской, изгладить из памяти народа воспоминание о трибунской власти. Среди всеобщего молчания сенаторов объявлен декрет. Простой народ, зная, что неограниченная власть децемвиров не допускает противоречия, отвечал на призыв поименный. Легионы сформировались; тогда децемвиры имели совещание, кому из них идти в поход и начальствовать войском. Из децемвиров главными были К. Фабий и Ап. Клавдий. Война, угрожавшая внутри, могла быть опаснее внешней, а потому энергический и крутой характер Аппия казался более способным подавить волнения, могшие возникнуть внутри города. А Фабий столь же казался неспособным ко злу, сколько был непостоянен к добру. Приобретши прежде доброе имя и на войне и в мире, он, сделавшись децемвиром, до того переменился, что предпочел взять за образец Ап. Клавдия, чем быть самим собою. Ему поручено ведение воины с Сабинами, а помощниками ему даны М. Рабулей и Кв. Петелий. М. Корнелий отправлен в Альгид вместе с Л. Минуцием, Т. Антонием, К. Дуилием и М. Сергием. Сп. Оппий дан Ап. Клавдию в товарищи для сохранения спокойствия в городе и поддержания общей власти децемвиров.
42. Дела общественные на войне пошли не лучше, как и внутри государства. Вина вождей заключалась в том, что они умели сделать себя ненавистными своим согражданам; всему прочему причиною были войны. Они, желая не дать децемвирам им ненавистным права хвалиться победою, не стыдились быть орудием собственного позора, лишь бы он был вместе и децемвиров. Таким образом, они допустили себя разбить Сабинами у Эрста и Эквами у Альгида. Из Эрета войско Римское бежало под покровом ночи и расположилось лагерем вблизи от города, на возвышенном месте между Фиденами и Крустумерией. Будучи преследуемо неприятелем, оно и при равных условиях боя не вступало в него, искало защиты не в силе и мужестве, а за лагерным валом и естественными выгодами местности. Поражение у Альгида было еще позорнее и сопряжено с большим уроном; здесь лагерь наш достался в руки неприятелей. Войско, лишенное всего, искало спасения в Тускуле, полагая всю надежду на верность и сострадание союзников, которые их и не обманули. Такой ужас распространился и в Риме, что патриции, забыв совершенно свою ненависть к децемвирам, определили держать караулы по городу. Всем, кто в состоянии носить оружие, велено оберегать стены и держать посты у городских ворот. Определено отправить в Тускулум вспомогательное войско, а децемвирам, очистив Тускуланскую крепость, держать воинов в лагере; лагерь другого войска от Фиден перенести в землю Сабинов и таким образом внеся войну в их собственные пределы, отвлечь их от нападения на Рим.
43. Кроме позорных деяний на войне, децемвиры ознаменовали себя двумя гнусными преступлениями, из коих одно совершено на войне, а другое в Риме. Когда войско Римское стояло в земле Сабинов, то один воин, но имени Л. Сицций, из ненависти к децемвирам, возбуждал товарищей оставить их и избрать трибунов. Узнав об этом, децемвиры дают ему поручение избрать место удобное для лагеря, а посланным с ним воинам отдают приказание, как представится случаи, умертвить его. А в лагере распущен слух, что Сицций попал в засаду и пал с несколькими воинами храбро сражаясь. Сначала было поверили принесшим это известие. Когда же отправлена была с позволения децемвиров когорта для погребения убитых, то воины, бывшие в ней, увидали, что из мертвых никто не ограблен, что Сицций с оружием в руках лежит но средине, тела же прочих обращены к нему; что же касается до неприятеля, то не было ни малейшего признака, чтоб он здесь был и не заметно следов, как он уходил. Убедясь, что Сицций пал от своих же соотечественников, воины принесли тело. Сильное негодование распространилось по лагерю и воины поговаривали о том, чтобы Сицция отнести в Рим; децемвиры, видя это, поспешили похоронить его на счет казны с военными почестями. Тело Сицция предано земле воинами с глубокою горестью и с затаенною ненавистью к децемвирам.
44. Случилось и в самом Рим злодеяние внушенною постыдною страстью; оно имело конец не менее гибельный, как изнасилование и смерть Лукреции, имевшие последствием изгнание Тарквиниев из Рима и уничтожение власти царей. Таким образом власть децемвиров не только имела тот же самый конец, что, и власть царей, но и причина её гибели была все та же. Аппий Клавдий хотел, во что бы то ни стало, достигнуть обладания одною девушкою из простого класса, к которой постыдная страсть им овладела. Отец этой девушки, Л. Виргиний, быль в числе воинов, ставших лагерем у Альгида; он был примерным человеком и на войн и в частной жизни. Жена его была его достойна, а потому и дети не могли не быть похожими на родителей. Л. Виргиний обручил свою дочь Л. Ицилию, потомку трибунов, человеку деятельному и горячему защитнику интересов простого народа. Девушка эта, уже достигшая совершенного возраста, была очень хороша собою. Запылав к ней беззаконною страстью, Аппий истощил все средства соблазна и обольщения, но видя, что все они сокрушились перед её добродетелью, решился достигнуть цели произволом и насилием. Он поручил своему клиенту М. Клавдию, чтобы он предъявил права на дочь Виргиния, как на свою рабыню, и чтобы не соглашался впредь до окончания дела отдать ее на поруки. Аппий рассчитывал на успех нечестивого умысла главное потому, что отец девушки находился в отсутствии. Раз, когда она шла по форуму (где находились школы), служитель гнусной страсти децемвира наложил на нее руку: именуя ее своею рабынею, якобы рожденною от его рабы, он приказывал ей следовать за собою, угрожая в случае неповиновения употребить силу. Девушка в ужасе и недоумении стояла, не понимая, что делается; а нянька её громкими криками призывала в защиту граждан. Скоро стеклась большая толпа; в ней повторялись знакомые и приятные народу имена отца девушки Виргиния и жениха её Ицилия; одних заинтересовывали в пользу девушки имена её родных, а большую часть её собственная судьба. Скоро девушка сделалась безопасною от насилия. Тогда предъявивший свои права на девушку, сказал: «стечение народа бесполезно; дело идет здесь не о насилии, а он призывает закон в защиту своих прав.» Затем он зовет с собою девушку на судилище. В сопровождении бывших тут граждан и по их совету, девушка пошла к месту, где заседал Аппий. Туг клиент его повторил перед ним басню, им же самим сложенную: «что эта девушка родилась у него в доме и обманом попала к Виргинию, на что он имеет ясные доказательства, которые и берется представить самому Виргинию; а он и сам в этом случае жертва обмана, а покуда до решения дела справедливость требует, чтобы раба следовала за своим господином.» Защитники девушки отвечали на это, что Виргинии в отлучке на службе отечества, и что он явится в двухдневный срок, если будет извещен о случившемся; несправедливо же будет в отсутствии его решить судьбу той, кого он считал своею дочерью и потому защитники девушки требуют, чтобы дело это вовсе отложить ло прибытия отца; ссылаясь на закон самим же Аппием изданный, они просят отдать её на поручительство на том основании, дабы она прежде утраты вольности не потеряла доброго имени.
45. Аппий свой приговор высказал так: «О том, как защищает он права свободы, свидетельствует тот самый закон, на который ссылаются в защиту своих притязаний друзья Виргиния. Впрочем, хотя этот закон есть твердая опора свободы, но необходимо наблюдать, чтобы он был для всех одинаков и не изменялся по обстоятельствам и личности граждан. Закон признает право поручительства каждого гражданина за того, кто отыскивает свободу; что же касается до теперешнего случая, то господин своей рабыни может уступить свои права на нее разве одному отцу, а потому он признает необходимость послать за отцом девушки. Впрочем, чтобы предъявивший свои права на нее не потерпел ущерба своих законных требований, то он должен увести ее с собою, обязуясь ее представить по приезде того, кого она считала своим отцом.» Против столь несправедливого приговора роптали все, но никто не решался явно воспротивиться ему. В это время пришли П. Нумиторий, дед девушки и жених её Ицилий; толпа охотно дала им дорогу, надеясь в Ицилие видеть своего главу в предстоящей борьбе с Аппием. Ликтор провозгласил: «что приговор сделан," и приказывает Ицилию отойти прочь. Такое насилие могло заставить потерять терпение и самого смирного человека. «Не иначе — сказал на это Ицилий — как силою разве прогонишь ты меня отсюда, Аппий, и совершишь то, что ты задумал втайне. Эта девушка моя будущая жена, и я хочу иметь её чистою и непорочною. Потому призови на помощь ликторов твоих товарищей, вели приготовить розги и секиры, а не бывать невесте Ицилия вне отцовского дому. Пусть отняли вы и власть трибунов и призыв к народу — две главные опоры вольности нашей; так теперь хотите вы, чтобы жены наши и дети служили по вашей прихоти страстям вашим? Показывайте власть вашу на спинах ваших, снимайте с нас головы, но пусть целомудрие женщин будет недоступною для вас святынею. Буде кто дотронется силою до этой девушки, я призову в защиту всех граждан, а Виргинии там сослуживцев и мы надеемся на сочувствие и богов и людей. Приговор твой будет исполнен, разве когда нас не будет в живых. Прошу тебя, Аппий, подумай хорошенько, к чему поведет твой поступок. Виргиний, когда явится, рассудит, как ему поступит с дочерью; только пусть и он знает, что если только он допустит ее взять клиенту Клавдия, то пусть же сам устраивает судьбу дочери. Что же касается до меня, то отстаивая свободу невесты моей, скорее от жизни откажусь, чем соглашусь изменить законам чести.»
46. Чернь была в состоянии крайнего раздражения и, казалось, дело не обойдется без большой борьбы. Ликторы окружали Ицилия; впрочем дело ограничилось одними угрозами. Аппий сказал: «Ицилию дорога не защита Виргилиевой дочери, но как человек беспокойный, еще не забывший интриг свойственных трибунам, он ищет предлога к волнению черни. Впрочем, на этот день он не даст ему к тому пищи; а пусть он Ицилий знает, что он, Аппий, делает это не уступая его дерзости, а из уважения к имени отца, которое носит Виргиний и к его отсутствию; с этою целью он в этот день не станет обсуживать этого дела, ни произносить приговора; а будет просить М. Клавдия, чтобы он уступил из своего права и согласился отдать девушку на поручительство до следующего дня. Если же на следующий день отец не явится, то пусть ведает Ицилий и ему подобные, что он не оставит без исполнения изданного им закона и исполнит с твердостью обязанность, излагаемую на него званием децемвира. Не потребует он содействия ликторов своих товарищей для обуздания людей, желающих произвести смуты; а сумеет сделать это одними своими ликторами.» Таким образом исполнение гнусного преступления было отложено на время и принимавшие участие в девушке начали расходиться. Тут положено было немедленно и как можно поспешнее отправить в лагерь к Виргинию с известием о случившемся брата Ицилиева и Нумиторова сына, молодых людей весьма расторопных и ловких. Они тотчас же пустились в путь. Участь девушки зависела оттого, чтобы природный защитник её явился в срок. Взявшие на себя поручение известить его о случившемся, поспешно исполнили его, не щадя своих коней. Между тем предъявивший свои права на дочь Виргиния клиент Аппия требовал поручителей. Ицилий, говоря, что он сам о том же заботится, нарочно тянул время, стараясь своим гонцам дать возможность поспеть в лагерь. Граждане, бывшие во множеств при этом, подняли к верху руки, изъявляя тем Ицилию свою готовность идти в поручители. Со слезами благодарил их за участие, говоря: «что завтрашний день оно ему нужно; а что на этот раз довольно поручителей.» Виргиния отдана таким образом на поручительство своих родных. Аппий еще помедлил на судилищ, дабы не показать, что он из–за этого дела сидел; видя наконец, что никто из граждан не подходит к нему судиться, — до того все были заинтересованы судьбою дочери Впргииия, что отложили даже заботу о своих делах. Аппий удалился домой. Своим товарищам в лагерь он немедленно написал: «чтобы они не давали отпуска Виргинию, а даже, чтобы взяли его под стражу.» Впрочем, злой умысел его, как того требовала справедливость, оказался уже бесполезным. В первую стражу ночи Виргиний, взяв отпуск, уже спешил в Рим; а рано с наступлением утра вождям вручено было письмо о его задержании, но уже поздно.
47. В Рим с рассвета граждане собрались на форум, ожидая, что–то будет. Виргиний привел туда же дочь свою, одетую в печальное одеяние, в сопровождении нескольких почтенных матерей семейств и огромной толпы народа. Он обходил граждан и просил их содействия и защиты не как милости, но как должного с их стороны: «каждый день видят его стоящим в боевом строю защитником их жен и детей; вряд ли кто может столько, как он, припомнит подвигов храбрости и решительности, совершенных им на войне. К чему же послужит все это, если в то же время, когда безопасность государства обеспечена, дети же их должны терпеть оскорбления, бывающие при взятии города приступом неприятелем.» Говоря в таком духе, Виргиний обходил граждан; также точно действовал Ицилий; плачь женщин говорил еще громче в их пользу, чем самые восторженные слова. Нисколько не трогаясь всем этим, Аппий под влиянием скорее какого–то безумного ослепления, чем страсти, взошел на свое место. В немногих словах М. Клавдий жаловался, что прошлой день ему не оказана была справедливость вследствие происков. Тут Аппий, не дав ему ни изложить подробно предмет его домогательства, ни Виргинию сказать что–либо в свою защиту, начинает говорить. Какую речь предпослал он своему приговору, чтобы дать ему сколько–нибудь основания, неизвестно; может быть, у древних писателей она и была сохранена; но те, которые мы теперь имеем, не заслуживают доверия. Впрочем, кажется всего вернее, что Аппий высказал свои приговор просто безо всяких оснований. Он присудил девушку в рабство предъявившему на нее права своему клиенту. Столь неслыханный, бесстыдный приговор поразил всех ужасом и удивлением; была минута всеобщего молчания. Клавдий пошел в толпу женщин взять Виргинию среди раздававшихся воплей их. Тут Виргиний, грозя Аппию рукою, закричал: «не тебе, Аппий, просватана моя дочь, а Ицилию; быть честною матерью семейства, а не твоею наложницею готовил я ее. Неужели мы, но примеру несмысленных скотов, будем, слушаясь одной прихоти, на ком ни попало удовлетворять свои страсти? Допустят ли это вот они (указывал на граждан), — не знаю; но вряд ли потерпят это те, в чьих руках оружие.» Таким образом усилия женщин и близ стоявших граждан, принимавших участие в судьбе Виргинии, не допустили Клавдия взять ее. Тут раздался голос публичного крикуна, налагавший всеобщее молчание.
48. Аппий, у которого похоть отняла кажется на этот раз рассудок, стал говорить: «Не безызвестно ему, что вчерашняя дерзость Ицилия, которой свидетелем быль народ Римский, и теперешняя наглость Виргиния имеют целью произвести всеобщее восстание, и что для этого в продолжении всей ночи были тайные сходбища. А потому, ведая о предстоящей ему борьбе он, Аппий, принял свои меры и ваял с собою вооруженных людей не для того, чтобы чем–либо тронуть мирных граждан, но чтобы поддержать уважение к общественной власти в людях, ищущих нарушить внутреннее спокойствие государства. А потому он, Аппий, советует им лучше оставаться в покое. «Ликтор, заключил Аппий, разгони толпу и дай дорогу хозяину к его рабыне.» Слова эти произнесены были громким и гневным голосом; повинуясь им, толпа расступилась и несчастная девушка осталась одна беззащитною жертвою насилия. Виргиний, видя, что помощи ждать неоткудова, обратясь к Апнию, сказал: «Прости, Аппий, если я в моем горе, которое понять может только сердце отца, сказал тебе что–либо дерзкое. Позволь же мне по крайней мере опросить здесь перед девушкою её кормилицу. Дай мне убедиться в том, что я не отец ей и я уйду отсюда со спокойным сердцем.» Получив на это позволение, Виргиний отвел дочь свою и кормилицу к лавкам, близ Водопроводной улицы, известным ныне под названием новых. Здесь Виргинии, схватив у мясника нож, сказал дочери: «вот единственное средство сохранить тебе свободу», и пронзил ей грудь. Обратясь к месту, где находился Аппий, Виргиний произнес громко: «да падет кровь эта, Аппий, на тебя и на главу твою!» Вопль всеобщего негодования раздался в толпе при виде столь ужасного события; Аппий, выведенный им как бы из забытья, приказал схватить Виргиния; но тот пролегал себе дорогу ножом и, под защитою следовавшей за ним толпы, достиг безопасно городских ворот. Ицилий и Нумитор, подняв истекавшее кровью тело, показали его народу, оплакивая горько преступление Аппия, несчастную участь девушки, жребий отца, доведенного до такой ужасной крайности. Женщины, следовавшие за ними, громко вопияли: «так на то–то будем мы родить детей, и целомудрие не должно ждать себе другой награды, кроме смерти;'" Они говорили эти и другие жалобы, по свойственному женщинам слабодушию измеряя степень своей горести воплями и жалобами. Но голоса граждан и преимущественно Ицилия раздавались в защиту отнятых прав, требовали восстановления трибунской власти и апелляции к народу.
49. Народ сильно взволновался, сколько вследствие случившегося страшного события, столько в надежд при этом случае возвратить отнятые у него права вольности. Аппий то звал к себе Ицилия, то отдавал приказание схватить его; наконец, видя, что исполнителям его воли не дают возможности действовать, сам с толпою молодых патрициев выступил вперед, приказывая Ицилия вести в тюрьму. Ицилия окружал простой народ и уже к нему примкнули, готовые быть во главе восстания, Л. Валерий и М. Гораций. Они, оттолкнув ликтора, сказали Аппию: «буде он действует путем закона, то они берут от него, как от частного человека, Ицилия на поручительство; буде же он употребит насилие, то и они силу станут отражать силою.» Тут началась упорная схватка. ликтор децемвира бросился на Горация и Валерия; но чернь изломала его пуки. Аппий бросился на возвышенное место, откуда говорились речи; за ним туда же последовали Гораций и Валерий. Им внимает народ, а децемвира слова заглушает громким ропотом. Валерий именем народа приказывает ликторам оставить Аппия, как частного человека. Потеряв наконец присутствие духа, Аппий, опасаясь за самую жизнь, накрыв голову, неузнанный чернью, удалялся в один дом, близ лежавший форуму. Сп. Оппий с другого конца форума явился было на выручку своего товарища; но видит, что власть децемвиров уже уступила силе народа. Среди всеобщего смятения, не зная, как поступить и какому из многих поданных советов последовать, Оппий наконец приказывает созвать сенат. Услыхав об этом, чернь успокоилась, зная, что многие сенаторы с негодованием смотрели на действия децемвиров; она была убеждена, что сенат отменит их власть. Сенат решился действовать таким образом, чтобы не раздражать чернь; а больше всего озаботился он немедленно принять меры, дабы прибытие Виргиния в лагерь не произвело волнения в войске.
50, Тотчас посланы молодые патриции в лагерь, находившийся в то время на Вецильской горе, сказать децемвирам: «чтобы они старались всеми средствами воздержать воинов от бунта.» Несмотря на то прибытие Виргиния сюда послужило сигналом волнения, несравненно большего, чем то, которое было в городе. Уже то обращало на него общее внимание, что он прибыл с толпою граждан, в числе более 400, которые последовали за ним под влиянием негодования, причиненного злодейством Аппия. Все, что находилось в лагере, сбежалось на встречу Виргинию, державшему в руке окровавленный нож. Граждане в мирном платье разошлись по лагерю и так как они показывались в разных местах, то число их казалось гораздо больше, чем сколько было в действительности. Сбежавшиеся воины спрашивали Виргиния: «что такое слупилось.» Долго слезы не давали ему говорить. Наконец около него стеклась огромная толпа; тогда, среди всеобщего молчания, Виргиний изложил все, как было. С мольбою протягивал он руки к воинам, называя их товарищами и прося их: «не приписывать ему злодеяния, которого вся вина на преступной голове Ап. Клавдия и не смотреть на него с ужасом, как на детоубийцу. Жизнь дочери ему была бы дороже своей, если бы для неё предстояла возможность жить свободною и чистою. Видя же, что дочь его готова сделаться жертвою распутства, он предпочел потерять ее еще чистою, чем видеть опозоренною, и самая сила любви его к дочери сделала его против воли её палачем. Да он бы и умер сам вместе, если бы не жил для отмщения, в чем вся его надежда на товарищей. Ведь и у них есть жены и дочери. Страсти Ап. Клавдия не угасли вместе с жизнью его дочери, а безнаказанность за злодеяние, им совершенное, сделает его еще смелее. Пусть же лучше чужое горе заставит их принять меры к отражению подобной участи от себя самих. Что касается до него Виргиния, то жена его уже умерла, дочь, которой уже не было возможности сохранит честь, погибла насильственною смертью, но погибла чистою. Таким образом страстям Аппия нет более пищи в его семейств: буде же он осмелился бы свое насилие обратить на него самого, то в руках его всегда есть средство защитить себя, то самое, которым он сохранил свободу для своей дочери. Пусть же все прочие примут меры к безопасности детей своих.» На такое воззвание Виргиния, воины отвечали единодушным криком: «что они постоят за оскорбление, ему причиненное и за собственную вольность.» Граждане ходили между воинами, жаловались им, рассказывали в самых сильных выражениях все, чему они были свидетелями, говорили, что в Риме децемвиры окончательно пали. Некоторые даже утверждали, что Аппий едва живой отправился в ссылку. Все это побудило воинов взяться за оружие, схватить знамена и идти в Рим. Децемвиры, смущенные и тем, чему сами были свидетелями, и полученным известием о случившемся в Риме, разошлись по разным частям лагеря, стараясь как–нибудь положить конец волнению. Пытались было они действовать убеждениями, но воины на них ничего не отвечали; когда же они хотели было употребить в дело свою власть, то воины говорили: «не забудьте, что мы воины, и что у нас в руках оружие.» В порядке войско двинулось к Риму и заняло Авентин; граждан, которые попадались ему на встречу, оно убеждало содействовать к возвращению вольности и восстановлению трибунов народных; но не было речи о каком–либо насилии. Под председательством Сп. Оппия открылось заседание сената: он решается не прибегать к мерам строгости, так как сами децемвиры подали повод к волнению. К войску отправлены послами три бывшие консула Сп. Тарпен, К. Юлий и И. Сульпиций; они от имени сената должны были спросить войско: «но чьему приказанию оставило оно лагерь? С какою целью вооруженною рукою заняло Авентин и вместо того, чтобы действовать против неприятелей отечества, обратило меч на него самого " Не трудно было найти, что отвечать, но некому было взять это на себя; еще не было главы у народного восстания и никто еще не решался гласно принять на себя за него ответственность. Впрочем, воины почти единогласно отвечали: «буде желают получить от них ответ, то пусть пришлют к ним Л. Валерия и М. Горация.»
51. Когда послы с этим ответом отправились назад, Виргиний стал говорить воинам: «недавно в столь важном деле обнаружили они замешательство вследствие того, что у них нет вождя; ответ дан с их стороны удачный, но более случайно, чем обдуманно. А потому пусть они изберут из среды себя десять человек начальников под названием трибунов военных.» Воины первого Виргиния хотели украсить этою почестью, но он отклонил её, говоря: «поберегите ваше выгодное обо мне мнение до более счастливых и для меня и для вас времен. Мысль, что дочь моя еще не отмщена, отравят для меня всякую почесть; и в смутных обстоятельствах отечества для вас самих не хорошо иметь главою человека, которого можно считать виновником волнения. Если я могу быть вам полезен, то и как частный человек буду служить вам». Вслед за тем войско выбрало десять трибунов. Другое войско, находившееся в земле Сабинов, также не осталось в покое; оно, по наущению Ицилия и Нумитория, оставило децемвиров; к свежему еще воспоминанию о несчастной кончине Сицция присоединилось еще известие о таком гнусном покушении на честь девушки, и умы воинов были раздражены в высшей степени. Ицилий услыхав, что войско, находившееся на Авентине, избрало военных трибунов, возымел опасение, как бы в Риме не случились выборы трибунов народных и не предупреждены были выборы войска, а рассчитывая сам на эту должность, будучи человеком уже опытным в происках честолюбия, поспешил избрать также десять трибунов военных. прежде чем войско отправилось к городу. Оно вошло в Рим в Коллинские ворота под знаменами и прямо через город двинулось на Авентин; здесь оно соединилось с другим войском. Двадцати трибунам военным было поручено из среды себя избрать двоих, которые должны были принять на себя главное заведывание всеми делами; выбор пал на М. Оппия и Секс. Маннлия. Сенаторы собирались каждый день для совещания о столь важных обстоятельствах государства, — но они проводили время более во взаимных упреках, чем в подаче советов, внушенных благоразумием. Децемвирам ставили в вину предательское убийство Сицция, неумеренность желаний Аппия и неудачные военные действия. Определено было Валерию и Горацию идти на Авентин; те отказывались принять на себя поручения сената, доколе децемвиры будут облечены тою властью, которую год тому назад следовало им сложить. Децемвиры жаловались на притеснение, им оказываемое и говорили, что они не сложат с себя власти, пока не будет совершенно приведено к концу законодательство им порученное.
52. М. Дуилий, бывший трибун народный, известил чернь, что сенат тратит время в бесполезных прениях. Тогда она перешла с Авентинского холма на Священный. Дуилий утверждал: «что сенаторы не прежде опомнятся, как когда увидят, что граждане оставят город. Пусть Священный холм свидетельствует о твердости решений народа и да знают они, что, не возвратив народу прав, не могут они и помышлять о восстановлении порядка.» Двинувшись по Номентанской дороге, известной тогда под именем Фикуленской, войско расположилось лагерем на Священной горе. Подражая примеру предков, они не позволил себе ни малейшего насилия или грабежа. Городская чернь последовала за войском и никто из простого народа, кто только был в силах идти, не остался в городе. За гражданами следовали жены и дети, со слезами спрашивая: «на кого покидают они их в том городе, где ни свобода, ни целомудрие не уважаются.» Рим опустел совершенно; изредка только кое–где показывался на Форуме престарелый старец. Когда же сенаторы собрались в заседание, форум оказался совершенно пустым. Тогда многие уже стали говорить в том же смысле, как Валерий и Гораций: «Чего же вы ждете еще, почтенные сенаторы? Неужели, потворствуя упрямству трибунов, хотите вы общей погибели? А вы, децемвиры, рассудите, где же та власть, которою вы так дорожите и с которою вам так жалко расстаться? Стенам и крышам хотите вы на будущее время писать законы? Приятно видеть вам, что на форуме ваших ликторов больше, чем граждан? Что же вы будете делать, если неприятель станет угрожать городу? Как поступите, если чернь, видя, что удаление ее на вас не действует, возвратится в город с оружием в руках? Вы верно хотите, чтобы конец вашего владычества был вместе концом существования государства? Выбирайте одно из двух: или обойдитесь вовсе без простого народа, или возвратите ему его трибунов. Скорее мы откажемся от права выбирать из среды себя сановников, чем они от своих. Если народ исторгнул у отцов ваших эту власть, тогда еще новую и неиспытанную, то как же вы хотите, чтобы он отказался теперь от неё, уже вкусив её сладость. Да притом же мы злоупотреблением нашей власти ставим народ в необходимость иметь защитников своих прав.» Такого рода мнения раздавались со всех сторон. Наконец децемвиры, видя необходимость уступить общему желанию, объявляют, что они отдают себя на волю и распоряжение сената; об одном они просят, чтобы сенат защитил их от негодования народа и пролитием их крови не приучил бы чернь к казни патрициев.
53. Таким образом Валерий и Гораций посланы к народу для того, чтобы договориться с ним об условиях, на которых он согласится вернуться в город; им между прочим поручено защитить децемвиров от негодования и мести народной. Послы сената были встречены простым народом с сильною радостью; он на них смотрел по справедливости как на своих избавителей: они и начали дело восстания против децемвиров и привели его к концу; за это народ благодарил их много и искренно. Ицилий стал говорить от лица народа. Когда послы сената спросили его об условиях возвращения простого народа, то Ицилий предложил их в таком виде (они уже были обдуманы и приготовлены заранее), что умеренность их показывала постоянное желание простого народа основывать свои требования на справедливости, а не на силе. Ицилий просил от лица народа восстановления власти трибунской, возвращения права апелляции к народу — в этих двух предметах заключалось все могущество народа до избрания децемвиров — и того, чтобы никому после не было поставлено в вину наущение войска и черни к удалению из города и к возвращению свободы. К этому присоединилось только еще одно требование, чтобы децемвиры были жестоко наказаны, а именно должны были быть выданы и сожжены на костре. Послы на это отвечали: «Наши первые требования так справедливы, что они должны быть исполнены сами собою, если бы вы их и не высказывали; они обеспечивают только вам пользование вашею свободою и не направлены против других. Ваше негодование и желание мести понятно, но не должно быть удовлетворено. Испытав на себе жестокость других, вы хотите платить тем же и сами. не возвратив еще своей свободы, хотите уже тиранствовать над вашими противниками. Неужели история государства нашего будет заключать в себе только историю притеснений то простого народа патрициями, то патрициев чернью? Вам нужнее щит, чем меч. Неужели гражданин не может считать себя счастливым и довольным своею участью, если права его в обществе обеспечены, если лишенный возможности вредить другим, он и сам защищен от оскорбления? Притом, если вы хотите даже быть грозными для нас, то с восстановления прав ваших и сановников, разве не в ваших руках будет и жизнь ваша и все, что мы имеем? Тогда будет еще время подумать об употребления, какое вы сделаете из вашей власти, теперь же вам достаточно будет получить свободу.»
54. Тогда весь народ с общего согласия отдал все дело в полное распоряжение Горация и Валерия, которые обязались немедленно возвратиться, приведши его к желанному концу. Прибыв в сенат, они изложили требования простого народа; децемвиры охотно на все соглашались, с радостью видя, что сверх всякого чаяния нет и помину об их казни. Один Аппий, при своем неукротимом характере и ожесточения, соразмерял ненависть, которую другие по его мнению должны были иметь к нему с тою, которую он сам имел к ним: «Знаю сказал он, что меня ожидает в будущем. Понимаю, что месть против нас отложена до тех пор, пока неприятель облечется во всеоружие против нас: только кровью нашею погасится общая к нам ненависть; однако и я немедленно отрекаюсь от звания децемвира.» Сенатское определение состоялось такое: «децемвиры немедленно должны сложить с себя власть. К. Фурий, верховный первосвященник имеет избрать трибунов народных и никто да не дерзает ставить кому–либо в вину удаление войска и простого народа!» Издав такой декрет, сенат закрыл свое заседание; а децемвиры вышли на площадь и в народном собрании сложили с себя знаки своей власти к неописанной радости всех граждан. Послы известили об этом народ; за ними последовали все граждане, сколько их оставалось еще в город. На встречу им вышла из лагеря огромная толпа с кликами радости; граждане приветствовали друг друга, поздравляя взаимно с возвращением свободы и восстановлением общественного согласия. Послы сказали перед народным собранием следующее: «будь то сказано в добрый час для вас и для отечества, возвратитесь в Рим к вашим богам, покровителям вашего домашнего очага, к вашим женам и детям. Ту же умеренность, которую вы показали здесь, не тронув ничего при общей во всем нужде столь многочисленного народонаселения, принесите с собою в город. Теперь ступайте на Авентин, откуда вы выступали сюда. Там на счастливом месте, где вы положили основание вашей свободе, изберите трибунов народных. Туда прибудет верховный первосвященник и он–то будет заведовать выборами.» Слова эти встречены были знаками всеобщего удовольствия и радости. Схватив знамена, народ устремился к Риму, стараясь не уступить в изъявлениях радости попадавшимся на встречу гражданам; с оружием в руках, храня молчание, войско прошло через город на Авентинский холм. Здесь немедленно, под председательством верховного первосвященника, избраны трибуны народные: первым сам А. Виргиний, потом Л. Ицилий и П. Нумиторий, дядя Виргиния, как виновники случившегося переворота. За ними избран был К. Сициний, потомок того, который, как народ еще помнил, избран был на Священной горе первым его трибуном, потом М. Дуилий, с великою честью уже бывший трибуном перед самим вступлением децемвиров и оказавшийся не совсем бесполезным в борьбе, которую простой народ выдержал с децемвирами. Остальными трибунами избраны люди, более подававшие надежды, чем их уже оправдавшие; то были М. Титиний, М. Помпоний, К. Апровий, И. Виллий, К. Оппий. Вступив в отправление должности, Л. Ицилий немедленно предложил простому народу и тот постановил: «да никто не ставит никому в вину восстание против децемвиров.» Тотчас М. Дуилий сделал предложение — и оно было принято, о восстановлении власти двух консулов с правом на них апелляции к народу. Все это состоялось в народном собрании, на месте называемом Фламиниевы луга, известные ныне под названием Фламиниева цирка.
55. Временно назначенный правитель (interrex) избрал консулами Л. Валерия и М. Горация: они немедленно вступили в отправление должности. Любимые народом, в течение своего консульства, они хотя и не сделали никакого притеснения патрициям, но навлекли их неудовольствие. Каждое прибавление прав народа патриции считали посягательством на собственное достоинство. Дотоле было спорным вопросом: имеют ли для патрициев обязательную силу постановления простого народа; в народном собрании при подаче голосов по сотням, законом постановлено по предложению консулов: «что определение всех триб простого народа имеет обязательную силу для всех граждан без исключения.» Закон этот дал большую силу трибунам народным и предлагаемым ими законам. Закон об апелляции на консулов к народу, составляющий главную опору вольности, ниспровергнутую было властью децемвиров, не только был восстановлен, но и обеспечен на будущее время новым дополнительным постановлением: «да никто отныне впредь не дерзает выбирать должностные лица с властью без апелляции к народу; если же кто так поступит, то его каждому не только дозволяется, но и повелевается убить, как врага общественного, и кто убьет, тот не подвергается за это никакой ответственности.» Когда таким образом власть народа восстановлением трибунов и возвращением права поверять действия консулов, была упрочена, приняты были меры к тому, чтобы личность трибунов сделать неприкосновенною (что уже по давности времени пришло было в забвение), постановив, что она священна и с этою целью возобновлены некоторые забытые было с давнего времени священные обряды. Оградив их святынею религии, поставили их еще под защиту закона, которым постановлено: «кто причинит какой–либо вред трибунам народным, эдилям, судьям, децемвирам, того глава да будет посвящена Юпитеру, а семейство подвергнуто продаже в рабство у храма Цереры, Либера и Либеры.» Впрочем, юристы говорят, что этот закон не означает, чтобы особы поименованных в нем лиц были священны, а только обрекает проклятию того, кто осмелится нанести кому из них какое–либо оскорбление. Таким образом старшие власти не редко хватают эдилей и ведут их в тюрьму. Самое это обстоятельство, хотя и незаконно делаемое (все таки вышеупомянутым законом личность эдиля ограждена от оскорблений), служит, впрочем, доказательством, что особа эдиля не считается священною. Трибуны же считаются священными, вследствие первоначальной клятвы, данной народом при их избрании. Иные толкователи права, разумея в вышеупомянутом Горациевом законе под судьями консулов, говорят, что им же обезопасена личность консулов и преторов, избираемых вместе с консулом при одних священных обрядах. Все эти постановления состоялись при содействии консулов Валерия и Горация. При них же определено, что эдили, избранные из среды простого народа, обязаны сенатские декреты, как они состоялись и написаны, немедленно относить в храм Цереры для хранения; а прежде нередко случалось, что консулы по своему произволу скрывали сенатские декреты, или делали в них изменения. Потом, М. Дуилий, трибун народный, предложил на утверждение простого народа постановление, которое он тотчас и утвердил: «кто будет виною, что простой народ останется без трибунов или кто изберет сановников с неограниченною властью, тот должен быть тотчас казнен смертью, быв предварительно высечен розгами.» Патриции с большим неудовольствием смотрели на все эти меры, но явно не противились, видя, что покуда личность каждого из них остается нетронутою и вне опасности.
56. Когда таким образом власть трибунов и народная свобода была утверждена на прочном основания, трибуны сочли уже нужным и довольно безопасным обратить свои действия против некоторых патрициев. Они избирают на первый раз обвинителем Виргиния, а подсудимым Аппия. В назначенный Виргинием для суда день, Аппий явился на площадь в сопровождении толпы молодых патрициев. Видя его и бывших исполнителей его воли, простой народ живо припомнил еще недавнее ненавистное его правление. Виргиний сказал следующее; «Речи говорятся там, где предмет их еще подлежит спору и обсуждению. А потому я не стану время тратить на обвинение того, от жестокости которого вы избавились только оружием, и не позволю, дабы он Аппий довершил совершенные им злодеяния гнусною их защитою. Итак, Аппий, я не стану тебе припоминать всех твоих беззаконных и жестоких деяний, которыми наполнено твое двухлетнее правление; но избери себе немедленно судью в одном только преступлении, как ты противозаконно присудил вольного человека в рабство; в противном случае я немедленно велю отвести тебя в тюрьму.» Хотя Аппию не оставалось никакой надежды ни на защиту трибунов, ни на приговор народа, однако он апеллировал от одного трибуна к другим. Видя, что они все молчат, схваченный уже урядником, Аппий вскричал: «отдаюсь на суд народу.» До того странно было слышать это слово, столь дорогое для свободы, из уст того самого человека, который недавно по своей прихоти присудил в рабство вольную девушку, что как бы по взаимному соглашению было несколько минут общего молчания. Оно нарушалось только шепотом присутствующих, которые промеж себя говорили: «вот доказательство, что есть боги и что они принимают участие в делах человеческих и хотя не вдруг, но наконец посылают они заслуженную казнь за высокомерие и жестокость. Тот же человек теперь призывает на помощь власть народа, который было ее отнял и единственная надежда его на спасение заключается теперь в том же самом народе, которого все права он попрал. Теперь тюрьма угрожает ему самому и ссылается на права, защищающие личность гражданина тот, кто присудил в рабство вольную девушку!» Только среди глухого ропота толпы раздавался голос Аппия, умолявшего народ Римский о защите. Он припоминал свои заслуги отечеству в мирное время и на войне: «свое, имевшее такой несчастный конец, усердие на служб народу Римскому; как он, навлекая на себя негодование патрициев, оставил консульство для того, чтобы написать законы, обеспечивающие равенство всех граждан; изданные им законы существуют, а виновник их влечется в тюрьму. Все о себе хорошее и дурное выскажет он, когда ему будет дана возможность защищать свое дело. Теперь, ссылаясь на право, неотъемлемое каждого гражданина Римского, он требует, чтобы ему назначен был день, когда ему дозволено будет говорить и предложить свое дело на суд народа Римского. Неужели уж до такой степени успел он заслужить ненависть своих сограждан, чтобы он не мог вовсе надеяться на их чувство справедливости и на сострадание к нему. Буде его хотят, не выслушав его оправдания, посадить в темницу, то он снова от одного трибуна апеллирует к другим, прося их не делать того, что они сами в нем осуждали. Если же трибуны сделали между собою право жалобы на одного из них другому ничтожным, туже тайную стачку, которую они ставили недавно в вину децемвирам, то он переносит свое дело к народу, призывая в свою защиту законы о верховной власти народа, состоявшиеся в этом же году по предложению трибунов и консулов. Что же будет значить она, если он, сделав призыв к ней, будет осужден не выслушанным? Как может рассчитывать на покровительство законов какой–нибудь простой гражданин, если Аппий Клавдий вотще призывал в свою пользу их защиту? Он будет пробным камнем, действительно ли новые законы обеспечили свободу, или они было только орудием честолюбия; право апелляции к трибунам и переноса от них дел к народу, как средство защиты гражданина от произвола страстей, существует ли только на бумаг или на самом дел?»
57. Виргиний на это отвечал: «только один Аппий Клавдий вне покровительства законов и не заслуживает быть членом общества. Граждане, взгляните на судилище, место совершения стольких преступлений. Там этот бессменный децемвир жил казнями, кровью, имуществом сограждан; оттуда грозил он всем розгами и секирами. Поправ ногами уважение ко всему божественному и человеческому, он окружил себя палачами, а не ликторами и, уже недовольствуясь грабежами и казнями, дал волю своей похоти. В глазах народа Римского вольную гражданку, исторгнув из отцовских объятии, подарил своему клиенту, поставщику его ложа. Приговором вопиющей несправедливости, он заставил отца быть палачом собственной дочери. И когда жених и дядя её подняли уже бездыханное тело несчастной, то он в раздражении неудовлетворенной страсти, а не в негодовании на убийство, отдал приказание заключить их в темницу. Пусть же узнает о существовании тюрьмы тот, кто привык ее называть настоящим жилищем народа Римского. Сколько бы раз он ни апеллировал, сколько бы раз ни взывал к народу, а он, Виргиний, все–таки стоит на своем, чтобы он назначил судью в том, что он отдал в рабство вольную девушку; буде же он не назначит себе судью, то как уже осужденного тем самим, он приказывает отвести его в тюрьму.» Каждый невольно соглашался с ним, но не мог не быть сильно поражен, самому народу Римскому казалось наказать такого человека превышением его власти. Аппия заключили в темницу; трибун назначил ему день окончательного приговора. Между тем Латины и Герники прислали послов поздравить с восстановлением доброго согласия между патрициями и народом и в благодарность за нее они принесли в Капитолии Юпитеру Всемогущему в дар золотой венец небольшой цены, — достатки были тогда невелики и набожность доказывалась усердием, а не богатством подарков. От послов узнали, что Эквы и Вольски всеми силами готовятся к войне. Консулам отдано приказание разделить между собою провинции. Горацию выпал жребий вести войну с Сабинами, а Валерию с Эквами и с Вольсками. Когда объявлен был набор, то вследствие любви простого народа к консулам не только молодые люди записывались охотно, но и явилось много охотников из старых воинов, выслуживших свой срок службы; таким образом войско не только было многочисленно, но и надежно вследствие примеси старых опытных солдат. Еще до выступления из города, консулы выставили на общее употребление законы, изданные децемвирами, известные под именем десяти таблиц, вырезав их на медных досках. Иные историки утверждают, что это дело было исполнено по распоряжению трибунов народных эдилями.
58. К. Клавдий всегда с отвращением смотрел на злоупотребления власти децемвиров и никто так сильно, как он, не осуждал высокомерных действий своего племянника и чтобы не видеть ни того, ни другого, он удалился было в Регилл, бывшее свое отечество. Услыхав об опасности, угрожавшей тому, чьи пороки были ему ненавистны, он явился ему в защиту и в печальном платье в сопровождении родных и клиентов явился на форум, обходя граждан и прося их: «не позорить род Клавдиев до того, чтобы считать их достойными тюрьмы и оков и не допускать, чтобы человек, которого имя и изображение с честью перейдет в потомство, как виновника Римского законодательства, был брошен связанный в темницу в сообщество ночных воров и разбойников. При всем своем негодовании пусть граждане дадут место рассуждению: не лучше ли, снисходя к просьбе стольких Клавдиев, простить одного, чем отвергнуть мольбы их, из удовольствия удовлетворить чувство мести. Сам он хлопочет за честь имени своего и семейства и желая быть полезным в несчастье родственнику, он все еще с ним не помирился сам. Народ твердостью и мужеством стяжал свободу, пусть он упрочит её и взаимное согласие сословий своим милосердием.» Многие граждане готовы были исполнить его желание из участия к нему собственно, а не к тому, в чью пользу он говорит. Виргинии со своей стороны просил граждан: «скорее пожалеть о нем и о его дочери и внять просьбам трех трибунов своих, всех трех родственников несчастной Виргинии, чем рода Клавдиев, домогавшегося было царской власти над народом Римским. А они трибуны, представители нужд народа, сами умоляют его не оставить и их в этом деле.» Жалобы последних казались народу уважительнее и Аппий, потеряв таким образом всякую надежду, до наступления дня, назначенного для окончательного приговора, сам себе причинил смерть. Потом П. Нумиторий позвал на суд Сп. Оппия, на которого обрушилось преимущественно негодование народа за то, что он, оставаясь с Аппием в городе, был соучастником его беззаконных действии и несправедливого приговора в деле Виргинии. Впрочем, не столько повредило Оппию соучастие его в действиях Аппия, сколько обвинение против него самого направленное. Против него свидетелем явился один гражданин, бывший в двадцати семи походах, получивший восемь наград не в очередь. Показывая народу полученные им дары, он обнажил спину, истерзанную ударами розог, говоря, что буде Оппий покажет на него основательную причину к его наказанию, то он готов принять его в другой раз от него, уже как от частного человека. Оппий также заключен в тюрьму и лишил себя жизни прежде наступления дня, назначенного для суда. Трибуны описали в общественную казну имущество Клавдия и Оппия. Прочие децемвиры добровольно отправились в ссылку, а имения их также описаны. М. Клавдий, предъявивший права на Виргинию, был по суду приговорен к смертной казни, от которой помилован Виргинием и, отправясь в ссылку в Тибур, там умер. Таким образом тень Виргинии, по смерти имевшей лучшую участь, чем при жизни, посетив столько домов, ища отмщения, наконец, не находя более виновных, предалась вечному покою.
59. Ужас овладел патрициями; трибуны были уже почти тем же, чем и децемвиры. Тогда М. Дуилий, трибун народный, решился во время положить спасительный предел злоупотреблению власти; он сказал: — «Пора положить конец злоупотреблению власти нашей и преследованию противников. В течение остального времени нынешнего года не допущу никого ни предавать суду, ни заключать в темницу. К чему припоминать нам старые обиды, если свежие уже отмщены казнью децемвиров? Не нужно более содействия трибунов; усердия одних консулов достаточно будет для упрочения за вами вольности: «Такая умеренность трибуна рассеяла опасения патрициев, но еще более вооружила их против консулов. Забота о безопасности патрициев пришла прежде в голову сановнику простого народа, чем тем, которые из одного с ними сословия. Можно сказать, что сами враги патрициев прежде насытились казнями, чем консулы пытались положить конец их притязаниям. Многие видели со стороны патрициев ожившее снисхождение в том, что они спешили утверждать законы, предложенные консулами; но ясно было, что в этом случае сенат, вследствие случившегося переворота, уступал силе обстоятельств.
60. Консулы, устроив внутренние дела и утвердив на прочном основании свободу народа, разошлись по своим провинциям. Валерий действовал с благоразумною осторожностью против соединившихся уже в Альгиде войск Эквов и Вольсков. Если бы он тотчас вступил в решительный бой, то вряд ли бы при настроении умов как Римского, так и неприятельского, носившем еще отпечаток бедственного времени децемвиров, окончился бы он в нашу пользу. В миле расстояния от неприятелей Валерий стал с войском. Неприятель не раз выходил из лагеря и на промежутке, оставшемся между его лагерем и Римским, располагался в боевом порядке; на вызов его к бою Римское войско отвечало молчанием. Наконец устав дожидаться сражения, Эквы и Вольски, считая победу уже верною, разошлись для грабежа одни в землю Герников, другие Латинов. В лагере неприятельском осталось сил только для его прикрытия, но не для сражения в открытом поле. Узнав об этом, консул обратил против неприятеля его же средство: выходя из лагеря в боевом порядке, он предлагал бой. который неприятель отказывался принять вследствие недостатка сил. Бодрость духа в Римском войске увеличилась и оно смотрело на неприятелей, в страхе искавших защиты за лагерными окопами, как на побежденных. Целый день Римское войско стояло в поле, готовое к бою; с наступлением ночи оно возвратилось в лагерь. Римляне, почти уверенные в успехе, предались отдохновению. Неприятель в страхе рассылает гонцов за войсками, отправившимися для грабежа. Находившиеся неподалеку поспешили назад; а зашедшие далеко не могли быть найдены. Когда рассвело, Римское войско выступило в поле с тем, чтобы взять лагерь приступом, буде неприятель откажется от боя в открытом пол. Дня уже прошло много; тогда консул, видя, что неприятель остается в бездействии, приказывает своим воинам двинуться вперед. Видя движение Римского войска, Эквы и Вольски устыдились скрываться за лагерными окопами от противника, недавно побежденного, и потребовали от своих вождей сигнала к сражению. Когда он был дан, неприятельские воины стали выходить и становиться в строю по местам, консул Римский, не давая неприятелю устроиться в порядке, ускорил наступление и напал на него бывшего в замешательстве: не все его воины были в строю, а которые и были, то еще не устроились настоящим образом и неприятельское войско походило на толпу людей, в замешательстве отыскивавших своих и озиравшихся, нет ли откуда помощи. Тут–то напал консул; самый военный крик Римских воинов и натиск привел неприятеля в окончательное расстройство. Неприятель стал было уже уступать; но мало–помалу оправился от замешательства; вожди ободряли его и стыдили словами: «обратятся ли они в бегство перед побежденными?» Неприятель ободрился и противоставил Римлянам сильное сопротивление.
61. Консул со своей стороны просил воинов римских иметь в памяти, что в этот день они в первый раз по возвращении свободы сражаются за отечество; ее им обеспечившее. Плоды победы достанутся им самим, а не послужат к торжеству ненавистных децемвиров. Предводительствует ими уже не Аппий, а Валерий, потомок тех Валериев, которые стяжали вольность народу Римскому и сам содействовавший её торжеству. Пусть они (воины) покажут, что уроны, понесенные в прежних сражениях, падают на вождей, а не на воинов. Постыдно будет обнаружить им во внутренних делах более твердости, чем на войне и, быв храбрыми против сограждан, показать себя робкими против неприятелей. В мирное время целомудрию одной только Виргилии угрожала опасность; только один Аппий из всех граждан действовал по внушению гибельной страсти. В случае же несчастного исхода войны семействам всех будет угрожать опасность от многочисленного врага. Впрочем, он не хочет и припоминать того, чего не допустят ни Юпитер, ни Марс приключиться городу Риму, построенному под их покровительством.» Валерий указывал на Авентинский и Священный холмы, умолял их возвратиться не посрамленными поражением в места, где едва несколько месяцев тому назад они стяжали себе свободу. Да покажут они свету, что доблесть их и по изгнании децемвиров все та же, какая была до выбора этих сановников и что с законами, обеспечившими общее равенство, слабость и изнеженность не вкралась еще в их души.» Такие речи говорил он пешим воинам; потом поскакал он к коннице: «Молодые люди — сказал он, обратясь к всадникам — превосходя пехотинцев благородством происхождения и почетом, будьте для них примером воинской доблести. При первом натиске наша пехота уже заставила ряды и неприятельские податься назад; а вы, пришпорив коней, устремитесь на врага и заставьте его очистить поле битвы. Он не устоит против вашего нападения, да и теперь он более колеблется в нерешительности что ему делать, чем думает о серьезном сопротивлении.» Всадники поспешно ударили на неприятеля, уже пришедшего в смущение от натиска нашей пехоты, сломили его ряды, пронеслись до самого заднего и таким образом взяли его в тыл, став на пути многих его воинов, уже собравшихся было бежать в лагерь. Легионы под предводительством консула двинулись к неприятельскому лагерю и овладели им; они нашли там огромную добычу, потеря неприятеля была ужасная. Молва об этой победе проникла в Рим и дошла до другой армии: в городе она распространила всеобщую радость, а в воинах другой нашей армии возбудила благородное соревнование. Гораций то удачными набегами на неприятельскую землю, то небольшими счастливо окончившимися стычками приучал мало–помалу своих воинов иметь к себе доверие и изгладил из их памяти уроны, понесенные при децемвирах; успехи частные предвещали и общий. А Сабины, возгордясь удачными действиями своими в прошлогоднюю кампанию ее переставали затрагивать наших воинов и издеваясь спрашивали их: «для чего они ведут войну наподобие разбойников набегами и незначительными стычками, а не окончат ее одним решительным боем? Пусть они выйдут в поле и предоставят судьбе решить, за которою из двух сторон останется победа!»
62. Римляне не только имели уже достаточно бодрости духа, но стали уже приходить в негодование; они промеж себя говорили: «другая армия, увенчанная победою, возвратится в город, а они терпеливо сносят насмешки дерзкого врага: когда же они наконец, если не теперь, будут в состояния отмстить ему?» Консул, слыша такие речи воинов своих, созвал их и сказал перед их собранием: «Воины, вы слышали, как я полагаю, о сражении случившемся в Альгиде. Войско народа Римского показало себя достойным вольного государства; победа приобретена благоразумием вождя, личным мужеством воинов. Что касается до меня, то я мой план действий и степень моей решительности соразмеряю с тою готовностью, которую вы сами обнаружите. Войну можно вести и исподволь, осторожно, и окончить одним ударом. В первом случае, продолжая действовать так, как я уже начал, я постараюсь ежедневно усилить в вас сознание вашей силы. Если же в этом нет надобности, если у вас уже достаточно мужества и пойдем на бой, то покажите теперь степень вашего усердия и мужества, испустив воинский клик.» Видя, что приказание его исполнено с необыкновенною готовностью: «итак в доброй час, сказал консул воинам, — исполню я ваше желание и завтра поведу вас на решительный бой.» Остальное время дня прошло в приготовлении оружия к имевшему быть сражению. На другой день Сабины, видя, что Римское войско вышло в открытое поле и строится в боевом порядке, поспешили выйти из лагеря, уже давно ожидая с нетерпением случая к сражению. Сражение было упорное; оба враждебные войска вступили в дело с уверенностью в успехе: одно покрытое давнишнею воинскою славою, другое возгордившись недавними успехами. Сабины употребили сверх обычного мужества и хитрость: построив свои войска и боевой порядок, они оставили в резерве две тысячи человек с тем, чтобы они напали на левое крыло Римского войска тогда, когда по всей линии завяжется бой. Видя нападение с боку, наше левое крыло стало было приходить в замешательство: тогда всадники двух наших легионов, в числе около шести сот, спешились и прикрыв отступление своих, остановили наступательное движение неприятеля. Разделив опасность нашей пехоты, они произведи в ней сознание своего унижения, вследствие того, что всадники должны были исполнять за нее её обязанность, не оставляя и свою прямую. Таким образом казалось, что пехотинец не может сравняться и со спешившимся всадником.
63. Пехота левого крыла, горя желанием загладить потерпенный стыд, двинулась вперед и заняла позицию, с которой была вытеснена: не только уравновесился бой, но и сталь клониться в нашу пользу; правое крыло неприятелей стало отступать. Всадники наши, под прикрытием нашей пехоты безопасно пробравшись до коней, сели на них и поскакали на другое наше крыло с известием о полученном уже успехе. Они устремились на неприятеля, уже пришедшего в робость вследствие поражения того крыла, на котором он было сосредоточил свои главные силы. В этом сражении коннице нашей принадлежит главная честь победы. Консул внимательно следил за ходом боя, принимая нужные меры, поощряя храбрых похвалами, а менее деятельных порицаниями. В последнем случае воины немедленно спешили усиленною храбростью загладить свой стыд; таким образом и похвала и порицание имело одно и то же последствие: усиление общего усердия. При удвоенных воинских кликах, Римляне ударили на неприятеля, который не выдержал дружного нападения наших. Сабины рассеялись в бегстве по полям и предоставили свой лагерь нашему войску, как готовую добычу. Тут оно нашло свои же собственные пожитки, награбленные неприятелем в Римской области, тогда как Римская армия в неприятельском лагере под Альгидом нашла имущество союзников. Сенат с умыслом недоброжелательствуя консулам определил благодарственное молебствие от имени консулов на один день, тогда как победы одержаны в разных местах двумя разными войсками. Несмотря на это народ и на другой день в большом числе наполнял храмы; да и вряд ли эти, по собственному побуждению народа сделанные, мольбы не были ужаснее исполненных по предписанию сената. Консулы со своей стороны с умыслом в течение означенных двух дней подошли к городу и вызвали сенат на Марсово поле. Когда здесь они стали излагать совершенное ими на воине, то старейшие сенаторы жаловались, что сенат с измерением созван консулами в том месте, где находится вооруженная сила. Вследствие этого консулы, избегая самого повода к суждению, перенесли сенат в Фламиниевские луга, где ныне храм Аполлона (уже и тогда существовавший). Огромным большинством сенат отказал консулам в почестях триумфа. Тогда трибун народный, Л. Ицилий, предложил на обсуждение народа вопрос об этом. Самое эго предложение встретило ожесточенное сопротивление во многих. Особенно вопиял против этого К. Клавдий; он говорил: «консулы хотят удостоиться почестей триумфа победы не над неприятелем одержанной, но над сенатом. Они их ищут не во имя своих заслуг, но опираясь на расположение к ним трибуна народного. Никогда еще не было того, чтобы народ присуждал почести триумфа. Рассмотрение прав на него и определение его зависело поныне от сената. Самые цари не коснулись этого права. Теперь же трибуны в домогательстве своем присвоить себе всю власть ничего не оставляют более делать общественному совету. Вот вольность наша, вот равенство, обеспеченное нам законами, определявшими права и место каждого сословия.» Несмотря на эти жалобы Клавдия речи многих сенаторов в том же смысле, народ всеми трибами принял предложение Ицилия и то был первый пример, что почести триумфа присуждены народным собранием, не спрашиваясь сената.
64. Эта победа трибунов и простого народа над сенатом имели вредные последствия, едва не породив гибельного своеволия. Трибуны согласились было между собою продолжить свою власть, чтобы противозаконное их притязание не было так заметно, то распространить это и на обоих консулов. Они ссылались на соглашение патрициев, что они, дотоле действуя за одно с консулами, права народа сделали недействительными: Что же будет, так толковали трибуны — если между тем как законы еще не упрочены, консулы начнут действовать посредством интриг на новых трибунов? Не всегда консулами будут Валерий и Гораций, которым интересы народа дороже собственных.» К счастью, что при таких обстоятельствах управлять выборами досталось М. Дуилию, человеку благоразумному, понимавшему, какие могут быть вредные последствия от бессменности сановников. Он объявил наотрез, что не изберет никого из прежних трибунов; тщетно товарищи его упорствовали, требуя, чтобы он или предоставил полную в этом случае свободу голосам народа или предоставил бы управление выборами кому–либо другому из трибунов. Дуилий, пригласив консулов, спросил их: как они намерены поступить в отношении к консульским выборам. Те отвечали, что они изберут новых консулов; тогда трибун, видя, что любимцы народа, одного с ним образа мыслей, явился с ними в народное собрание. Тут консулы были спрошены, согласны ли они будут остаться снова консулами по желанию народа в благодарность за вольность ими приобретенную и за подвиги их на войне; но решительно отказались, оставшись при своем образе мыслей. Осыпав похвалами консулов за то, что они в чем не хотят брать пример с децемвиров, Дуилий произвел выборы. Он избрал пять трибунов народных; видя, что прочие кандидаты не получают достаточного числа голосов вследствие явных интриг девяти трибунов, желавших быть вновь избранными, Дуилий распустил народное собрание и тем окончил выборы. Он утверждал, что закон о выборе трибунов исполнен, так как в нем не определено число, сколько их должно быть и представлено право избранным вновь трибунам приобщить по собственному назначению кого пожелают. Он приводил в доказательство текст закона, где сказано: «буде трибун народный наберет менее десяти трибунов народных, то избранные могут приобщать себе товарищей, которые считаются такими же законно избранными трибунами народными.» Дуилий таким образом до конца упорствовал, противодействуя честолюбию своих товарищей, желавших, чтобы число трибунов народных было пятнадцать и поставил таки на своем. За тем он, равно заслужив благорасположение и патрициев и простого народа, сложил с себя звание трибуна.
65. Новые трибуны в выборе себе товарищей старались угодить более патрициям и даже в числе новых трибунов были патриции, бывшие консулами, Сп. Тарпей и А. Артерий. Вновь избранные консулы, Спурий Герминий и Т. Виргиний Целимонтан, не обнаруживали особенного усердия ни в пользу патрициев, ни в пользу простого народа; а потому во время их правления спокойствие царствовало внутри государства. Л. Требоний, трибун народный, сильно нерасположенный против патрициев, за то, что, как он утверждал, через их интриги товарищи его обманули в выборе трибунов, иметь до тех пор, пока не будут избраны все десять трибунов. Только он нападал на патрициев, за что и получил прозвание неужиточного. Последовавшие за тем консулы М. Геганий Мацерин и К. Юлия сумели положить конец нападкам трибунов против молодежи патрициев и поддержать достоинство этого сословия, не вступая за то в открытую борьбу с народом. Они удержали его от смут, отсрочив производство набора, определенного сенатом против Вольсков и Эквов. Консулы были того мнения, что спокойствие внутри государства обеспечит его спокойствие извне и что ничто так не поощряет врагов к нападению, как слухи о междоусобных несогласиях. Таким образом забота о поддержании мира были причиною спокойствия внутри государства. Впрочем, миролюбие одного сословия вызывало другое к притеснениям. Когда простой народ вел себя смирно, молодежь патрициев стала причинять ему обиды. Трибуны, на которых была вся надежда простолюдинов, не оказывали им надлежащей защиты: частью они опасались сами как бы не подвергнуться оскорблениям, частью потому, что к концу года все вообще власти становятся менее деятельными в исправлении своих обязанностей. Простой народ стал того мнения, что ему будет польза только с трибунов подобных Ицилию, а не с тех, которые как те, что были в течения двух последних дет, довольствуются только названием трибунов. Старейшие из патрициев, хотя и не одобряли явно действий молодежи, но с удовольствием смотрели, что хоть в этом они имели перевес над противниками. Так трудно бывает сохранять умеренность даже в старания обеспечить себе свободу; добиваясь по видимому только равенства, каждый домогается вместе быть выше другого и не довольствуясь тем, что другие не могут быть страшны для него, старается сделаться сам грозою для других. Обиды, нам причиненные, мы находим удовольствие вымещать на других, так как будто есть закон необходимости или самому страдать, или быть причиною страданий другого.
66. Избранные за тем консулы Т. Квинкций Капитолин в четвертый раз и Агриппа Фурий вступили в отправление своей должности тогда когда, спокойствие господствовало внутри государства извне; но оно было не прочно. Взаимное согласие граждан не могло долее иметь места при ожесточении трибунов и простого народа против патрициев. Вызов на суд кого–либо из патрициев бывал поводом к большим смутам в народном собрании. Получив об этом известие, Эквы и Вольски немедленно, как бы по давно ожидаемому сигналу, взялись за оружие. Вожди неприятельские говорили своим, что теперь благоприятное время действовать, что простой народ явно не признает никакого начальства и что набор, уже два года тому назад определенный сенатом, не мог потому самому состояться. «Вследствие этого–то войско Римское не было против них послано. Внутренние распри уничтожили дисциплину. Для сословий народа Римского город Рим перестал быть общим отечеством. Все силы, дотоле обращенные против соседей, теперь истощаются во внутренней борьбе. Уже время отмстить этим хищным волкам, которые, в ослеплении бешенства, терзают друг друга.» Соединенными войсками они опустошили сначала Латинскую область; не встречая сопротивления, к торжеству подавших мысль о войне они беспрепятственно простерли свои грабежи до самого Рима к стороне Эсквилинских ворот; издеваясь они указывали жителям Рима на опустошение их области. Неприятель, не находя себе мстителя, удалился назад к Корбиону, гоня перед собою добычу. Тогда консул Квинкций созвал народное собрание.
67. Здесь, обратясь к народу, сказал он сколько, мне известно, следующее: «Не сознавая за собою никакой вины, я тем не менее являюсь в ваше собрание с чувством стыда и притом самим сильным. Довольно того, что вам теперь известно, что в память потомков перейдет то. как Эквы и Вольски, еще недавно бывшие не в состоянии выдержать борьбу с Герниками, в четвертое консульство Т. Квинция безнаказанно простерли свои неприязненный набег до стен Рима. Если я бы знал (хотя нельзя скрыть и того, что при теперешнем положении дел невозможно ожидать ничего хорошего), что такому позору суждено случиться непременно в нынешнем году, то чтобы избежать его, если бы не представлялось иного средства совместного с честью, я решился бы на добровольную ссылку и на самую смерть. Итак будь то оружие, которое мы видели со стен наших, в руках людей, достойных носить его, то в мое консульство Рим мог достаться в руки неприятеля. Слишком долго жил я, я пережил честь свою. Скажите над кем посмеялись наши ничтожные враги? Над нами консулами или над вами, Квириты. Если вина наша, то отнимите власть у недостойных носить ее; а если и этого мало, то казните нас так, чего найдете достойными. Буде же виновны в том вы сами, Квириты, то никто из богов и людей не станет в том с вас требовать отчета или наказывать за это; но вы сами горько в том раскайтесь. Причиною случившегося не ваша слабость и не уверенность в силах со стороны неприятеля. Столько раз разбитый на голову, приученный к бегству, не раз терявший лагерь свой и часть полей, вынужденный пройти под игом, поверьте мне, что он знает и меру своих сил и ваших. Но что губит общее наше отечество, так это взаимный раздор сословий — патрициев и простого народа. Но мы не умеем пользоваться с умеренностью властью, которая в руках наших, ни вы предоставленными вам правами вольности. Вы в постоянной тревоге: патрициям ненавистны власти, избранные из среды народа, а народу, которые из патрициев. Но отдайте наконец сами себе отчет, чего вы желаете? Ваше задушевное желание было иметь трибунов народных; желая упрочить доброе согласие между сословиями, мы предоставили вам право их иметь. Пожелали вы избрать децемвиров, и на это мы согласились. Децемвиры вам наскучили; они отреклись от власти. Когда они сделались частными людьми, и тут вы преследовали их вашею ненавистью; терпеливо и тут снесли мы, что лица благороднейших семейств или погибли смертью, или были удалены в ссылку. Вы пожелали снова иметь трибунов народных, вы их имеете. Мы даже в угоду вам — и это было совершенно противно интересам патрициев — избрали в консулы людей, принадлежавших к вашей партии, тем как бы и мы принесли вам на жертву то, что дотоле составляло исключительную нашу принадлежность. Законы о вмешательстве трибунов, о переносе дел к народу, о том, что народные постановления имеют силу и для патрициев, все эти законы, предложенные во имя общего равенства прав, а на деле для нашего унижения и порабощения, мы приняли и утвердили. Будет ли и после этого конец внутренним смутам? Будет ли позволено жить в этом городе и считать его одним нашим общим отечеством. Побежденные, мы терпеливо снесли унижение наше, а вы победив не могли оставаться в покое. Не довольно ли для вас, что вы для них предмет страха? Не против ли нас вы вооруженною рукою заняли Авенсин? Не против ли нас стали вы было на Священной горе? А когда неприятель почти взял Рим, когда Эквы и Вольски всходили было на стены города, то никто из вас и не подумал о сопротивлении. Итак вы храбры, вы отличаетесь воинскою доблестью только против нас.
67. Вместо того, чтобы мятежною толпою окружать место заседаний сената, вопиять враждебно на Форуме и наполнять тюрьму именитыми людьми, обратите ваше негодование и вашу злобу на неприятеля, устремитесь в Эсквилинские ворота. Но если вы на это не решаетесь, то полюбуйтесь со стен городских на ваши поля, опустошенные огнем и мечом; вы увидите, как неприятель гонит как свою добычу стада ваши, как пылают зажженные им деревни. Тут более всего страдает отечество: область его опустошена, столица в осаде; военные трофеи у неприятеля. Что же из этого? Разве интересы каждого из вас не страдают? Поверьте, вы получите вскоре известие о понесенных убытках. Чем же вы пополните их дома? Не трибуны ли вознаградят вас за них и сделают вашу потерю нечувствительною? Если вам нужны звук их речей и слава, то вы будете их иметь сколько угодно. Они никогда не устанут бранить патрициев, предлагать один закон за другим и говорить возмутительные речи. Но, выслушав их, возвратился кто из вас с форума богаче, принес ли когда–нибудь домой что–нибудь полезное? Возвратился ли кто–либо из вас к жене и детям домой, не унося с собою с форума чувства недоброжелательства, неприязни, злобы, ощутительные и в общественном и в домашнем быту? От них то должны вы защищаться вашими добрыми качествами, а не рассчитывать постоянно на чужую помощь. Припомните, когда вы совершали военные походы под предводительством нас консулов, а не трибунов, когда вы обнаруживали ваши доблести на поле битвы, а не на форуме, когда криками вашими вы поселяли ужас в сердцах врагов, а не грозили ими патрициям Римским, тогда вы возвращались домой с победою и добычею, отняв часть земель неприятельских, покрытые славою, вы делили добычу и возвращались домой, принеся пользу и отечеству и собственно себе. А теперь вы дозволяете врагу вашему грабить ваши имущества и безнаказанно уносить награбленное домой. Для вас первое дело — слушать речи трибунов и жить на форуме. Вы избегаете, уже ставшей для вас тяжкою, необходимости воевать; но она вас преследует и не дает вам покою. Тяжело вам казалось идти войною на Эквов и Вольсков? Так они сами явились к воротам нашего города и, буде вы их не отразите, они проникнут и в стены ваши, последуют за вами и в Капитолий, и на форум и в дома ваши. Два года уже тому назад сенат повелел произвести набор и вести войско в Альгид; а мы сидим беспечно дома, тратя время наподобие женщин наших в бесполезной болтовне. Мы радуемся миру в настоящем, не зная того, что вследствие нашей беспечности война загорится с новою силою. Конечно, знаю, что вам неприятно будет слышать такие речи; но меня долг мой, если не внутреннее побуждение, заставляет говорить вам горькую может быть для вас истину. Хотел бы я и вам угодить, Квириты, но более всего дорожу благом и безопасностью отечества; а там какого бы вы ни были обо мне мнения для меня все равно. Так суждено, что народу всегда приятнее тот, кто говорит за себя, чем тот, кто имеет в виду преимущественно передо всем общественную пользу. Или не думаете ли вы, что эти публичные крикуны, ваши льстецы, которые, не допуская вас до войны, не дают вам возможности и дома жить спокойно, волнуя вас, чистосердечно имеют в виду вашу пользу и ваше благо? Нет, вы им служите только средством к почестям и другим существенным выгодам. При взаимном согласии сословий они осуждены были бы на самую ничтожную роль, тогда как теперь они считают себя вашими вождями, хотя незавидными — смут и междоусобий. Но если наконец такой порядок вещей вам самим наскучил и если оставив ваши теперешние заблуждения, вы возьмете в пример отцов ваших, то я отдаюсь на жесточайшие казни, буде я в самое короткое время не разобью на голову неприятеля, опустошившего ваши поля и, обратив его в бегство, не отниму у него его лагеря и таким образом войну со всеми её ужасами, теперь вас заставшую врасплох, перенесу от стен нашего города в область неприятелей и к их городам.»
69. Ни одна речь самого любимого трибуна не производила такого действия на народ, как эта речь строгого консула. Молодежь, доселе считавшая самым действительным средством против патрициев отказ от военной службы, помышляла только о войне. С другой стороны израненные и ограбленные поселяне, сбежались с полей в город и принесли еще более грустные известия о нашествии неприятеля, чем сколько можно было заключать смотря со стен и произвели всеобщее в гражданах негодование и жажду мести. Когда Квинкций пришед в сенат, то его все там встретили, как истинного защитника государства. Старейшие из сенаторов говорили: «что речь его достойна занимаемого им сана консульского, достойна стольких с честью прослуженных консульств, достойна всей его жизни, посвященной служению добра и общей пользы, увенчанной столькими почестями за заслуги еще большие. Другие консулы или искали милости народа, изменяя интересам патрициев или поддерживая строгостью права народа, крутыми и необдуманными мерами только приводили его в раздражение. А. Т. Квинкций сказал речь, сообразную с духом времени; поддержав величие сената, он водворил согласие между сословиями. Сенат обращается с неудачною просьбою к нему и к его товарищу, чтобы они блюли интересы государства; а вместе умоляют и трибунов единодушно, за одно с консулами, содействовать к отражению опасности, угрожающей городу и содержать при столь крайних обстоятельствах отечества народ в повиновении сенату. Они заклинают трибунов общим для них отечеством не отказать в своем содействии тогда, как поля представляют картину опустошении, а город почти уже находится в осаде.» С единодушного согласия всех властей объявлен набор и произведен. Консулы объявили в народном собрании: «теперь некогда разбирать, кто пойдет и кто останется; на другой день на рассвете пусть все молодые люди явятся с оружием в руках на Марсовом поле. По окончании войны будет произведено исследование о причине, почему кто уклонился от военной службы и кто не представит основательной, тот будет считаться за дезертира.» На другой день вся молодежь была в сборе. Воины каждой когорты избрали из среды своей сотников; а двум сенаторам вверено начальство над каждою когортою. Все нужные распоряжения произведены были с такою поспешностью, что военные значки, принесенные в тот же день квесторами из общественного казнохранилища, в четвертом часу дня были уже подняты и воины с ними двинулись в поход. Вновь избранное войско, в котором было только несколько когорт ветеранов, охотою вызвавшихся на службу, остановилось у десятого камня, обозначающего расстояние милями от города, На следующий день неприятель был уже в виду и оба враждебные войска расположились лагерями у Корбиона. На третий день бои уже стал неизбежным, вследствие с одной стороны раздражения, господствовавшего в Римском войске, а с другой сознания собственной вины после стольких бунтов и овладевшего вследствие этого отчаяния.
70. В войске Римском было два консула с равною властью. Впрочем, Агриппа уступил старейшинство Т. Квинкцию, зная, как важно во всех делах единство управления. С другой стороны и Квинкций пользовался умеренно предоставленным ему первенством, обращался с ним ласково, советовался с ним, относя и к нему честь успехов, полученных вследствие общих трудов и старался нисколько не дать ему заметить старейшинства. В боевом строю Квинкций предводительствовал правым крылом, Агриппа левым; а легат Си. Постумий Альб центром; другой легат Сер. Сульпиций начальствовал над конницею. Правое крыло нашей пехоты сражалось с необыкновенным мужеством, встречая и со стороны Эквов упорное сопротивление. Сер. Сульпиций вломился с конницею в ряды неприятельской пехоты и проскакал через нее; не трудно было бы ему, пользуясь смятением неприятеля, неуспевшего еще сомкнуть свои расстроенные ряды, возвратиться назад тою же дорогою; но он предпочел ударить на неприятеля с тылу и легко обратил бы его, видевшего опасность со всех сторон в бегство, если бы не встретил конницу Вольсков и Эквов, вступившую с ним в бой. Сульпиций кричал своим воинам: «чтобы они не медлили, что они окружены неприятелем и дорога им к отступлению отрезана, буде они всеми силами не одолеют тотчас неприятельскую конницу. Обратить ее в бегство недостаточно; надобно привести ее в такое состояние, чтобы она уже не могла возвратиться к сражению, а потому пусть они убивают и коней, не щадя всадников. Коннице неприятельской нечего думать о сопротивлении им, когда и пехота их не выдержала их натиска. Воины вняли убеждениям Сульпиция: одним дружным натиском они поразили неприятельскую конницу, большую часть всадников сбили с коней и пронзили копьями и тех и других. Тем окончилось сражение конницы. Тогда наши всадники ударили на пехоту неприятельскую и видя, что она уступает, дали о том знать консулам. Это известие и придало духу нашим воинам, уже одолевавшим неприятеля и окончательно расстроило Эквов, начавших было отступать. Таким образом победа наша началась с центра, где конница своим нападением сразила неприятельскую пехоту. Потом левое крыло неприятеля было разбито Т. Квинкцием; всего труднее победа нам досталась на левом крыле. Тут Агриппа, во цвете лет и кипя мужеством, видел с прискорбием, что везде дела наши идут удачнее, чем у него; взяв значки у носивших их, он то сам с ними устремлялся в середину неприятеля, то бросал их в самую густую толпу его воинов. Не желая допустить позора, чтобы военный их значок достался в руки неприятеля, воины наши всеми силами бросились в середину его; тогда по всей боевой линии победа осталась за нами. Тут прибыл к Агриппе гонец от Квинкция с известием, что он подошел уже к неприятельскому лагерю, но, не овладевая им, ждет окончания военных действий на левом крыле. Буде уже он поразил неприятеля, то пусть идет к нему для того, чтобы все войско приняло участие в добыче. Агриппа уже победитель поспешил поздравить товарища с победою и принять от него такое же, и двинулся вместе с ним к неприятельскому лагерю. Немногочисленные его защитники были тотчас же разбиты и почти не встречая сопротивления, войско наше проникло в неприятельский лагерь и овладело там огромною добычею, найдя притом там все, награбленное неприятелем в Римской области. За тем консулы отвели войско в Рим. По дошедшим к нам известиям они и сами не просили триумфа и он не был им присужден; причина этому неизвестна. Впрочем, я полагаю, сколько такие догадки допускает отдаленность времени, что так как Сенат отказал в почестях триумфа консулам Валерию и Горацию, одержавшим кроме Вольсков и Эквов, победу и над Сабинами, то консулы Квинкций и Агриппа стыдились просить о почестях триумфа за успех вполовину против выше упомянутого. Они не желали, чтобы почесть триумфа, в случае если бы они ее и получили, приписана была не столько их заслугам, сколько личным отношениям.
71. Честь победы, одержанной над неприятелем, омрачил пристрастный приговор народа Римского в деле о границах земель союзников. Арицины и Ардеаты долго с оружием в руках спорили о поле, принадлежность которого присваивала себе и та и другая сторона; утомленные бесплодною борьбою, стоившею для них больших потерь, они отдались на суд народа Римского. Послы обоих народов прибыли в Рим и изложили права свои на спорную землю перед народным собранием, созванным на этот предмет сановниками. Спор завязался большой; уже были выслушаны свидетели и надобно было вызывать трибы и отбирать у них голоса; тут встал со своего места престарелый простолюдин, по имени П. Скапций и сказал: «если, консулы, будет и мне дозволено говорить об общественных делах, то я не допущу народ оставаться в заблуждении насчет вопроса, о котором теперь идет речь.» Консулы отказали ему, как старику пустому и не заслуживающему доверия. Скандий стал кричать: «что достояние народа Римского готово сделаться жертвою изменнического умысла!» Консулы велели его увести, но он призвал в свою защиту трибунов. Те, всегда следуя скорее порывам черни, чем управляя ими, исполнили желание народа, которого любопытство было возбуждено, и позволили П. Скапцию говорить; он сказал: — «вот уже девяносто третий год, как он живет на свете и на этом самом поле, о котором идет спор, он сам сражался уже немолодым, на двадцатом году военной службы, в то время, когда военные действия происходили у Кориол. А потому то он может засвидетельствовать об обстоятельстве, по давности времени совершенно забытом, но ему хорошо памятном: поле, о котором идет теперь дело, принадлежало к области города Кориол и, по взятия этого города, сделалось по праву войны собственностью народа Римского. А потому удивительно, что Арицины и Ардеаты, которым вовсе не было дела до означенного поля, пока оно было во власти жителей Кориол, теперь предъявляют свои права на него и желают иметь приговор народа Римского в таком предмет, которого он не судья, а сам собственник. Что касается до него самого, то ему немного жить; впрочем он счел своею обязанностью теперь, уже будучи престарелым старцем, возвысить свой голос все, что ему осталось, за ту землю, за которую он в лета мужества проливал кровь. И он советует народу не приносить его интересы в жертву чувству ложного стыда.»
72. Консулы, видя, что простой народ не только в молчании, но и с заметным удовольствием слушал Скапция, свидетельствовались богами, что постыдное дело готово совершиться, и призвали на помощь старейших Сенаторов. С ними они стали обходить трибунов и просить «не допускать им сделать приговор постыдный и могущий служить самим дурным примером в том деле, в котором они призваны быть судьями, если они обратят в свою собственность то, что представлено на их обсуждение и, будучи судьями, будут думать только о своих пользах. Да и не столько будет приобретено выгоды через приобретение спорного поля, сколько понесено нравственного ущерба через утрату доверия и привязанности союзников. Ущерб чести и доверия невознаградим, так прочие все, потери, которые можно привести в деньги. Приговор народа Римского послы принесут домой; молва о нем разнесется повсюду и все союзники узнают о том, равно как и все их враги, как это слышать будет прискорбию для первых и каким источником радости будет для вторых! Неужели права соседних народов будут зависеть от мнения какого–нибудь Скапция, доживающего старость свою на площади. Он приобретет этим известность у потомства, да и народ Римский через него заслужит репутацию похитителя чужой собственности, права на которую предоставлены были его суду. Да и случалось ли когда–нибудь в частном деле, чтобы судья присваивал себе спорный предмет, его же обсуждению представленный? Если самого Скапция сделать судьею, то хотя он кажется и давно утратил стыд, но и он вероятно не решился бы это сделать.» Так вопияли консулы, сенаторы, но интерес, которого представителем быль Скапций, восторжествовал надо всем. Призванные к подаче голосов, трибы объявили, что спорное поле составляет собственность народа Римского. Весьма правдоподобно, что такой же приговор был бы произнесен и другими судьями, если бы на их мнение было отдано это дело. И теперь вряд ли поставится кому в осуждение несправедливый приговор. Тогда же он показался Арицинам и Ардеатам не менее оскорбительным, как и Сенаторам Римским. Остальное время года прошло спокойно, без внутренних волнений и внешней войны.

Книга Четвертая

1. В следующем году, ознаменованном внутренними волнениями и военными тревогами извне, консулами были М. Генуций и К. Курций. В самом начале года трибун К. Канулей предложил закон о дозволении смешанных браков сословия патрициев и простого народа. Патриции считали этот закон противным народному праву и посягательством на чистоту крови их семейств. В другом предложении своем трибуны сначала выразили желание, чтобы один из консулов мог быть избираем из сословия простого народа; но потом уже они, не ограничиваясь этим, потребовали, чтобы народу предоставлено было право избирать консулов по своему благоусмотрению как из сословия патрициев, так и из простого народа. Патриции опасались в случае, если это предложение облечено будет в силу закона, то верховная власть будет не только что у них оспариваема простыми гражданами, но и вовсе от них отнята. Итак патриции услыхали с радостью, что Ардеаты, оскорбленные приговором народа Римского в их деле о земле, отпали от нашего союза; опустошили крайние пределы Римской области; а Вольски и Эквы ропщут за укрепление Верругина, предпочитая войну, хотя бы она имела и несчастный исход постыдному миру. Выставляя даже угрожавшую опасность с умыслом важнее, чем она была в действительности, и желая отвлечь внимание народа от предложений, сделанных трибунами, Сенат определил немедленно произвести набор и готовиться всеми силами к войне с такою же поспешностью и строгостью, какие были употреблены консулом Т. Квинкцием, а если возможно, то и большими. Тогда К. Канулей кратко, но решительно, объявил в Сенате: «что тщетны будут старания патрициев страхом воображаемой опасности отвлечь внимание народа от предложенных трибунами законов; пока он жив, то набор объявленный не состоится, если народ не утвердит в виде законов предложения его и его товарищей.» Тотчас за тем Канулей созвал народное собрание.
2. Таким образом в одно и то же время консулы разжигали неудовольствие патрициев против простого народа, а трибун вооружал простой народ против консулов. Консулы говорили: «насилиям трибунов время положить конец; они сделались невыносимыми. Внутренние враги сделались опаснее внешних. И в этом надобно винить не столько простой народ, сколько сенаторов, не так трибунов, как консулов. Всегда вернейшая дорога к почести в государстве служит главным мерилом во всем; в мирное и военное время, она дает толчок всем поступкам граждан. А в Риме нет вернее награды, как за внутренние смуты; как для отдельных граждан, так и для всего народа. Пусть вспомнят сенаторы, какое величие власти завещано им их предками, и в каком виде они эту власть передадут своим потомкам. А простой народ на сколько может гордиться приумножением своей власти! Предела этому нет да и не будет, пока смуты будут иметь счастливый конец, а виновники их торжествовать. Теперь К. Канулей затеял нововведения: он хочет смешения родов, отсутствия всякого различия сословий, установленного божескими и человеческими законами, для него нет ничего священного, ничего неприкосновенного; он хочет произвести всеобщий хаос, всеобщее замешательство в обществе, так что свои не будут признавать своих. Предложение о дозволении смешанных браков между патрициями и простолюдинами клонится ни к чему другому, как к тому, чтобы брак обратить в беспорядочное наложничество и унизить его до скотского совокупления. Дети, которые произойдут от таких союзов не будут знать, какой они крови; они утратят священные заветы своих предков; полу–патриции, полу–плебеи они не будут знать сами, к какому сословию они будут принадлежать! Но для этих людей мало производить общее смешение прав божественных и человеческих; возмутители черни домогаются уже консульства; сначала они пытались было предложить, чтобы один только консул был из простого народа; а теперь уже они требуют, чтобы оба консула были избираемы по произволу или из сословия патрициев, или из плебеев, и нет сомнения, что народ будет избирать самих беспокойных граждан, виновников всех смут. Таким образом консулами будем иметь Канулеев и Ицилиев. Да не допустит державный Юпитер, чтобы власть консульская, носящая печать царского величия упала так низко! Они готовы лучше умереть тысячу раз, чем допустить такой позор. Да и не подвержено сомнению, что предки наши, если бы они могли предвидеть, что простой народ, вследствие их уступок, не только не сделается снисходительнее и мягче, но еще наглее станет простирать свои требования, делая их час от часу неумереннее, то они лучше в начале выдержали бы борьбу с ним, какого бы напряжения сил она ни стоила; чем согласились бы тогда утвердить законы, предоставившие простому народу такое обширное поле к своеволию. Тогда дозволено было ему иметь трибунов, и теперь нельзя было ни в том отказать. Этому конца не будет: в одном государстве невозможно ужиться трибунам народным и патрициям, или первые должны быть уничтожены или искоренено сословие последних. Лучше хотя и поздно положить конец своеволию и дерзости, чем дать им полную волю. Неужели они безнаказанно станут возбуждать соседние народы к войне, сея внутренние смуты? А потом препятствовать гражданам вооружиться и идти против врагов, ими же возбужденных? Почти пригласив неприятелей к нападению, они не дают принять меры к его отражению. А. Канулей осмелился объявить в Сенат, что буде патриции не согласятся принять его законы, как законы, налагаемые победителем, то он не допустит произвести набор, Не значит ли это с его стороны явно грозить гибелью отечества? Что он сложа руки будет смотреть, как враги отечества придут и возьмут его. С каким удовольствием слышали успокоительный для себя, а гибельный для народа Римского, голос Канулея, Вольски, Эквы и Веиенты? Не возымели ли они надежды под предводительством Канулея, домогающегося вместе с прочими трибунами у патрициев отнять не только их права и власть, но и самую жизнь, проникнуть в самый Капитолий, оплот нашего города? Итак консулы поставлены в печальную необходимость готовить оружие прежде против преступных граждан, возмутителей общественного порядка, чем против внешних врагов, готовых уже к нападению.»
3. Между тем как консулы с такою силою вооружались в Сенате против требований трибунов, Канулей сказал в защиту предложенных им проектов законов и в опровержение обвинений, выставленных со стороны консулов, следующую речь: «Уже не раз и прежде было замечено мною, Квириты, с каким пренебрежением смотрят на вас патриции, считая вас недостойными жить вместе с ними; а если бы еще и оставалось в этом отношения какое сомнение, то теперь оно должно совершенно исчезнуть перед столь ожесточенными нападками их на проекты законов, нами трибунами предложенные. В них мы только основываемся на той мысли, что мы такие же граждане, как и они, и если беднее их, то такие же сыны отечества, что и они. В первом проекте закона просим мы дозволения браков с ними, а этим правом пользуются соседние народы и даже чужестранцы. И мы не предоставляем ли права гражданства, которое важнее права брачных союзов, побежденным нами народам? Да и другой проект не представляет в себе ничего нового: мы только требуем обеспечить народу то право, которое всегда ему принадлежало. Разве не во власти народа Римского вверять власть тем лицам, коим он пожелает. Почему же они так вопиют против этого, как явного будто бы попрания законов божеских и человеческих? Почему едва в Сенате избежал я насилия? Почему они явно признаются, что они готовы употребить силу и нарушить закон о неприкосновенной личности сановников народных? Почему же, если народу Римскому предоставлено право свободными голосами вверять власть консульскую кому бы он ни пожелал, у простолюдина, если он вполне достоин высшей власти в государстве, отнята возможность доступа к ней? А если бы предоставить таковую, то это значит причинить гибель отечества, или видеть власть в руках недостойных? Значит по их мнению консулом видеть простолюдина все то же, что и раба, либо отпущенника? Не ясно ли вам, какими глазами презрения смотрят на вас патриции? Кажется если бы возможно было, они не дали бы вам наслаждаться одним с ними дневным светом. С омерзением смотрят они на то, что вы дышите одним с ними воздухом, говорите одним языком с ними, носите один с ними человеческий образ. Боги милосердые! Они говорят, что противно вашим святым законам, чтобы консулом был простолюдин! Разве потому только, что не в наших руках счисление праздничных дней, что они нас не допускают к запискам первосвященников? Но знание их разве нам недоступно наравне даже с иноземцами. Они говорят, что консулы суть преемники царей; но ведь они не превосходят царей ни величием, ни правами власти. А почему же они не считают нарушением священных уставов то, что власть царская по выбору патрициев и с утверждения народного вверена была Нуме Помпилию, не только не патрицию, но даже и не гражданину Римскому, нарочно вызванному для этого из земли Сабинов? И не был ли также избран царем мимо сыновей Анка Л. Тарквиний, не только родом не из Рима, но даже и не Итальянского происхождения, сын Демарата из города Коринфа? Не обязан ли также ему и добродетелям царским престолом Сер. Туллий, сын пленницы Коринкуланской и воспрепятствовало ли в этом то, что его отца никто не знал, а мать его была в рабском состоянии? Говорить ли еще о Т. Тацие Сабине, с которым сам Ромул, основатель нашего города; разделил царскую власть? Главною причиною быстрого усиления нашего государства было именно то, что ум и добродетели, а не знатность только рода открывали путь ко власти. Вы считаете постыдным иметь консулом простого гражданина, тогда как предки ваши вверяли царскую власть пришельцам из чужих стран. Да и с изгнанием царей город наш не закрыл в себя дорогу достойным чужестранцам. Уже по изгнании царей род Клавдиев, пришедший из земли Сабинов, не только получил право гражданства, но и принят в сословие патрициев. Итак чужестранцу можно сначала сделаться патрицием, а потом консулом; вашему же согражданину, если только он не принадлежит к сословию патрициев, навсегда прегражден путь к этой почести? Неужели же мы такого мнения, что невозможно из рядов простого народа явиться человеку умному и деятельному, способному управлять делами отечества на войне, и в мире, человеку одним словом похожему на П. Нуму, Л. Тарквиния, Сер. Туллия? Да если бы и нашелся такой, то мы его не допустим к управлению делами общественными на том только основании, что он плебей и предпочтем власть консульскую вверять самым недостойным людям в роде децемвиров, которые все были из сословия патрициев, чем людям достойным быть преемниками прежних царей — потому только, что они не патриции?
4. Но, скажут нам, со времени изгнания царей не было ни одного консула из простого народа. Что же из этого? Разве не должно быть вовсе нововведений? Итак всякая мера, как бы она ни была полезна (а в народе только что начинающем жить многое еще не определено и не утверждено окончательно) должна быть отвергнута потому только, что она не была принята прежде? Но когда Ромул был царем, тогда не было еще ни первосвященников, ни авгуров; они установлены Нумою Помпилием. Перепись граждан и разделение их на сотни и классы получили свое начало при Сер. Туллие. Сначала и консулов не было, а избраны они уже по изгнании царей. Не было первоначально известно ни название диктатора, ни власть, ему присвоенная; и то и другое получило свое происхождение уже в правление сенаторов. Трибуны народные, эдили. квесторы установлены мало–помалу по мере возникавшей потребности. В течение последних десяти лет были избраны децемвиры для написания законов и потом отменены. Да и может ли быть иначе в государстве уже обширном, получавшем такое прочное основание и день ото дня растущем: не должны ли в нем мало–помалу, по мере возникающей потребности, являться новые должностные лица как светские, так и духовные, изменяться и развиваться законы и права граждан? Самое постановление о запрещении брачных союзов между патрициями и плебеями не получило ли свое происхождение уже в последнее время, при децемвирах, к крайнему и справедливому огорчению большой части народа? Может ли быть большее оскорбление как то, что часть народа признана недостойною брачных уз с другою и через это как бы заклеймена позором? Не значит ли это, что, живя в одном город, она находится как бы в заточения, лишенная части своих прав. Они опасаются, как бы не запятнать себя союзом с вами: с ним они опасаются как бы принять нечистые начала в свою кровь. Скажите, почему же если брачные союзы с плебеями оскверняют благородство вашего происхождения (хотя многие пришельцы из Альбанцев и Сабинцев приняты в число патрициев, как по выбору царей, так и, по изгнании их, с согласия народа), вы не можете их избежать вашими семейными распоряжениями, не отдавая ваших сестер и дочерей за плебеев и не женясь иначе, как в своем же сословии. Никто из плебеев не причинит насилия девушке из рода патрициев; такие поступки свойственно делать только патрициям, а ведь никого нельзя принудить к брачному союзу, противному его желанию. Законом же воспретить брачные союзы между патрициями и простым народом, унизительно для последнего. Запретите после этого брачные союзы между богатыми и бедными. Везде и всегда предоставлено на волю каждого — жене мужа, а мужу избрать жену там, где кому вздумается. Вы одни употребили там, где не следует, вмешательство самого несправедливого закона, таким образом разорвали взаимную связь граждан, и из одного народа делаете как бы два. Почему вы не определяете законом, что простолюдин не должен сметь быть соседом патриция, ни идти одною с ним дорогою, ни садиться за одним столом, ни присутствовать на одной общественной площади. В сущности, не все ли равно, патриций ли женится на простой гражданке, или простолюдин на девушке из рода патрициев? Какое здесь может происходить замешательство прав. Естественно, что дети их наследуют по отцу. Законом о праве взаимных брачных союзов между нами и вами, мы домогаемся одного, чтобы признали нас такими же гражданами, такими же людьми, как и вы сами. И вы сами против этого ничего не можете возразить, разве только одно, что вы имеете целью унижать и бесчестить нас.
5. Да и скажите, кому по праву принадлежит верховная власть, народу ли Римскому или вам? С изгнанием царей обеспечили ли мы общее равенство или для вас приобрели право господства? Представлено ли наконец народу Римскому право утверждать законы? Или как только будет предложен проект закона, не соответствующий вашему желанию, то вы в виде наказания объявите набор? Лишь только я трибун стану созывать граждан для подачи голосов, ты, консул, тотчас у молодых людей отберешь военную присягу и выведешь их в лагерь, не щадя угроз для целого сословия народа, ни для защитников его прав. Впрочем, патриции уже два раза имели случай испытать, как действительны эти угрозы против стойкости и единодушие народа? Не потому ли вы удержались от открытой борьбы, что жалели нас? Не потому ли скорее, что та сторона, на которой была победа, умела ею пользоваться как твердо, так умеренно? Да и теперь, Квириты, борьбы не будет; они только хотят испытать силу вашего характера, но до открытой схватки дело не дойдет. Консулы, справедливы ли или нет слухи, распространенные вами об опасности извне, народ немедленно готов вслед за вами идти на войну, если принятием закона о взаимных брачных союзах между патрициями и плебеями вы признаете и тех и других равными. Этими взаимными брачными союзами только скрепится и упрочится взаимная связь между гражданами, равно как тем, если откроется свободная дорога к высшей власти, каждому достойному человеку, если отечество будет обеспечивать каждому гражданину права его, как члена общества, если для каждого из них с ежегодною переменою должностных лиц будет предстоять возможность, быв подчиненным, сделаться и начальником. Но, если вы консулы станете идти против предложенных нами законов, то распространяйте какие хотите слухи о войне; а никто не станет ни записываться в число воинов и никто не возьмется за оружие, чтобы подвергать свою жизнь опасности за честолюбие властителей, не знающих справедливости и за отечество, которое детей своих не признает равными, не допуская их ни к равному участию почестей, ни к брачным взаимным союзам.»
6. Консулы явились также в народное собрание и вместо речей начались взаимные споры и прения. Когда трибун спросил консулов: «почему это простолюдину невозможно быть консулом?» Тут один из консулов хотя справедливо может быть, но неловко и необдуманно отвечал: «что ни один простолюдин не допускается к священным обрядам, призывающим благословение свыше на важнейших сановников, и на этом–то основании децемвиры и воспретили законом браки между патрициями и плебеями для того, что дети от таких браков не могли бы уже также принимать на себя участие в этих обрядах, через что должно было бы произойти в них замешательство.» Простой народ жестоко оскорбился этим ответом, которым его признавали как бы недостойным божеского благословения и устраненным от священных обрядов. Волнение окончилось не прежде (во главе его стоял трибун с необыкновенною силою характера и народ его поддерживал с удивительною твердостью и единодушием), как когда патриции побежденные уступили и согласились на принятие закона о смешанных браках. Они в этом случае надеялись, что трибуны, удовольствуясь этою уступкою, или совершенно возьмут назад закон о выборе консулов из плебеев или, по крайней мере, отсрочат прение о нем до окончания войны. Но Канулей, возгордясь успехом, полученным над патрициями и сильный расположением народа, и другие трибуны, соревнуя ему, упорно стояли за предложенный ими проект закона и никак не допускали произвести набор. Между тем слухи о войне все усиливались. Видя невозможность сделать что–либо через посредство сената вследствие вмешательства трибунов, консулы у себя дома советовались со знатнейшими лицами государства; ясна была необходимость уступить победу или своим согражданам или неприятелю. Из бывших консулов не принимали участия в этих совещаниях только Валерий и Гораций. К. Клавдий был того мнения, чтобы консулы действовали силою против трибунов; а Квинкций Цинциннат и Капитолин с ужасом смотрели на возможность междоусобной войны и нарушение условий договора, заключенного еще так недавно с простым народом. Наконец определено, оставив выбор консулов на прежнем основании, на этот раз вместо консулов избрать как из патрициев, так и из плебеев военных трибунов, облеченных консульскою властью. Трибуны и чернь этим удовольствовались. Назначены выборы трех трибунов с консульскою властью. Тотчас люди, во время прошедших смут отличавшиеся смелостью языка и решительностью, особенно приверженцы трибунов, являются первыми искателями, обходя граждан и заискивая их внимания. Патриции, видя раздражение черни против себя, сначала не решались явиться искателями этой должности, почти отчаиваясь в успехе и считая вместе унизительным явиться на одном плане с зачинщиками смут; но по убеждению старейших лиц своего сословия, они решились предъявить свои искательства, чтобы не оставить отечество на жертву честолюбцев. Тут открылось, что народ среди борьбы может действовать под влиянием страстей гнева и раздражения, отстаивая права вольности, а по окончании её последовать голосу благоразумия и беспристрастия. Народ, удовольствуясь тем, что поставил на своем, избрал в трибуны всех патрициев. Таковы–то были чувства справедливости и умеренности в целом народе, каких теперь трудно встретить в одном гражданине.
7. В триста десятый год посл построения Рима в первый раз вступили в отправление должности вместо консулов трибуны военные, А. Семпроний Атратин, Л. Атилий, Т. Клелий; согласие и спокойствие, водворившиеся в государстве во время их правления, обеспечили и мир извне. Иные писатели говорят, что так как, кроме войны с Эквами и Вольскими и отпадения жителей Ардеи, возникла еще война с Веиентами и невозможно было двум консулам в одно и то же время иметь дело с неприятелем в разных сторонах, то по тому случаю выбраны три трибуна военных с консульскою властью; а эти писатели не упоминают о проекте закона, относительно выбора консулов из простого народа. Впрочем, выбор военных трибунов с консульскою властью оказался не прочным, и на третий месяц по вступлении в должность, они должны были отказаться от неё, так как авгуры объявили их выбор несправедливым на том основании, что К. Курций, председательствовавший на выборах, выбрал не так как следует место для своей палатки. Послы от Ардеатов пришли в Рим с жалобою на причиненную им обиду и очевидно было, что в случае возвращения им поля, отнятого у них, они охотно остались бы в дружественном союзе с нами. Сенат отвечал: «Приговор народного собрания не может быть отменен сенатом; на это не имеет он права, не может указать ни на один пример, да если бы и мог, то взаимное согласие сословий для него всего дороже. Если Ардеаты хотят выждать благоприятного случая, и заботу о вознаграждения за причиненную ни несправедливость поручат сенату, то время докажет как они останутся довольны, что не последовали влечению гнева. Пусть знают они, что как сенат не хотел было допустить, чтобы обида им была причинена, так он будет заботиться, чтобы последствия её для них не были продолжительны.» Таким образом послы были ласково отпущены, обещаясь передать ответь сената своему правительству. Сенат, видя, что государство без высших сановников, собрался и избрал временного правителя; власть его продолжалась долго, вследствие возникших споров, консулы ли должны быть избраны или военные трибуны. Правитель и сенат домогались первых, а трибуны и простой народ требовали последних. Победа осталась на стороне первых, потому что простой народ отказался от бесполезного спора о названиях, и в том и в другом случае решившись вверить власть патрициям, а главы черни предпочитали лучше выборы в такую должность, в какую они не могли быть допущены по закону, чем в такую, в какой они, хотя и могли бы участвовать, но были бы обойдены голосами народа. Сами трибуны народные отказалось от своих усилий, желая сделать удовольствие старейшим сенаторам. Правитель Т. Квинкций Барбат избрал консулами Л. Папирия Мугиллава и Л. Семпрония Атратина. При этих консулах возобновлен союзный договор с жителями Ардеи, и это событие свидетельствует, что в этом году были консулы, хотя имена их не встречаются ни в древних летописях, ни в списках должностных лиц. Я полагаю, что причиною этого был выбор в начале года трибунов военных, под именем которых и остался этот год, хотя взамен их и были выбраны консулы, но имена их по этому случаю остались в забытьи. Лициний Мацер утверждает, что имена их сохранились и на союзном договоре с жителями Ардеи и в холщовых книгах на Монетном дворе. Спокойствие было и внутри государства и извне; соседние народы ограничивались только ложными демонстрациями, желая нас держать в страхе.
8. За этим годом (видел ли он правителями государства одних трибунов военных или и заменивших их консулов) следует год правления консулов, имена коих уже не подлежат сомнению; то была М. Геганий Мацерин во второй, и Т. Квинкций Капитолин в пятый раз. В этом году получило свое начало установление цензорства. Сначала неважное, оно мало–помалу стало высшим блюстителем нравственности и благоустройства; от него зависела честь и бесчестие сенаторов и всадников Римских; в его ведомстве было заведование всеми общественными и частными зданиями, и, наконец, сбор всех доходов государства Римского. Установление это получило свое начало оттого, что хотя давно не было переписи народной и она сделалась необходима; но консулам некогда было заняться ею при беспрерывных войнах, требовавших их присутствия вне города. А потому в сенате предложено: «производство переписи, как дело, несоответствующее прямым обязанностям консулов, вверить нарочно на то избранным должностным лицам; они должны заведовать переписчиками, смотреть, чтобы списки были составлены правильно и хранить их.» Сенаторы, хотя и считали эту должность неважною, но рады были умножению должностей, занимать которые предоставлено патрициям. Притом они надеялись, как и случилось, что самое богатство лиц, которые будут занимать эту должность, будет содействовать к умножению её значения и силы. Трибуны же, хотя и предвидели, что она получит большое значение, чем заведование одною переписью народною, однако, не желая во всем важном и неважном идти наперекор патрициев, не противоречили им этом деле. Впрочем, знатнейшие лица захотели принять эту должность, и народ избрал для составления переписей Папирия и Семпрония, Тех самих, о консульстве которых возникает сомнение; по крайней мере, что они были цензорами, то верно; так они названы от вверенной им обязанности (a censo agendo).
9. Между тем как это происходило в Риме, пришли послы из Ардеи; они, именем старинной дружбы и недавно заключенного союзного договора, заклинали помочь их городу, находившемуся на краю гибели. Наслаждаться миром, обеспеченным столь благоразумным согласием с народом Римским, не дали внутренние смуты. Причиною их была вечная борьба партий, существование которых для народов и государств гибельнее, чем нашествия внешних врагов, чем заразительные болезни и голод; их бога употребляют, как самое сильное орудие своего праведного наказания. В Ардее одна девушка из простого народа, редкой красоты, привлекла общее внимание женихов; в числе их главными были два соискателя: один, равный родом с невестою, домогался её руки, опираясь на согласие опекунов, принадлежавших также к одному с ним сословию. Другой, прельщенный красотою девушки, принадлежал к знатному роду; его поддерживала вся аристократия, и таким образом, в чисто семейном деле, сосредоточилась вся борьба партий. Аристократ надеялся достигнуть цели, опираясь на согласие матери, прельщенной надеждою блестящего союза для дочери. Другой жених и опекуны не хотели дать торжествовать противной партии. Дело не могло окончиться домашним образом и передано было на суд. Выслушав притязания опекунов и показание матери, судьи приговорили выдать девушку за муж, согласно желанию матери. Тогда дело решилось силою. Опекуны взволновали чернь возмутительными речами против несправедливого будто бы приговора судебных властей, окруженные её толпами, силою похищают девушку из материнского дому. Аристократы со своей стороны восстали в защиту оскорбленного жениха. Произошла упорная битва, в которой чернь должна была уступить. Разбитая, она толпами удалилась на какой–то холм и следуя поведению, вовсе различному от образа действий народа Римского, оттуда набегами опустошала огнем и мечом поля аристократов. Не довольствуясь этим, она приготовляется осадить город, лишенный почти всех средств к защите; толпы черни умножились разными мастеровыми, привлеченными надеждою добычи. Самая ожесточенная война грозила со всеми её ужасами; соискательство двух молодых людей в деле чисто семейном грозило быть причиною совершенного разорения города. Обе партии не довольствовались своими силами, но искали чужой помощи. Аристократы призывали Римлян в защиту их осажденного города, а чернь приглашала Вольсков для завоевания Ардеи. Вольски первые, под предводительством Эква Клелия, подошли к Ардее и окружили город валом. Когда в Риме получено было об этом известие, то консул М. Геганий немедленно отправился с войском, расположился лагерем в трех милях от неприятельского и приказал воинам остальное время дня, уже приходившего к концу, посвятить отдохновению. В четвертую стражу ночи выходить из лагеря; работы произведены были так поспешно, что с наступлением дня Вольски увидали, что они со стороны Римлян обнесены укреплениями сильнее тех, что они сами воздвигли против города. С другой стороны консул провел траншею до стен Ардеи, и таким образом приготовил себе безопасное сообщение с её жителями.
10. Предводитель Вольсков не имел в лагере никаких запасов; но содержал войско свое добычею ежедневных набегов. Видя же себя со всех сторон отрезанным и лишенным всякой возможности доставать съестные припасы, он пригласил на свидание консула и сказал ему: что если войско Римское пришло для того, чтобы заставить снять осаду города, то он отведет Вольсков от стен его.» На это консул отвечал: «побежденные должны принимать условия, а не предлагать их. Вольскам невозможно безнаказанно уйти отсюда, тогда как они вооруженною рукою напали на союзников народа Римского. А потому пусть они выдадут своего вождя, положат оружие, признают себя побежденными и готовыми исполнить все, что им будет повелено. В случае же отказа он, консул, будет действовать против них неприязненно, останутся ли они здесь, станут ли отступать, и постарается лучше принести в Рим известие о полной победе над Вольсками, чем о непрочном с ними мире.» Вольски попытались было оружием проложить себе дорогу; но и бой при неблагоприятных условиях местности, и бегство, когда неприятель грозил со всех сторон, были для них равно гибельны. Тогда они стали молить о пощаде, выдали вождя и оружие; они в одной нижней одежде проведены под ярмом и отпущены домой, покрытые позором и стыдом. На обратном пути они остановились неподалеку от города Тускула; тут жители его выместили на них свою давнишнюю ненависть; напав на них безоружных, они избили их всех, так что едва остался кто — принести домой известие о постигшем их несчастье. Консул, вступив к Ардею, усмирил бунт, казнив смертью виновников восстания; имущества их обратил в общественную казну Ардеатов. Они были убеждены, что последнею услугою народ Римский вполне загладил свой несправедливый приговор в деле о земле; но сенат Римский не хотел, чтобы оставалось на нем пятно такой обнаруженной им жадности. Консул возвратился в город с триумфом; перед его колесницею веден был неприятельский вождь и несена отнятая у неприятеля добыча, так как он безоружный и полунагой был пропущен под ярмо. Другой консул, Квинкций, приобрел, не снимая одежды мирной, не меньшую славу, как и его товарищ (дело весьма трудное). Оказывая полную справедливость и богатым и бедным, и высшим и низшим, он сумел поддержать внутреннее согласие и спокойствие так, что патриции считали его достаточно строгим консулом, а простой народ смотрел на него, как на доброго и благосклонного в отношении к нему консула. Он не шел явно против трибунов, но умел действовать на них своим влиянием. Пять консульств, отслуженных с такою честью, и вся жизнь, достойная служебной деятельности, сделали личность Квинкция более уважаемою, чем самый им занимаемый сан. А потому при этих консулах не было и речи о выборе трибунов военных.
11. Консулами были избраны М. Фабий Вибулан и Постум Эбуций Корницин. Новые консулы, помня, что они вступили на места людей, покрывших себя славою и внутри государства и извне (молва о помощи, поданная Ардеатам так кстати в их крайних обстоятельствах, пронеслась быстро между соседственными народами, как дружественными, так и враждебными и произвела как на тех, так и на других, сильное впечатление) спешили загладить последнее воспоминание о несправедливом приговоре; по их предложению сенат определил, так как народонаселение Ардеи уменьшилось вследствие внутренних смут, послать туда колонию для того, чтобы Ардеаты были в состоянии отражать неприязненные покушения со стороны Вольсков. В таких выражениях состоялся и был написан декрет, чтобы трибуны и народ не догадались, что дело идет об отмене сделанного ими приговора. Между собою же консулы согласились, чтобы поселенцы большою частью были из Рутулов и чтобы разделить то самое поле, которое было отсуждено от Ардеатов; и только в том случае допустить Римлян к участию в разделе этого поля, если останется что–либо за выделом всем Рутульским поселенцам; таким образом владение этим полем возвратилось к Ардеатам. Триумвирами к отводу новых поселенцев в Ардею избраны Агриппа Менений, Т. Клелий Сикул и М. Эбуций Эльва. Они исполнением возложенной на них обязанности навлекли на себя негодование народа, разделив поле, которое он считал своею собственностью, поселенцам из союзников, и патрициям не были приятны, при отводе участков оставив без уважения их просьбы. Избегая притеснений (трибуны уже призвали их на суд) триумвиры сами приписались в число поселенцев и остались в Ардее, жители которой, как прежние, так и вновь поселенные, были свидетелями их справедливости и бескорыстия.
12. Как в этом году, так и в следующем, при консулах К. Фурие Пациле и М. Папирие Крассе, мир и спокойствие были и внутри государства и извне. В этом году были даны игры, определенные сенатским декретом по предложению децемвиров, во время отпадения народа от патрициев. Тщетны были попытки трибуна Петелия произвести волнения. Избранный вновь трибуном, он настаивал на своем, требуя, чтобы консулы доложили сенату о переделе полей; но он не успел ни в этом, ни в требовании, чтобы сенату было доложено каким быть выборам трибунов ли военных, или консулов. Сенат определил быть выборам консульским. Смешными казались угрозы трибуна, что он воспрепятствует производству набора, в котором не предстояло никакой надобности, по случаю совершенного спокойствия извне государства. За то следующий год, когда консулами были Прокул Геганий Мацерин и Л. Менений Ланат, ознаменован был многими несчастьями и опасностями: не только возникли внутренние смуты, но случился страшный голод, и возникла попытка — подкупом граждан восстановить царскую власть. Одного только не было: внешней войны; а если бы она еще случилась в это время, то вряд ли бы государство наше могло устоять без особенной помощи богов бессмертных. Несчастья начались голодом, вследствие ли опустошения неприятеля или того, что простой народ, соблазненный приманками жизни общественной на Форуме, оставил занятия земледелием — наверное неизвестно; историка указывают и на ту, и на другую. Патриции винили леность черни; а трибуны народные возлагали ответственность за возникший голод на Сенат, как непринявший надлежащих мер, чтобы предупредить его. Наконец простой народ настоял на том, и сенат ему не противоречил, чтобы избран был особый сановник для снабжения города хлебом; эта должность вверена Л. Минуцию; впрочем он оказался лучшим впоследствии стражем вольности, чем был сначала в отправлении вверенной ему должности — снабжения города хлебом; хотя в конце он заслужил и в этом отношении справедливую признательность народа. Посольства, разосланные за хлебом ко всем соседним народам, возвратились без успеха (только из Этрурии привезено самое незначительное количество хлеба). Тогда поневоле обратился Минуций к вынуждению всех показывать находившийся у них хлеб и отбирая то, что оставалось за дневным расходом, раздавал эти крохи простолюдинам, вооружая их против хлебных скупщиков. Такими насильственными мерами страдания голода не только не были предупреждены, но сделались еще чувствительнее. Многие бедные граждане в такой крайности, не видя помощи ни откуда и избегая мучений голода, накрыв головы, бросались в Тибр и гибли в его волнах.
13. Тогданпекто Сп. Мелий, из сословия всадников, человек по–тогдашнему очень богатый, взялся за дело весьма доброе, но со злым намерением и при том за такое, которое послужило на будущее время самым дурным примером. Через посредство своих приятелей и клиентов он на свои собственные деньги скупил большое количество хлеба в Этрурии (я полагаю, что самое это усиливало затруднение общественным властям Рима в покупке хлеба) и раздавал его народу даром. Чернь не знала, как благодарить его; толпами она его сопровождала, считая его чем то выше частного человека и громко обещала ему консульство. Сам Мелий, следуя природе человека, ненасытного в желаниях и при благополучии желающей еще большего, даже недоступного и запрещенного, а также зная, что и консульство ему можно получить не иначе, как с бою с патрициями, явно обнаруживал замыслы на царский престол. Только эта цель казалось ему достойною всех усилий и к ней то он готовил все средства. Подходило время консульских выборов: это–то обстоятельство подавило замыслы Мелия, еще не созревшие в самом их зародыш. Консулом избран в шестой раз Т. Квинкций Капитолин, человек, при котором выгодно было затевать перемены в государстве; товарищем ему назначен Агриппа Менений, по прозванию Ланат. Л. Минуций был или вновь избран в должность распорядителя хлебных запасов, или назначен в нее без сроку. Это обстоятельство неизвестно; только в полотняных книгах под обоими годами сохранилось имя Минуция, как распорядителя хлебных запасов. Минуций, занимаясь по должности тем же самым делом, которым Мелий из частных видов, и обращаясь с теми же людьми, что и он, узнал и донес сенату: «что в доме Мелия готовятся запасы оружия и что он говорит там возмутительные речи, обнаруживая ясно свой умысел на царский престол. Время исполнения еще не пришло, и прочие обстоятельства все уже улажены. Трибуны из корыстных видов пожертвовали вольностью и все места в государстве уже распределены между главами черни. Он (Минуций) слишком уверился в справедливости своих показании, даже до того, что опасается, не поздно ли уже он их сообщил.» Сенат выслушал доклад Минуция; в числе членов своих, пенял и прошлогодних консулов за то, что они допустили в частном доме быть сходбищам и не предупредили явных замыслов к подкупу черни, и уже вновь избранных за то, что прежде их хлебный распорядитель Минуций доложил сенату о таком деле, которое открыть и предупредить — составляет прямую обязанность консулов. Тут Т. Квинций сказал: «Напрасно винить консулов; законами о праве переноса дел на апелляцию от консулов к трибунам и народу власть консулов совершенно связана. При всем своем желании отмстить за это дело так, как бы оно заслуживало по своей преступности, средства, предоставленные в их распоряжение, не соответствуют их усердию и ревности. Необходимо иметь на этот раз во главе правительства не только человека деятельного, но и с властью, которая давала бы ему возможность действовать независимо от существующих законов. А потому он назначит диктатором Л. Квинкция, как человека, сила характера которого соответствует власти, ему предоставленной.» Среди общего одобрения сената Квинкций сначала отказывался, говоря: «зачем его старика делают участником предстоящей борьбы?» Сенаторы друг перед другом наперерыв его осыпали столь хорошо заслуженными им похвалами, уверяя, что в нем Квинкцие, несмотря на его дряхлость, более энергии и благоразумия, чем в них молодых, и консул со своей стороны не хотел переменить своего решения. Цинциннат, помолясь к богам бессмертным, да не попустят они его седой голове покрыться позором на службе отечеству в его столь крайних обстоятельствах, назначен диктатором через посредство консула; начальником всадников избрал он К. Сервилия Агалу.
14. На другой день, расставив по всем главнейшим пунктам вооруженные отряды, диктатор сошел на форум. Чернь поражена и удивлением и нечаянностью этого события, а Mелий и его партия поняли, что неограниченная власть диктатора направлена против них. Граждане, не знавшие о происках к восстановлению царского престола, с удивлением спрашивали друг друга: «какая нечаянная опасность грозит отечеству, что оказалась надобность в диктаторе и Квинкций уже восьмидесятилетний старик призван управлять делами государства.» Начальник всадников Сервилий по приказанию диктатора подошел к Мелию и сказал ему: «ступай к диктатору; он тебя зовет.» Он в страхе спрашивал: «что ему от меня нужно?» Сервилий ему отвечал: «что ему нужно оправдаться в возведенном на него Минуцием обвинении.» Мелий отступил назад в толпу своих приверженцев, медля и как бы ожидая от них защиты. Урядник, по приказанию начальника всадников, схватил его и повел; но окружающие его освободили. Тогда он бежал к средину черни, умоляя её о заступлении его от злобы патрициев, раздраженных на него за благодеяния, оказанные им черни; он заклинал спасти его от неминуемо угрожающей ему в глазах их смерти. Агала Сервилий нагнал его и, несмотря на его просьбы, заколол. Покрытый кровью Мелия, Сервилий, в сопровождении множества молодых патрициев, пришел к диктатору и донес ему, что Мелий ослушался повеления и вырвался при помощи черни от ведшего его урядника и потому справедливо заслужил смерть. Тогда диктатор сказал ему в ответ: «от лица отечества благодарю тебя, Сервилий, за то, что ты его избавил от угрожавшей ему опасности.»
15. Чернь волновалась, не зная как ей поступить в этом случае. Диктатор созвал народное собрание, в котором сказал следующее: «Мелий казнен заслуженно даже и в том случае, если бы он не был виновен в умысле на царскую власть; призванный начальником всадников к диктатору, он оказал явное ослушание власти. А он диктатор явился на форум для исследования дела Мелия и если бы он не оправдался, то его ожидала бы та же участь, когда же Мелий хотел силою избегнуть суда, то и против него употреблена сила. Притом он и должен был находиться вне покровительства законов, ограждающих личность гражданина. Сын вольного народа, где равенство прав и свобода каждого обеспечены законами, он знал, что царское семейство изгнано из города, что в том же году сыновья сестры царской и дети консула освободителя отечества, быв уличены в умысле к возвращению в город царского семейства, казнены по повелению отца отсечением голов. Он знал, что консул Тарквиний Коллатин должен был отречься и от консульства и отправиться в ссылку безо всякой явной вины, потому только, что имя Тарквиниев сделалось ненавистно; он знал, что несколько лет спустя по изгнании царей, Сп. Кассий, за умысел восстановить царский престол, предан смертной казни. Еще в свежей памяти у него и у всех, как децемвиры за свою надменность, напомнившую бывших царей, наказаны лишением имуществ, ссылкою и лишением жизни. И несмотря на все на это Мелий дерзнул искать царского престола. Да и что он за человек? А Сп. Мелий, для которого границею честолюбивых видов должно было быть разве трибуново народное, опираясь на одно свое богатство, раздачею по два фунта муки в день на гражданина думал купить вольность своих соотечественников и насущною пищею поработить себе народ, победителя всех соседственных народов. Человек, которому недоступна была должность сенатора, явился бы преемником Ромула, построителя этого города, потомка богов, удостоившегося быть причисленным к их сонму, надел бы на себя все признаки неограниченной власти. Вместе это было и преступлением и чудовищным по невероятности дела умыслом. Недовольно крови виновного, чтобы смыть его; надобно разрушить до основания стены, бывшие свидетелями безумного начинания; а имущество, оскверненное нечестивым употреблением на подкуп, описать в общественную казну. И так он повелевает квесторам продать имущество казненного Мелия и деньги внести в общественное казнохранилище.»
16. Чтобы увековечить навсегда память о беззаконном умысле, счастливо подавленном, диктатор немедленно приказал разрушить дом Мелия; место, где он находился, долго известно было под названием площадки Мелия. Л. Минуций удостоен был почести получить изображение позолоченного быка за ворогами Тройней. Простой народ даже участвовал в этом, довольный тем, что Минуций раздал черни хлеб, найденный у Мелия, оценив его по нескольку (ассов) мелких монет за меру. Некоторые писатели говорят, будто этот Минуций перешел от патрициев на сторону простого народа, был сделан одиннадцатым трибуном народным и в этой должности усмирил волнение черни, последовавшее вследствие казни Мелия. Впрочем, невероятно, чтобы патриции допустило умножение числа трибунов народных и чтобы пример этому подал патриции. Притом в последствии времени не было одиннадцати трибунов и не было даже попытки иметь их в этом числе. Впрочем, самим лучшим опровержением может служить закон, вышедший перед тем за несколько лет, которым запрещено трибунам умножать число их присоединением новых к тем, которые уже были. К. Цецилий, К. Юний, Секст Титиний, одни из всего коллегия трибунов, не участвовали в определении почести Минуцию, обвиняли перед народом то Сервилия, то Минуция и не переставали жаловаться на несправедливую будто бы казнь Мелия. Вследствие их настояния положено быть выборам военных трибунов вместо консульских; они надеялись, что в числе шести (а уже такое было положено их число) попадутся люди из среды простого народа, которые будут мстителями за казнь Мелия. Простой народ, после многих различных смут этого года, выбрал только трех трибунов с консульскою властью и в том числе Л. Квинкция, сына Цинцинната, которого диктаторство было поводом к волнениям. Более голосов, чем Квинкций получил Мам. Эмилий, человек весьма достойный во всех отношениях. Третьим трибуном военным был Л. Юлий.
17. В правление их Фидены, Римские выселки, изменнически передались Веиентам и царю их Ларту Толумнию. К измене присоединилось еще злодеяние неслыханное. Послы Римские К. Фульциний, Клелий Тулл, Сп. Антий, Л. Росций, отправленные исследовать причину измены Фиден, умерщвлены по приказанию Толумния. В оправдание царя говорят, что он в это время будучи занять игрою в кости и обрадовавшись счастливому удару, произнес слово — убить, относившееся к игре, но по несчастному случаю примененное Фиденатами к послам Римским. Но мог ли царь не оставить на время игры, чтобы внять мнению Фиденатов, не советовавших убиения послов, как явного нарушения народного права; притом и последствия показали, что оно совершено не нечаянно. Всего вернее, что этим преступлением хотели сделать для Фиденатов невозможным примирение с народом Римским и тем крепче привязать их к общему делу восстания. Статуи послов, убитых в Фиденах, определено на общественный счет воздвигнуть на Рострах. Предстояла жестокая борьба с Веиентами и Фиденатами; близкое соседство народов и взаимное озлобление вследствие преступления, бывшего поводом к войне, делали ее тем более опасною. А потому при неприятном внимании всех граждан к этому делу, чернь и вожди её, трибуны, остались спокойными. Консулами избраны М. Геганий Мацерин в третий раз и Л. Сергий Фиденат; прозвание он получил, как я полагаю, от самой войны, им веденной. Он первый по сю сторону Аниена одержал над царем Веиентов победу, стоившую недешево. Даже горесть об утрат многих граждан, погибших на поле битвы, перевысила радость, причиненную поражением неприятеля. Тогда сенат, как бывает в крайних обстоятельствах, назначил диктатором Мам. Эмилия. Новый диктатор назначил предводителем конницы одного из бывших в прошлом году трибунов с консульскою властью Л. Квинкция Цинцинната, достойного сына и великого отца. К набранному консулами войску определены сотниками старые заслуженные воины из ветеранов и таким образом пополнено число воинов, павших в последнем сражении. В должности легатов, диктатор велел следовать за собою Квинкцию Капитолину и М. Фабию Вибулану. Новый Римский вождь с неограниченною властью, соединявший все нужные для неё качества, прогнал неприятеля за реку Анио, занял холмы между Фиденами и рекою Анио, преследуя неприятеля, переносившего лагерь с места на место. Он не прежде решился спуститься в равнину, когда на помощь к нему подошли полки Фалисков. Тогда Этруски расположились лагерем перед стенами Фиден; а диктатор Римский не вдалеке оттуда расположил свое войско по обеим берегам Ания в местах, где мог окружить себя укреплениями; он обнес свою позицию валом; а на следующий день вывел свое войско в открытое поле.
18. У неприятеля не было единомыслия и однообразия в действиях: Фалиски не охотно смотрели на продолжительность войны, которую им приходилось вести далеко от дому и думали иметь достаточно сил для окончания её одним ударом, а потому они требовали немедленного сражения. Веиенты же и Фиденаты были того мнения, что надобно тянуть войну и избегать решительных действии. Толумний хотя вполне разделял мнение своих соотечественников, но, опасаясь, что у Фалисков не достанет терпения для продолжительной кампании, объявил, что завтра он вступит в решительный бой. Вождь Римский и его войско, видя, что неприятель уклоняется от боя, стали смелее. На другой день воины наши говорили, что если их не выведут в поле, то они сами бросятся приступом на город и на лагерь неприятельской. Оба войска вышли из лагерей на средину разделявшего их пространства. Веиенты, надеясь на свою многочисленность, отделили часть сил своих и отправили в обход Римского войска для нападения на него в самом пылу сражения. Соединенное неприятельское войско было расположено так. Веиенты составляли правое крыло, левое Фалиски, а центр состоял из Фиденатов. Диктатор сам напал с правым крылом своего войска на Фалисков; а с левым крылом Квинкций Капитолин атаковал Веиентов: а центр нашей боевой линии прикрывал с конницею начальник всадников и он первый вступил в дело с неприятелем. Впрочем, несколько времени оба враждебные войска стояли спокойно друг против друга в боевом порядке. Этруски решились не вступать в бой, пока не будут к тому вынуждены; а диктатор смотрел на укрепления своего лагеря, дожидаясь условленного от авгуров сигнала о том, что птицы позволяют по принятому верованию вступят в бой. Увидав наконец его, диктатор приказал сначала своим всадникам, испустив военные клики, броситься на неприятеля; вслед за нею наша пехота дружным строем атаковала неприятеля. Ни на одном пункте легионы Этрусков не выдержали натиска Римлян. Только конница неприятельская упорно сопротивлялась и во главе её Толумний, показывая высокий пример мужества, окруженный отборным отрядом всадников, задерживал Римлян, со всех сторон на него напиравших.
19 В числе всадников было один военный трибун А. Корнелий Косс, чрезвычайно красивый собою; прекрасной наружности соответствовал высокий ум и отличная храбрость. Славное имя свое, завещанное от предков, он передал потомкам, покрытое еще большею славою. Он видел, что везде, куда ни устремлялся Толумний, Римляне подавались и отступали назад (узнать Толумния, сражавшегося впереди своих воинов, не трудно было по царской одежде): «Так вот он — вскричал Косс, указывая на Толумния — нарушитель законов, связывающих людей в общество и права народного. Если богам угодно, чтобы на земле существовало еще уважение к чему либо священному, то они позволят мне принести его в примирительную жертву теням наших послов.» Подстрекнув копя шпорами, Косс с поднятым копьем бросился на Толумния. Выбив его из седла, опершись на копье, Косс и сам вслед за ним соскочил с лошади. Царь было силился встать, но Косс, приперши его щитом навзничь к земле, неоднократными ударами копья пригвоздил к земле. С истекшего кровью врага, Косс снял одежду и оружие, а потом отрубил ему голову и воткнул ее на копье. Вид её поразил врагов ужасом и всадники неприятельские, одни оспаривавшие у нас победу, обращены наконец в бегство. Диктатор с легионами преследовал бегущих до самого лагеря и многих перебил. Многие Фиденаты, пользуясь знанием местности, нашли убежище в горах. Косс с конницею, вплавь переправившись через Тибр, опустошил поля Веиентов и с огромною добычею возвратился в Рим. Битва происходила в тоже время у лагеря Римского, куда Толумний, как было сказано выше, отрядил часть войска. Фабий Вибулан сначала довольствовался обороною с лагерного валу; а когда неприятель обратил все внимание на атаку укреплений, то Фабий с резервом вышел в ворота, с правого фланга ударил на неприятелей. Пораженные страхом, они искали спасения в беспорядочном бегстве, понесши значительный урон убитыми.
20. По счастливом окончании похода, сенат и народ удостоили возвратившегося диктатора почестей триумфа. Лучшим его украшением был Косс, несший одежду и оружие убитого им царя Веиентов: воины сопровождали ею нестройными песнями, в которых сравнивали его с Ромулом. Добычу свою Косс торжественно повесил в храм Юпитера Феретрского подле первой царственной добычи, внесенной туда Ромулом. Можно сказать, что Косс отвлек внимание граждан во время триумфа от диктатора на себя и что почести триумфа относились по настоящему к нему. Диктатор, вследствие народного приговора, принес в дар на общественный счет Юпитеру Капитолинскому золотой венец в фунт весом. Говоря здесь, что военный трибун, А. Корнелий Косс, внес в храм Юпитера Феретрского вторую царственную добычу, я повторяю слова всех, до меня бывших, писателей. Впрочем, собственно царственною добычею называется та, которую военачальник снял с убитого же им военачальника; военачальником же называется при священных обрядах избранный вождь. Самая надпись. бывшая на повешенной Коссом добыч свидетельствует, что она внесена консулом Коссом и потому противоречит как моим словам, так и бывших до меня писателей. Я сам слышал от Цезаря Августа, которого по справедливости можно назвать возобновителем и построителем всех храмов, что он, войдя в храм Юпитера Феретрского, восстановленный им из развалин, в которые он было обратился вследствие своей древности, сам читал на холщовом панцире надпись, что добыча эта внесена консулом Коссом; святотатством счел бы я умолчать о таком свидетеле (он же и построитель храма) в пользу Косса. По самым древнейшим летописям и по спискам должностных лиц писанным на холсте, которыми пользовался Лициний Мацер (они, по его словам, хранились в храме Монеты), А. Корнелий Косс действительно был консулом вместе с Т. Квинкцием Пенном, но уже девять лет спустя после описанного события; таким образом, если есть здесь ошибка, то общая по согласному всех показанию. Перенести же столь блистательный успех к тому году, когда А. Корнелий был консулом, невозможно уже потому, что не только тот год, но и предшествовавший и последовавший, почти вовсе не были свидетелями военных действий, вследствие моровой язвы и голода; до того, что некоторые летописи об этом трехлетии оставили нам только имена одних консулов. На третий год после консульства, Косс был трибуном военным с консульскою властью и в том же году начальником всадников; в этой должности он одержал конницею блистательную победу. Здесь открывается широкое поле для догадок. Я полагаю, что нелишним будет и мне сообщить свою догадку: очень легко могло быть, что победитель Косс, внесши добычу в храм, взирая на Юпитера, которому он её посвятил и на Ромула, счел себя вправе в упоении славы, как бы опираясь на свидетельство высших сил, наименовать себя консулом.
21. В консульство М. Корнелия Малугинского и Л. Папирия Красса, войско Римское ходило в земли Веиентов и Фалисков; оно приобрело большую добычу отогнанными стадами и забранными пленными. Неприятель нигде не противоставлял сопротивления и не выходил в открытое поле. Войско Римское к укрепленным городам неприятельским не приступало потому, что появилась моровая язва. В Риме пытался было произвести волнения черни трибун народный Сп. Мелий, полагаясь на имя свое, напоминавшее черни столь дорогого ей человека, за нее будто бы и погибшего, он позвал на суд Минуция и предложил описать в казну имение Сервилия Агалы. Он пытался доказать, что Мелий обвинен был Минуцием ложно, а Сервилий без суда умертвил гражданина Римского; но народ оставил без внимания как самые предложения, так и виновника их. Общее внимание обращено было на сильно свирепствовавшую болезнь и тревожилось разными страшными и чудесными явлениями; частые землетрясения разрушали даже здания вне города; а потому, по предложению двух, особо на этот предмет избранных, сановников, совершено народом молебствие для умилостивления богов. В последствии за тем год, когда консулами были К. Юлий во второй раз и Л. Виргиний, сила болезни увеличилась. Поля Римские обезлюдели до того, что не только никто из патрициев, ни из народа, не помышлял о войне, и ни один гражданин не ходил за добычею в неприятельскую область, но и Фиденаты, дотоле счастливые тем, что находили убежище в горах и за стенами своего города, стали сами делать набеги для грабежа в Римскую область. Соединясь в войском Веиентов (Фалиски несмотря ни на бедственное положение Рима в то время, ни на просьбы союзников, не захотели принять участие в войне), Фиденаты перешли реку Анио и остановились недалеко от Коллинских ворот. Страх неприятельского нашествия был велик и на полях и в городе. Консул Юлий расположил войска по городским укреплениям; а сенат собрался в храме Квирина под председательством Виргиния. Определено назначить диктатора, и им избран А. Сервилий, по одним имевший прозвание Приска, а по другим Структа. Виргиний, промедлив несколько времени, чтобы иметь возможность посоветоваться с товарищем, ночью с его согласия нарек диктатором А. Сервилия. Он назначил при себе предводителем всадников — Постума Эбуция Эльву.
22. Диктатор отдал приказание, чтобы с рассветом следующего дня все граждане явились вне города у Коллинских ворот. Все, кто были в состоянии носить оружие, собрались; военные значки из казнохранилища были принесены к диктатору. Пока все это происходило, неприятель отступил в горы. Диктатор преследовал его с войском и, сошедшись с ним у Номента, обратил в бегство легионы Этрусков. Он их преследовал до города Фиден, где они искали убежища, и окружил их там валом. Впрочем, приступом город невозможно было взять по силе и высоте укреплений; обложение же его было бесполезно вследствие больших запасов разного рода, в него свезенных еще до войны. Видя, что и приступ и обложение не повели бы ни к чему, диктатор стал вести подкоп к крепости города с такой стороны, где он был укреплен местностью, на защиту которой вполне полагались жители, а сам, чтобы отвлечь внимание их от производившихся работ, разделив войско на четыре части с разных сторон то одною, то другою, атаковал укрепления, не давая неприятелю покоя, ни днем, ни ночью. Гора, прорытая подземным подкопом со стороны лагеря Римского, представила легкий доступ нашему войску к крепости. Когда все внимание Этрусков было обращено в ту сторону, откуда грозила мнимая опасность, внезапные воинские клики Римлян над их головами показали, что город уже в их власти. В том же году цензоры К. Фурий Пацил и М. Геганий Мацерин открыли на Марсовом поле общественное здание, в котором в первый раз произведена была перепись народная.
23. Но показанию Марка Лициния, в следующем году оставлены были прошлогодние консулы, Юлий в третий раз и Виргинии во второй. Валерий Антиат и К. Туберон говорят, что в этом году были консулами М. Манлий и К. Сульпиций. При столь разноречивом показании и Мацер и Туберон ссылаются оба на полотняные книги. Ни тот, ни другой не говорят о военных трибунах с консульскою властью, будто бы бывших по свидетельству древних писателей в этом году. Я полагаю, что Лициний без сомнения следовал показанию полотняных книг, но в Тубероне сомневаюсь. Впрочем, в этом случае за давностью времени, трудно сказать что–нибудь положительное. Взятие Фиден привело в ужас не только Веиентов, опасавшихся подобной участи и своему городу; но и Фалисков привело в трепет за участие их в прежней войне, хотя в последней они не участвовали. Оба народа настояли, разослав послов по двенадцати соседственным народам, что положено было быть общему собранию всех народов Этруского племени у храма Вольтумны. Узнав об этом сенат, как бывает при большой опасности государства, положил избрать диктатора; им опять сделан Мам. Эмилий. Он назначил предводителем всадников А. Постумия Туберта. Военные приготовления с нашей стороны сделаны тем большие, чем война со всеми Этрусками была опаснее войны с двумя только народами этого племени.
24. Впрочем, сверх общего ожидания, опасения оказались преждевременными. Скоро купцы принесли известие, что на общем совете Этрусков отказано Веиентам в помощи; в ответ на их просьбы им дан был ответ такого рода, чтобы они войну, начатую по собственному благоусмотрению, вели собственными средствами, не имея права получить помощи и содействия от тех, которых мнения они не спрашивали, начав войну с Римлянами. Тогда диктатор, видя, что война не подает более надежды к снисканию славы, решился ознаменовать свое правление каким–нибудь распоряжением, которого благодетельные последствия оставались бы долго внутри отечества; он предпринял ослабить возникавшую власть цензоров, опасную по его мнению не столько правами власти, сколько её продолжительностью. Вследствие этого, он сказал перед народным собранием: — «боги бессмертные взялись сами обеспечить безопасность отечества извне, отклонив угрожавшую ему было опасность; и так ему остается внутри государства упрочить для народа Римского пользование его вольностью. А первое к этому средство не доставлять, чтобы власть сколько–нибудь значительная оставалась долю в одних и тех же руках. Таким образом злоупотребления власти если могут быть, то непродолжительные. Время отправления других должностей годичное; только одни ценсоры избираются на пять лет; а довольно несправедливо и тяжело для граждан в течение столь значительного промежутка времени признавать власть одних и тех же лиц; а потому он, диктатор, предлагает определяет законом, чтобы время правления цензоров было полуторагодичное.» На другой день народ огромным большинством голосов принял предложение диктатора. Тогда он сказал народу: — «Квириты, чтобы вам показать, до какой степени ненавистна мне продолжительность власти, я отказываюсь от диктаторства.» Сложив с себя власть и ограничив её в руках других, диктатор возвратился домой, провожаемый похвалами и признательностью всех граждан. Цензоры, вымещая свою досаду на Мамерке за то, что он уменьшил время отправления их должности, исключили его из трибы и положили с него взнос в общественную казну, в восемь раз больший чем бы следовало. Мамерк, говорят, снес это оскорбление с удивительным великодушием, имея в виду не то, что оно ему причинено, но за что он ему подвергся. Даже старейшие сенаторы, хотя неохотно смотрели на уменьшение прав, сопряженных с цензорскою властью, не одобряли употребление из нее сделанное цензорами, сознавая, что им чаще придется быть под властью цензоров, чем самим иметь ее в своих руках. Простой же народ, узнав о распоряжении цензоров относительно Манерка, пришел в такое негодование, что если бы не удержал сам Мамерк, он употребил бы меры насилия против цензоров.
25. Трибуны народные постоянно в народных собраниях противилось консульским выборам. Дело дошло почти до назначения временного правителя; а все–таки трибуны поставили на своем, чтобы вместо консулов были выбраны трибуны военные с консульскою властью. Впрочем, в число их не удалось попасть ни одному плебею. Все трое были патриции, а именно: М. Фабий Вибулан, М. Фослий, Л. Сергий Фиденат. Свирепство моровой язвы в этом году не давало возможности заняться какими–либо другими делами; дан общественный обет за благополучное состояние народного здравия воздвигнуть храм Аполлону. Дуумвиры привели в действие не мало средств к умилостивлению богов и к спасению народа от жестокости заразительной болезни, извлеченных ими из священных книг; но свирепство её в городе и его области не уменьшалось; гибли во множестве и люди и самые животные. Вследствие уменьшения земледельцев, опасаясь голода, правительство Римское разослало за хлебом в Этрурию, в Помитинскую область, в Кумы и даже в Сицилию. О выборах консульских не было и речи. Военными трибунами с консульскою властью избраны патриции: Л. Пинарий Мамерцин, Л. Фурий Медуллин и Сп. Постумий Альб. В этом году болезнь поутихла и вследствие благоразумных мер, принятых в прошлом году, относительно снабжения города хлебом, опасность голода миновалась. Между тем о замыслах войны были речи в народных собраниях Вольсков и Эквов, и в Этрурии у храма Вольтумны. Здесь положено отложить рассуждение об этом деле на год и до того вовсе не быть народному собранию. Тщетно жители Вейи жаловались, что, вследствие этого решения, их городу угрожает участь, постигшая Фидены. А в Риме главы черни уже давно с досадою видели, что тщетны их честолюбивые усилия стать во главе государства. Пользуясь тем, что никакая опасность не угрожала извне, они начинали собирать сходбища в домах трибунов. Здесь они имели тайные совещания, на которых жаловались: «что простой народ, служению которого посвящают они все свои силы, до того презирают их, что ни разу не удостоил ни одного плебея принять в число трибунов военных, столько уже лет сряду выбираемых. Предки их очень умно и с большею предусмотрительностью постановили законом, что в должности, присвоенные плебеям, не может быть избираем ни один патриций; в противном случае и трибуны народные были бы из патрициев. До того их же партия ими пренебрегает и они попали в незаслуженное презрение не только патрициев, но и простого народа.» Иные оправдывали в этом случае простолюдинов, сваливая вину на патрициев. «Их честолюбие и происки виною, что простым гражданам загражден путь к почестям. Если бы чернь не была под влиянием их просьб и угроз, то в выборе он не забыл бы своих приверженцев и сам бы себе приготовил в них опору, обеспечив за ними верховную власть.» Вследствие этого определено, чтобы трибуны предложили закон об уничтожении происков на выборах и с этою целью о воспрещении употреблять в видах искательства белый цвет в одежде. Трудно поверить в нынешнее время, к какой ожесточенной борьбе между патрициями и народом подало это мелочное и даже смешное общество. Впрочем, трибуны настояли на своем предложении, которое и облечено народным постановлением в силу закона. Раздражение черни показывало, что она в случае выборов военных трибунов с консульскою властью не забудет своих приверженцев. Видя такое расположение умов, сенат постановил определением произвести выборы консулов.
26. Латины и Герники дали знать, что со стороны Эквов и Вольсков угрожает опасность. Консулами избраны Т. Квинкций, сын Л. Цинцинната (у него есть прозвание Пенн) и К. Юлий Менто. Опасность угрожавшей войны сделала необходимыми решительные меры. Набор у неприятеля произведен был вследствие применения к делу понудительного закона о военной присяге, внушавшего священное уважение. Составленные таком образом, два сильные неприятельские войска прибыли в Альгид. Эквы и Вольски стали в особые, каждый народ, лагери, занявшись тщательно их укреплением; а вожди постоянно обучали своих воинов. Известие обо всем этом распространило ужас в Риме. Сенат положил назначить диктатора: хотя предстояла борьба с врагами, уже неоднократно побежденными, но и они напрягли все к ней силы и много молодых людей у нас пало жертвою заразы. Но главный и существенный повод к опасениям было несогласие, господствовавшее между консулами и доходившее до явной вражды. Некоторые писатели утверждают, что эти консулы потерпели поражение при Альгиде и что это обстоятельство было поводом к назначению диктатора. Достоверно то, что консулы, во всем шедшие напротив друг друга, согласилось между собою неисполнить определение сената относительно назначения диктатора. Между тем опасность по слухам увеличивалась, а консулы явно отказывались повиноваться. Тогда сенатор К. Сервилий Приск, с честью проведший много лет на службе отечества, обратясь к трибунам народным, сказал: «Трибуны, в такой крайности сенат полагается на вас, прося вас властью, вам представленною, принудить консулов к исполнению сенатского определения о наказании диктатора.» С радостью услыхали это трибуны, надеясь воспользоваться этим случаем к увеличению своей власти. Собравшись вместе, они от лица всего своего коллегия объявили: консулы должны повиноваться сенату; буде же они ослушаются распоряжений столь именитого собрания, то они — трибуны, прикажут заключить их консулов в оковы.» Консулы согласились признать себя побежденными лучше от трибунов, чем от сената и таким образом изменили интересам патрициев, унизив сенат, и подчинили власть консульскую трибунской, дойдя до того, что против них употреблена была угроза, которой хуже не могло быть для частного человека, а именно: что они будут заключены в оковы. Жребий (и в этом случае консулы не могли согласиться между собою) решил Т. Квинкцию назначить диктатора. Он избрал в эту должность А. Постумия Туберона, своего свекра, человека строгого и энергического; начальником всадников он избрал Л. Юлия. Вместе повелело прекратить производство всех судебных и частных дел; все внимание граждан обратилось на войну. Следствие над теми, которые не явились на призыв вступить в ряды, оставлено до её окончания, таким образом даже те записалась, кто вовсе не хотел сначала. Герникам и Латинам велено выставить вспомогательные войска; повеление диктатора ими исполнено с величавшею готовностью.
27. Все это приведено в действие с необыкновенною быстротою. Диктатор поручил консулу К. Юлию защиту города и начальника всадников, Л. Юлия, оставил в городе для приготовления всего нужного к войне, чтобы в случае надобности тотчас все могло быть доставлено; а сам диктатор вместе с великим первосвященником А. Корнелием дал обет больших празднеств по случаю угрожавшей опасности. Он отправился из города, разделив войско между собою и консулом Квинкцием и двинулся против неприятеля. Видя, что он стоит в двух лагерях, находившихся в небольшом один от другого расстоянии, диктатор расположился в Тускуле, расстоянием от неприятеля в миле, а консулу велел стать в Ланувие, избрав для лагерей места самые близкие и удобнейшие. Таким образом четыре войска несмотря на то, что расположены были в четырех укрепленных лагерях имели перед собою равнину, довольно обширную не только для легких стычек, но и для действия всем фронтом боевой линии. С тех пор как войска находились в виду один другого, небольшие стычки не прекращалось. Диктатор счел за лучшее подготовить своих к решительному сражению в легких сшибках, которые могла уже указать на будущий результат самого сражения. Неприятель, потеряв надежду на успех в открытом бою, решился прибегнуть к хитрости и напал ночью на лагерь консула, надеясь на нечаянность и беспорядок, неизбежный при сражении ночью. Внезапные крики неприятелей встревожили не только караулы консульского лагеря, но все Римское войско и даже сам диктатор забыли о сне. Несмотря на то, что опасность была велика, консул не потерял присутствия духа и хладнокровно делал нужные распоряжения: сильными отрядами прикрыл он лагерные ворота; а прочих воинов расположил по валу для его обороны. В другом лагере, где начальником был сам диктатор, принимались меры, сообразные с требованием обстоятельств; опасность менее угрожала здесь, а потому более оставляла времени для размышления. Немедленно отправлен на помощь консулу вспомогательный отряд под начальством легата Сп. Постумия Альба; а сам диктатор с частью войска занял неподалеку от неприятеля позицию в скрытом месте, откуда он мог нечаянно напасть на него с тылу. Начальство над лагерем он вверил легату К. Сульпицию, М. Фабию легату конницу, не приказав, впрочем, ему вступать в дело до рассвета, так как конницею очень трудно действовать ночью. Вообще со стороны диктатора не были упущены ни какие меры, которых требовали обстоятельства дела и он исполнил все обязанности деятельного и благоразумного начальника. Особенно хорошо он поступил, отправив отборный отряд под начальством М. Гегания для нападения на неприятельский лагерь, откуда, как ему было дано знать, неприятель вывел почти все свои силы. Действительно, внимание неприятеля все обращено было на ход боя, а в лагере не было даже караулов и вооруженных постов, и потому Геганий овладел лагерем прежде, чем неприятель узнал о нападении на него. Увидав дым в стороне неприятельского лагеря, которым Геганий условился дать знак об успехе его нападения, диктатор тотчас велел объявить всему войску, что лагерь неприятельский в наших руках.
28. Между тем рассвело и все стало хорошо водно. Тогда Фабий напал на неприятеля с конницею; а консул сделал вылазку из лагеря на неприятеля, уже полурасстроенного. Тогда и диктатор напал на резерв и на вторую линию неприятеля, который не знал на какую сторону повернуться противоставить сопротивление, видя опасность со всех сторон; отовсюду грозило ему громкими кликами наше победосное войско как пешее, так и конное. Окруженый со всех сторон неприятель был бы окончательно истреблен, как достойное воздаяние за поднятое им против нас оружие, если бы не Векций Мессия, Вольск, незнатный родом, но прославивший себя мужеством героя. Видя, что его товарищи воины уже теснятся в кружки, он закричал им громким голосом: «таким образом вы подставляете себя безоружных готовою неотмщенною жертвою неприятеля? За чем же в ваших руках оружие? За чем же вы по собственному побуждению взялись за него? Видно вы хрбры дома, а на войне трусливы. Чего вы здесь дождетесь? Не ждете ли вы, что с небес явится какой–нибудь бог, который вас выручит из опасности, в какой вы находитесь? Вся надежда ваша должна быть на меч; и так, кто хочет еще увидеть свой дом, родителей, жену, детей, тот пусть последует за мною. Не стена, и не вал преграждают вам путь, а такие же, как вы, вооруженные люди. Равные мужеством, вы имеете на своей стороне крайность и нужду, самого деятельного советника, которая дает вам перевес над ними.» Сказав это, Мессий бросился вперед, подтверждая свои слова делом; за ним последовали неприятельские воины, с громкими воинскими кликами, они ударили на когорты, уже победоносные, Постумия Альба и заставили их отступить. На помощь им явился диктатор и тут–то начался отчаянный бой. Последние усилия неприятелей зависели от одного Мессия, вдохнувшего в них мужество отчаяния. С обеих сторон пало множество убитых и раненых. Даже вожди Римские покрылись собственною кровью. Постумий был ранен в голову камнем и должен был оставить поле сражения; но и диктатор несмотря на то, что он был ранен в плечо и Фабий, которого нога была почти можно сказать приколота к коню, и консул, у которого рука была отрублена по плечо, не сходили с поля битвы, где присутствие их так было нужно по отчаянности загоревшегося боя.
20. Мессий с отрядом храбрейших молодых людей по трупам убитых Римлян достиг лагеря Вольсков, который еще находился не в нашей власти; туда же обратились все силы как наши, так неприятельские. Консул преследовал неприятелей, пришедших в расстройство, до самого лагерного вала и произвел нападение на лагерь и его укрепления; туда же — с другой стороны и диктатор придвинул свои силы. Приступ к лагерю был не менее ожесточенный, как и сражение: в открытом поле. Говорят, что консул бросил военный значок за вал, чтобы воины действовали с большим мужеством. А диктатор, разрушив часть неприятельских укреплений внес сражение в середину лагеря. Тут неприятельские воины начали бросать оружие и сдаваться; по взятии и этого неприятельского лагеря пленные неприятели все, кроме сенаторов, обращены в рабство. То из военной добычи, что Латинами и Герниками признано за свое, возвращено прежним владельцам; а остальная военная добыча продана диктатором с публичного торга. Вверив начальство над лагерем консулу, диктатор с почестями триумфа вошел в Рим и сложил с себя диктаторство. Некоторые писатели утверждают, что славное диктаторство А. Постумия омрачено излишне строгою казнью его собственного сына, который, увлеченный мужеством, оставил свой пост для удачного нападения на неприятеля, с которого он возвратился победителем. Впрочем, известие об этом событии не совсем верно, и об этом существуют различные мнения. Против вышеприведенного нами может свидетельствовать уже то, что жестокие приговоры известны под именем Манлиевых, а не Постумиевых, что необходимо последовало бы, если бы А. Постумий подал тому повод. Притом Манлий известен под именем строгого; Постумий не заслужил никакого подобного наименования. Между тем консул К. Юлий, в отсутствии другого консула, сам собою без вынутия жребия, посвятил храм Аполлону. С неудовольствием узнал об этом Квинкций, когда, распустив войско, он возвратился в город; но жалоба его в сенате по этому предмету осталась без последствий. В этом году, ознаменованном столь великими событиями, случилось обстоятельство, не имевшее тогда по видимому никаких отношений к нашей истории, что Карфагеняне, в последствии столь ожесточенные наши соперники, в этом году в первый раз ввели свое войско в Сицилию на помощь призвавшей их партии Сиракузян.
30. Трибуны народные хлопотали о том, чтобы были избраны трибуны военные с консульскою властью; но без успеха. Консулами избраны Л. Папирий Красс и Л. Юлий. Эквы просили мира, но он им был предложен под условием совершенного подданства, а пока дано по их усиленной просьбе им перемирие на восемь лет. Вольски, потерпев поражение под Альгидом, вместо военных действий, волновались взаимными смутами партий приверженцев войны и мира. Римляне со всех сторон наслаждались спокойствием. Трибуны народные приготовляли к изданию закон об определении пеней (штрафных денег), который, по их убеждению, был весьма приятен простому народу; но один из трибунов изменнически сообщил о том консулам, которые в этом случае и предупредили трибунов, предложив означенный закон от себя. Консулами избраны Л. Сергий Фиденат во второй раз и Гост Лукреций Трицинитин; при них не случилось ничего достойного памяти. За ними консулами были А. Корнелий Косс и Т. Квинкций Пенн во второй раз. При них Веиенты сделали грабительский набег на Римскую область. Распространился слух, что некоторые молодые люди из Фиденатов участвовали в этом набеге. Произвести следствие по этому делу поручено Л. Сергию, К. Сервилию и Мам. Эмилию. Некоторые из Фиденатов, не доказавшие причин отсутствия своего из города в то время, когда случился набег, были сосланы в Остию. Число поселенцев умножено и между ними разделены земли граждан убитых в последней войне. В этом году случилась страшная засуха, не только не было вовсе дождей, но даже вследствие уменьшения естественной сырости земли иссякли до того постоянные ключи. Животные гибли по недостатку воды у мест, где они привыкли дотоле утолять свою жажду. Другие за ними гибли от заразы. Вредные испарения не могли не подействовать вредно и на людей; сначала испытали силу болезни земледельцы и рабы; потом она проникла в город. К страданиям телесным присоединилась и болезнь умов вследствие суеверия и принесенных новых верований. Явились люди, которые, чувством набожности граждан пользуясь для своих корыстных целей, вносили в дом небывалые обряды жертвоприношений. Наконец зло превзошло все границы умеренности и первые лица в государстве видели, что чуждые и небывалые обряды богослужения к умилостивлению высших сил совершаются публично на улицах и в часовнях; а потому повелено эдилям иметь строгий надзор за тем, чтобы молитвы воссылались только Римским богам и притом не иначе, как с обрядами завещанными от предков. Отмщение Веиентам отложено до следующего года, когда консулами были К. Сервилий Агала и Л. Папирий Мугилан. И тут религиозные верования воспрепятствовали немедленно объявить войну и послать войско; Римляне положили прежде отправить Фециалов с требованием возвратить награбленное. С Веиентами последнее сражение происходило у Номенты и Фиден; за тем последовало только перемирие, а не прочный мир. Срок перемирия окончился, но набег сделан был ими до его истечения. Фециалы были посланы: но речи их со старинными обрядами, завещанными от предков, остались без действия. Вслед за тем возникло было прение о том, достаточно ли для объявления войны сенатского декрета или нужно еще, чтобы он был утвержден в народном собрании? Трибуны настояли на том, чтобы консул представил вопрос о войне на благоусмотрение народного собрания, угрожая в противном случае воспрепятствовать производству набора. Во всех сотнях определено было начать войну. Простой народ и в том поставил на своем, что на следующий год не было консульских выборов.
31. Избрано четыре трибуна с консульскою властью, а именно: Т. Квинкций Пенн, бывший консул, К. Фурий, М. Постумий и А. Корнелий Косс. Последний остался начальствовать в городе; а трое произвели набор и с войском двинулись к Веиям. Их пример показал, как многоначалие вредно на войне. Каждый из начальников считал свое мнение лучшим и хотел поставить на своем, не уступая товарищу; таким образом неприятелю нетрудно было найти случай восторжествовать над ними. И действительно, Веиеаты напали на Римскую армию врасплох: один её начальник приказывал дать сигнал к вступлению в бой; а другие делали распоряжения к отступлению; войско наше в смущении было сбито неприятелем с позиции и принуждено искать убежища в, лежащем неподалеку, лагере. Таким образом урон был не так велик, как позор, причиненный поражением. Велика была печаль об этом в Риме; граждане его не привыкли быть побежденными, не хотели и слышать без презрения о трибунах и требовали диктатора; вся надежда государства, казалось, почивала на нем. Древние уставы религиозные требовали, чтобы консул только один мог назначать диктатора; но авгуры, посоветовавшись между собою, отменили этот устав. Трибун Л. Корнелий назначил диктатором М. Эмилия; а сам им назначен предводителем всадников. Таким образом, когда крайние обстоятельства государства потребовали поставить в голове его истинную доблесть, то граждане не обратили внимания на приговор цензоров и избрали правителя государства из дома, незаслуженно ими запятнанного. Веиенты, в упоении радости, разослали послов ко всем народам Этрурии, хвалясь, что они в одном сражении разбили трех Римских полководцев. Впрочем, Веиентам не удалось склонить эти народы Этрурии действовать за одно с ними; а множество охотников, привлеченных надеждою добычи, со всех сторон собралось к ним. Только один народ Фиденатов взбунтовался против Римлян и как бы считая необходимым начать войну преступлением, он избил новых поселенцев, как прежде умертвил наших послов и соединился с Веиентами. За тем вожди обоих народов советовались между собою, который из городов Вейи или Фидсны избрать центром военных действий. Фидены для того казались удобнее и потому, переправившись через Тибр, Веиенты перенесли войну в соседство Фиден. Ужас распространился в Риме. Войско было отозвано от Вейи: притом оно вследствие претерпенной неудачи упало в духе. Лагерем оно расположилось перед Колиннскими воротами; по стенам поставлены караулы; объявлено прекращение всех дел на форуме и лавки заперты. Город обратился на это время в вооруженный лагерь.
32. Диктатор созвал через герольдов, нарочно разосланных по улицам города, граждан, находившихся в смущении и страхе, стал говорить им в народном собрании с упреком: «как они сами к себе недоверчивы и слабы духом, что, понесши незначительное поражение и то не вследствие превосходства неприятеля и не вследствие трусости их войска, но по отсутствию единодушие в вождях, они теперь обнаруживают робость перед Веиентами, шесть раз побежденными и перед Фиденатами, город которых не раз был готовою добычею Римлян еще до приступа. И Римляне, и враги их все те же, какими они были прежде; тот же в них дух; те же силы телесные, то же вооружение. Да и он тот самый диктатор Ман. Эмилий, который прежде разбил у Полента соединенные войска Веиентов и Фиденатов, к которым присоединились еще Фалиски. А предводителем всадников и теперь А. Косс, тот самый, что в прошедшую войну, находясь в должности военного трибуна, умертвил Ларта Толумния, царя Веиентов, в виду обоих войск и внес царственную добычу в храм Юпитера Феретрийского. Потому–то пусть они помнят, что с ними всегда победа, триумфы, готовая от неприятеля добыча; неприятель же имеет на своей стороне преступное избиение послов, вопиющее нарушение народного права, умерщвление в мирное время Фиденатских поселенцев, нарушенное перемирие, седьмой уже раз предпринятое ими без успеха против Римлян восстание. Вступая в бой, пусть Римляне этого не забывают. Лишь бы только сойтись в поле с неприятелем, а то он диктатор вполне убежден, что не долго будет торжествовать неприятель вследствие претерпенного Римлянами поражения; а народ Римский испытает, кто ему и отечеству желал более добра, те ли, которые, мстя за ограничение власти цензоров, наложили пятно на его второе диктаторство или те, которые избрали его в третий раз диктатором.» Но произнесении установленных обрядами обетов, диктатор отправился в поход и стал лагерем от Фиден в тысяче пятистах шагах; правый фланг его войска упирался в горы, а левый в Тибр. Легату Т. Квинкцию Пенну приказал диктатор занять с войском горы и по гребню их занять возвышение, находившееся в тылу у неприятеля так, чтобы он этого не заметил. На другой день Этруски вышли из лагеря и расположились в боевом порядке, обнадеженные прежним успехом, полученным ими не столько вследствие боя, сколько разных других обстоятельств. Диктатор немного помедлил; но, получив известие от гонцов, что Квинкций уже занял возвышение, находившееся вблизи от крепости Фиденатов, велел войску двинуться вперед: ровным шагам пехота наша пошла на встречу неприятеля. Предводителю всадников диктатор внушил, чтобы он, не дожидавшись его приказания, не вступал в бой; а дожидался бы от него сигнала, который будет означать, что пора всадникам вступить в дело и, получив его, чтобы вступил в бой, имея в памяти свое единоборство с царем и царственную добычу, принесенную в дар Юпитеру Феретрийскому и в честь Ромулу. Легионы вступили в бой, дружно ударив на неприятеля. Римляне с ожесточением дрались, стараясь излить свое заслуженное негодование и месть на врагов, Фиденатов и Веиентов, в которых они видели грабителей, нарушителей всего священного, вероломно начавших войну до истечения перемирия, покрытых кровью беззаконно убитых ими послов и колонистов, ненадежных союзников, а робких на войне — как упрекали их наши воины, старавшиеся делом доказать всю степень своей к ним ненависти.
33. При первом натиске Римлян неприятель не устоял и подался назад. Вдруг ворога Фиден отворились и оттуда двинулся строй неприятелей, угрожавший нам новым и неслыханным дотоле способом сражения. Несметное множество неприятельских воинов, вооруженные факелами, изливавшими на них странный свет, бросились слепо, как бы в ослеплении безумия, на наше войско. Оно не могло не почувствовать некоторого страха при столь неслыханном дотоле способе сражения. Тогда диктатор, дав сигнал предводителю всадников Квинкцию с его отрядом, состоявшим из конницы, с занятого им возвышения вступить в дело, сам бросился на левое свое крыло, которое подалось было испуганное огнем; громким голосом закричал он воинам: «Неужели вы, как рой беззащитных пчел, уступая дыму, оставите вашу позицию врагу безоружному: неужели меч уступит огню? Почему вы, если дело должно решиться огнем, а не мечом, не вырвете из рук врагов факелы и не обратите их против них же самих? Римляне, имея в памяти ваше славное имя и подвиги мужества предков ваших и вас самих, обратите пожар, врагом раздутый, на его же главу и огнем им зажженным разрушьте город Фидены, так во зло употребивший ваши к нему благодеяния. Отмстите за вопиющие к вам кровь ваших послов и колонистов и еще недавно разграбленные пределы ваши.» Слова Диктатора дали новый толчок всему нашему строю: воины наши частью поймали на лету брошенные в них факелы, частью вырвали их из рук неприятелей; оба строя таким образом вооружились огнем. Предводитель всадников употребил в дело со своей стороны новой способ боя; он приказал своим всадникам разнуздать коней и сам, впереди всех, на невзнузданной лошади, пришпорив её, бросился в средину неприятелей; за ним последовала вся конница и ударила на неприятеля. Поднявшаяся вследствие атаки конницы пыль, вместе с дымом, ослепила и людей и коней; впрочем последние не оробели нисколько от огня, как первые. Где ни проходила конница наша, так мяла она неприятелей, как на ниве непожатый хлеб. Вдруг раздались новые клики: с удивлением услыхали их обе сражавшиеся стороны. Тут диктатор закричал своим: «это Квинкций и наши ударили на неприятеля с тылу» и сам с удвоенными военными кликами усиливает натиск на неприятеля. Таком образом Этруски попали между двух наших армий, теснивших их одна спереди и другая с тылу и должны были в одно и то же время иметь дело и с нашею пехотою и с конницею. Путь к бегству был им прегражден и в лагерь и в горы, вследствие неожиданного для них появления неприятеля, а наша конница, рассеявшись в вольном беге по своему полю сражения, отовсюду грозила опасностью. Тогда Веиенты нестройными толпами устремились к Тибру; а что осталось из жителей, — Фиден к своему городу. Бегство их не спасло ни тех, ни других от избиения: одни гибли на берегу; других, сброшенных с берега, приютили волны, ужас и усталость неприятелей влекли ко дну и тех из них, которые умели плавать; немногим удалось переплыть на противоположный берег. Фиденаты в бегстве через лагерь устремились к городу; туда же последовало за ними по пятам преследовавшие их Римляне; особенно составлявшие отряд Квинкция, только что перед тем спустившийся с гор; еще недавно вступив в дело воины его еще не чувствовали усталости.
34·. Войны Римские вместе с бегущим неприятелем проникли в город и заняв стены, дали оттуда своим знать, что город взят. Диктатор увидал это тогда, когда уже входил в оставленный неприятелем лагерь; остановив своих воинов, уже собиравшихся разойтись по лагерю для отыскания добычи, надеждою на большую добычу, которая ожидает их в город, он их повел к городским воротам. Без труда проникнув в них, он двинулся вслед за толпами бегущих в самую крепость. Потеря неприятеля убитыми в городе была не менее понесенной им в сражении; оставшиеся в живых неприятельские войны побросали оружие и сдались диктатору на одном только условии — пощадить их жизнь. Город и лагерь преданы разграблению. На другой день воины наши от всадника до сотника взяли себе по одному пленному по жребию; особенно отличившиеся мужеством получили право взять двоих; прочие были проданы с аукциона. За тем диктатор возвратился в Рим с войском, увенчанным славою победы и обремененным добычею, он вошел в город с почестями триумфа. По прибытии в город диктатор приказал предводителю всадников немедленно сложить с себя должность; а сам потом отказался от своей на шестнадцатый день по вступлении, оставив государство спокойным, тогда как в то время, когда он принял власть, оно было угрожаемо войною и находилось в опасности. В некоторых летописях сохранилось известие о происходившем будто бы под Фиденами сражении на реке с Веиентами; но дело это трудное и невероятное: и в настоящее время река там не довольно широка для этого, а в то время, по дошедшим к нам древним известиям, она была еще уже. Надобно полагать, что тщеславие украсило названием сражения на воде то, что вероятно несколько судов, поставленных для воспрепятствования переправ через реку, имели схватку с неприятелем.
35. В следующем году во главе правительства стояла военные трибуны, облеченные консульскою властью. То были Л. Семпроний Атратин, Л. Квинкций Цинциннат, Л. Фурий Медуллин, Л. Горации Барбат. Веиентам дано перемирие на двадцать лет, а Эквам только на три, хотя они просили его на больший срок. Внутри государства также было все спокойно. Следующий год, не ознаменованный ни военными действиями извне, ни волнениями внутри государства, остался в памяти потомства празднованием игр, вследствие обета данного в прошлую войну. Они особенно были замечательны по пышности обнаруженной трибунами и по большому стечению чужестранцев. Трибунами с консульскою властью в этом году были Ап. Клавдий Красс, Сп. Навтий Рутил, Л. Сергий Фиденат, Секст Юлий Юл. Особенно довольны остались радушием и гостеприимством своих хозяев гости из чужестранцев, тем более для них приятными, что они прибыли на праздник с ведома своих правительств. По окончании игр трибуны народные говорили к народу возмутительные речи — в них они его пеняли: «что он, питая какое–то раболепное почтение к тем, кого следовало бы ему ненавидеть, сам себя осуждает на вечное рабство. Не только не дерзает он возвысить свои надежды до получения участия в назначении консулов, чего прежде он было домогался, но и при выборах трибунов военных (на каковую должность имеют равное право и патриции и плебеи), простой народ вовсе не имеет в виду тех, которые ревностно ему служат. А потому пусть он и не удивляется, если он находит мало защитников своих интересов: в тех делах не щадят трудов и переносят опасности, где в награду ожидает почесть и явная выгода. Чем выше предложенная награда, тем на большие усилия и пожертвования готовы будут люди для её достижения. Если и случается, что какой–нибудь трибун народный, забыв все, слепо бросается на борьбу за интересы народа, то ждет его великая опасность, а награды никакой. Пусть же он знает наверное, что в этом случае навлечет он на себя непримиримую ненависть патрициев, против которых он станет действовать; а от простого народа, за дело которого сражался он, вотще бы он стал ждать или требовать какой–нибудь почести в награду за труды и опасности. Великие таланты являются и развиваются только при сильном поощрении; самые простолюдин возвысится и облагородится в собственном мнении, когда он увидит, что перестал быть предметом пренебрежения. Наконец не худо бы на том или другом из плебеев испытать, способны ли они иметь в своих руках высшую власть, или надобно будет считать за необыкновенное, выходящее из обыкновенного порядка вещей явление — если из среды черни явится человек с умом и характером. Домогались было сначала должности военного трибуна люди, хотя не знатные родом, но заслужившие известность и вне отечества и внутри его; но в первые же года искательство их встречено было насмешками и ругательствами патрициев, так что наконец надоело и плебеям быть предметом посмеяния. И так лучше отменить самый закон о назначении трибунов как из патрициев, так и из черни; ибо что пользы в том праве, которым пользоваться невозможно. Лучше же пусть будет возможность винить несправедливость закона, чем считаться недостойными пользоваться правами им предоставленными.»
36. Такие речи трибунов народных встречаемы были одобрением со стороны народа. Вследствие этого некоторые из плебеев обнаружили желание искать должности военного трибуна; они обещались в случае достижения высшей власти сделать некоторые распоряжения, выгодные для черни. Так подана была надежда на раздел полей и устройство новых поселении; а также на обложение поземельных владельцев платежом в казну, имеющим идти на жалованье войску. Трибуны военные, видя это, улучили удобное время, когда в городе почти не было граждан и созвало сенаторов, предупредив их заранее тайно о времени совещания. Сенат в отсутствии трибунов народных издал определение такого рода: — «вследствие дошедшего слуха о том, будто Вольски двинулись для грабежа в землю Герников, трибунам военным предписывается отправиться для исследования на месте справедливости этого слуха и вместе произвести на следующий год консульские выборы.» Отправляясь из города, военные трибуны оставили начальником (префектом) города Ап. Клавдия, сына того, который был децемвиром, молодого человека энергического и взросшего с детства в ненависти к простому народу и его трибунам. Таким образом трибунам народным нельзя уже было состязаться ни с трибунами военными, виновниками вышеупомянутого сенатского декрета, по случаю их отсутствия, ни с Ап. Клавдием, потому что дело уже было кончено.
37. Консулами избраны К. Семпроний Атратин и К. Фабий Вибулан. В этом году, по свидетельству летописей, случилось событие замечательное, хотя не относящееся прямо к нашей истории: Самниты овладели городом Этрусков Вултурном, известным ныне под названием Капуи; последнее этот город получил или от вождя их Каписа или, что всего вероятнее, от окружающих его ровных полей. Случилось же это так, что Самниты сначала изнурили жителей Вултурна беспрерывными военными действиями, втерлись в пользование половиною их города и полей; а раз в праздничный день, когда жители Вултурна были отягчены винными парами и сном, Этруски избили их в ночное время. Это событие уже случилось, когда в Декабрьские иды вышепоименованные консулы вступили в отправление должности. Посланные для исследования справедливости известия о вооружении Вольсков, возвратились с донесением, что война с Вольсками неизбежна. В то же время послы Латинов и Герников принесли известие: «никогда еще дотоле Вольски не были так внимательны ни к выбору вождей и к набираемому войску. Общий голос народный твердит, что или надобно беспрекословно принять иго Римлян, отбросив навсегда оружие и мысль о войне, или сравняться в мужестве, терпении и дисциплине с народом, с которым у них идет борьба о власти.» Эти слухи были основательными; впрочем они не произвели никакого особого впечатления на сенат; а К. Семпроний, которому досталось по жребию вести войну с Вольсками, слишком положился на то, что счастие постоянно будет сопровождать знамена Римские и, будучи убежден, что, предводитель победоносного войска, он имеет дело с неприятелем уже столько раз побежденным, действовал опрометчиво и неосторожно; так что дисциплина Римская строже соблюдалась в войске Вольсков, чем в нашем. Счастие, как почти всегда бывает, перешло на сторону достойнейшего. В первом сражении, принятом Семпронием безо всяких мер осторожности и благоразумия, в боевой линии нашей не было резервов и конница поставлена не у места. Когда началось сражение, военные клики уже показали, на чьей стороне будет успех: неприятель огласил воздух дружными и громкими кликами: клик же Римских воинов был слаб, недружен, не ровен и не однократно вминаемый, показывал их недоверчивость к собственным силам. Тем сильнее теснил наших неприятель, сверкая мечами, ломясь грудью вперед: наши же воины в нерешительности озирались кругом, как бы ища помощи и теснились друг к другу. Инде знамена наши, остававшиеся впереди, были оставляемы защитниками, а в другом они приняты внутрь рядов. Впрочем, победа неприятеля была еще не полная и с нашей стороны не было еще совершенного бегства; Римляне довольствовались собственною обороною, не думая отвечать врагу нападением. Знамена Вольсков подвигались вперед, воины их ломились в наши ряды; но давая себя убивать, наши воины еще не бежали.
38. Уже на всех пунктах Римляне начали отступать; тщетны были и убеждения и угрозы консула Семпрония. Власть и величие её не производили более никакого действия и совершенное бегство наших было бы неизбежно, если бы не присутствие духа Секста Темпания, десятника всадников; видя совершенное расстройство наших, он нашелся в такой крайности. Громким голосом закричал он: «всадники, кому из вас дорога честь и безопасность отечества, слезайте с коней.» Приказание его было исполнено, как бы произнесенное самим консулом. «Если — закричал Темпаний, обратясь к товарищам — мы не удержим напор неприятеля, то отечество погибло. Мое копье да служить вам знаменем. Покажите и своим и чужим, что когда вы на конях, нет всадников, которые могли бы вам противиться, а когда спешитесь, то не уступите никакой пехоте.» Радостными криками ответили войны на эти слова; тогда Темпаний повел их, держа высоко к верху копье. Куда бы ни двинулись наши спешившиеся всадники, везде открывают они себе путь; на всех пунктах, где наши особенно были теснимы неприятелем, они остановили его напор. Везде, где они действуют, успех их сопровождает и если бы эта горсть храбрых могла поспеть везде, то неприятель неминуемо должен был бы обратиться в бегство.
39. Видя невозможность противиться нашей спешившейся когорте, вождь Вольсков отдает приказание, чтобы перед нею везде расступались ряды для того, чтобы, когда она увлекаемая храбростью занесется далеко, то отрезать ее от остального Римского войска. Так и случилось, и всадники наши были окружены неприятелем; густые толпы его теснились там, где они только что прошли. Консул и легионы, не видя отряда, еще недавно послужившего для них спасением, и опасаясь, как бы он не погиб жертвою своей храбрости, двинулись вперед наудачу. Вольски разделились на две части: одна выдерживала напор консула и легионов; другая теснила Темпания и всадников. Последние тщетно пытались было прорваться к своим; наконец, видя бесполезность своих усилия, они удалились на одно возвышение, отбиваясь от неприятеля и жестоко мстя ему. Сражение продолжалось до наступления ночи. Консул со своей стороны на всех пунктах сопротивлялся неприятелю, не уступая ему, пока темнота прекратила военные действия. Успех был нерешительный с обеих сторон, но такой страх овладел и тем и другим войском вследствие неизвестности последствий боя, что оба, оставив раненых и большую часть тяжестей, удалились в горы, как бы сознавая себя побежденными. Впрочем, холм, на котором нашла убежище наша конница, был осаждаем неприятелем за полночь. Когда же отряду, окружавшему холм, пришло известие, что главное войско оставило лагерь, то и он, считая своих побежденными, в страхе обратился в беспорядочное бегство. Темпаний, опасаясь засады, до рассвета держал своих под оружием. Потом, в сопровождения немногих воинов, отправился он на поиски и узнал от раненых неприятелей, что Вольски оставили свой лагерь. В радости отвел он своих с холма и пошел к лагерю консула. Там он нашел ту же пустоту и беспорядок, что и в неприятельском лагере; опасаясь, как бы Вольски, разуверясь в своей ошибке, не возвратились назад, Темпаний, забрав сколько мог с собою раненых, двинулся к городу ближайшим путем, не зная о направлении, принятом консулом с его армиею.
40. В Рим уже достиг слух о неудачном сражении и о бегстве нашего войска из лагеря. Особенно жалели и оплакивали всадников, как их семейства, так и все граждане. Консул Фабий расставил караулы перед городскими воротами вследствие страха, овладевшего умами жителей. Когда показались вдали всадники, то сначала они были предметом опасения по неизвестности кто бы это было; но когда они были узнаны, то до того сильна была радость, произведенная их прибытием, что граждане в восторге поздравляли друг друга с благополучным прибытием всадников победителей. Семейства, дотоле оплакивавшие своих, вышли к ним на встречу Жены и матери, забыв от радости приличия, бежали на встречу пришедшим воинам и предавались душею и телом всем восторгам свидания. Трибунам народным показалось благоприятным случаем, пользуясь общим негодованием против Семпрония, возобновить нападки на М. Постумия и Т. Квинкция, которых они позвали на суд за неудачные военные действия под Веиями. Созвав народное собрание, трибуны в сильных выражениях говорили, что вследствие безнаказанности вождей, наменявших отечеству под Веиями, и посланный против Вольсков консул действовал предательски, отдав на жертву неприятеля храбрейших всадников и постыдно бежал из лагеря. Один из трибунов К. Юлий, призвав Темпания, стал его спрашивать перед народным собранием: «Скажи нам, Секст Темпаний, твое мнение о том, во время ли консул К. Семпроний вступил в битву, поставил ли он где следует резервы и вообще исполнил ли он долг благоразумного и предусмотрительного вождя!» А когда легионы уже были побеждены и ты по собственному побуждению спешил всадников и занесся далеко в средину неприятелей, то поспешил ли консул сам или послал ли к тебе воинов на выручку? Да и на другой день подумал ли кто о тебе? Не собственною ли доблестью ты и твоя когорта достигли нашего лагеря? Нашли ли вы там консула или его войско? Не встретили ли вы только немногих раненых воинов? Во имя твоей храбрости и преданности отечеству, в которых оно в теперешнюю войну нашло единственную защиту, заклинаю тебя, отвечай нам на эти вопросы, а равно скажи нам: где теперь К. Семпроний, где наши легионы? Ты ли оставил консула и войско, или они тебя выдали? Должны ли мы считать себя победителями или побежденными?»
41. Темпаний — как сохранилось о том известие — отвечал речью безыскусственною; но такою, какой следовало ожидать от опытного воина, не выставлял он себя и не радовался ошибкам другого: «О военных способностях К. Семпрония не ему судить, простому воину, о своем начальнике; произнес о них свое мнение народ Римский, удостоив его на выборах звания консульского. И потому не может ничего сказать он о военных распоряжениях консула; для этого нужно много знания и опытности, которых он не признает за собою. Впрочем, чему он сам был свидетелем, то может сообщить; а видел он, пока неприятель не окружил его, что консул был в первых рядах войска, ободрял своих, не прятался от стрел неприятельских и сам сражался как простой воин»: далее не мог он ничего видеть. Впрочем, шум и звук оружия в той стороне давал ему знать, что бой продолжался до ночи; и он того мнения, что консулу невозможно было сквозь густые толпы неприятелей проникнуть до занятого им возвышения. Где находится в настоящее время войско, он не знает, но полагает, что как он, теснимый отовсюду неприятелем, искал защиты в условиях местности, так и консул для безопасности своего войска отвел его в места, где не могла угрожать ему опасность. Притом он того убеждения, что дела Вольсков не в лучшем положении, как и Римлян. Общее замешательство и смятение условлены были случайностью и наступлением ночного времени.» Речь свою Темпаний заключил просьбою отпустить его скорее домой, потому что он едва держится на ногах от усталости и изнеможения вследствие ран. Просьба Темпания была немедленно исполнена и он возвратился домой, осыпанный похвалами граждан сколько за храбрость, столько за высокую умеренность. Пока это происходило, консул по Лавиканской дороге был уже у храма Спокойствия. На встречу войску отправлены были телеги и вьючные животные, которые и привезли в город воинов, изнемогших вследствие сражения и похода, продолжавшегося всю ночь. Вскоре после того вошел в город и консул; он, всеми силами отклоняя от себя вину, превозносил похвалами Темпания. В это время, когда граждане были опечалены неудачными военными действиями и сильно раздражены против вождей, им предложено было судить М. Постумия, находившегося в походе против Веий в должности военного трибуна с консульскою властью. М. Постумий присужден к штрафу в 10,000 полных асс. Что же касается до Т. Квинкция, товарища Постумиева, то его все трибуны оправдали вследствие того, что он, будучи консулом в походе против Вольсков под начальством диктатора Постумия Туберта и легатом в походе против Фиден под начальством другого диктатора Мам. Эмилия, действовал счастливо и удачно; притом же он всю вину свалил на своего, уже заранее в общем мнения граждан осужденного, товарища. Много в этом деле принесла Т. Квинкцию пользы славная память отца; уже дряхлый старец Капитолин. Квинкций, обходя граждан, умолял их избавить его (а ему осталось — так он говорил — очень немного жить) от необходимости быть на том свете вестником Цинциннату осуждения его сына.
42. Простой народ в должность трибунов избрал заочно: Секста Темпания, А. Селлия, Секста Антистия и Сп. Ицилия; их же всадники, по предложению Темпания избрали в сотники. Сенат, вследствие того, что действия Семпрония сделали ненавистным для граждан консульское звание, повелел произвести выборы военных трибунов с консульскою властью; набраны в эту должность Л. Манлий Капитолин, К. Антоний Меренда и Л. Папирий Мугиллан. С самого начала году трибун народный, Л. Гортензий, позвал на суд К. Семпрония, бывшего в прошлом году консулом, Его четыре трибуна умоляли, в виду народа Римского, чтобы он оставил в покое их вождя, которого вся вина заключалась в переменчивости счастия. Гортензию неприятно было это противоречие; он полагал, что это делают испытание его твердости, и что просьбы товарищей его только для виду; а что Семпроний надеется на их заступление и защиту. А потому, обратясь к подсудимому, он его спрашивал: с где этот гордый дух патриция, где уверенность в справедливости и чистоте действий? Бывший консул ищет защиты под сенью власти трибунов.» К товарищам обратясь. Гортензий говорил им: «Как вы поступите, если я стану судить его? Неужели вы сами стесните права народа и обессилите власть трибунов?» Тогда трибуны отвечали: что народ Римский имеет полную власть не только над Семпронием, но и над всеми. Мысль идти против его приговора или стеснить его — далека от них, но, буде просьбы их останутся без уважения, они облекутся в печальное одеяние вместе с подсудимым, который был для них вместе и начальником и отцом.» Тогда Гортензий сказал: «не допущу я, чтобы народ Римский видел своих трибунов в печальном одеянии. Оставляю мой иск против К. Семпрония, если он умел, быв вождем, до такой степени снискать расположение своих подчиненных.» Как благородные чувства четырех трибунов, так и уступчивость Гортензия на их основательные просьбы, были равно приятны и простому народу и сенату. Счастие не долго благоприятствовало Эквам, которые победу Вольсков, находившуюся и то под большим сомнением, сочли за свою.
43. На следующий год консулами были Кн. Фабий Вибулан и Т. Квинкций Капитолин, сын Капитолина. Войну с Эквами по жребию досталось весть Фабию; но он ничего замечательного не сделал. Едва показался в поле беспорядочный строй войска Эквов, как при первом нападении вашего войска обратился в бегство, так что консулу не много чести принесла эта легкая победа. Вследствие этого, его не удостоила полного триумфа, но дозволили ему войти в город с почестями малого триумфа (овации), за то, что он по крайней мере загладил впечатление несчастного дела Семпрониева. Хотя война окончилась скорее и легче, чем ожидали: однако в город неожиданно вспыхнули сильные несогласия между патрициями и простым народом после долговременной тишины. Поводом был вопрос об увеличении вдвое числа квесторов. Консулы предложили к великому удовольствию патрициев закон, чтобы на будущее время было четыре квестора: два должны были находиться в городе, а два находиться при консулах для доставления предметов нужных для войны. Патриции сильно поддерживали предложение консула. А трибуны народные потребовали, чтобы часть квесторов избиралась из среды простого народа. Сначала и консулы и патриции не соглашались вовсе ни на какие уступки; но потом предоставляли было право простолюдинам участвовать в выборе квесторов в такой же мере, как то допущено в выборах военных трибунов. Видя же, что простой народ не довольствуется и этою уступкою, консулы свое предложение об увеличении числа квесторов взяли назад. Тогда трибуны от себя его предложили, и вместе другие проекты законов, служившие источником возникших смут. Сенат хотел назначить выборы консульские, а не военных трибунов; но трибуны своим правом вмешательства не допускали состояться сенатскому декрету. Таким образом, по истечении срока консульской власти, во главе государства стал временный правитель; но и его выбор стоил больших усилий вследствие того, что трибуны не давали патрициям собираться вместе. Большая часть последовавшего затем года истекла в бесплодных состязаниях новых трибунов народных с правителями: то трибуны не давали патрициям собраться вместе для выбора правителя, то правом вмешательства не допускали правителя издать сенатский декрет о том, чтобы были произведены консульские выборы. Наконец А. Папирий Мугиллан, быв избран временным правителем, стыдил то трибунов народных, то патрициев. Он говорил: «что отечеству, брошенному на произвол судьбы своими сынами, остается только надеяться на покровительство и заступление высших сил. Рука их непосредственно видна в том, что Веиенты соблюдают перемирие, а Эквы действуют нерешительно. Если бы вдруг угрожала опасность, то неужели отечеству погибнуть за неимением начальства из патрициев? Неужели некому будет ни произвести набор, ни вести воинов против неприятеля? Во внутренних смутах хотите вы найти средство отразить войну извне? Но если она случится в одно время с нашими раздорами, то и боги бессмертные не отсрочат час его гибели. Не лучше ли водворить в государстве спокойствие взаимными уступками: патриции пусть согласятся на выбор в настоящее время трибунов с консульскою властью; а трибуны народные пусть не препятствуют народу вольными голосами избирать квесторов по его благоусмотрению из среды патрициев и простого народа.»
44. Сначала состоялись выборы военных трибунов; в эту должность выбраны четверо и все патриции, а именно: Л. Квинкций Цинциннат в третий раз, Л. Фурий Медуллин во второй, М. Манлий и А. Семпропий Атратин. Последний открыл выборы квесторские; в числе искателей из плебеев были сын Антистия, трибуна народного, и брат другого трибуна Секста Помпилия; но, несмотря на усилия их, народ избрал в квесторы тех, которых отцы и деды были консулами. Трибуны народные пришли в сильное негодование вследствие такого торжества аристократии; особенно Помпилий и Антистий были взбешены таким пренебрежением к их родственникам. Они говорили в речах: «Что бы это значило? Несмотря ни на их услуги, ни на оскорбления со стороны патрициев, ни на право, предоставленное законом, прежде не допущенное, из среды простого народа не только никто не попал в число трибунов военных, но и квесторов. Тщетны были просьбы отца за сына и брата за брата, людей занимающих священную должность трибунов народных, защитников прав вольности народа. Нет сомнения, что А. Семпроний при производстве выборов поступил злонамеренно; ему надобно приписать оскорбление, в лице его представителей нанесенное простому народу.» Но так как самого А. Семпрония нельзя было коснуться как вследствие его невинности, так и занимаемой им должности, то трибуны народные излили свое негодование на К. Семпрония, двоюродного брата А. Семпрония Атратина и вместе с М. Канулеем позвали его на суд за постыдное ведение войны с Вольсками. Вместе с тем те же трибуны внесли в сенат закон о раздел полей. Так как самым упорным противником этого закона был К. Семпроний, то трибуны действовали в том расчете, что буде, как и случилось, он, находясь под судом, перестанет противиться закону с прежним ожесточением, и таким образом уронит себя в глазах патрициев. Если же бы он, К. Семпроний, продолжал противодействовать закону по–прежнему, то он навлек бы тем негодование простого народа, которое дорого бы ему стоило в день суда. Впрочем, Семпроний остался при своем мнении и предпочел лучше действовать к собственному вреду, чем к общественному; а потому он просил сенат: «не допускать никакой уступки простому народу, как бы его задабривая в пользу трех трибунов. Дело не в том, чтобы наградить простолюдинов землею, но чтобы иметь повод к его осуждению. Впрочем, он готов с твердостью перенести угрожающую ему бурю; и сенат ни для него и ни для кого не должен жертвовать общественною пользою, щадя одного человека.» Когда наступил день суда, то А. Семпроний не с меньшею твердостью защищал свое дело; но, несмотря на все усилия патрициев расположить народ в его пользу, он был присужден к штрафу в пятнадцать тысяч асс. В этом году Постумия Весталка должна была оправдываться в обвинении в безнравственном поведении; уличена она не была, но подала сильный повод подозревать ее излишнею заботливостью о своей наружности и правилами более вольными, чем какие следовало бы иметь девице. По тщательному исследованию, она была оправдана; великий первосвященник, согласно мнения жреческого коллегия, внушил ей быть осторожнее в поведении и заботиться на будущее время более о святости жизни, чем о своей наружности. В этом году жители Кампании взяли город Кумы, находившийся дотоле во власти Греков. В следующем году были избраны военные трибуны с консульскою властью: Агриппа Менений Ланат, П. Лукреций Трицинитин, Со. Навций Рутил.
45. В этом году угрожала было Риму страшная опасность: но он ее избег покровительством счастия. Рабы сделали между собою заговор зажечь город в разных местах с целью, когда внимание граждан будет обращено на утушение пожара и спасение собственности, овладеть с оружием в руках крепостью и Капитолием. Юпитер предупредил нечестивые замыслы: двое из рабов донесли о заговоре и виновные была казнены. Доносчикам даны в награду из общественной казны десять тысяч тяжелых асс, деньги по тому времени весьма большие и притом дарованы им же права вольности. Между тем Эквы готовились к войне и по слухам, заслуживавшим вероятия, к ним готовы были присоединиться еще новые враги, Лавикане. Римляне уже свыклась с почти ежегодно возобновлявшимися военными действиями Эквов, как с необходимым злом. Послы, ездившие в Лавикан, привезли оттуда ответ, из которого можно было заключить, что если война в настоящее время с ними и не неизбежна, то и мир с ними непрочен. А потому Тускуланам поручено иметь внимательное наблюдение над тем, чтобы со стороны Лавикан не произошло какой нечаянной опасности. Во вновь наступившем году трибунами с консульскою властью избраны: Л. Сергий Фиденат, М. Папирий Мугиллан и К. Сервилий, сын того самого Сервилия Приска, который, находясь в должности диктатора, взял Фидены. К новым трибунам прибыли послы из Тускула; они принесло известие, что Лавикане взялись за оружие и, соединясь с войском Эквов, произвели опустошения в земле их Тускулан и стали лагерем у Альгида. По получении этого известия объявлена война Лавиканам. Состоялись сенатское определение такого рода: два трибуна должны были отправиться на войну, а третий оставаться в Риме для нужных распоряжений. Эго сенатское определение подало повод к сильным спорам между трибунами, каждый из них добивался чести идти на войну, считая низким для себя оставаться в городе. С удивлением и неудовольствием смотрели патриции на такой неприличный спор. Тут К. Сервилий сказал: «если ни уважение к этому месту, ни любовь к отечеству не может положить конец этому состязанию, то я его окончу правами отцовской власти. Мой сын не в очередь пусть остается в городе. А дай Бог, чтобы те, которые с таким упорством домогаются начальства на войне, при ведении её обнаружили в своих распоряжениях более благоразумия и единодушия!»
46. Положено призвать к набору не всех граждан способных носить оружие, но избраны для этого десять триб и молодые люди из них составили войско, которое повели в поход два трибуна. Честолюбие их, побуждавшее ко взаимным спорам, когда они находились в Риме, в поле послужило поводом еще к большим между ними неприятностям. Каждому мнение его казалось лучшим и ни за что не хотел он согласиться с мнением товарища, и тот и другой хотели вести войну по своему, и заботились они только об исполнении каждый им отданных приказаний. Вследствие этого они показывали взаимное друг ко другу пренебрежение, да и сами извлекли на себя общее презрение. Едва легаты их успели усовестить чередоваться в начальстве войском через день. Когда в Риме узнали о несогласиях между нашими вождями, то К. Сервилий, которому и лета его и долговременная служба, даже опытность, молил богов бессмертных о тем, чтобы распри военных трибунов в настоящем случае не имели худших последствий, чем те несогласия вождей наших, которые окончились поражением неизбежным. Сервилий приказал сыну набирать воинов и запасать оружие. Предчувствие Сервилия оказалось основательным. Наше войско, под предводительством Л. Сергия, которому в этот день досталось начальствовать, преследуя неприятеля, притворно отступавшего, и льстясь пустою надеждою овладеть его лагерем, подошло под самые его укрепления, в местность для него весьма неблагоприятную. Вдруг Эквы, ударив с лагерного валу всеми силами на наших. сбили их, теснили и гнали, чем нанесли ему огромный урон. С трудом даже наше войско в этот день отстояло свой лагерь; а на другой, когда неприятель обступил его кругом, оно в задние ворота искало спасения в постыдном бегстве. Вожди, легаты и храбрейшие воины, окружавшие военные значки, удалились в Тускул; а остальные рассеялись по полям в беспорядочном бегстве и достигнув Рима принесли туда известие преувеличенное о претерпленном поражении. Впрочем, оно не произвело ни сильных опасений, ни больших смут вследствие того, что умы были к тому подготовлены; притом благоразумными распоряжениями военного трибуна, остававшегося в городе, уже приготовлены были запасные войска на случай опасности. По приказанию консула младшие сановники блюли за спокойствием в городе, а нарочные гонцы поспешно возвратясь принесли известие, что вожди наши и остатки войска находятся в Тускуле; а неприятель не двигался вперед с занятой им позиции. Особенно ободрило умы граждан то, что по сенатскому определению диктатором назначен К. Сервилий Приск, человек, уже не раз в бурные времена доказавший на опыте отечеству свое благоразумие и предусмотрительность, которые не обманули его и в настоящем случае, когда он один из всех предсказал будущее несчастное окончание похода военных трибунов. Назначенный в должность диктатора сыном своим, он по одним известиям избрал его предводителем всадников; а по другим Агалу Сервилия и с вновь набранным войском двинулся в поход; в Тускуле присоединил он к себе остатки прежней армии и остановился лагерем в двух милях от неприятельского.
47. Как обыкновенно случается, успех сделал Эквов самонадеяннее и прежняя оплошность Римлян перешла к ним. Диктатор начал сражение: атакою конницы расстроив передние ряды неприятеля, он потом поспешно двинул на них пехоту легионов; одного значконосца, шедшего не довольно поспешно, диктатор убил собственною рукою. Эквы невыдержали дружного нападения Римлян, горевших рвением загладить стыд недавнего поражения; сбитые на всех пунктах, они в поспешном бегстве искали спасения в лагерь, но он взят нашими во время еще меньшее, чем сколько продолжался бой в открытом поле. По взятии лагеря, диктатор отдал его воинам на разграбление. Всадники, отправленные в погоню за неприятелем, возвратясь донесли, что все Лавикане и большая часть Эквов, бежав с поля сражения, нашли убежище в Лавикаве; на другой день диктатор повел войско к этому городу и, окружив его со всех сторон, взял приступом с помощью лестниц и отдал его на разграбление. Затем диктатор отвел покрытое славою войско свое в Рим и на восьмой день по избрании, сложил с себя звание диктатора. Сенат весьма благоразумно поступил, предупредив предложение трибунов о разделе отнятых у неприятеля земель; он определил значительным большинством отправить поселенцев в Лавикан, в числе тысячи пятисот; каждому назначено по две десятины. По взятии Лавика избраны военные трибуны с консульскою властью: Агриппа Менений Ланат, Л. Сервилий Структ и П. Лукреций Трицинитин, все трое вторично, а Сп. Рутилий Красс в первый раз. На следующий за тем год избраны военными трибунами с консульскою властью: А. Семпроний Атратин в третий раз и два во второй, М. Папирий Мугиллап и Сп. Навций Рутил. В течение этих двух лет государство было спокойно извне, а внутри волновалось вследствие предложений, сделанных трибунами народными о разделе полей.
48. Виновниками волнения были Спурий Мецилий и Метилий; первый из них выбран был трибуном народным в четвертый раз, а второй в третий раз, оба заочно. Он предложил проект закона о переделе поголовно между всеми гражданами земель, отнятых у неприятеля; по этому большая часть земель патрициев отошла бы в общественную собственность; так как самый Рим основан на завоеванной почве, то в его области не было клочка земли. который не был бы завоеван оружием и только участки, простолюдинам принадлежащие, достались им или по публичной продаже или по нарезке от правительства. Казалось, вследствие этого проекта, должна была вспыхнуть самая ожесточенная борьба между патрициями и простым народом. Тщетно военные трибуны придумывали против неё средство: ни совещания в сенате, ни рассуждения первых лиц, нарочно для того собиравшихся, не приносили в этом случае пользы. Тогда Ап. Клавдий, внук знаменитого децемвира, младший по летам из сенаторов, сказал, как передают историки: «Он укажет на совет, честь выдумки которого принадлежит его роду. Прадед его Ап. Клавдий указал сенату единственное средство остановить требования трибунов, вооружив их одного против другого. Не трудно людей, только что вступивших на служебное поприще, увлечь примером первых лиц в государстве, особенно если они, забыв на время гордость, станут говорить языком, сообразным с требованием обстоятельств. Их убеждения также зависят от случая. Видя, что товарищи их своим предложением упредили их в искательстве расположения черни, остальные трибуны, ничего не ожидая более с этой стороны, охотно перейдут на сторону сената и почтут за честь быть в хороших отношениях с патрициями через первых лиц этого сословия.» Речь Ап. Клавдия была встречена общим одобрением сената. Особенно превозносил похвалами молодого Аппия К. Сервилий Приск, говоря, что он достойный потомок своих знаменитых предков. Сенат положил, чтобы каждый из сенаторов взял на себя обязанность, какими бы то ни было средствами, отвлечь трибунов от предложеного проекта и побудить их восстать против него. Когда сенат разошелся, то трибуны были осаждены так сказать первыми лицами в государстве; они не щадили ни обещаний, ни лести в этом случае, и наконец убеждениями своими и советами склонили шесть трибунов на свою сторону. Приготовив таким образом все, сенат нарочно собрался на другой же день. Ему доложено о покушениях Метилия и Мецилия ниспровергнуть общественный порядок, действуя на простой народ средствами соблазна и подкупа, могущими иметь самые гибельные последствия. Тут знатнейшие из сенаторов говорили речи в том смысле, что нет другого средства и иной надежды выйти из затруднительного положения, как сделать воззвание к трибунам, прося их помочь в столь крайнем положении государству, которое прибегает под их защиту и покровительство как бы бедный гражданин, не имеющий ни откуда помощи. Честь и слава будет трибунам, если они будут иметь довольно твердости воспротивиться неблагонамеренным замыслам своих товарищей и тем обеспечат внутреннюю безопасность и согласие между сословиями. Все сенаторы прошли в движение и со всех сторон раздавались крики, призывавшие трибунов на помощь. Когда все опять успокоилось, то среди общей тишины трибуны народные, подготовленные еще накануне просьбами сенаторов, объявили, что так как по мнению сената предложение, сделанное их товарищами, клонится к вреду государства и к нарушению общественного спокойствия, то они ему воспротивятся. Сенат определил высказать этим трибунам народным свою признательность. Трибуны, предложившие проект закона, созвав народное собрание, говорили ожесточенные речи против несогласившихся с их мнением товарищей, называя их предателями интересов простого народа и прислужниками сената.
49. В следующем году угрожала опасная война; трибунами военными с консульскою властью в то время были П. Корнелий Косс, К. Валерий Потит, К. Квинкций Цинциннат, К. Фабий Вибулан, но суеверные опасения первых лиц в государстве, вследствие разлития Тибра, вышедшего из берегов и причинившего большие опустошения в их поместьях, были причиною, что она была отложена. А Эквы вследствие поражения, которое они потерпели три года тому назад, не решились подать помощь Боланам, народу одного с ними племени. Боланы делали набеги на соседнюю землю Лавикана и делали вред нашим новым поселенцам. В этом случае они рассчитывали на содействие всех Эквов, но, оставленные ими и принужденные ограничиться собственными силами, они были разбиты без труда и даже без замечательных военных действий, и утратили и свой город и всю его область после одного незначительного сражения и непродолжительной осады. Трибун народный Л. Секстий сделал было предложение отправить поселенцев в Болы на том же основании, как они были отправлены в Лавикан; но прочие трибуны воспротивилось этому предложению, говоря, что они не согласятся ни на одно, которое не получит предварительно утверждения сената. На следующий год Эквы снова заняли Болы, ввели туда сильный гарнизон и укрепили ее более прежнего. В Риме в этом году трибунами с консульскою властью были: Корнелий Косс, Л. Валерий Потит., К. Фабий Вибулан во второй раз и М. Постумий Регилленский. Этому последнему поручено ведение войны с Эквами. Постумий был человек злой и дурного характера, хотя это доказал не в продолжение самой войны, но по её счастливом окончании. Поспешно собрав войско, он повел его к Болам; многими небольшими сражениями он изнурил Эквов, и потом ворвался приступом в город Болы. Но тот же воинственный дух Постумий обратил от врагов на своих сограждан; во время приступа он объявил воинам, что добыча, какая окажется в городе, будет их; но по взятии города, он отказал им в ней. Я полагаю, что основательнее считать причиною неудовольствия воинов это обстоятельство, а не то, что будто бы воины нашли в городе, недавно еще нами разграбленном и вновь населенном, добычу меньшую, чем какую им обещал трибун. Негодование против Постумия еще усилилось, когда он возвратился в Рим, приглашенный товарищами вследствие попыток трибунов народных взволновать граждан. В народном собрании речи его отзывались не только высокомерными, но можно сказать безумными выражениями. Трибун народный, Секстий, предложил проект закона о разделе полей и вместе настаивал, чтобы отправить колонию в Болы, говоря, что справедливость требует, дабы земля и город Болы принадлежали тем, которые их стяжали своею кровью. На это Постумий отвечал: «горе моим воинам, если они не останутся в покое!» Слова эти показались оскорбительными не только простому народу, но и патрициям. Трибун народный, человек умный и красноречивый, обрадовался случаю иметь противником человека с характером высокомерным и неразборчивого на выражения. Зная, что дерзкие выходки Постумия клонятся ко вреду всего сословия патрициев перед глазами простого народа, Секстий с умыслом раздражал его, вступая с Постумием охотнее, чем с кем–либо другим из военных трибунов в прения. Вызвав его на наглое и бесчеловечное выражение, выше нами приведенное, Секстий, обратясь к народу, сказал: «Слышите, Квириты, Постумий грозит вам, как будто своим рабам. А между тем этого дикого зверя считаете вы достойнее верховной власти, чем тех, которые награждают вас городами и землею, заводят для вас поселения, заботятся о том, чтобы вы на старость лет имели спокойное убежище и ведут постоянную борьбу за вас с высокомерными и бесчеловечными противниками? Не удивляйтесь же после этого, что не велико число людей, готовых на вашу защиту. Чего им от вас ждать в награду? Не почестей ли? Но вы предпочитаете украшать ими противников ваших, чем тех, которые умирают за вас. Вы роптали, услышав бесчеловечные слова Постумия. Но что из этого? Когда же дело пойдет на голоса, то вы все–таки отдадите преимущество тем, кто угрожает вам горем перед теми, которые стараются всеми силами обеспечить вам участок земли и постоянный верный кусок хлеба!»
50. Когда пришло в лагерь известие о выражении, сказанном Постумием в народном собрании, то негодование воинов не знало меры. «Смеет ли тот грозить нам, кто сам нас обманул и отнял у нас обещанную добычу?» — Так толковали воины, не скрывая своего негодования. Квестор П. Секстий хотел подавить волнение в том же духе жестокости, в каком его главный начальник употребил выражение, бывшее к нему поводом. Он приказал ликтору схватить одного воина, громче других высказывавшего свое неудовольствие, но товарищи его защитили, не щадя не только бранных слов, но и мер насилия. Камень, брошенный в Секстия, ранил его и он должен был удалиться: «Квестору досталось то, чем главный начальник грозил воинам!» Тут явился Постумий и хотел усмирить бунт строгостью и жестокими казнями. В безумии гнева он не знал меры наказаниям и приказал нескольких воинов задушить под плетнем. На крики их о помощи сбежались их товарищи и не давали привести приговор в исполнение. Как безумный, Постумий со своего места бросился в толпу; исполнители воли старались разогнать толпу. Потеряв терпение, воины заметали своего вождя каменьями. Когда известие о злодеянии достигло Рима, то военные трибуны предложили сенату о немедленном произведении следствия над виновными и наказания их; но трибуны народные нравом вмешательства не давали состояться сенатскому декрету. Впрочем, тут была другая причина жарких споров; патриции опасались, как бы простой народ в негодовании на их сословие и из опасения могущего быть о смерти Постумия следствия не избрал военных трибунов из своего сословия, и потому–то сенат из всех сил старался, чтобы были выборы консулов, а не трибунов военных. Но трибуны народные не допускали состояться об этом сенатскому декрету и препятствовали консульским выборам; таким образом за истечением срока власти прежних военных трибунов, дело дошло до назначения временного правителя. Тогда сенату удалось поставить на своем.
51. На консульских выборах, открывшихся под председательством временного правителя, избраны консулами Л. Корнелий Косс и Л. Фурии Медуллин. При этих консулах в начале года состоялось сенатское определение: трибуны народные имеют предложить народу назначить следствие о смерти Постумия, которое народ может поручить произвести, кому заблагорассудит. Народ, по предложению трибунов, назначил произвести следствие консулам. Как ни умеренно и снисходительно поступили в этом деле консулы, ограничившись наказанием весьма немногих, да и те, как говорят, сами себе причинили смерть; но народ, несмотря на это, был в сильном негодовании и раздражении: «Вопросы об его интересах оставлены безо всякого решения, а где дело идет о пролитии крови простого народа и о предания его казням, то закон немедленно и строго приводится в исполнение.» Время было самое благоприятное, обнаружив строгость в усмирении волнений черни, вместе сколько–нибудь ее утешить, разделив между простолюдинами Боланскую землю. Такого рода распоряжением можно было отвлечь внимание черни от закона о разделе полей, имевшего целью лишить патрициев земель, бывших прежде общественными и несправедливо ими присвоенных в частную собственность. Негодование простого народа тем сильнее было, что аристократия не только упрямо отстаивала присвоенные ею насильно общественные земли; но и не хотела разделять простолюдинам поле, еще никем не занятое и только что отнятое у неприятеля, как бы приготовляя его вместе с прочими сделаться добычею немногих аристократов. В этом году консул Фурий водил легионы против Вольсков, которые сделали грабительский набег на землю Герников; но не встретил неприятеля в открытом поле, а взял Ферентин, куда удалилось множество Вольсков. Добыча не оправдала ожиданий наших воинов. Вольски, видя, что города удержать невозможно, ночью вышли из него, взяв с собою все то, что могли захватить; таким образом на другой день достался в наши руки город почти пустой; область этого города отдана в дар Герникам.
52. Вследствие умеренности трибунов народных год этот прошел спокойно; но в следующем, когда консулами были К. Фабий Амбуст и К. Фурии Пацил, трибун Л. Ицилий, как бы поддерживая в этом отношении известность имени своего и рода, предложением закона о разделе полей произвел волнение между гражданами. Скоро обнаружилась заразительная болезнь, тяжкая, но не очень смертоносная. Она отвлекла внимание граждан от дел общественных, заставив их более заботиться о собственном здоровье и содержании; а потому волнение, произведенное Ицилием, не имело таких вредных последствий, какими грозило сначала. Множество граждан перенесли на себе болезнь, но для весьма немногих она была смертельна. В следовавшем за тем году, когда консулами были М. Папирий Атратин и К. Навтий Рутил, обнаружился недостаток продовольствия, вследствие пренебрежения в прошедшем году земледельческих занятий. Голод был гибельнее болезни; впрочем приняты были меры к снабжению города хлебом; были разосланы послы для закупки хлеба по всем народам, живущим по берегам Тибра и Этрусского моря. Самниты, во власти которых находились Капуя и Кумы, надменно приняли наших послов и не дозволили им закупать хлеба; напротив они встретили радушие и готовность со стороны мелких владельцев Сицилийских городов. Большое количество хлеба, собранное усердием всех народов Этрурии, привезено было в Рим по Тибру. Вследствие болезни, город опустел и консулы, видя невозможность назначать в посольства более как по одному сенатору, прибавляли к нему еще по два всадника. В эти два года, кроне свирепства болезни и голода, государство было в других отношениях спокойно извне и внутри, но когда с прекращением этих зол умы успокоились, то возникли постоянно беспокоившие наше отечество, извне война, а внутри государства смуты.
53. В консульство М. Эмилия и Валерия Потита, Эквы стали делать приготовления к войне; хотя правительство Вольсков и не принимало в ней участия; но многие из Вольсков охотою за деньги вступили в ряды армии Эквов. Получив известие, что неприятель уже вступил в земли Латинов и Герников, консул Валерий хотел произвести набор; но трибун народный, М. Мений, предложил закон о разделе полей и, опираясь на защиту трибунов, никто из простолюдинов не хотел записываться в военную службу. Вдруг получено известие, что Карвентанская крепость занята неприятелем. Такой значительный урон с одной стороны вооружил против Мения патрициев, а с другой дал основательный повод к сопротивлению его предложению прочим трибунам, в которых патриции заблаговременно подготовили противников к закону о разделе полей. Долгое время продолжались бесплодные распри. Консулы призывали богов и людей в свидетели: «что если какой урон или уже получен от неприятеля, или последует в непродолжительном времени, то вся вина да падет на Мения, который не допускает до набора.» Мений на это возражал: «пусть незаконно присвоившие себе в частную собственность земли, составляющие общественную собственность, возвратят беззаконно приобретенное, тогда он не станет препятствовать набору.» Так как сенатский декрет оставался без пополнения, то девять трибунов взялись привести его в исполнение. Они после общего совещания объявили такое свое мнение: «что они не откажут в своем содействии консулу Валерию, если он вынужден будет, вследствие противоречия одного трибуна, употребить меры принуждения и насилия против тех, которые станут отказываться от военной службы.» Вследствие этого консул строго наказал некоторых граждан, искавших защиты под покровительством Мения. Под влиянием страха прочие граждане дали воинскую присягу. Консул повел войско к Карветанской крепости; хотя оно было раздражено против консула, но тотчас по прибытии, первым приступом, вытеснило гарнизон и заняло крепость — часть гарнизона, отправившаяся из крепости для грабежа, оплошностью своею, дала возможность вашим воинам нечаянно напасть на крепость. Добыча найдена здесь довольно значительная, потому что сюда, как в укрепленное место, свезено было многими их имущество. Консул всю добычу велел продать с молотка и деньги квестору внести в общественную казну, говоря, что воины тогда будут получать на свою долю добычу, когда волею будут идти в службу. Вследствие этого неудовольствие черни и войска против консула росло. Когда вследствие сенатского определения консул входил в город с почестями малого триумфа, то воины его провожали грубыми стихами, в которых высказывалось бранью их против него ожесточение. Имя же Мения превозносили похвалами, и чернь каждый раз, когда упоминалось только оно, отвечала в знак своего к нему расположения радостными кликами и рукоплесканиями, в чем вторили ей и воины. Так как ругательства воинов на консула были почти публичные, то патриции были этим очень озабочены. Они понимали очень хорошо, что, в случае выборов в военные трибуны, Мений попадет в число их непременно, если только пожелает; а потому сенат определял быть консульским выборам.
54. Консулами избраны Кн. Корнелий Косс и Л. Фурий Медуллин во второй раз. Еще ни разу чернь не переносила с таким ожесточением как теперь то, что не было выборов в военные трибуны. Негодование свое простой народ высказал на выборах в должность квестора, избрав трех из плебеев, и таким образом оставив патрициям возможность назначить только одного. Квестором патрициев был К. Фабий Амбуст, а тремя квесторами из плебеев были К. Силий, П. Элий и П. Пупий; они были предпочтены молодым людям знатнейших фамилий. Виновниками такого смелого поступка простого народа были трое Ицилиев, попавшие в число трибунов народных. Происходя из семейства, отличавшегося наследственною ненавистью к патрициям, они обещали народу, с жадностью им внимавшему, большие и важные перемены. Впрочем, говорили трибуны, мы раз навсегда откажемся что–либо делать в пользу простого народа, если у него не достает духу воспользоваться правами, давно ему предоставленными законом, по крайней мере на квесторских выборах, единственных, на которых еще сенат допускает плебеев наравне с патрициями. Простой народ счел свою собственную смелость за совершенную победу; важно было в этом случае не получение плебеями квесторства, но казалось уже тем самим открыт людям, не принадлежащим к родовой аристократии, путь к консульству и триумфам. Патрициям же казалось, что они не временно поделились почестями, но что они совсем их утратили. С неудовольствием толковали они промеж себя: «на что после этого производить на свет детей? Лишенные наследственных прав, они вынуждены уступить другим почести, которые им бы следовали и, утратив достоинство и власть, должны ограничиться местами Салиев и Фламинов и правом приносить за народ жертвы.» С обеих сторон умы дошли до высшей степени раздражения: простой народ стал смелее духом, имея вождями трех трибунов, наследников знаменитого имени. Патриции, предвидя по результату квесторских выборов, к которым одинаково допущены и патриции и плебеи, о вероятном результате других, настаивали на необходимость выборов консульских, еще для простого народа недоступных. Ицилии же со своей стороны требовали выбрать военных трибунов, и уделить когда–нибудь простому народу часть верховной власти.
55. Впрочем, не было со стороны консулов ни одного распоряжения, воспротивившись которому простой народ мог бы поставить на своем; по счастливому для черни случаю такое обстоятельство не замедлило представиться. Получено известие, что Вольски и Эквы сделали набег для грабежа в земли Латинов и Герников. Вследствие сенатского определения и угрожающей войны, консулы хотели приступить к набору; но трибуны сильно воспротивились, считая этот случай весьма благоприятным для себя и черни. Трибунов этих было трое, все люди необыкновенно деятельные и с характером энергическим и, хотя плебеи, по уже знаменитые родом. Двое взяли на себя дело грудь с грудью бороться с консулами, а третий председательствовал в народном собрании, по мере надобности то умеряя усердие народа, то подстрекая его. Впрочем, ни консулы не могли успеть произвести набор, ни трибуны не могли настоять, чтобы были назначены выборы в военные трибуны. Счастие решилось благоприятствовать делу черни; вдруг приходит известие, что Эквы овладели Карвентанскою крепостью нечаянным нападением вследствие того, что большая часть воинов гарнизона разошлись для грабежа; остальные немногие, которые были захвачены в крепости, умерщвлены; а ушедшие из крепости были избиты, или возвращаясь в крепость, или будучи найдены скитающимися по полям. Это несчастное для отечества происшествие послужило к пользе трибунов. Упорно до последней крайности стоя на своем и сопротивляясь производству набора, несмотря ни на опасность, угрожавшую отечеству, ни на жестокое негодование патрициев, трибуны исторгли у сената декрет о производстве выборов в военные трибуны. Впрочем, он состоялся под условием, чтобы ни один из народных трибунов того года не был избираем ни в военные трибуны, ни в народные трибуны на следующий год. Не было сомнения, что сенат тут имел в виду Ицилиев и то, чтобы они в награду за свое беспокойное трибунство народное не получили военного. Вследствие сенатского декрета водворилось спокойствие внутри государства, набор произведен и все сословия единодушно готовились к войне. Историки различно показывают: одни говорят, что оба консула отправились на войну, а другие, что один остался в городе произвести выборы в должность военных трибунов. Впрочем, историки согласны в том, что войско наше, после многократных неудачных приступов, должно было снять осаду Карвентанской крепости; но овладело Верругином в земле Вольсков и, опустошив область Вольсков и Эквов, возвратилось с огромною добычею.
56. Несмотря на то, что простой народ настоял на производство выборов военных трибунов, они окончились торжеством патрициев. Сверх общего ожидания все три военных трибуна избраны из патрициев, а именно К. Юлий Юл, П. Корнелий Косс и К. Сервилий Агала. В этом случае, как говорят, патриции употребили хитрость (Ицилии ее тогда же обличали): вместе с достойными людьми из простого народа они уговорили баллотироваться и людей явно опозоренных; таким образом народ, вследствие негодности плебеевских кандидатов, должен быль против воли обратиться к кандидатам патрициев. Между тем получено известие, что Вольски и Эквы всеми силами готовятся к войне; может быть они обнадежены были успешною защитою Карвентанской крепости, или горели желанием отомстить нам за отнятие у них Верругина и гибель их гарнизона, находившегося там. Во главе восстания стояли Антиаты; их послы объездили все народы обоих племен, пеняя их трусость и бездействие: что они, ища убежища в стенах своих городов, в прошлом году дозволили Римлянам безнаказанно ограбить их области и истребить гарнизон Верругинской. Римляне уже не довольствуются отправлением к ним войск, но вооруженною рукою заводят поселения в их землях. Притом, не довольствуясь отнимать их земли для себя, Римляне недавно Ферентин, отняв у них, подарили Герникам. Такие речи не могли оставаться без действия и, среди всеобщего воодушевления, вся молодежь бралась за оружие. Сборным местом назначен был Антий; тут находился для неприятельских войск укрепленный лагерь. Вследствие слухов об этом, конечно еще в преувеличенном размере достигших Рима, сенат — как обыкновенно случалось в случае опасности, определил немедленно назначить диктатора. С неудовольствием приняли это сенатское распоряжение военные трибуны Юлий и Корнелий; дело дошло до сильных распрей, не ведших, впрочем, ни к чему. Тщетны были жалобы старейших сенаторов на то, что военные трибуны выходят из повиновения сената; наконец они обратились к трибунам народным, прося их помощи и припоминая им, что раз уже консульскую власть в подобном случае трибуны народные привели в повиновение сенату. С радостью видя междоусобие патрициев, трибуны народные, на призыв сената отвечали: «напрасно ждет сенат помощи от тех, кого считает недостойными пользоваться уже не говоря о правах граждан, но даже людей. Когда бы и им открыта была дорога к почестям и управлению общественными делами, то их заботою было бы исполнительную власть держать в повиновения сената; а так как патриции презрели все законы и сделали власть в государстве своею собственностью, то им ни почем и присвоить себе права трибунов народных.»
57. Несогласия эти продолжались весьма не кстати, тогда как угрожала важная война извне. Трибуны военные, Юлий и Корнелий, то тот, то другой, говорили в свою защиту: «что они сознают в себе довольно сил и способностей быть вождями в эту войну, а у них хотят отнять честь, данную им народом.» Наконец трибун, Агала Сервилий, сказал: «я молчал по сю пору не потому, чтобы не знал как поступить (какой же гражданин будет говорить о своих интересах там, где их нужно привести на жертву общественной пользе); но я не хотел было допустить, чтобы прибегнули к посредничеству трибунов народных. Наконец, когда это и случилось, я все–таки предпочел бы, чтобы мои товарищи добровольно отказались от своего упрямства; но делать нечего, события войны могут опередить наши рассуждения, и потому отечество выше для меня расположения моих товарищей. Если сенат остается при своем определении, то я в нынешнюю же ночь назначу диктатора. Если же кто и воспротивится сенатскому декрету, то для меня довольно будет знать мнение сената.» Речь Сервилия была встречена общим одобрением и благодарностью. Он назначил диктатором П. Корнелия, а тот его предводителем всадников. Таким образом он доказал своим примером, что честь и слава чаще достаются в удел тем, кто их усиленно не ищет. Война не представила важных событий. Неприятель разбит под Антием в одном сражении, не стоившим нам больших усилий; потом наше войско опустошило земли Вольсков, взяло приступом крепостцу у Фуцинского озера; в ней было захвачено три тысячи неприятелей. Вольски все попрятались по городам, предоставив поля свои в жертву опустошению. Диктатор вел воину, как бы по указанно счастия; окончив ее, он возвратился в город, гордясь более удачами, чем заслужив славу, и сложил с себя власть. Трибуны военные определили быть выборам военных же трибунов; а о консульских не было и речи, вероятно вследствие негодования за назначение диктатора. Патриции были очень этим озабочены, видя, что люди их же партии изменяют интересам их сословия. В прошлом году патриции, выставив в числе кандидатов из плебеев, рядом с достойными, много людей недостойных, тем уронили и первых в общем мнении. Теперь же первые лица из патрициев, отложив свою гордость, явились искателями должности военных трибунов, желая не допустить к ней никого из плебеев. Четверо патрициев избраны в эту должность (все из них уже прежде её занимали), а именно: Л. Фурий Медуллин, К. Валерий Потит, П. Фабий Вибулан и К. Сервилий Агала. Последний был избран вновь за свои достоинства и особенно за свою умеренность, которую он недавно так блистательно доказал пря выборе диктатора.
58. В этом году истек срок перемирия с Веиентами; послы и фециалы отправлены к ним требовать удовлетворения и возвращения награбленного; дорогою они встретили посольство Веиентов, шедшее в Рим. Оно просило отложить поездку в Вейи, пока оно исполнит поручение от своего правительства перед сенатом и народом Римским. Сенат согласился отложить требование удовлетворения до другого времени вследствие внутренних смут, господствовавших в Вейях. Так далеко была мысль обратить этот благоприятный случай в свою пользу. В земле Вольсков мы потерпели урон; неприятель отнял Верругин и истребил находившийся там наш гарнизон. Как важна бывает одна минута в военном деле! Если бы немного ранее подоспело наше войско на помощь осажденным, они были бы спасены; но оно подошло уже поздно; неприятель, насытясь убийством, рассеялся по окрестностям и был истреблен пришедших в это время нашим войском. Впрочем, в медленности виноват больше был сенат, чем трибуны. Надеясь на полученное известие, что осажденные обороняются с величайшею храбростью, сенат забыл, что есть мера усилиям человеческим. Впрочем, отмстив за себя еще при жизни, храбрые наши воины были отмщены и по смерти. В следующем году трибунами военными с консульскою властью были П. и Кн. Корнелий Коссы, П. Фабий Амбуст, и Л. Валерий Потит. При них объявлена война Веиентам за высокомерный ответ их сената нашим послам. Когда они требовали удовлетворения, то сенат Веиентов приказал им убираться, буде они не желают, чтобы с ними было так же поступлено, как поступил с их предшественниками Ларс Толумний. Сенат Римский с негодованием услыхал о таком дерзком ответе Веиентов; он поручил военным трибунам немедленно предложить народу объявить Веиентам войну. Когда эго было сделано, то молодежь встретила объявление войны с ропотом: «воина с Вольсками — так толковала она — еще не кончена; недавно истреблены два гарнизона и больших усилий стоит сопротивляться неприятелю и с этой стороны. Года не проходит без военных действий; а так как будто уже мало тех трудов и опасностей, которые есть, объявляют войну народу соседственному и могущественному, который может вовлечь в борьбу против нас всю Этрурию.» Трибуны народные неудовольствие черни разжигали еще своими речами: «Настоящая война идет у патрициев с народом; его–то они стараются изнурить беспрестанными трудами военными и отдать на жертву неприятельскому мечу. Они хотят граждан держать вдалеке от города для того, чтобы в мирное время не пришло им в голову воспользоваться правами вольности, требовать раздела земель, составляющих общественное достояние, или право свободной подачи голосов употребить на выборах, как следует.» Народные трибуны указывали на ветеранов, исчисляя время их служения и раны, ими полученные: «Осталось ли еще — спрашивали они — у них на теле живое место, которое уже не страдало бы от раны? Есть ли у них еще в жилах кровь, которую можно было бы пролить за отечество?» Вследствие таких речей чернь, и без того с неудовольствием смотревшая на задуманную войну, была решительно против неё и предложение было отложено до времени. Ясно было, что будь оно пущено на голоса, то, при неудовольствии народа, оно непременно было бы отвергнуто.
59. А потому и положено: покуда трибунам военным отправиться с войском в землю Вольсков. Из них один Кн. Корнелий остался в Риме. Трибуны, не видя нигде лагеря Вольсков и убедясь, что они не намерены дать сражения в открытом поле, разделив войско на три части, разошлись в разные стороны для грабежа. Валерий отправился к Антию, а Корнелий к Эцетрам; но дороге на далекое пространство они жгли деревни и опустошали поля. Фабий, не занимаясь грабежом, двинулся к Анксуру, составлявшему цель похода. Анксур находился на том же месте, где ныне Таррачина; он расположен был на возвышении, почти со всех сторон опускавшемся в болотистую низменность. Со стороны её Фабий сделал нападение только для виду, а отправил в обход, под начальством К. Сервилия Агалы, четыре когорты, приказав им взойти на возвышение с той стороны, где неприятель не думал об обороне. Вдруг Римляне с громкими криками бросились оттуда на стены. Неприятель был до того удивлен внезапным нападением, что перестал сопротивляться Фабию со стороны низменности; воины наши беспрепятственно приставили лестницы и взобрались на стены. Тут последовала страшная резня: неприятели гибли как те, которые сопротивлялось, так и те, которые искали спасения в бегстве; как вооруженных, так и безоружных постигла одна участь. Таким образом отчаяние принудило всех к сопротивлению; тогда Фабий объявил: чтобы никто из его воинов не делал вреда неприятелю иначе как тому, который с оружием в руках будет думать о сопротивлении; вследствие этого многие неприятельские воины добровольно положили оружие. Таковых взято живьем полторы тысячи человек. Фабий удержал своих воинов от грабежа, пока не подошли его товарищи; он говорил, что и их воины должны участвовать в добыче, содействовав взятию Анксура тем, что они развлекли силы Вольсков. Тогда город, издревле славный богатством своих жителей, отдан на разграбление трем нашим соединенным армиям. Такой поступок вождей смягчил несколько чернь в отношении к патрициям. Но еще более кстати последовало, вследствие предложения первых лиц в государстве, распоряжение сената, не вызванное никаким даже намеком трибунов народных, но в высшей степени благодетельное для черни. Положено воинам впредь получать во время похода жалованье из общественной казны тогда, как дотоле каждый отправлял службу из собственного достояния.
60. Радость простого народа, когда он узнал о таком распоряжении сената, не знала пределов. Граждане толпами стеклись к курии (месту заседаний сената), с благодарностью пожимали руки выходивших сенаторов, говоря, что они по истине заслужили название отцов (patres). Они уверяли, что теперь–то никто не пожалеет до последней капли крови служить столь великодушному отечеству. По крайней мере на службе государству теперь они будут обеспечены, и забота о средствах к существованию хоть на это время с них снята. Притом простой народ тем сильнее умел чувствовать это благодеяние сената, что оно последовало с его стороны добровольно, не быв вынуждено ни его требованиями, ни настояниями трибунов народных. Только эти последние не хотели принять участия в общей радости и отравляли ее своими речами. Они говорили: «распоряжение сената далеко не так благодетельно, как оно кажется с первого взгляда, и последствия вовсе не оправдают возбужденных им ожиданий. Где возьмут средства к платежу жалованья, как не обременив народ податью? Таким образом сенат щедр на чужие деньги. Притом каково будет терпеть это тем из граждан, которые, отслужив весь срок военной службы на собственном содержании, должны теперь трудиться, чтобы давать средства к содержанию тех, кто заступил их место в военной службе, на общественный счет?» Часть простого народа вняла этим внушениям трибунов. Когда сенат определил на этот предмет подать, то трибуны народные объявили, что они будут оказывать свое содействие тем из граждан, которые откажутся платить означенную подать на военные издержки. Патриции продолжали твердо действовать к осуществлению сделанного ими предложения; они первые внесли в казну подать на военные издержки, и так как в то время серебряной монеты еще не было, то воза медной монеты, отправляемые в казначейство, свидетельствовали об усердии патрициев. Когда все члены сената добросовестно внесли все, что следовало с них, соразмерно с ценностью их имуществ, то знатнейшие из плебеев, находившиеся в дружественных связях с патрициями, внесли также, что с них следовало. Простой народ, видя, что они заслужили тем похвалы патрициев и общее одобрение всех, способных носить оружие, стал наперерыв вносить деньги в казну, не обращая внимания на сопротивление трибунов. Закон об объявлении воины Вольскам принят в народном собрании, и военные трибуны повели в Вейям войско, состоявшее большою частью из граждан, добровольно явившихся на службу.
61. Военными трибунами с консульскою властью тогда были: Т. Квинкций Капитолин, К. Квинкций Цинциннат, К. Юлий Юл во второй раз, А. Манлий, А. Фурий Медуллин в третий раз, М. Эмилий Мамерцин. Они в первый раз осадили Вейи. Общий совет народов Этрурии, собравшийся у храма Волтумны, не решил, нужно ли всеми силами Этрурии защитить Beйн от Римлян. В следующем году осада Вей продолжалась с меньшим жаром; некоторые трибуны и часть войска отвлечены войною с Вольсками. В этом году военными трибунами с консульскою властью были: К. Валерий Потит в третий раз, М. Сергий Фиденат, П. Корнелий Малугиненз, Кн. Корнелий Косс, К. Фабий Амбуст, и Сп. Навтий Рутил во второй раз. Между городами, Эцетрою, и Ферентином, войско наше сразилось с войском Вольсков и победило его. Вслед за тем военные трибуны осадили Артену, город Вольсков. Неудачная вылазка неприятельского гарнизона кончилась тем, что Римляне по пятам его проникли в город и овладели им кроме крепости, защищенной природою, куда удалилась горсть неприятельских воинов; прочие же или преданы острию меча, или захвачены в плен. За тем осаждена крепость; все усилия Римлян казались бесполезны по сильно укрепленной природою местности; находившиеся в крепости защитники обороняли ее с успехом: голодом нечего было и думать принудить их к сдаче; тут был огромный запас хлеба, свезенный со всей окольной страны до начатия войны. Уже войско наше хотело снять осаду, казавшуюся бесполезною, как измена одного раба указала нам тропинку, по которой войско наше проникло в крепость и овладело ею. Видя прибытие наших и гибель сторожевого отряда, остальные неприятели, находившиеся в крепости, сдались. Обратив в развалины и город и крепость Артену, легионы наши вышли из земли Вольсков, и все силы наши сосредоточились к Вейям. Рабу, с помощью которого овладели мы Артенскою крепостью, дарована вольность и имущество двух семейств; он в последствии известен под именем Сервия Римлянина. Некоторые писатели уверяют, что город Артена Веиентов, а не Вольсков. Ошибка эта произошла вероятно от того, что между Церами и Вейями был некогда город, называвшийся также Артена. Город этот, находившийся в области Церы, а не Вейи, был разрушен до основания еще царями Римскими. А другой город Артена находился в земле Вольсков, и он–то был взят и разрушен в этом году, как описано выше.

Книга Пятая

1. Помирившись с прочими своими врагами, Римляне вели самую ожесточенную борьбу с Веиентами. Казалось, она должна была окончиться гибелью которого–нибудь из двух народов. Выборы у обоих народов имели результат совершенно противоположный. Римляне увеличили число военных трибунов до восьми, чего еще никогда не бывало прежде; трибунами были: М. Эмилий Мамерцин во второй раз, Л. Валерий Потит в третий, Ан. Клавдий Красс, М. Квинктилий Вар, Л. Юлий Юл, М. Постумий, М. Фурий Камилл, и М. Постумий Альбин. Веиенты же, соскучась беспрестанными раздорами, следствием честолюбия, поддерживаемого ежегодною переменою властей, избрали себе царя. Это обстоятельство оттолкнуло от Веиентов все народы Этрурии, сколько вследствие ненависти к самой царской власти, столько же и неудовольствия, против человека, ее удостоившегося. Обладая огромными богатствами, он явил публичный пример своей надменности: рассерженный тем, что голосами двенадцати народов предпочтен ему другой в искательстве на должность главного жреца, он насильственно положил конец играм — что было противозаконно — приказав вдруг, среди самого действия, уйти артистам, которые большою частью были его рабы. Весьма естественно, что Этруски, искренно преданные своим религиозным верованиям и обладая древним знанием обрядов богослужения, жестоко оскорбились сказанным к ним пренебрежением; а потому они положили не помогать Веиентам, пока они будут под властью царя. Впрочем, такое распоряжение общего совета Этрурии было скрыто в Веиях вследствие страха, возбуждаемого царскою властью. Новое правительство с теми, кто говорил об этом, поступало не так, как с распространителями пустых слухов, но просто как с бунтовщиками. Римляне, хотя имели известие о расположении Этрусков к миру, однако, зная, что на всех советах этого племени идет рассуждение об этом вопросе, они принимала на всякий случай меры предосторожности, укрепляя свой лагерь одинаково и со стороны города, и со стороны Этрурии. Одни укрепления, обращенные к городу, приготовлены были на случаи вылазки осажденных, а другие, к стороне Этрурии, для отражения могущих прийти оттуда вспомогательных войск.
2. Вся надежда Римских вождей — взять город была — долговременным облежанием; на успех приступа рассчитывать, вследствие сильных укреплений, было невозможно. Вследствие этого наши начали строить палатки для зимовки, дотоле Римским войнам еще неизвестные. Положено было — во всю зиму не прекращать военных действий. Когда известие об этом пришло в Рим, то трибуны народные, уже давно искавшие повода к волнениям, поспешают созвать народное собрание, и стараются подействовать на него такими речами: «Так вот для чего — говорили они — положено платить воинам жалованье! Не ошиблись же они в своем предчувствии, что под этим даром природных врагов черни скрывается отрава. Вольность народа теперь продана; отныне молодежь, удаленная из отечества, устраненная навсегда от заботы об общественных делах, не будет знать покоя ни отдохновения, и в самое суровое зимнее время не будет видеться с домашними, и не в состоянии будет заботиться о своих домашних делах. Хочет народ знать истинную причину продолжения срока военной службы? Вот она: так как вся сила простого народа заключается в молодых людях, составляющих ряды армии, то хотят держать их вне города, поставить народ в невозможность наблюдать его интересы. Вся тягость войны падает на несчастную Римскую молодежь, а не на Веиентов; последние проведут зиму в собственных домах, защищенные от непогод и за крепкими стенами, в городе, защищенном природою, в безопасности от неприятельского нападения; Римляне же должны подвергаться всем трудам военным, жить под кожаными палатками, перенося стужу и непогоды, находясь под оружием всю зиму, которая издавна полагает конец всем войнам как на море, так и на сухом пути. Ни цари, ни с неограниченною властью гордые консулы, бывшие до учреждения трибунской власти, ни диктаторы с их грозными нравами власти, ни децемвиры, не знавшие границ своей воли — никто, как ни угнетал народ, не дерзал порабощение ею простирать до того, на что решились трибуны военные — осудить народ на беспрерывное ведение войны. На что же не решатся, эти люди в случае, если достигнут власти консульской и диктаторской, если теперь, временно правя за консулов, они позволяют себе такие произвольные действия? Впрочем, если народ терпят, то заслуженно: почему, даже в число восьми военных трибунов, не удостоился попасть никто из рядов простого народа? Прежде больших трудов стоило патрициям заместит трех военных трибунов, а теперь они, в числе восьми, ополчаются на порабощение ваше — и тут не нашлось места ни одному плебею. А если бы так, то хотя бы он напомнит своим товарищам, что они имеют под своим начальством людей вольных и сограждан, а не рабов; что по крайней мере зимой должны они возвратиться в дома свои, повидаться хоть в это время с женами, детьми и родными, воспользоваться правами вольных граждан, и участвовать в ежегодных выборах должностных лиц.» Такие речи нашли себе сильного противника в военном трибуне Ап. Клавдие, которого товарищи оставили в городе для того, чтобы выдерживать борьбу с трибунами народными; с ранней молодости привык он к состязаниям с плебеями на форуме. Он–то, несколько лет тому назад, как мы упоминали, придумал положить предел притязаниям трибунов народных, вооружив их один против другого.
3. Обладая не только умом поворотливым, но и даром слова, Ап. Клавдий сказал следующую речь: «Квириты, если бы еще было какое–нибудь сомнение в том, что трибуны народные — виновники волнений безо всякого повода с вашей стороны, то нынешний случай вполне может обнаружить это. Наконец, вы можете увериться в давнишнем вашем заблуждении и я радуюсь за вас и отечество тем более, что это случилось при благоприятных для вас условиях. Разве вы не заметили, что никакие притеснения, которые вам случалось терпеть, если это когда–нибудь было, не были так горячо приняты к сердцу и не встретили в народных трибунах таких ожесточенных противников, как доброе дело, сенатом в отношении к народу сделанное, состоявшее в назначении жалованья гражданам, отправляющим военную службу? Разве не ясно, что им ничто так не ненавистно, как взаимное согласие граждан, и они усильно стремятся его разрушить, а иначе им ничего бы не оставалось делать, они бы утратили свою власть и значение? Как бессовестные лекаря, они стараются вызвать и поддержать в государстве какую–нибудь болезнь, чтобы было возможно им приписать себе честь лечения. Но разве ваши распоряжения клонятся ко вреду черни? Законом о жалованьи вы воинам своим имели в виду сделать пользу или вред? Впрочем, кажется, лозунгом всех действий трибунских служит: «что бы ни сделали патриции, все дурно, все заслуживает порицания, будет ли то в пользу народа или против него. Как господа запрещают своим рабам вступать в какие–либо отношения с людьми посторонними, как принимать от них благодеяния, так и подвергаться их оскорблениям, так и вы, трибуны, хотите, подчинив себе чернь, стать преградою между ею и патрициями; вы не приказываете ей принимать от нас одолжений, опасаясь, как бы она вследствие их не привязалась к нам и не стала бы делать по нашему. но если бы трибуны сознавали хорошо не только свои обязанности как граждан, но и чисто человеческие, то не должны ли бы они радоваться согласию сословий и всеми зависящими от них мерами содействовать его поддержанию? С утверждением прочного в нашем государстве спокойствия, нет сомнения оно в скором времени подчинит себе все соседственные народы.
4. После я постараюсь доказать, что план действий моих товарищей в том, что они не хотят снять осаду Вейи, не только полезен, но даже необходим; теперь я говорю об отношениях тех самих лиц, которые несут тягость военной службы. То, что я скажу, так справедливо, что оно заслужило бы одобрение самих воинов, будь оно сказано в их собрании. Если бы я не находил, что сказать в этом случае, то я сослался бы на речи моих противников. Еще недавно они говорили, что воинам не следует назначать жалованья потому, что это не было заведено прежде. Не требует ли самый закон справедливости, чтобы те, которые получают увеличение выгод, несли и соразмерное умножение трудов. — Никто не станет трудиться, не имея в виду получить вознаграждение за труд; но и никто же ничего не заслужит без труда. Как по–видимому ни далеки друг от друга и не различны, труд и удовольствие, но между ними есть какая–то связь, по которой одно невозможно без другого. Прежде воин с неудовольствием сознавал, что ему нужно служить отечеству на собственный его счет; а потому ему необходимо было некоторое время года проводить в своем поместья, чтобы иметь на что содержать и себя во время похода, и семейство свое дома. Теперь он радуется, что отечество сняло с него эту заботу и с благодарностью получает он жалованье. А потому не следует ли, по закону строгой справедливости, ему терпеливо сносить, если он, долее прежнего, будет отвлечен службою от дому и своих домашних дел, которым впрочем через это нет большего ущерба. Если бы у воина дошло до счетов с государством; то не вправе ли оно сказать воину: ты получаешь годовое жалованье, служи же целый год? Неужели у тебя, воин, достанет совести брать годовое жалованье за полугодичную службу? Впрочем, Квириты, неприятно мне долго останавливаться на этом предмет. Так должны рассуждать те, которые имеют дело с воинами из наемников. Мы же, не забывая в воинах нашит сограждан, имеем право напомнить им, что они служат — отечеству. Лучше было не начинать войны, но, когда она уже начата, то надобно вести ее так, как требует величие народа Римского и провести ее к желанному концу, как можно скорее. А в настоящей войне это невозможно, если мы не станем держать неприятельский город в тесном облежании; если мы не прежде возвратимся домой, как взятием Вейи положив конец нашил ожиданиям. Уже одно негодование в нас должно быть довольно сильно, чтобы дать нам на столько терпения. В старину все народы Греции из–за одной женщины осаждали Трою десять лет, вдалеке от домов, отделенные от отечества чуждыми землями и морями. А мы неужели не будем иметь достаточно терпения, чтобы вести в продолжение года осаду города, едва отстоящего от нашего на 20 миль? Может быть мы сознаем, что повод к нынешней войне пустой, и что не за что нам чувствовать негодование, которое должно поддержать наше терпение. Но неприятель поднимает только седьмой раз против вас оружие, да и мирных трактатов никогда свято не соблюдал; поля наши еще носят следы его многократных опустошений. Веиенты заставили Фиденатов изменить вам; они истребили там ваших посланцев; они были виновниками умерщвления, к явному нарушению народного права, послов ваших. Они хотели вооружить против вас всю Этрурию, и поныне того добиваются. Послы ваши, требовавшие удовлетворение за обиды, вам причиненные, едва избегли оскорблении и насилия.
5. Итак с этим–то неприятелем по вашему надобно действовать мягко и войну с ним отложить на неопределенное время? Но если бы в вас и не говорило справедливое негодование, то обратите внимание на то, что я вам скажу. Большего труда стояло нам возвести громадные укрепления, которыми мы заключили неприятеля в городе. Земли его или остались невозделанными, или вконец опустошены войною. Если мы отведем войско наше от осажденного города, то не должны ли мы ждать, что жители его, не по одному желанию мщения, но и по необходимости, утратив все дома, обратятся с грабежом в наши пределы? И так мы, если снимем осаду Вейи, не отложим войну до другого времени, но перенесем ее в свои собственные пределы. Скажем и о трудах наших воинов, которые, в глазах благонамеренных трибунов народных, давали им право на получение от правительства жалованья, но которые теперешние трибуны народные хотят обратить ни во что. Сколько времени и труда стоило проведение огромного рва и вала! Сначала немногочисленные, в последствии с умножением войска, отдельные наши форты прибавились в большом числе. Сильные укрепления возведены напиши воинами не только со стороны города, но и со стороны Этрурии для отражения, могущего прийти оттуда на выручку городу, вспомогательного войска. Говорить ли мне о множестве башен, нами возведенных и о большом количестве осадных орудий, приготовленных нами для нападения на город с таким трудом? Но все эти труды не были по крайней мере напрасны, и мы казалось достигаем цели наших усилий. Неужели вы можете одобрить намерение — пожертвовать всем этим — для того, чтобы с наступлением весны приняться сызнова за громадную работу? Не лучше ли поддержать уже сделанные укрепления, и твердостью и настойчивостью достигнуть цела, может быть близкой? Лучше одним ударом кончить все, лучше раз собрать все силы, чем по нескольку раз возобновлять усилия, откладывая исполнение желаемого на неопределенное время. Но я говорил только о бесполезной трате времени и о трудах, которые пропадут понапрасну. Этого мало. Вам самим угрожает опасность в случае, если вы отложите на время военные действия. Разве неизвестны нам беспрестанные совещания Этрусков, где они толкуют о подаче помощи Веиям? В настоящее время они раздражены против жителей этого города до того, что они не хотят им оказать вспоможения. Таким образом в настоящее время с этой стороны нет препятствия взять Вейи. Но может ли кто с достоверностью утвердить, что, в случае продолжения войны расположение умов Этрусков останется всё тоже? Дайте только время Веиентам; они отправят новое, более многочисленное и значительное посольство. Теперь Этруски раздражены выбором царя Веиентами; но с течением времени обстоятельства разве не могут перемениться? Сами жители Вейи пожертвуют царем, чтобы помириться с Этрусками; и сам он легко может отказаться от власти, видя, что из–за него гибнет его отечество. Вообще, трудно даже предвидеть все вредные последствия даваемого вам совета. Довольно сказать, что, с принятием его, все ваши труды, употребленные на возведение вокруг Вейи осадных работ, пропадут понапрасну; война, и с нею опустошение, проникнут в ваши собственные пределы, и вместо того, чтобы иметь дело с одними Веиентами, вы навлечете себе войну со всею Этруриею. Вот что вы, трибуны народные, готовите для отечества вашими рассуждениями! Вы действуете точно так же, как тот врач, который, зная, что только сильными средствами и безостановочным лечением можно спасти и вылечить больного, Желая сделать ему угодное, позволяет ему съесть или выпить что–либо, по его состоянию вредное, и таким образом делает болезнь неизлечимою.
6. Да если бы и самые обстоятельства того не требовали, то дух воинской дисциплины делает необходимым, чтобы наш воин умел не только пользоваться тою победою, которая не стоит ему большего напряжения и усилий, но и переносить труды и с терпением дожидаться, хотя и отдаленной, цели своих усилий. Если война не может быть окончена в продолжении лета, то воин наш должен продолжать её и зимою, а не спешить с наступлением непогод осенних, подобно птицам небесным, под кров домашний. Если охотники, преследуя зверей, не только добровольно подвергаются стуже и всем непогодам, но и находят даже в том удовольствие; то неужели самая необходимость не может вас заставить иметь столько терпения, сколько другие оказывают его из одной прихоти и для препровождения времени? Неужели мы считаем природу воинов наших до того изнеженною, что уже и одну зиму не могут они перенести, вне домов, труды военные? Неужели мы и сухопутную воину станем вести как на море, обращая внимание на все воздушные перемены, и по ним располагая наши действия? Неужели наступление холодного времени или непогод должно уже непременно осуждать нас на бездействие? Пусть стыдятся и говорить нам об этом, а воины наши пусть докажут, что они и силу характера и силу телесную имею достойные мужчин, и что для них все равно вести войну, будет ли то в летнее, или в зимнее время года. Пусть они докажут, что в трибунах народных они не ищут поборников своей лености и изнеженности и пусть не забудут, что самое право избирать этих сановников их предки стяжали не бездействием и желанием, во что бы то ни стало оставаться дома! Воины Римские! достойно вашей испытанной храбрости и имени народа Римского не только с терпением и твердостью привести эту войну к желанному концу, но и постоянно идти прямым путем к славе, не отступая ни перед какою войною и с каким бы то ни было народом. Неужели все равно для вас: будут ли соседние народы того убеждения, что достаточно выдержать ваше нападение сначала, а что потом нечего уже вас бояться, или они будут под страшным впечатлением того мнения, что удары ваши неумолимы, как судьба, что отклонить вас от задуманного вами не могут ни продолжительность осады, ни зимние непогоды, одним словом, что никакие препятствия не могут остановить вас на раз предпринятом пути к известной цели; что начатая вами война не может окончиться иначе, как поражением неприятеля и падением его города; что, имея довольно сил для нападения, вы имеете и довольно терпения, чтобы привести его к концу? А твердость и терпение, необходимые на войне, всего более нужны при осаде городов. По большей части они защищены как самою местностью, так и сильными укреплениями, и единственное средство взять их заключается в обложении их, и таким образом жители, со всех сторон окруженные, только голодом и жаждою бывают вынуждены к сдаче. И Вейи непременно падут перед нами, если только жители их не найдут в трибунах народа Римского того содействия, которого они напрасно ждали со стороны Этрурии. А для Веиентов может ли быть что–либо приятнее того, если внутренние смуты, теперь в городе возбуждаемые трибунами народными, перейдут, как прилипчивая болезнь, в ваш лагерь? Посмотрите на пример твердости и терпения, показываемый вам врагами вашими: ни бедствия осады, ни ненависть, встреченная в одноплеменниках установлением царской власти, ничто не может поколебать их! Самое то обстоятельство, что Этруски отказали им в помощи, не произвело никакого неблагоприятного на них впечатления. Кто у Веиентов покусился бы произвести внутренние смуты, тот погиб бы немедленно; никто безнаказанно не дерзнет там говорить того, что у нас здесь предлагается будто в видах общей пользы. Жестокому и неизбежному наказанию подвергается у вас тот, кто оставит знамя или вверенный ему пост; а между тем смело в народном собрании говорят о необходимости уже не одному воину, но целому войску оставит лагерь. Что бы ни говорил трибун народный, то для вас все свято, хотя бы слова его клонились к гибели отечества и следовательно вашей собственной. В восторге иметь сановников из среды себя, вы не замечаете того, что в их действиях есть преступного. Остается теперь вашим представителям или тем, которые считают себя такими, не довольствуясь возмутительными речами здесь, отправиться с ними к войску в лагерь и там выучить его неповиновению властям. Ведь по вашему вольность заключается в том, чтобы ничего не уважать и ничему не покоряться; для вас ничего не значат ни воля сената, ни распоряжения властей; никакой силы не имеют на вас ни законы, ни обычаи предков, ни порядок вещей, ими установленный; наконец, вы хотите уничтожить самую воинскую дисциплину!»
7. В народном собрании Аппий с успехом боролся с трибунами народными. Вдруг в ту минуту, когда менее всего этого ожидали, случалось под Вейями несчастие для Римлян, придавшее еще более веры словам Аппия и содействовавшее к водворению согласия между сословиями; оно имело последствием то, что осада Вейи была продолжаема с большим против прежнего жаром и упорством. Уже насыпь наша почти касалась города и стенобитные орудия были уже придвинуты к стенам, как вдруг осажденные, пользуясь тем, что в ночное время осадные работы наши были оберегаемы с меньшею бдительностью, чем производимы днем, огромною толпою с зажженными головнями бросились на них; в одну минуту вспыхнули произведения столь долгого труда, и погибли без остатка. Тщетны были усилия наших воинов погасить пожар; многие из них погибли тут от огня и меча неприятельского. Когда известие об этом несчастий пришло в Рим, сенат был весьма встревожен; он опасался, как бы не вспыхнуло неудовольствие одновременно и в городе, и в лагере и полагал, что трибуны, пользуясь смутными временами, удвоят свои нападки. В это время случилось, что те, которые по переписи попали в сословие всадников, не получали еще коней, которые им давались всегда на счет государства. Посоветовавшись промеж себя, явились они в сенат и получив позволение изложить свои нужды, изъявили готовность отправлять службу на своих собственных конях. Сенат в самых лестных выражениях высказал им благодарность отечества; молва об этом события быстро распространилась по форуму и городу. Тогда толпы простого народа устремились к месту заседания сената: «не уступая в любви к отечеству всадникам — говорила граждане в сенате — мы все поголовно готовы идти на службу отечеству, куда поведет нас правительство, к Вейям или куда бы то ни было. Если это будет к Вейям, то мы даем слово не возвращаться оттуда прежде взятия юрода.» Восторг сената при столь неожиданном радостном событии не знал меры. Он не удовольствовался высказать свою благодарность, как то было всадникам через посредство должностных лиц, и не ограничился приглашением никоторых лиц из простого народа для свидания им ответа; но все сенаторы устремились из курии; с крыльца её они высказывали и словами и движениями свою радость стоявшему внизу простому народу. Они говорили, что пока будет в гражданах такое единодушие и соревнование к общему благу, то государство Римское будет на верху благополучия и славы; непобедимое, оно не будет никогда иметь конца своему существованию. Сенаторы превозносили похвалами усердие всадников и простых граждан, не знали, как величать столь благополучный день; сознавались, что простой народ далеко превзошел сенат в уступчивости и взаимной предупредительности. Слезы радости были на глазах и у сенаторов, и у простых граждан. Когда первые порывы восторга прошли и сенаторы возвратились в курию, то состоялось сенатское определение: «военные трибуны в народном собрании должны от лица государства благодарить за их усердие всадников и простой народ и сказать, что сенат никогда не забудет их столь достопамятного усердия к общей пользе. А теперь сенат и добровольно вызвавшимся на службу полагает жалованье.» Оно же в известном размере определено всадникам; с этого времени начали они отправлять службу на собственных конях. Это войско, составленное из граждан, добровольно вызвавшихся на службу, было отведено к Вейям; в непродолжительное время не только возобновлены истребленные огнем работы, но и прибавлены к ним еще новые. Подвозы съестных припасов и других, необходимых для войска, предметов, были доставляемы с большею против прежнего заботливостью: сенат не хотел, чтобы войско, оказавшее столь похвальное усердие к отечеству, имело в чем–нибудь нужду.
8. В следующем году военными трибунами с консульскою властью были К. Сервилий Агала в третий раз, К. Сервилий, Л. Виргиний, К. Сульпиций, А. Манлий во второй раз и М. Сергий, также во второй раз. При них, между тем как все внимание обращено было на войну с Веиентами, наш гарнизон в Анксуре погиб жертвою собственной оплошности. Воины наши и сами разошлись из города и свободно в него пускали купцов из Вольсков; они–то изменою отворили ворота неприятелю. Воинов наших при этом погибло немного; большая часть разошлись для торговли по соседним селам и деревням. Под Вейями, куда было обращено все внимание Римлян, дела шли не лучше. Вожди Римские смелее нападали друг на друга, чем теснили неприятеля; а его силы увеличились неожиданным прибытием Капенатов и Фалисков. Эти два народа Этрурии, ближайшие соседи Вейи, опасались, с падением их, за собственную независимость, угрожаемую Римлянами. Фалиски давно готовились к войне и заключили с Веиентами клятвами скрепленный союзный договор. Оба союзные войска неожиданно для наших явились перед Вейями. Случилось, что они напали на ту часть нашего лагеря, которая была под начальством трибуна М. Сергия; ужас распространился в Римском лагере; наши воины полагали иметь дело со всею Этруриею, думая, что наконец она явилась на выручку Вейи. Таково же было мнение и осажденных, и ободренные они сделали вылазку с большим жаром. Римляне из своего лагеря должны были обороняться на две стороны; то с той, то с другой стороны отражая нападение неприятеля, наши не были в состоянии вогнать Веиентов обратно в город и с трудом защищали собственные укрепления от прошедших на выручку городу вспомогательных войск. Вся надежда наших заключалась в том, что войска наши из большего лагеря поспешат на помощь и развлекут силы неприятельские. Но в большом лагере начальствовал Виргиний, имевший с Сергием большие неприятности. Он, слыша, что неприятель на всех пунктах теснить наших, что укрепления уже не составляют для них достаточной защиты, и что многие отдельные форты наши уже в руках неприятеля — не двигался с места, держа свое войско под оружием, и говоря: «если бы товарищ мой имел нужду в моей помощи, то он прислал бы за мною. Таким образом высокомерие одного равнялось с упорством другого: последний, не желая просить помощи от своего личного врага, предпочел быть побежденным — неприятелем, чем победить при содействии своего товарища. Долго воины нашли гибли, поражаемые с обеих сторон; наконец должны были уступить и очистить лагерь; немногие ушла к Вергилию, а большая часть, и сам Сергий, бежали к Риму. По прибытии в город, Сергий всю вину поражения взвалил на товарища: а потому сенат приказал Виргинию немедленно явиться в Рим, сдав начальство над войском легату. Сенат занялся разбирательством этого дела; но оба трибуна военных, не объясняя его, осыпали только друг друга ругательствами; большая часть сенаторов также разделилась на две партии по личным отношениям, держа сторону того или другого трибуна; весьма немногие из сенаторов думали чистосердечно и беспристрастно о пользе отечества.
9. Старейшие сенаторы, оставив покуда до времени без разрешения вопрос, случай ли или собственная вина вождей причинили претерпенное нами поражение, определили: «не дожидаясь обыкновенного времени выборов, немедленно приступать к избранию новых трибунов военных, которые и должны вступить в отправление должности с Календ Октября месяца.» Это мнение единогласно почти было утверждено сенатом и прочие военные трибуны ему не противоречили; но Сергий и Виргиний, главные виновники того, что сенат как бы раскаивался в прошлогодних выборах, сначала просили сенат не подвергать их общественному позору, а потом явно воспротивились сенатскому декрету, говоря, что они не откажутся от должности прежде установленного законом времени, то есть Декабрских Ид. Тогда трибуны народные, наскучив тем, что господствовавшее дотоле спокойствие в государстве и согласие между гражд нами, осуждало их на бездействие и молчание, вдруг с ожесточением напали на военных трибунов, грозя им оковами в случае неповиновения воле сената. Тут один из военных трибунов, К. Сервилий Агала, сказал: «что касается до вас, трибуны народные, и до угроз ваших, то я охотно бы доказал вам, что в них не больше законности, сколько в вас самих присутствия духу. Но воля сената должна быть для нас священною; а потому я не допущу, чтобы раздоры наши давали вам повод присваивать значение вам не принадлежащее: а советую товарищам немедленно повиноваться воле сената; в случае же их упорства назначу тотчас диктатора, который заставит их сложить власть.» Слова Агалы были встречены общим одобрением сената; он радовался, что нашел средство, не прибегая ко вмешательству трибунов народных, держать всех сановников в повиновении. Уступая общему желанию, военные трибуны объявили выборы новых трибунов, имеющих вступить в должность с Октябрьских Календ; с наступлением их прежние трибуны военные сложили с себя власть.
10. Новыми военными трибунами с консульскою властью избраны: Л. Валерий Потит в четвертый раз, М. Фурий Камилл во второй, М. Эмилий Мамерцин в третий, Кн. Корнелий Косс во второй, К. Фабий Амбуст, Л. Юлий Юл. При них случилось много замечательных событий и внутренних и внешних. В одно и тоже время предстояло нам вести войну у Вейи, у Канон, у Фалер и в земле Вольсков, где нужно было отнять захваченный у нас Анксур. В Рим шли толки о производстве набора, и вместе о сборе подати на военные издержки. Еще было рассуждение о том, чтобы трибунам народным назначать самим себе товарищей. Притом не мало шуму наделал суд над двумя прошлогодними трибунами военными. Первым Делом вновь вступивших в должность трибунов военных было произвести набор; не только молодые люди были записаны на службу, но даже люди пожилых лет, — последние для обережения города. Но с увеличением числа воинов нужно было и более денег им на жалованье; а они доставлялись поголовною податью с граждан, остававшихся дома. Те отказывались платить, говоря, что и они заняты военною службою, хотя и внутри города. Затруднение это, само по себе большое, увеличивали еще трибуны народные своими возмутительными речами: «жалованье воинам — говорили они — придумано с тем, чтобы окончательно изнурить простои народ вместе и военною службою и поголовною податью. Вот одна война тянется уже третий год, и с умыслом вожди действуют дурно, чтобы не скоро ее кончить. Теперь произведен набор для составления четырех войск и при этом вызваны в действительную службу даже малолетные и старики. Теперь несчастный простой народ не знает отдохновения; ни зима, ни непогоды, ничто не избавляет его от трудов. Но всего этого мало: надобно было еще обложить его поголовною податью. Таком образом несчастные граждане, изнуренные трудами, ранами, пришед в преклонные лета, возвратясь домой с военной службы найдут все дома расстроенным и пришедшим в упадок вследствие долговременного отсутствия хозяев; а тут–то им и предстоит платить подать с разоренного имущества, и с большою лихвою отдать правительству то жалованье, которое они сами получили, состоя в военной службе.» Так как общее внимание обращено было на важные вопросы о производстве набора, о поголовной подати и вообще занято было другими предметами, то на выборах трибунов народных избрано было их менее, чем сколько следовало. Патриции настаивали, чтобы имевшиеся вакансии заместить ими: хотя это им и не удалось; но они, чтобы парализовать усилия трибунов, успели сделать, что в товарищи им приданы К. Лацерий и М. Акутий, люди, преданные делу патрициев.
11. Случилось, что в этом году в числе трибунов народных был Кн. Требоний; он счел своею обязанностью заступиться за закон, носивший имя его предков. «Патриций — говорил он — видя, что просьбы их недействительны, умели, впрочем, через посредство трибунов военных, поставить на своем и сделать так, что пустые места трибунов народных замещены не по согласию народа, а по приказанию патрициев. Таким образом предстоит народу иметь теперь своими представителями или патрициев, или их приверженцев. Так попраны освященные религиею законы! Так звание трибунов народных на деле уничтожено! Хитрость патрициев и предательство самих трибунов народных все это наделали.» В сильном беспокойств были не только патриции, но и трибуны народные, как избранные вновь, так и те, которые избирали себе товарищей. Тогда трое трибунов народных, П. Куриаций, М. Метилий и М. Минуций, желая отвлечь общее внимание от этого вопроса, для них щекотливого, с ожесточением напали на, бывших в прошлом году военными трибунами, Сергия и Виргиния. Они назначили им день для суда, надеясь тем отвлечь от себя и обратить на подсудимых негодование народа. Они говорили в народном собрании: «мы являемся мстителями на этих двух виновных от лица всех тех, кому в тягость беспрестанные наборы, платеж подати, долговременная воинская служба вследствие войны, которой конца не предвидится; кому прискорбно поражение нами понесенное у Вейи, кто оплакивает погибших там сыновей, братьев, родственников и близких. Теперь представляем мы всем случаи излить свое, общественное и частное негодование на тех, кто вполне заслужил это. Сергий и Виргиний — виновники всего зла; они сами для себя лучшие обвинители; они обличают один другого, будучи равно виновны оба. Виргиний упрекает Сергия в постыдном бегстве, а Сергий Виргиния в предательстве. Безрассудные поступки обоих до того непонятны, что их нельзя иначе объяснить, как общим умыслом всех патрициев. Они дали случай Веиентам предать огню наши осадные работы; они теперь отдали Фалискам во власть лагерь наш. Все же это делается с целью, чтобы молодежь Римская гибла под Вейями, чтобы устранить её от общественных дел и тем самым поставить трибунов народных в невозможность предлагать законы о разделе полей и другие выгодные для народа и противодействовать преступным замыслам патрициев. Что же касается до подсудимых, то они уже обвинены и самим сенатом, и народом Римским и своими товарищами. Сенатским определением устранены они от управления делами и страхом власти диктаторской товарищи вынудили их отказаться от должности. Народ Римский избрал новых трибунов военных, которые вступили в должность не с Декабрьских Ид, как бы следовало по закону, но немедленно с Календ Октябрьских, высказывая тем, что правление прежних трибунов было бы гибельно для отечества. Тем не менее народу теперь предстоит судить их, хотя они уже обличены и заранее осуждены. Но, может быть, они считают для себя достаточным наказанием то, что они лишены власти за два месяца до сроку; по это сделано не в наказание им, а чтобы лишить их возможности более вредить отечеству. Товарищи их, ни чем невиновные, вместе с ними отрешены от должностей. Вспомните, Квириты, какое произвело на вас впечатление еще свежее известие о претерпенном поражении, когда раненые беглецы наполнили город, громко виня не судьбу и не волю богов, но предательство вождей. Конечно каждый гражданин предавал тогда проклятию Л. Виргиния и М. Сергия и призывал на их главу и дома праведное мщение богов. Но в вашей власти отмстить теперь подсудимым и быть для них орудиями казни свыше. Вспомните, что боги редко непосредственно казнят виновных; довольно, ежели они отдают их во власть вашу.»
12. Простой народ под влиянием этих речей приговорил подсудимых заплатить по десять тысяч асс штрафу. Тщетно Сергий складывал вину поражения на изменчивость воинского счастия, а Виргиний умолял пощадить его и не допустить, чтобы он был несчастливее дома, чем на войне. Чернь обратила весь свой гнев на Виргиния и Сергия, и забыла на этот раз неправильный выбор трибунов и нарушение закона Требониева. Народные трибуны, видя свое торжество и как бы желая вознаградить чернь за её поведение в этом случае, предложили закон о разделе полей и воспротивились сбору подати на военные издержки. А между тем нужно было платить жалованье нескольким войскам в раз; военные дела везде шли с успехом и надежда на скорое окончание войны не терялась. Под Вейями лагерь, из которого войска наши были вытеснены, снова ими занят и укреплен сильнее прежнего. Здесь главными начальниками были военные трибуны М. Эмилий и К. Фабий. Ни М. Фурий в земле Фалисков, ни Кн. Корнелий в земле Капенатов не нашли нигде в поле неприятеля, искавшего убежища в стенах городов. Отогнаны стада, находившийся в поле хлеб и все строения истреблены; к городам делаемы были безуспешные нападения, но к продолжительной осаде войска наши не приступали. А в земле Вольсков войска наши произвели большие опустошения, но не могли взять Анксура, вследствие его положения на горе; видя, что открытою силою нельзя его взять, войска наши начали осаду и окружили город валом и рвом. Валерию Потиту досталось иметь дело с Вольсками; при таком положении дел на войне, обстоятельства внутри государства были гораздо затруднительнее внешних. Так как трибуны народные не давали собирать подать и жалованье войску не посылалось, а воины нуждались в нем, то едва в лагере не начались те же смуты, которые волновали город. При таком ожесточении черни против патрициев (трибуны народные пользовались этим, говоря, что теперь–то наступило время воспользоваться правами вольности и вместо Сергиев и Виргиниев власть передать в руки дельных и достойных людей из плебеев (в число трибунов военных с консульскою властью попал только один плебей П. Лациний Кальв; а прочие избраны патриции: П. Мений, Л. Тициний, П. Мелий, Л. Фурий Медуллин и Л. Публилий Вольск. Чернь сама удивлялась и этому успеху; притом избранный плебеи не отличался никакими особенными заслугами; он был, впрочем, в преклонных летах и уже давно сенатором. Неизвестно наверное, почему он удостоен первый из плебеев этой почести. Иные полагают, что в этом случае в пользу его послужило благорасположение народа, снисканное братом его Кн. Корнелием, бывшим в прошедшем году трибуном военным, вследствие того, что он роздал тройное жалованье всадникам: другие утверждают, что он сказал весьма кстати прекрасную речь, равно заслужившую одобрение и патрициев и черни, о необходимости согласия между сословиями. Трибуны народные, довольные успехом полученным на выборах, перестали противиться сбору подати; она немедленно собрана при общей готовности граждан платить её, и отослана к войску.
13. В земле Вольсков Анксур снова в скором времени достался опять в вашу власть, вследствие оплошности стражи города, по случаю праздничного дня. В этом году зима была необыкновенно холодна и обильна снегом, так что все дороги сделались непроходимы и плаванье по Тибру прекратилось; впрочем цены на хлеб, вследствие больших запасов, заготовленных прежде, нисколько не возвысились. П. Лициний, как принял должность без большой борьбы, так и исправлял её к большему удовольствию черни, чем негодованию патрициев; а потому народу пришла охота на следующих выборах трибунов военных избрать в эту должность плебеев. Только один из кандидатов патрициев, М. Ветурий, был принят; а почти единогласно все сотни на прочие места трибунов военных избрали плебеев: М. Помпония, К. Дуилия, Волерона Публилия, Кн. Генуция и Л. Атилия. За суровой зимою последовало вредоносное и обильное болезнями для всех животных лето или вследствие внезапного перехода от холода к теплу, или может быть по какой–нибудь другой, нам неизвестной, причине. Как бы то ни было, но так как не предвиделось конца опустошениям заразительной болезни, то, по сенатскому определению, обратились за советом к Сивиллиным книгам. Определенные для совершения священных обрядов два сановника назначили тогда пир для богов (lectisternium), первый, какой был еще празднуем в Риме. Для того были изготовлены, с возможною для того времени пышностью, три стола в честь Аполлона, Латоны и Дианы, Геркулеса, Нептуна и Меркурия, и этих богов старались умилостивить всеми возможными средствами. Были устроены и частными людьми пиры богов. По всему городу все дома были отворены, везде столы накрыты и приготовлено в избытке все, нужное для пищи; всех, как знакомых, так и незнакомых, жители приглашали и угощали; забыты давние вражды; с недругами вступали в дружеские беседы; ссоры и бранные слова на это время совершенно оставлены; с заключенных в темницы сняты оковы и не были уже после на них налагаемы из религиозного страха, так как эти узники получили свободу как бы по воле богов. Между тем снова под Вейями обнаружился было повод к опасениям; одновременно нужно было вести войну с тремя народами. Капенаты и Фалиски, пришед на помощь осажденным Вейям, нечаянно, как и прежде, напали на наши укрепления, так что войскам нашим пришлось иметь дело на три стороны; сражение было упорное и победа долго не клонилась ни на чью сторону; более всего при этом случае принесло пользы недавнее осуждение Сергия и Виргиния. Из большего лагеря, откуда в первом случае не было подано помощи, теперь были посланы войска в обход Капенатам, которых все внимание было обращено на наши укрепления и взяли их в тыл. Видя опасность с той стороны, откуда они неожидали, Фалиски и сами пришли в замешательство; а кстати сделанная против них вылазка из лагеря не дала им возможности помочь их союзникам. Отраженного на всех пунктах неприятеля, наши войска преследовали и нанесли ему огромный урон. Рассеянные остатки неприятельского войска, уцелевшие от сражения, попались на встречу нашим отрядам, опустошавшим поля Капенатов, и были ими истреблены. Много Веиентов, искавших убежища в городе, погибли от нашего оружия под самими его стенами и у ворот; причиною было то, что осажденные, опасаясь как бы Римляне по пятам бегущих не проникли в город, поспешили запереть ворота, и тем отрезали самим задним из своих возможность к спасению.
14. Вот что происходило в этом году; уже приближалось время выборов в должность военных трибунов, выборов, результата которых патриции опасались более, чем перемен военного счастия. С горем видели они, что не только приходится делиться властью с плебеями, по и почти совершенно уступить её им. А потому патриции не только выставили с своей стороны кандидатами людей, самих достойнейших, которых казалось совестно обойти, но и все действовали так, как бы они все были кандидатами, не щадя никаких усилий и не разбирая никаких средств; уже не на людей только, но и из богов ссылались они. Выборы последних двух лет они старались представить неприятными богам: в первом из них боги как бы предостерегали, послав невыносимо суровую зиму и другие чудесные явления; а в последнем гнев богов высказался уже непосредственно моровою язвою, истребляющею и городских и сельских жителей. И в книгах судеб найдено, что боги требуют умилостивления: надобно полагать, что они прогневались за то, что власть, назначение в которую сопряжено со священными обрядами, вверяется людям простым, и таким образом изглаживается различие родов. Народ, видя достоинства людей, искавших этой почести и не чуждый внушенных ему суеверных опасении, выбрал на этот раз в военные трибуны с консульскою властью всех патрициев (большую часть людей самых достойнейших), а именно: Л. Валерия Потита в пятый раз, М. Валерия Максима, М. Фурия Камилла в третий раз, Л. Фурия Медуллина в третий раз, К. Сервилия Фидената во второй раз и К. Сульпиция Камерона во второй раз. При этих военных трибунах под Вейями не происходило ничего замечательного. Военные действия ограничивались одними опустошениями. Два главные полководца, Потит и Камилл, опустошили: первый окрестности Фалер, а второй Капен так, что там ничего более не осталось делать ни огню, ни мечу.
15. Между тем приходили слухи о многих чудесных явлениях; впрочем иным из них не поверили и оставили их без внимания, как потому, что передавали их немногие свидетели, да и истолковать их было некому, потому что все гадатели были из Этрусков, а мы были с ними в неприязненных отношениях. Все внимание было обращено на то, что вода в озере, находящемся в Альбанском лесу, вдруг прибыла на большую высоту без проливных дождей и другой какой–нибудь основательной причины, которая могла бы объяснить это явление. Отравлены послы к Дельфийскому оракулу, спросить его, что боги хотят предзнаменовать этим чудесным явлением. Впрочем, нашелся еще прежде их возвращения истолкователь, один старик из Вейй. Раз, в то время, когда стоявшие на караулах, близких один от другого, Римские и Веиентские воины переговаривались друг с другом, он как бы вдохновленный свыше пропел: «прежде чем вода не будет выпущена из Альбанского озера, никогда Римляне не овладеют Вейями.» Сначала на эти слова не было обращено внимания и их считали пустыми; но потом их вспомнили, о них стали рассуждать. Тут один воин Римский, стоя на карауле, спросил у ближайшего часового Веиентов (между воинами обеих сторон вследствие продолжительной осады образовались знакомства), кто старик, говоривший непонятно об Альбанском озере. Услыхав, что это гадатель, воин наш, человек с религиозными убеждениями, пригласил к себе на свидание старого гадателя, под предлогом, что он имеет нужду переговорить с ним о своем частном деле. Оба они отошли вместе на большое расстояние от своих, не имея при себе оружия и ничего не опасаясь. Пользуясь превосходством силе, которое давала ему молодость, Римлянин схватил старичка Этруска в глазах его соотечественников, тщетно усиливавшихся было подать ему помощь, и перенес к своим. Старик гадатель был отведен к главному вождю, а оттуда отправлен в Рим в сенат. Когда его тут спрашивали: что значит то, что он сказал об Албанском озер, то он отвечал: «Боги в гневе на народ Веиентов допустили ему предсказать падение отечества, судьбою назначенное. Теперь, когда свыше вдохновенный он высказал волю судеб, то он не может ни возвратить назад сказанное, ни идти против богов, скрывая то, что они хотели и сделать явным, и тем навлечь их гнев. В книгах судеб написано, и по тайной науке Этрусков ему стало известно, что когда вода в Альбанском озере прибудет и народ Римский спустит ее с теми обрядами, с какими следует, тогда он восторжествует над Веиентами. Пока же эго не случится, то боги не оставят. Вейи.» Потом он объяснил, с какими обрядами по священному уставу должен быть сделав этот спуск воды. Впрочем, сенаторы, не считая этого гадателя вполне заслуживающим доверия в столь важном деле, положили дожидаться возвращения послов от Пифийского оракула и ответа, который он принесет.
16. Но еще до возвращения их и до искупления чуда, случившегося с Альбанским озером, вступили в должность новые трибуны военные: Л. Юлий Юл, Л. Фурий Медуллин в четвертый раз, Л. Сергий Фиденат, А. Постумий Регилленский, П. Корнелий Малугиненз и А. Манлий. В этом году явились новые неприятели — жители города Тарквиний. Они видели, что Римляне вынуждены в одно и то же время вести несколько войн: с Вольсками у Анксура, где был осажден гарнизон; с Эквами у Лавина (они осаждали эту Римскую колонию); к этому присоединилась война с Веиентами, с Фалисками и с Капенатами и внутренние несогласия между патрициями и чернью, непрекращавшиеся в Рим. А потому, полагая время благоприятным для неприязненных против нас действий, жители Тарквиниев отправили легкие отряды опустошать Римскую область. Они рассчитывали, что Римляне или терпеливо снесут это оскорбление, чтобы не навлечь еще новой войны или будут мстить за оскорбление с войском малочисленным и недостаточным для этой цели. Грабительский набег жителей Тарквиниев не столько встревожил Римлян, сколько привел их в сильное негодование. Мщение последовало в непродолжительном времени и стоило небольших усилий. А. Постумий и Л. Юлий, не производя набора (которому препятствовали трибуны народные), с отрядом охотников, по их призыву взявшихся за оружие, двинулись поперечными тропинками через землю Церетов на перерез войску Тарквиниев, которое возвращалось домой, обремененное большою добычею. Оно сделалось легкою жертвою Римлян: большая часть погибла, а которые и ушли, то побросали все; возвратив таким образом все у них награбленное, Римляне возвратились домой. Два дня дано было на то, чтобы хозяева признали отнятые у них вещи; что осталось (многое там составляло собственность самого неприятеля), продано с молотка и вырученные деньги розданы воинам. Прочие же войны, и самая важная с Веиентами, не представляли конца. Римляне, потеряв веру в собственные силы, надеялись на помощь и содействие богов, и с нетерпением ожидали ответа Дельфийского оракула. Он вполне подтвердил слова старика Этрусского гадателя и заключался в следующем: «Римлянин, берегись оставлять воду в Альбанском озере или спустить ее в море рекою, орошающею твой город! Да разойдется она по полям твоим и там мало–помалу иссякнет. Тогда–то смело и решительно приступай к вражеским стенам; помни, что наконец это указание судьбы дозволяет тебе овладеть городом, который ты столько лет осаждаешь безуспешно. Когда войну приведешь к желанному концу, то, как победитель, внеси богатый подарок в мой храм. Возобнови и празднуй по установлению завещанные тебе предками священные таинства, пришедшие было в забвение и в пренебрежение.»
17. Тогда доверие к пленному гадателю не знало более пределов. Военные трибуны, Корнелий и Постумий, немедленно допустили его к совершению священнодействий, какие он признает нужными для умилостивления богов и для искупления случившегося с Альбанским озером чудесного явления. Открыто наконец, о каком пренебрежении к священным таинствам говорили боги; оно заключалось в том, что новые военные трибуны избраны не по установлению, и что Латины не так, как следует, совершили таинства на Альбанской горе. Единственным в этом случае средством поправить это, оказалось: трибунам военным отказаться от должности, сделать новые гадания и для того назначить временное правительство. Временные правители избраны в числе трех; то были: Л. Валерий, К. Сервилий Фиденат и М. Фурий Камилл. Внутренние волнения не прекращались, и трибуны народные не хотели успокоиться прежде, чем им обещано будет, что большая часть военных трибунов будет избрана из плебеев. В это же время у храма Волтумны был совет народов всей Этрурии. На требование Капенатов и Фалисков, чтобы все народы Этрурии единодушно помогли Веиентам и исторгли их из опасности, которая им угрожала вследствие продолжительности осады, дан был такой ответ: «уже прежде Веиентам было отказано в помощи; не спрашивав их совета, когда начинали войну, они не могут рассчитывать на помощь; тем более что самой Этрурии, и именно той части её, которая не вовлечена в войну с Римлянами, угрожает большая опасность. Явилось у них новые соседи, народ Галлов, дотоле невиданный; мир с ними ненадежен, а война опасна. Впрочем, помня узы крови, связывающие их с Веиентами и желая им сколько–нибудь помочь в их крайнем положении, они не препятствуют молодым людям по охоте идти им на помощь.» В Риме распространился слух, что таких волонтеров пришло большое число в Вейи; вследствие опасений, как обыкновенно бывает, внутренние несогласия несколько поутихли.
18. Патриции без неудовольствия видели, что народ избрал из плебеев в военные трибуны П. Лициния Кальва, хотя он и не искал этой должности, а как бы в награду за умеренность, с какою уж он раз её отправлял; впрочем уже он был весьма стар. Товарищами к нему назначили только что перед тем избранных было в военные трибуны: Л. Тициния, П. Мегиа, П. Мелия, Кн. Генуция и Л. Атилия. Прежде официального вступления их в должность, П. Лициний Кальв перед трибами, созванными по закону, с дозволения временного правителя, сказал следующее: «В том, что вы еще раз меня избрали в благодарность за прежнюю мою службу, вижу я залог вашей готовности и искреннего желания поддержать единодушие и доброе согласие между всеми гражданами. Вы избрали опять тех же трибунов военных и они, уже занимав эту должность, сделались в ней опытнее, но во мне вы видите не прежнего П. Лициния, а тень его, носящую только его имя. Ослабев силами телесными, я плохо вижу и еще хуже слышу, памяти вовсе нет, и самый дух во мне стал уже не тот, что был прежде. А вот вам — сказал П. Лициний, указывая сына, которого он держал за руку — двойник того самого Лициния, которого вы удостоили, первого из плебеев, почести быть военным трибуном. Он, будучи воспитан в моих правилах, пусть послужит за меня отечеству. А потому я, Квириты, прошу вас почесть, которую вы сами мне предложили, перенести на сына моего.» Желание отца было исполнено, и молодой П. Лициний провозглашен военным трибуном вместе с другими, имена коих мы исчислили выше. Военные трибуны, Тициний и Генуций, отправившиеся с войском против Фалисков и Капенатов, показали более храбрости, чем благоразумия, и наткнулись на засаду. Генуций пал в первых рядах, честною смертью загладив свою неосторожность; а Тициний собрал пришедших в замешательство своих воинов на возвышение и поддерживал бой с неприятелем, не сходя впрочем в открытое поле. Этот урон не был велик сам по себе; но имел по нравственному его влиянию вредные последствия. Молва во много раз преувеличила претерпенное нами поражение и произвела сольную тревогу не только в Рим, но и в лагере под Вейями. Едва войска наши не оставили лагеря, услыхав, будто войско наше, бывшее под начальством Тициния и Генуция, погибло, и с обоими вождями, и что к городу на выручку идет победоносное войско Фалисков и Капенатов и вся молодежь Этрурии. А в Рим ложная молва произвела смятение еще большее: прошел слух, что часть неприятелей напала на наш лагерь под Вейями, а другая идет к Риму. Стены с поспешностью заняты вооруженными гражданами, а женщины в страхе, бросив свои дома, стеклись во храмы — умолять богов о пощаде. Они просили их отвратить гибель грозящую Риму и, умилостивясь восстановлением пренебреженных священных обрядов и уже готовыми жертвами, обратить свои гнев на Веиентов и вселить в их сердца ужас, проникший было в Рим.
19. Празднование Латинских игр было восстановлено и вода из Албанского озера выпущена по полям; роковой час падения Вейи приближался. Судьбою назначенный вождь, которому суждено было разрушить Вейи и спасти Рим — М. Фурий Камилл избран был диктатором; предводителем всадников при себе назначил он П. Корнелия Сципиона. С новым главным вождем явился и новый лучший порядок. Словно не те обстоятельства стали; самый дух воинов изменился к лучшему и счастие обратилось в нашу пользу. Первым делом Камилла было так строго применить законы военной дисциплины к тем из воинов, которые бежали было из лагеря под влиянием робости, что им не осталось ожидать худшего со стороны неприятеля. Потом, назначив к известному дню набор, диктатор сам тотчас отправился в лагерь под Вейи для того, чтобы ободрить умы воинов; возвратясь оттуда в Рим, он спокойно произвел набор; никто не отказывался от венной службы. Даже стеклись молодые люди чуждых племен, Латинов и Герников, предлагая свои услуги в эту компанию. По определению сената диктатор благодарил их в его собрании и изготовив все, что нужно было для ведения войны, он вследствие же сенатского определения дал обет по взятии города совершить великие празднества, возобновить и вновь освятить храм матери Матуты, освященный в первый раз царем Сервилием Туллием. Среди общего ожидания, заменившего прежние неопределенные надежды, Камилл вышел из Рима с войском. На Непезинском поле сошелся он с Фалисками и Капенатами. Все нужные распоряжения сделаны были с благоразумием и предусмотрительностью и потому, как обыкновенно бывает, судьба увенчала их успехом. Не только неприятель разбит в открытом поле, но и потерял лагерь; войску нашему досталась огромная добыча, большая часть её обращена в казну; немногое досталось воинам. Войско Римское за тем подошло к Вейяам; тут умножено число отдельных укреплений. Сделав строгое запрещение воинам вступать в дело с неприятелем без приказания вождя и положив тем конец бесполезным стычкам воинов наших с неприятельскими, происходившим беспрестанно между нашим валом и стенами города, Камилл употребил всех воинов на осадные работы. Из них самою трудною было провести подкоп в неприятельскую крепость. Чтобы безостановочно вести его и не изнурить народ тяжелою земляною работою, Камилл разделил все свое войско на шесть перемен, из которых каждая должна была работать под землею по четыре часа. И днем и ночью не переставали вести подкоп, пока его не окончили и не проложили путь в средину неприятельской крепости.
20. Диктатор видел, что победа уже у него почти в руках и город, обильный богатствами всякого рода, готов достаться ему во власть. Он знал, что добыча, которая ожидает в одном этом город войско Римское, значительнее полученной во все предшествовавшие компании вместе взятые. Опасаясь с одной стороны неудовольствия воинов, в случае если бы их устранить от раздела добычи, а с другой — негодования сената на излишнюю щедрость, если ее всю предоставить воинам. А потому Камилл написал письмо к сенату следующего содержания: «по милости богов бессмертных, его Камилла, распорядительностью, мужеством и терпением воинов наконец Вейи уже, можно сказать, во власти Римлян. Как прикажет сенат поступить с добычею?» Два главных мнения было подано в сенате и разделило его голоса: одно старика П. Лициния. Он, будучи первый спрошен о мнении сыном своим, высказал мнение: «сенат должен обнародовать, буде кто из граждан желает принять участие в добыче, то пусть отправляется в лагерь к Вейям.» Ап. Клавдий называл это мнение неосновательным и внушенным необдуманною и бестолковою щедростью, которая будет вопреки законов справедливости. «Буде вы — говорил он сенаторам — сочтете за беззаконие добычу эту обратить в казну и наполнить ею давно уже истощенное казнохранилище, то обратите её по крайней мере на жалованье воинам, и тем облегчите подать платимую всеми гражданами на этот предмет. В таком случае дух этот равномерно распределится на всех; тогда как теперь праздные горожане исторгнут так сказать из рук храбрых воинов добычу, ими заслуженную. Обыкновенно случается, что тот именно, чья была большая часть трудов и усилий в грабительстве, поотстанет от другого, кто, быв в бездействии, пришел на готовое.» Лициний на это отвечал: «Деньги, в которые будет обращена добыча, будут постоянным поводом к подозрению и сомнению, которым люди ловкие будут пользоваться, чтобы обвинять перед чернью тех, в чьих руках исполнительная власть, волновать народ и предлагать новые законы. Если же вы эту добычу подарите народу, то вы этим его к себе привяжете, окажете существенное пособие всем гражданам, средства которых истощены беспрерывным в течение стольких лет платежом подати на военные издержки, дадите им почувствовать пользу от той воины, в продолжении которой они успели, можно сказать, состарится. Для каждого приятнее будет самому какую бы то ни было часть добычи взять из вражеского дому, чем получить как милостыню из рук другого, хотя бы во много раз больше. Диктатор, избегая сам обвинений на будущее время, передал это дело обсуждению сената; сенату надлежит предоставить его народу, дав каждому гражданину участие в добыче, какое ему укажет жребия войны.» Мнение Лициния было одобрено сенатом, хотевшим снискать расположение черни, а потому объявлено народу, чтобы все граждаис, желающие принять участие в добыче, которая ожидает их в Вейях, отправлялись к диктатору в лагерь.
21. Тогда несметное множество граждан наполнило наш лагерь. Диктатор, исполняв нужные священные обряды гаданий, приказал воинам взяться за оружие. Тут он, обратясь к небу, сказал: «по твоему внушению, Пифинский Аполлон, вдохновляемый твоею волею, высказанною в оракул — иду на разрушение города Вейи; даю обет принести тебе десятую часть добычи. А тебя, царственная Юнона, доныне пребыванием своим в Вейях защищавшая этот город, молю: последуй за мною победителем в наш город, который отныне будет твоим. Там примет тебя в свои стены храм, достойный твоего величия.» Помолясь таким образом, диктатор, пользуясь многочисленностью своих войск, со всех сторон одновременно произвел нападение на город, желая отвлечь внимание осажденных от подкопа, из которого грозила им опасность. Несчастные Веиенты не знали, что их уже осудили на гибель как их предсказатели, так и иноземные оракулы, что самые боги уже призваны принять участие в добыче а боги покровители их города обетами вызваны на новые места и в храмы врагов; у них не было и предчувствия, что то был последний день существования их города. Они и не предвидели той опасности, что уже крепость их наполнена нашими воинами, что стены города подрыты подкопом. Взявшись за оружие, осажденные заняли стены и готовились к их защите. Дивились они и не понимали, почему Римляне, перед тем долгое время не выходившие из–за своих укреплений, вдруг безо всякой осторожности, как бы в исступлении безумия устремились к их стенам. Здесь историки передают баснословное обстоятельство: когда царь Веиентов приносил жертву и гадатель произнес громким голосом: «кто рассечет внутренности этой жертвы, то тому боги даруют победу.» Воины наши, находившиеся в подкопе, услыхав эти слова, вышли из подкопа, схватили жертвенные внутренности и отнесли их к диктатору. При столь отдаленной древности событии трудно добиться истины, довольно уже одного правдоподобия. Такие чудесные обстоятельства, как приведенное выше, более у места на театре, чем в истории; не стоит ни стоять за их достоверность, ни опровергать их. Из нашего подкопа отборный отряд воинов, его наполнявший, вышел вдруг в храм Юноны, находившемся в самой крепости Веиентов. Одни бросаются в тыл неприятелям, помышлявшим в это время об оборон стен, Другие отбивают ворота; некоторые поджигают дома, с крыш которых женщины и рабы пытались было бросать в наших каменьями и черепицами. Везде раздавались смешанные крики с одной стороны страха, с другой угроз; плачь и вопль женщин и детей наполнял воздух. В одну минуту неприятельские воины было сбиты со стен; ворота города отворенные дали свободный доступ нашему войску, которое немедленно, как в ворота, так и перелезая через стены, наполнило город. Бой еще продолжался в разных местах, но мало–помалу стал стихать вследствие общего утомления после продолжительного убийства. Диктатор трубачам приказывает объявить, чтобы щадить безоружных; тем положен конец кровопролитию. Положившие оружие неприятели взяты в плен; воины с дозволения диктатора устремились грабить. Рассказывают, что Камилл, видя, что добыча превосходит все ожидания, и что волны уносили перед ним предметы высокой цены, подняв руки к небу молил о том: «буде кто из людей или из богов позавидует успеху его и народа Римского в этом случае, то да обратит судьба зависть эту к сколько возможно меньшему вреду его самого и всего народа Римского.» Когда, произнесши эти слова, Камилл — так передано нам современниками — хотел было обернуться, то упал на землю. В этом событии впоследствии видели предзнаменование осуждения самого Камилла и разрушения Рима Галлами, случившегося недолгое время спустя. Целый день прошел в избиении неприятелей и разграблении города, одного из богатейших того времени.
22. На другой день диктатор военнопленных продал в рабство; только эти деньги из всей добычи обращены в казну, но и то к большому неудовольствию народа. Да и за полученную им добычу он остался благодарен не диктатору (далеко нет: он на него был рассержен за то, что он, имея право решить это дело сам, передал его обсуждению сената, как бы отыскивая с умыслом препятствия) и не сенату, но семейству Лициниев: из них один к великому удовольствию народа предложил на обсуждение сената этот вопрос, а другой решил его самым удовлетворительным образом. Все, что составляло человеческую собственность, было унесено из Вейи; тогда Римляне принялись похищать дары богов и их самих, но не как грабители, а как чтители их. Отобраны были лучшие молодые люди из всего войска, которым назначено было отнести в Рим изображение царицы Юноны; измывшись чисто, в белых одеждах почтительно вошли они в храм и с набожностью взяли изображение Юноны; до него, но обычаю Этрусков, мог только дотронуться один жрец, выбираемый из известной фамилии. Рассказывают, что тут один молодой человек, или по внушению свыше, или из свойственной летам его шалости, спросил: «Юнона, хочешь идти в Рим?» Бывшие при этом свидетельствуют, что богиня наклонила голову в знак согласия, а другие утверждают, что даже слышали, как она сказала: «хочу.» По преданию, снятое с места без больших усилий, изображение богини было отнесено в Рим; нести его было весьма легко; оно как бы само содействовало усилиям тех, которые несли. Таким образом оно в совершенной целости перенесено на место, куда призывал богиню своими обетами диктатор, а именно на Авентинский холм, долженствовавший отныне служить ей вечным престолом. Впоследствии тут же освятил ей храм Камилл и тем исполнил данный им обет. Так случилось падение Beйи, богатейшего города Этрурии. Силу свою и величие он обнаружил и в самом падении: в течение десяти лет осаждаемый без отдыха и летом и зимою, он врагам своим нанес чуть ли не больше вреда, чем сколько сам от них принял; наконец, если он и взят, то не открытою силою, а по воле судеб осадными работами.
23. Известие о взятии Вейи произвело в Рим радость неописанную. Хотя умы жителей и были уже подготовлены к этому событию, как с одной стороны предсказаниями гадателя, ответом Пифийского оракула, так с другой — последним напряжением всех человеческих усилий, находившихся в их власти, назначением в диктаторы М. Фурия, величайшего того времени полководца; однако продолжительность осады, частые перемены военного счастия и неоднократные поражения — все еще заставляли сомневаться в успехе, пока в нем не удостоверились. Недожидая распоряжений сената, по собственному побуждению, матери семейств наполнили храмы, воссылая к богам мольбы и слезы благодарности. Сенат определил благодарственное молебствие на четыре дня, срок дотоле небывалый. Вход в город диктатора был необыкновенно торжествен; жители всех сословий вышли к нему на встречу, и триумф диктатора далеко превзошел торжественностью все, какие были дотоле, Величественной наружности, Камилл въехал в Ран на колеснице, запряженной парою белых коней, почесть выше той, какой не только гражданин, но и человек вообще может удостоиться; казалось дерзким и безбожным то, что диктатор въехал на конях, посвященных Юпитеру и Солнцу. Таким образом триумф диктатора этим обстоятельством скорее был особенно блистателен, чем приятен народу. Тогда диктатор на Авентниском холме положил основание храму Юноны царицы, а храм матери Матуты освятил. Совершив это на службу людей и богов, Камилл сложил с себя должность диктатора. Тут стали рассуждать об обещанном Аполлону даре. Когда Камилл объявил, что он дал обет пожертвовать на этот предмет десятую часть добычи, взятой в Вейях; то жрецы отозвались, что надобно разрешить народ от этого обета по невозможности собрать снова добычу для отделения из неё обещанной части. Положено наконец остановиться на единственном, сколько возможно удобнейшем средстве, выйти из затруднения, а именно определено: пусть каждый гражданин, желающий очистить себя и дом свой это всех религиозных в этом случае опасений, оценит сам по совести, взятую им добычу, и десятую часть её пусть внесет в общественную казну на построение дара, соответствующего славе божества, которому она назначается, и величию народа Римского, который его приносит. Это пожертвование вооружило граждан против Камилла. Между тем прибыли послы от Вольсков и Эквов с просьбою о мире. Он им дарован не столько потому, чтобы они его заслуживали, но для того, чтобы сколько–нибудь дать отдохнуть государству, изнуренному беспрерывными войнами.
24. Год, последовавший за взятием Вейи, имел шесть военных трибунов с консульскою властью; то были: два П. Корнелия, Косс и Сципион, М. Валерий Максим во второй раз, К. Фабий Амбуст в третий раз, Л. Фурий Медуллин в пятый, К. Сервилий в третий. Корнелиям по жеребью досталось вести войну с Фалисками, а Валерию и Сервилию с Капенатами. Они не приступали к городам и не начинали осадных работ, но вконец разорили их поля; не осталось ни одного дерева и ничего, чтобы могло в каком–нибудь отношении быть полезно. Видя такое разорение, народ Капенатов смирился и получил от Римлян мир; но война с Фалисками продолжалась. Между тем в Риме волнения не утихали; сенат в надежде сколько–нибудь их успокоить определил записать три тысячи граждан Римских для основания поселения в земле Вольсков; три нарочно избранных на этот предмет сановника назначили на каждого гражданина по три и семь двенадцатых десятины. Народ с пренебрежением смотрел на этот дар, видя в нем только желание отвлечь его от более соблазнительного предмета. К чему — роптала чернь — отправлять граждан в землю Вольсков как бы в ссылку, тогда как почти в виду Рима во власть его достались прекраснейшие во всех отношениях, город и область Веиентов, где земли более и она плодороднее, чем почва области Римской. Самый город Beйи и по выгодному местоположению и по красоте зданий, как общественных, так и частных, казался черни лучше Рима. Таким образом уже тогда поднят был вопрос о переселении в Вейи, получивший после взятия Рима Галлами еще больше значения. Хотели тогда часть сената и черни перевести в Вейи, так чтобы два города были населены одним и тем же народом, и составляли как бы одно целое.
25. Аристократия всеми силами восстала против этих стремлений черни. Патриции говорили, что «скорее они умрут в глазах народа Римского, чем допустят привести в исполнение хотя одно из таких желаний простого народа. Если ныне в одном город, и то столько бывает смут, чего же надобно ожидать, когда вместо одного города будут два? Неужели лучше иметь отечеством побежденный город, чем тот, который торжествует надо всеми? Можно ли допустить, чтобы более завидная судьба ожидала Вейи после их падения, чем та, которая была прежде? Пусть же граждане лучше покинут отечество, но никакая сила нас не заставить, пока мы живы, покинуть отечество и сограждан. Пусть же чернь последует за Т. Силицием (этот трибун народный был виновником проекта), основателем Вейи, забыв и оставив бога Ромула, потомка богов, основателя и творца города Рима и его могущества!» Дело это доходило до страшных распрей (некоторые трибуны патрициями были привлечены на их сторону). Чернь готова была прибегнуть уже к насилию; видя это, старейшие сенаторы первые поставляли себя на жертву разъяренных простолюдинов, призывая на себя их удары; из уважения к летам и заслугам их, чернь воздерживалась от насилия и как ни велико было её раздражение, но она не выходила за пределы умеренности. Камилл неоднократно говорил речи в таком смысле: «что удивительного, если боги насылают исступление на граждан, считающих для себя первою обязанность увернуться как–нибудь от исполнения данного обета. Не стану ничего говорить о сборе десятой части, которая вместо таковой обратилась в тысячную и о том, что весь народ в совокупности освободил себя от обета, предоставив частным лицам исполнять его каждому за себя. Но совесть моя запрещает мне молчать, когда говоря о добыче, упоминают только о десятой части из вещей движимых; о самом же городе и его области нет и речи, тогда как и они заключаются в обете.» Вопрос об этом, решение которого казалось сенату весьма затруднительным, отослан им к жрецам; жреческий коллегий в присутствии Камилла положил, что обетом Камилла обещана Аполлону десятая пасть всего того, что во время произнесения обета было во власти Веиентов, а впоследствии досталось во власть народа Римского; а потому решено положить в деньги цену города и его области. Поручено трибунам военным, бывшим за консулов, из казны смело взять нужную сумму денег и купить золота. Так как в золоте оказался недостаток, то Римские женщины собрались на совещание и положили на нем отдать в распоряжение военных трибунов все золотые вещи и украшения, какие у них были. Такой поступок женщин заслужил полное одобрение сената; в благодарность за их великодушие, сенат даровал им право ездить на колесницах на игры и празднества, и вообще употреблять повозки как в праздничные, так и в будничные дни. От каждой женщины принятое количество золота было оценено для платежа за него денег; положено слить в дар Дельфийскому Аполлону золотую чашу. Когда таким образом народ как бы исполнил обязанности, в этом случае религиею на него наложенные, то трибуны тем с большею силою возобновили волнения, вооружая народ против глав аристократической партии и в особенности против Камилла: «его–то усилиями — говорили они — добыча, взятая в Вейях, обращена почти ни во что.» Чернь не щадила ругательств против отсутствующих; но когда они сходили на Форум, сами себя отдавая ей на жертву, то она с почтением перед ними отступала. Видя, что в этом году ничего нельзя успеть сделать, чернь на выборах оставила опять трибунов, предлагавших закон; патриции со своей стороны употребили все усилия в пользу тех трибунов, которые держали их сторону; таким образом трибуны народные почти все остались те же.
26. На выборах военных трибунов патриции успели не без большего труда настоять на том, что М. Фурий Камилл был опять избран. Они высказывали необходимость иметь его вождем по случаю угрожающих войн; а на самом деле они хотели противоставить его усилиям трибунов народных. Вместе с Камиллом выбраны в должности трибунов военных с консульскою властью Л. Фурий Медуллин в шестой раз, К. Эмилий, Л. Валерий Публикола, Сп. Постумий и П. Корнелий во второй раз. С начала года трибуны народные не начинали своих попыток, дожидаясь, пока М. Фурий Камилл отправится против Фалисков, с коими ему по жребию досталось вести войну. Потом день за день откладывалось решение спорных вопросов; а слава еще большая между тем увенчала главного и самого опасного противника народных трибунов, Камилла. Неприятель сначала держался в стенах, считая это для себя самым безопасным. Камилл жестоким опустошением полей, разрушением деревень вынудил его выйти в открытое поле, но и тут от страха неприятель не решался отойти далеко от города; он расположился лагерем в тысяче шагах от него, в местах гористых и неприступных, к которым надобно было идти по крутым и узким дорогам. Камилл, пользуясь указаниями одного пленного неприятеля, захваченного в поле, в глубокую полночь с войском выступил из лагеря, и на рассвете показался на возвышениях, господствующих над позициею неприятеля. Римляне в одно и то же время укреплялось с трех сторон, а часть войска стояла под оружием, готовая отразить нападение. Неприятель пытался было воспрепятствовать нашим работам, но был разбить на голову и обратился в беспорядочное бегство. Робость, им овладевшая, была так велика, что он искал спасения в городе, оставив беззащитным лагерь, находившийся вблизи. Наше войско преследовало бегущих до самых ворот города, и много из них убило и переранило. Лагерь был взят, но добыча была обращена в казну к большому неудовольствию воинов. Впрочем, преклоняясь перед величием власти, они питали вместе и ненависть и удивление к своему вождю. Затем последовало с нашей стороны обложение города, приступлено к осадным работам, при чем происходили схватки с осажденными, делавшими вылазки из города. Впрочем, время проходило безо всякого решительного успеха с той, либо с другой стороны. В город было более запасов хлеба, заготовленных прежде, чем у осаждавших. Казалось, осада будет столь же продолжительна и сопряжена с такими же затруднениями, как и города Вейи; впрочем счастие полководца Римского дало ему возможность показать ему на войне свою высокую душу, и вместе победить без кровопролития.
27. У Фалисков было обыкновение, что учитель детей был вместе и их дядькою; притом у них, как и до ныне в Греции, попечение о многих детях вместе вверяется одному наставнику. Так одному из них, должно полагать, самому ученому, старейшины Фалер поручили воспитание своих детей. Он имел обыкновение в мирное время водить прогуливаться детей за город для того, чтобы они могли тут побегать и поиграть. Не оставив этого обыкновения и тогда, когда Римляне осадили город, учитель раз незаметно, под предлогом прогулки и игр, отвлек вверенных его попечению детей далеко от города и отвел в Римский лагерь. Пришед к палатке Камилла, исполнитель гнусного умысла высказал его в словах не менее презренных: «отдаю в руки Римлян Фалерии, передавая в твою власть детей тех, кто управляет городом.» Выслушав эти слова, Камилл отвечал: «Ошибаешься ты, если думаешь иметь дело с полководцем, или и с народом, столь же достойным презрения, сколько ты сам. Если теперь и разорвана между нами и жителями Фалер связь приязни; то мы все–таки не забываем естественного закона, самою природою внушенного всем людям. Война имеет свои уставы, не менее священные, как и те, которые имеют силу в мирное время. Чтить–то их и соблюдать свято — считаем мы за непременную обязанность. Оружие имеем мы не против того возраста, который заслуживает пощаду и во взятых приступом городах. А взялись мы за него против жителей Фалер, которые, безо всякого с нашей стороны повода, напали на наш лагерь под Вейями. Но ты и из жителей Фалер самый преступнейший; что же касается до меня, то, не изменяя своей привычке и народа Римского, я и теперь, как и под Вейями, достигну победы мужеством, благоразумием, открытою силою, а не предательством.» Затем Камилл приказал обнажить учителя, связать ему за спину руки, а ученикам гнать его розгами назад в город. Когда они таким образом пришли в Фалерии, то народ сбежался, дивясь, что бы это значило. Сенат собрался для обсуждения этого нового обстоятельства. Когда стали известны подробности случившегося, то последовала внезапная перемена в образе мыслей жителей Фалер. Дотоле они дышали самою ожесточенною ненавистью против Римлян и предпочитали погибнуть как Веиенты, чем изъявить покорность, как Капенаты. Теперь же они все в один голос требовали мира. На Форум и в сенате, превозносили похвалами правосудие вождя Римского и верность его народа. С общего согласия отправлены послы в лагерь к Камиллу; с его согласия они оттуда пошли в Рим к сенату, отдавая свой город в полное его распоряжение. Когда послы Фалисков были введены в сенат, то — как нам передано — они говорили там следующее: «сенаторы, отдаемся в вашу власть безусловно. Мы побеждены вами и вашим полководцем, не стыдимся в том признаться во всеуслышанье и перед богами и перед людьми. Мы убеждены — и какую это честь должно вам делать что под вашею властью будем лучше жить, чем когда были самостоятельными. Нынешняя война дала два спасительных примера роду человеческому: вы, во имя законов чести и справедливости, отвергли готовую уже победу; а мы, признавая себя побежденными вашим великодушием, уступаем вам победу сами бесспорно. Отдаемся к полное ваше распоряжение, пришлите к нам людей, кому вы доверите принять от нас заложников, оружие, одним словом все, что мы имеем. Пусть ни вы не будете иметь повода раскаиваться в вашем благородном поступке, ни мы в том что отдались в вашу власть!» — Камилл заслужил выражения самой горячей признательности как от сограждан, так и от самих неприятелей. Фалискам велено внести в казнохранилище денежную сумму на жалованье воинам для того, чтобы хоть на год избавить народ Римский от платежа подати. По заключения мира, войско наше возвратилось в Рим.
28. Возвращение в Рим Камилла, правосудие и верность которого признали самые враги, было еще блистательнее, чем тогда, когда он въезжал в город на белых конях. Сенату совестно было смотреть на него по неисполнению еще данного им обета; а потому он поспешил отправить к Аполлону Дельфийскому золотую чашу. Исполнение этой обязанности возложено на Л. Валерия, Л. Сергия и А. Манлия; они отплыли в галере. Недалеко от Сицилийского пролива были встречены они Липарскими разбойниками, схвачены и отведены в Липар. В этом городе было обыкновение захваченную добычу делить поровну между всеми гражданами, как бы делая их всех в равной степени участниками грабежа. В это время к счастью власть верховная была в руках одного Тимазнфея, имевшего в себе более общего с Римлянами, чем с соотечественниками. Узнав от послов Римских, кто они, куда идут и за каким делом, он исполнился религиозного ужаса и умел его внушить своим соотечественникам (почти всегда народ слепо следует образу мыслей того, кто стоит во главе правления). А потому послы Римские приняты как гости, отправлены в Дельфы под прикрытием Липарских кораблей и потом безопасно возвращены в Рим. В благодарность за это сенат определил принять Тимазнфея в число друзей народа Римского и послал ему дары от всего государства. В этом же году происходили военные действия с Эквами с переменным счастием до того, что ни в самих войсках, ни в Риме не было достоверно известно, чья сторона победила, и чья побеждена. Главными вождями Римскими были военные трибуны К. Эмилий и Сп. Постумий. Сначала они действовали вместе; но когда разбили неприятельское войско, то Эмилии с частью войска осадил Верругин, а Постумий стал опустошать поля. Случилось, что Постумий, понадеясь на полученный успех, не принял мер осторожности, а потому неприятель, напав на его войско, когда оно в беспорядке рассеялось по полям для грабежа, привел его в расстройство и в ужасе теснил до ближайших холмов, на которых оно искало убежища. Страх сообщился даже нашему другому войску, которое было у Верругина. Постумий, собрав своих воинов в безопасное место, стал им пенять в сильных выражениях за их трусость и бегство от неприятеля, который всегда сам обращал перед ними тыл. Все войско в раскаянии возопило: «стоит оно этих упреков и само сознает свой позор; но оно постарается его загладить и заставить неприятеля горько раскаяться в его непродолжительном торжестве.» Воины требовали от вождя, чтобы он немедленно вел их к неприятельскому лагерю (который был в виду на ровном месте) и изъявляли готовность принять, какое угодно, наказание в том случае, если они не возьмут неприятельский лагерь приступом до наступления ночи. Похвалив их усердие, Постумий велел воинам отдыхать и быть готовым к выступлению в четвертую стражу ночи. Неприятель, опасаясь, как бы Римляне с занятого ими возвышения не бежали по направлению к Верругину, стали на этой дороге, и сами встретили Римлян. Сражение началось еще до рассвета (луна светила во всю ночь). Результат его был не менее сомнителен как и того, которое случилось незадолго перед тем днем. У Верругина слышны были военные клики; наше войско, находившееся там, полагало, что неприятель приступает к Римскому лагерю; в ослеплении страха оно, несмотря ни на просьбы, ни на все усилия Эмилия, рассеялось и в беспорядочном бегстве устремилось в Тускул. Вследствие этого в Рим пришел слух, будто Постумий погиб со всем войском. До наступления дня наши действовали еще не совсем решительно, опасаясь попасть в засаду; но когда стало светло, то Постумий, верхом на коне, проехал по всему строю своего войска, ободрил его, повторил обещания свои и умел вселить в него такое усердие, что Эквы не выдержали нападения. Как обыкновенно бывает в тех случаях, где успех условлен не столько мужеством, сколько слепою яростью воинов, не было пощады неприятелю; войско его было почти все истреблено. Таким образом вслед за печальным известием, полученным из Тускула и встревожившим весь Рим, получено украшенное лавром донесение Постумия: «войско народа Римского восторжествовало и истребило до конца войско Эквов.»
29. Трибуны народные не переставали домогаться нововведений, и потому чернь вся продолжала им срок служения. Патриции со своей стороны старались о том, чтобы трибуны народные, державшие их сторону, были вновь избраны. Впрочем, усилия их сокрушились о стойкость черни; тогда с досады выхлопотали они сенатский декрет о восстановлении ненавистной народу власти консульской. После промежутка, продолжавшегося пятнадцать лет, избраны консулами Л. Лукреций Флав и Сер. Сульпиций Камерин. С самого начала года трибуны народные, будучи уверены, что в своих товарищах ни в ком не встретят противодействия, тем настоятельнее хотели, чтобы их закон был принят. Консулы всеми силами сопротивлялись, и общее внимание было все сосредоточено на этом предмете. Пользуясь этил, Эквы нечаянным нападением овладели Римским поселением Вителлиею, устроенным на их земле. Город был взят в ночное время изменою, и потому большая часть поселенцев успели уйти безопасно в Рим. Вести войну с Эквами досталось Л. Лукрецию; он двинулся с войском против неприятеля и разбил его в открытом поле; но когда победителем возвратился в Рим, то тут ожидала его борьба более сильная, чем та, которую он выдержал против неприятеля. Потребованы на суд народа два трибуна народных, бывшие в последние два года, А. Виргиний и К. Помпоний. Сенат считал общею обязанностью всех патрициев защитить их. Притом вся вина подсудимых заключалась в том, что они противились закону, предложенному их товарищами; другого обвинения, относительно их образа жизни или отправления ими должности, никто не выставлял против них, как бы то ни было, но негодование черни восторжествовало над влиянием сената; и Виргиний и Помпоний безвинно (гибельный пример на будущее время) принуждены к уплате десяти тысяч асс штрафу каждый; с большим огорчением приняли это патриция, а Камилл в сильных выражениях осуждал преступные стремления черни: «в слепой ярости — говорил он — не щадя и своих, она не понимает, что таким приговором она уничтожила самостоятельность суждения трибунов; а с отменою апелляции от одного трибуна к другому, самая власть трибунская уничтожена. Напрасно, впрочем, чернь полагает, что теперь патриции должны будут беспрекословно переносить незнающую меры дерзость трибунов. Не находя защиты в одном трибун против другого, патриции найдут другое средство положить конец несносным притязаниям трибунов народных.» Порицал Камилл консулов за то, что они допустили молча осуждение людей, которые пострадали за исполнение воли сената. Такими речами Камилл усиливал, давно уже возникшее против него, неудовольствие черни.
30. Главные усилия Камилла направлены были против предложенного трибунами закона. Он в сенате убеждал патрициев: «когда они в день подачи голосов об этом законе, сойдут на Форум, то да имеют они в памяти, что в этот день предстоит им выдержать борьбу за свои домашние жертвенники и очаги, за храмы богов и за родную почву, которая видела их рождение. О себе он, Камилл, не заботится там, где решается участь отечества; что касается до него, то слава его еще увеличится, если город, им взятый, будет иметь новых жителей. Тогда он ежедневно будет иметь в глазах памятник своей славы, видеть тот город, добычу которого несли за ним во время его триумфального шествия; на каждом шагу будут встречаться трофеи, им завоеванные. Но беззаконием считает он (Камилл) жить в городе, оставленном богами бессмертными. Народу ли Римскому переселиться на почву, недавнюю добычу войны, и ему ли променять всегда победоносное отечество на другое, доставшееся ему мечом?» Под влиянием этих убеждений патриция все, и молодые, и старые, толпою явились на форум в тот день, когда назначена была подача голосов о законе. Разошедшись по трибам, они со слезами просили сограждан: «не покидать то самое отечество, за которое проливали кровь предки их и за которое сами они сражались с такою славою.» При этом они указывали на Капитолий, храм Весты и другие храмы, находившиеся близ форума — не допускать, чтобы народ Римский, как бездомный изгнанник, бросив родной кров и богов, покровителей его домашнего очага, искал убежища во вражеской земле, и чтобы участь Вейи после их взятия и разорения была лучше, чем до того. Не заставьте — говорили они — жалеть о том, что Beйи достались в нашу власть, без чего Рим не был бы оставлен.» Убеждения патрициев, чуждые насилия, не могли не произвести впечатления на народ, тем более что, ссылаясь на богов, они внушили ему религиозный ужас. Таким образом большая часть триб отвергла предложенный закон. Патриции были в высшей степени довольны своим торжеством, и потому на другой же день, по предложению консулов, состоялось сенатское определение: разделить землю Веиентов по семи десятин на гражданина, при чем брать в расчет не одних отцов семейств, но вообще всех лиц мужеского пола, пользующихся свободою; таком образом сенат хотел поощрить граждан к увеличению их семейств.
31. Чернь была довольна этою уступкою со стороны патрициев, и потому не противоречила назначению консульских выборов. На них избраны Л. Валерий Потит и М. Манлий, получивший в последствии наименование Капитолинского. Они отпраздновали великие игры, обещанные диктатором М. Фурием по случаю войны с Веиентами. В том же году освящен храм по обету того же диктатора, в ту же войну данному; в этом случае женщины Римские показали необыкновенное усердие. С Эквами у Альгида было военное дело, едва заслуживающее упоминания; Эквы бежали почти прежде, чем на них учинено нападение. Валерий, оказавший особенное усердие при преследовании неприятеля, удостоен за это почестей триумфа, а Манлий вошел в город, по сенатскому определению, с почестями одной овации (малого триумфа). В этом же году начались новые неприязненные действия с жителями Вольсиний. Так как в Римской области открылся, вследствие долговременной засухи и невыносимых жаров, голод и моровое поветрие, то войско наше не могло выступить в поход. Обнадеженные этим жители Вольсиний, вместе с Сальпинатами, сделали сами набег на поля Римские; а потому объявлена война этим обоим народам. Умер цензор К. Юлий; его место заступил М. Корнелий. Так как в течение этого люстра (четырехлетия) Рим взят Галлами, то в последствии принято за правило не замещать впредь мест цензоров, умерших до срока. Консулы почувствовали и на себе силу заразительной болезни, и потому положено избрать временного правителя, и сделать новые гадания. По сенатскому определению консулы сложили с себя должность, и временным правителем избран М. Фурий Камилл; он потом от себя назначил в эту должность П. Корнелия Сципиона, а тот передал ее Л. Валерию Потиту. Этот последний избрал шесть трибунов военных с консульскою властью для того, что если бы кто–нибудь из них и заболел, то государство все таки не оставалось бы без главы.
32. Новые трибуны военные Л. Лукреций, Сер. Сульпиций, М. Эмилий, Л. Фурий Медуллин (он в седьмой раз), Агриппа Фурий и К. Эмилий (вторично) вступили в отправление должности с Календ месяца Квинктилия. Л. Лукрецию и К. Эмилию досталось по жребию вести войну с Вольсинийцами; а Агриппе Фурию и Сер. Сульпицию с Сальпинатами. Военные действия сначала открылось с Вольсинийцами; число неприятелей было очень велико, но сопротивление не слишком упорное. При первом натиске нашего войска неприятель обратился в бегство. Конница наша окружила отряд его в восемь тысяч человек и заставила его положить оружие. Узнав об этом, Сальпинаты раздумали вести войну в открытом поле, а довольствовались обороною стен. Римляне беспрепятственно грабили попеременно то по землям Сальпинатов, то Вольсинийцев. Наконец последние, наскучив таким положением дел, просили мира; им дано перемирие на двадцать лет с условием, чтобы они возвратили все, ими отнятое во время набега в нашу область, и на этот год заплатили денежную сумму, нужную на жалованье нашему войску. В том же году один простолюдин, по имени М. Цедиций, пришед к военным трибунам, и дал им знать, что он среди ночи на Новой улице, где ныне стоит часовня, немного повыше храма Весты, слышал голос громче, чем голос простого человека, который голос приказал ему идти к начальникам, и известить их о приближении Галлов. Такое предостережете было, впрочем, пренебрежено, как вследствие незначительности того, кто его сообщил, так и потому, что народ этот по отдаленности жилищ своих был нам еще мало известен. Не только голос богов оставлен без внимания по воле судеб, но в самую нужную минуту, государство лишило себя лучшей человеческой защиты, а именно М. Фурий вынужден был удалиться из города. Трибун народный, Л. Аппулей потребовал его к суду по поводу добычи, взятой в Вейях. М. Фурий в то время оплакивал потерю своего юного сына; созвав к себе в дом своих клиентов и знакомых простолюдинов из разных триб, он спрашивал их мнения. Те отвечали, что они заплатят за него пеню, какая будет на него наложена, но что оправдан он быть не может. Вследствие этого, Камилл отправился в ссылку; при отъезде он молил богов бессмертных: «буде он несправедливо осужден, то неблагодарное отечество пусть в самом непродолжительном времени пожалеет о его незаслуженном удалении.» Камилл заочно осужден к пене в пятнадцать тысяч асс.
33. Таким образом отправился в ссылку человек, который, если бы находился в Риме, то по всем человеческим соображениям Рим не был бы взят Галлами. Приближался роковой час падения нашего города. Прибыли послы от жителей города Клузина с просьбою помочь им против Галлов. Молва шла, что Галлы перешли Альпы, соблазнясь роскошною природою Италии и в особенности производимым ею вином, в котором они только что впервые узнали вкус, и заняли поля, которые прежде были возделываемы Этрусками. Предание говорит, что вино ввез из Италия в Галлию первый, некто Арунс, житель Клузина. Он искал мстителей за соблазн жены своей, которую обольстил её бывший опекун Лукумон, юноша сильный и богатый, против которого правосудие нельзя было найти домашними средствами. Арунс, первый — по этому преданно, указал Галлам путь через Альпы и привел их к Клузию, который они и осадили. Не стану спорить против того, что может быть Арунс, или другой Клузинец, вооружили Галлов против своего родного города; но и то не подвержено сомнению, что Галлы, осадившие Клузий, не были первые, перешедшие Альпы. Еще за двести лет до осады Клузия и взятия Рима Галлами, народ этот появился в Италии, и не с первыми Клузинцами из Этрусков Галлы имели столкновение; не за долго перед тем, вели они беспрерывные войны с Этрусками, имевшими жилища между Апеннинами и Альпами. До утверждения Римского могущества, владычество Этрусков и на море, и на сухом пути, было весьма обширно. Доказательством тому служат самые названия морей Верхнего и Нижнего, которые опоясывают Италию наподобие острова: одно так и слывет под именем Этруского, а другое известно под именем Адриатического; его так назвали жители Италии от Адрии, поселения Этрусков. Греки же именуют означенные моря: одно Тирренским, а другое Адриатическим. Таким образом Этруски, распространив свои владения от моря до моря, имели там двенадцать городов. Древнейшие из них те, которые находятся по его сторону Апеннин к Нижнему морю; в последствии же они отправили от себя столько же колонии по ту сторону Апеннин, сколько по сю было метрополий. Вследствие этого, Этруски владели всеми землями и по ту сторону По до подошвы Альп, за исключением только небольшой полосы земли у самого устья По, населенной Венетами. Кажется, не подвержено сомнению, что и народы, живущие в Альпах, особенно Реты — Этрусского происхождения. Впрочем, они, под влиянием самой местности, одичали и утратили отпечаток своего происхождения, который остался еще в языке, да и то едва заметно.
34. Относительно перехода Галлов в Италию дошли до нас следующие известия. Третья часть Галлии населена Кельтами; во время правления царя Тарквиния Приска, первенство у них принадлежало и роду Битуригов, и царем был в то время Кельт Альбигат. Правление его было необыкновенно счастливо и благополучно; при постоянных урожаях, народонаселение до того умножилось, что, по–видимому, казалось и затруднительным уже управлять таким многолюдством. Престарелый сам, Анбигат хотел облегчить в этом случае своих преемников, и потому объявил, что он посылает детей своей родной сестры, Сиговеза и Белловеза, отыскивать новые места для поселения там, где им укажет судьба через гадания, дозволив им взять с собою столько людей, чтобы ни один народ не мог их остановить. Сиговезу досталось по жребию идти в Герцинский лес; а Белловезу боги указали, более приятную, дорогу в Италию; он вызвал желающих из племен, где многолюдство было наиболее ощутительно, а именно Битуригов, Арвернов, Сенонов, Эдуев, Амбарров, Карнутов и Авлерков. С несметными массами пехоты и конницы Белловез остановился в Трикастине; там видны были уже Альпы; по ним еще не проходила нога человеческая, разве поверим басням о Геркулесе. Возвышаясь до небес плотною стеною, гребень Альпов, казалось, загораживал совершенно путь Галлам и долго они не решались идти в места, по–видимому, неприступные. В это время получено известие, что какие–то пришельцы из страны чуждой ищут мест для поселения, в чем им препятствует народ Саллиев. Видя в этом, как бы благоприятное для себя, предвестие, Галлы помогли пришельцам и дали им возможность укрепиться на том месте, где они высадились, и где леса давали простор. Пришельцы эти были Массилийцы, приплывшие на судах из Фокеи. Потом Галлы двинулись в Италию через Тавринские ущелья и непроходимые Альпийские горы. Они разбили Тусков в сражении близ реки Тицина, и узнав, что эти места называются Инсубрскими, тогда как в земле Эдуев было село такого же наименования, Галлы сочли их благоприятными для поселения, и основали тут город Медиолан.
35. Другой отряд Галлов, состоявший из Ценоманов, под предводительством Элитовия, пошел по следам первого; пользуясь покровительством Белловеза, он перешел Альпы и поселился там, где ныне города Бриксия и Верона (места эти занимали тогда Либуи). Вслед за ними пришли Саллувии и поселились по берегам Тицина возле жилищ древнего народа Левов — Лигуров. Бойи и Лингоны, перешед Пенинский отрог Альпов, увидели, что все места от По до Альпов заняты. Сделав паромы, они на них переплыли на другую сторону По, вытеснили из прежних жилищ не только Этрусков, но и Умбров; но не переходили за Апеннины. Сеноны, последние из Галлов, пришед в Италию, поселились от реки Утента до Эзиса. О них–то история говорит, что они осаждали Клузий и взяли Рим; впрочем одни ли, или при пособии других Галльских племен, это неизвестно. Клузинцы с ужасом видели новых врагов своих, отличавшихся необыкновенным ростом и имевших оружие дотоле невиданное; они слышали, что не раз привыкли они, по обе стороны По, побеждать легионы Этрусков. А потому они решились просить помощи у Римлян, хотя не имели на это никакого другого права, кроме разве того, что не помогали Веиентам, связанным с ними единством происхождения. Как бы то ни было, послы Клузинцев прибыли в Рим, и умоляли сенат о помощи. На первой раз в ней было отказано, а отправлены послами трое сыновей М. Фабия Амбуста для того, чтобы они переговорили с Галлами от имени сената и народа Римского, и убедили бы их оставить войну с друзьями и союзниками народа Римского, неподавшими к ней никакого повода. Если же — так наши послы должны были сказать — Галлы не оставят в покое Клузинцев, то Римляне подадут им помощь. Впрочем, с нашей стороны ясно было желание окончить это дело миролюбиво и узнать прежде Галлов, народ в то время нам вовсе неизвестный, мирным образом, чем через войну.
36. Посольство имело цель самую миролюбивую, но те, коим оно было поручено, более по характеру своему походили из Галлов, чем на Римлян. Когда послы Римские, в собрании Галльских старшин, изложили предмет своего посольства, то получили в ответ: «Еще никогда не случалось Галлам слышать об имени Римлян, но охотно они, Галлы, согласны считать их за людей храбрых, если Клузинцы в крайности прибегли к их защите. Так как Римляне предпочли через посольство, чем оружием, защитить своих союзников, то Галлы охотно согласятся на их миролюбивые предложения, если они убедят Клузинцев уступить им Галлам, нуждающимся в землях для поселения, часть своей области, слишком для них обширной и потому остающейся даже без возделыванья. Без исполнения этого условия мир невозможен, и Клузинцы пусть дадут решительный ответ в присутствии Римлян. Если же они откажут им в требовании, то они в присутствии Римлян возобновят бой для того, чтобы показать им, на сколько Галлы превосходят прочих людей храбростью и чтобы они могли известие об этом принести домой. На вопрос Римлян: «по какому праву требуют они у владельцев земли, составляющей их собственность, и в противном случае грозят им оружием? Есть ли в Этрурии что–нибудь принадлежащее Галлам?» Галлы смело отвечали: «право наше в оружии и храбрейшему принадлежит все.» Взаимное раздражение усилилось, обе стороны взялись за оружие и завязалось сражение. Тут — так угодно было судьбе, готовившей разрушение Рима — послы Римские вопреки народного права взялись за оружие. Тайною это не могло оставаться: во главе Этрусской молодежи сражались трое знаменитых родом и храбростью Римлян; по особенному мужеству легко можно было заметить, что они не Этруски. А К. Фабий на коне выехал из рядов Этрусского войска, бросился на Галльского вождя, смело теснившего передние ряды Этрусков и смертельно поразил его копьем в бок. Когда он стал снимать одежду с убитого, то Галлы его признали и известие о том, что в числе сражающихся есть Римской посол, пронеслось по всему войску Галлов. Оставив свою вражду с Клузицами, они тотчас ударили отбой, грозя Римлянам; многие были того мнения, чтобы немедленно идти на Рим; но старейшины успели в том, что положено прежде отправить в Рим послов с жалобою на такое вопиющее нарушение народного права, и с требованием выдачи Фабиев. Когда Галльские послы изложили перед сенатом требования своих соотечественников, то он не мог одобрить поступок Фабиев и внутренно сознавал справедливость требования, но явно осудить людей столь знатного рода препятствовали личные отношения и связи. Желая удалить от себя ответственность на случай могущего последовать несчастияв войске с Галлами, сенат передал требования их послов на обсуждение народа. Тут еще более, чем в сенате, обнаружилось могущество Фабиев, снисканное их влиянием и богатствами: вместо осуждения все трое Фабиев избраны на следующий год в военные трибуны с консульскою властью. С негодованием, весьма понятным в этом случае, Галлы узнали о случившемся и явно грозя войною, возвратились к своим соотечественникам. В товарищи трем Фабиям избраны военными трибунами К. Сульпиций Лонг, К. Сервилий в четвертый раз и Серв. Корнелий Малугиненз.
37. Опасность отечеству угрожала страшная, но по воле судеб, ослепляющих ум человека для того, чтобы он не мог избегнуть их определения, то же государство Римское, которое в войнах против Фиденатов, Веиентов и других соседственных народов не пренебрегало никакими средствами благоразумия и осторожности, и неоднократно, как бы в крайности, прибегало к выбору диктатора, теперь, когда шел к городу, угрожая войною, неведомый дотоле и неиспытанный враг, не сочло нужным прибегнуть ни к каким чрезвычайным средствам обороны и осторожности. Те же Трибуны, которых безрассудный поступок был поводом к войне, имели в своих руках управление делами общественными; набор произведен обыкновенный, не усиленный, такой, к какому обыкновенно прибегали, когда вели войны с соседственными народами (даже старались с умыслом выставить угрожавшую войну неопасною). Галлы, узнав от своих послов, что те, которые таким вопиющим образом нарушили народное право вместо наказания удостоены почестей, и что законные требования их остались без удовлетворения, воспылали гневом (в этой страсти Галлы не знают пределов) и немедленно, схватив знамена, устремились поспешным маршем к Риму. По пути их все города с трепетом брались за оружие; поселяне толпами оставляли свои жилища, скрываясь в места укрепленные. Но Галлы возвещали дорогою, что они спешат к Риму, которому одному угрожают местью. Большое пространство в ширину захватывали в своем движении их полчища пехоты и конницы. Самая молва известила Римлян о поспешном походе неприятеля: гонцы Клузинцев и других народов одни за другим сообщали нам о приближении неприятеля, чрезвычайная быстрота которого вселяла ужас. С поспешностью собранное наше войско встретило неприятеля уже не далее, как на одиннадцатой миле от города в том месте, где река Аллия, текущая в крутобрегом русле из Крустуминских гор, немного пониже дороги, смешивает свои воды с водами Тибра. Несметные полчища врагов грозили со всех сторон, и народ этот, в характере которого любить шум и тревогу, дикими песнями и кликами, вселяющими ужас, наполнял воздух.
38. Здесь трибуны вступили в бой, не приняв никаких мер предосторожности; они не избрали заблаговременно ни места для лагеря, и не обнесли его укреплениями, куда они могли бы укрыться в случае поражения. Пренебрегши средствами, внушаемыми человеческим благоразумием, вожди Римские не призвали к себе на помощь и благословения богов, а вступили в дело, не принеся ни жертв, ни молитв. Опасаясь многочисленности неприятелей, они растянули боевую линию на крыльях, заняв ими как можно большее пространство в длину; но глубина фронта была неодинакова; центр был обессилен и едва связывался с крыльями. На правом фланге нашей позиции находилось небольшое возвышение; на нем поставлен резерв; с него началась сражение и он подал пример бегства, но вместе он же спас нашу армию от окончательного истребления. Бренн, главный вождь Галлов, был убежден, что по своей малочисленности, Римляне могут рассчитывать на успех только в случае военной хитрости. Он полагал, что резерв поставлен на возвышенном месте для того, чтобы ударить с боку на Галлов, когда они с фронта устремятся на Римлян; а потому Бренн и направил свои силы с самого начала против резерва, рассчитывая и очень верно, что если ему удастся сбить его с возвышенной позиции, то обойденной с фланга Римской армии невозможно будет держаться уже по своей малочисленность в открытом поле, при таком перевесе многолюдства на сторон Галлов. Таким образом не только перевес сил, но и благоразумие и распорядительность были на стороне варваров. В нашем войске ничто ни в действиях вождей, ни воинов, не было достойно Римлян. Ужас и робость овладели умами до того, что большая часть Римлян, как бы в забвении, бросилась в бегстве в еще недавно враждебный город Вейи, от которого отделены были Тибром, а не по прямому пути в Рим к своим семействам. Резерв не сразу уступил неприятелю вследствие крепкой местности, что же касается до остального войска нашего, то едва только услыхало оно у себя с боку и в тылу крики неприятелей, как не думая о сопротивлении и даже не видав в глаза врага, с которым дотоле еще ни разу не сходился в поле, и не испустив военного крика, не обнажив меча, пустилось бежать. От рук неприятеля почти ни один не погиб, но многие были умерщвлены своими во время бегства, попадаясь на дороге и тем как бы препятствуя бежать. Много погибло наших на берегах Тибра, куда устремилось, пометав оружие, почти все наше левое крыло: волны Тибра поглотили многих наших воинов или не умевших плавать или изнемогших от усталости и тяжести панцирей и вообще военной одежды. Однако значительное количество наших достигло безопасно города Вейи, но не только они не поспешили в защиту Рима, но даже не послали гонца с известием о случившемся. Остатки правого крыла, стоявшего далее от реки у подошвы горных возвышений, все ушли в Рим и прямо убежали в крепость, не приняв даже никаких мер к защите городских ворот и стены.
'39. Галлы сами не могли надивиться своей столь быстрой и неожиданной победе. Опасаясь военной хитрости, они несколько времени не сходили с занимаемой ими позиции, как бы не понимая сами, что случилось; потом они, по свойственному им обыкновению, начали оббирать тела убитых, оружие неприятельское складая в кучи. Наконец, не видя ни откуда появления неприятелей, Галлы двинулись вперед и пришли к Риму, немного прежде захождения солнца. Конница, шедшая впереди, с удивлением увидала, что ворота города не заперты, что ни у ворот, ни на стенах нет воинов. Узнав об этом, Галлы, не умея себе объяснить этого, непонятого для них, явления и думая видеть тут военную хитрость, тем более опасную, что наступала ночь и местность города им была вовсе неизвестна, остановились между Римом и рекою Анио, отправив конные разъезды для рекогносцировки около городских стен и ворот; они желали узнать, что предпринимают Римляне в такой крайности. Между тем Римляне, не зная, что большая часть их воинов ушла с поля битвы в Вейи, полагали, что только те и остались в живых, которые ушли прямо в Рим, а прочие погибли, оплакали и действительно умерших и живых; весь город наполнился воплями и рыданиями. Опасение за существование государства заставило забыть частные потери, когда узнали, что неприятель уже у городских ворот Дикие, нестройные крики и завывания конных Галлов, окружавших город, наполняли его и жителей ужасом. Они не давали им покоя до утра; каждую минуту ждали граждане нападения на город: ясно было, что неприятель с этою целью и спешил от Аллии; в противном случае он остановился бы там. Сначала Римляне полагали, что неприятель немедленно нападет на город, тем более что дня оставалось немного. Видя, что он остается в бездействии, они ждали нападения во всю ночь, думая, что неприятель произведет его в ночное время, чтобы больше сделать смущения. Опасение нападения еще увеличивалось, когда наконец неприятель приблизился к воротам. Впрочем, граждане в эту ночь и последовавший за нею день оказали несравненно более мужества и твердости, чем в несчастный день под Аллиею. Защищать город с малочисленными оставшимися войсками было невозможно; а потому и положили снести в Капитолий все оружие и запасы хлеба, удалиться туда всем молодым людям, способным носить оружие и тем из сенаторов, которые были еще в возрасте мужества. Они–то, пользуясь крепкою местностью Капитолия, должны были до последней крайности защищать отечество, богов домашних и существование имени Римлян. Флавины, жрецы и весталки должны были священные предметы богослужения отнести в безопасное место, где бы они защищены были от огня и меча, и до тех пор исправлять свои обязанности, пока некому уже будет их взять на себя. Главное — уцелела бы Капитолинская крепость, жилище богов бессмертных, сохранился бы цвет сената и молодежи, способной к войне, при угрожающем разрушении города; а то, что оставлена была на гибель в городе толпа людей престарелых, которым и так уже по закону природы оставалось не долго жить, было делом неважным. Для того, чтобы старики из простолюдинов не сочли себя одних принесенными на жертву, престарелые сенаторы, и в том числе многие бывшие консулы, увенчанные почестями триумфа, вызвались добровольно погибнуть вместе с ними для того, чтобы не обременять собою оставшихся защитников отечества, не будучи в состоянии ни носить оружие, ни в каком нибудь отношении быт полезными отечеству.
40. Такими рассуждениями утешали себя старики, готовясь на смерть за отечество. Обратясь к молодым людям, шедшим на защиту Капитолия, они убеждали их — силою, свойственною их летам и мужеству, отстоять в такой крайности судьбы отечества, дотоле в течение трехсот шестидесяти лет знавшего одни успехи и победы. Картины ужаса и страданий, наполнявшие тогда Рим, превосходили меру зол, какие может только испытать человек: шедшие на защиту последнего оплота отечества прощались с теми, которые решились не пережить разрушения города. Женщины рыдали, перебегая от одних к другим, спрашивая то мужей, то сыновей, какому жребию они себя обрекли, и не зная сами куда себя девать. Многие, впрочем, удалились в крепость; никто их туда не приглашал, но и никто не препятствовал. Благоразумие повелевало бы удалить их, как бесполезно обременяющих собою защитников крепости, но человеколюбие препятствовало высказать столь жестокое решение. Большая часть простого народа, не могшая поместиться в Капитолие по тесноте места, и потому, что она скоро истощила бы находившийся там запас хлеба, толпами удалилась из города на Яникул: они частью рассеялись по полям, частью искали убежища в соседственных городах; каждый думал только о себе и о собственной безопасности, отчаясь в существовании отечества. Между тем фламин Квиринальский и девы весталки, забыв о своих домашних делах, заботились о том, как бы спасти святыню, захватить всю с собою они были не в состоянии и потому они решились взять с собою самое нужное, а остальное скрыть в безопасном месте. Они зарыли священные предметы, собрав их в ящики, в часовне подл храма Квиринальского Фламина, в том мест, где поныне плевать считается за грех; прочие предметы разделив между собою, они пошли через мост по направлению к Яникулу. Когда они поднимались на гору, то их нагнал один простолюдин Римлянин, по имени К. Альбиний; удаляясь из города вместе с прочими неспособными носить оружие, он уехал в телеге вместе с женою и детьми. В то время, в сердцах неиспорченных, горячо еще было чувство набожности, и потому Альбиний устыдился с семейством ехать в телеге, тогда как служители святыни с нею вместе идут пешком; а потому он остановился, сошел с телеги и приказал сойти жене и детям; на телегу же посадил дев весталок со святынею и отвез их в города Церы, куда удалились все жрецы.
41. Между тем в Риме были приняты все меры, нужные к обороне крепости. Старики, оставшиеся в городе, разошлись по домам, с твердым духом ожидая вступления неприятеля и угрожающей им смерти. Те из них, которые занимали некогда высшие должности в государстве, как бы желая иметь в памяти прежние знаки почестей, которых они за свои доблести удостоились, облеклись в одежды, которые надевают во время триумфального шествия, и сели посреди преддверий домов своих в кресла из слоновой кости. Иные историки утверждают, что они, вслед за великим первосвященником М. Фабием, прочитали молитву, в которой обрекли себя на смерть за спасение отечества и сограждан. Галлы отдохнули в течение прошедшей ночи от напряжения сил в битве, и потому спокойно, без ожесточения и гнева (и в сражении победа была им уступлена без спору, и город им достался без сопротивления и приступа) они на другой день вступили в город в отворенные Коллинские ворота. Достигнув форума, они увидали храмы богов и Капитолий, который один представлял во всем городе вид войны. Оставив тут небольшой отряд войска на случай могущей быть из крепости вылазки, неприятель рассеялся по пустынным и безлюдным улицам для грабежа, вламываясь как в ближайшие дома, так и самые отдаленные, отыскивая везде добычу. Видя везде пустоту и отсутствие жителей и опасаясь какой–нибудь с их стороны хитрости, Галлы сходились толпами и возвращались назад к форуму и прилежащим местам. Здесь дома простых граждан были затворены, но те, которые принадлежали старейшинам, отворены настежь; с большим сомнением и недоверчивостью входили Галлы в эти дома, чем те, которые были заперты. С невольным и благоговейным почтением смотрели они на старцев, сидевших в молчании посреди преддверий домов своих; их величественная осанка, важный вид и торжественная одежда заставляли Галлов считать их за существа неземные. Когда они взирали на них, более как на истуканы богов, чем на живые существа, то один из римских старейшин, М. Папирий, ударил палкою из слоновой кости по голове Галла, тронувшего его рукою за бороду (тогда все носили длинную бороду), и тем рассердил его. То был сигнал к убийствам; все старейшины умерщвлены на местах своих. Затем избиты все граждане, какие только оставались в городе, дома преданы разграблению и потом, когда все из них было похищено, пламени.
42. Впрочем, сначала Галлы не весь город предали разрушению, или не все имея к нему охоту или вследствие, может быть, распоряжения своих начальников. Они вероятно рассчитывали. с одной стороны подействовать на Римлян картиною истребления их домов, и с другой оставить часть города, которая могла бы склонить его жителей к уступчивости; как бы то ни было, но в первый день опустошения пожара не были так велики и обширны, как то бывает обыкновенно во взятых городах. Римляне из крепости видело, как неприятель наполнял город, как он рассеялся по его улицам; в его глазах совершались сцены убийств и злодеяний, каких не только видеть, но и вообразить трудно. Отовсюду раздавались клики Галлов, стоны и рыдания женщин и малолетних, смешивавшиеся со свистом пламени и треском обрушивавшихся зданий. Страшное было для осажденных зрелище — быть свидетелями и очевидцами гибели родного города и знать, что из всего им дорога осталась еще пока — одна жизнь. Их участь была хуже, чем участь осажденных вообще; они отрезаны были это всего их дорогого, и видели его во власти врагов. Ночь, последовавшая за столь страшным днем, была не менее ужасною; за этою ночью, в которую никто не думал об отдохновении, наступил день, в продолжении которого сцены ужаса и убийств не прекращались. Но несмотря на то, что скоро вместо города осталась одна груда развалин, Римляне, осажденные в Капитолие, не теряли твердости духа, хотя этот тесный обнаженный холм остался один залогом их существования и вольности. Они освоились, можно сказать, с ежедневно повторявшимися перед их глазами сценами ужасов, и равнодушно уже взирали на них; они привыкли к мысли, что вся надежда для них осталась в оружии, бывшем у них в руках.
43. Галлы, в продолжения нескольких дней, изливали свою бессильную злобу на здания нашею города. Наконец пожар и разрушение истребили все, и в глазах их осталась только горсть вооруженных неприятелей, не чествовавших ужаса и при виде стольких несчастий и бед. Она не изъявляла покорности, и только силою можно было ее к тому принудить. Галлы решились испытать последнее средство и сделать приступ к крепости. На рассвете, по данному сигналу, многочисленные толпы Галлов построились на форуме, и оттуда с воинскими кликами, держа над собою щиты, устремились к крепости. Римляне не устрашилось, но с твердостью ожидали неприятеля, заняв все важнейшие пункты вооруженными отрядами. Они дают неприятелю подняться на некоторую высоту, убежденные, что тем легче будет сбросить его оттуда вниз. На половине ската Римляне остановились, и оттуда устремились на Галлов с силою, удвоенною местностью; неприятель был разбит совершенно, и на будущее время совершенно отказался от покушений такого рода. Видя, что нет надежды на успех приступа, Галлы стали принимать меры к обложению крепости. Прежде не думав о нем, они истребили огнем все запасы хлеба, какие нашли было в городе; а с прилежащих полей, в течение последних дней, весь хлеб был убран в Вейи. Вследствие этого Галлы разделили свое войско на две части: одна отправилась грабить по полям соседних народов, а другая стала осаждать Римскую крепость; первая часть Галлов должна была готовить средства продовольствия для последней. Тех Галлов, которые отправились из Рима для грабежа, судьба, желая, чтобы они испробовали мужество Римлян, направила к городу Ардее, где Камилл жил в изгнании. Там он скорбел не столько о собственной участи, сколько о несчастьях, постигших отечество. Преждевременно приближался он к старости, сетуя на богов и на людей; с удивлением и негодованием спрашивал он сам себя, куда же девались те силы, управляя которыми взял он Вейи и Фалеры, и одержал столько успехов, можно сказать, наперекор судьбе. Вдруг услыхал он, что Галлы приближаются к Арде, а жители её в страхе советуются, не зная как поступить. По вдохновению свыше, явился он в народное собрание Ардеатов, дотоле ни разу не быв в нем и стал говорить следующее:
44. «Ардеаты, всегда были вы моими друзьями, а теперь к тому же вы мои сограждане. Не забыл я, каким благодеянием взыскан я с вашей стороны и, являясь сюда, не забыл я несчастного обстоятельства, которому одолжен я пребыванием здесь. Угрожающая нам всем опасность даст право каждому предложить со своей стороны все, чем он может быть полезным при столь крайних обстоятельствах. Если не теперь, то когда же еще найду я случаи отплатить вам за столькие ваши в отношении ко мне благодеяния? Когда могу я быть вам полезен на войне, если не теперь? Я хочу в отношении к вам быть таким же, как и к собственному отечеству. Не будучи побежден ни разу на войне, я в мирное время изгнан моими неблагодарными согражданами. Вам, Ардеаты, представился теперь наилучший случай отплатить Римлянам хотя за часть благодеяний, которые они вам оказали (благодарный человек не постыдится сознать и чувствовать все, что для нею сделали) и покрыть навсегда неувядаемою славою имя вашего города, одолев в борьбе такого неприятеля. Галлы приближаются к нашему городу нестройными толпами; народ этот более внушает страха, чем действительной опасности: их высокий рост и мужество страшны только сначала. Доказательством могут служить самые обстоятельства, сопровождавшие поражение Римлян; Галлы взяли Рим без сопротивления, но отбиты с большим уроном горстью воинов, находящихся в Капитолие; у них недостает терпения, чтобы вести правильную осаду, и они рассеялись по полям для грабежа. Насытясь попавшимися под руку пищею и вином, они остаются ночевать, где застанет их ночь, на берегу рек, и ложатся спать на голую землю точно дикие звери, не думая ни о каких мерах предосторожности, не ставя ни караулов, и не проводя укреплений. Недавний успех сделал их еще более беспечными. А потому, буде вы желаете защитить стены вашего города и не допустить, чтобы ваша собственность досталась в руки Галлам, то вы все, с наступлением первой стражи ночи, беритесь за оружие и следуйте за много не на сражение, но на истребление неприятелей. Если я не предам в руки ваши врагов ваших беззащитными как стадо овец, то добровольно соглашаюсь заслужить и от вас ту же упасть, какая постигла меня в Риме.»
45. Все, как друзья Камилла, так и его недруги, были согласны в том, что он первый полководец того времени. Ардеаты разошлись после собрания отдохнуть, дожидаясь условленного знака к походу. Когда он был подан, все граждане в тишине ночи собрались к Камиллу, дожидавшемуся их у городских ворот. Выступив из города, они нашли, как им говорил Камилл, в недальнем расстоянии от города Галлов, расположившихся на ночлег, безо всяких мер осторожности. Испустив громкие воинские клики, Ардеаты бросились на Галлов. Они не встретили сопротивления и беспрепятственно убивали неприятелей обнаженных и полусонных. Только те из них, которые находились подалее, пробужденные криками и не зная, откуда угрожает опасность, бросились бежать и некоторые сами наткнулись на Римлян. Остальные, рассеявшись по полям, были там окружены и истреблены Ардеатами. Такая же участь постигла Этрусков на Веиентском поле. Они нисколько не жалели об участи города, с которым, как с ближайшим соседом, были в дружественных связях уже почти в течение четырех сот лет, и о том, что он сделался жертвою врага, дотоле невиданного и неслыханного; но сами со своей стороны сделали набег на Римские поля и собирались приступить к Вейям, последнему оплоту Римского владычества. Воины Римские увидали Этрусков, скитавшихся по полям и вооруженные отряды их, гнавшие перед собою добычу; лагерь неприятелей был в виду Вейи. Сначала жалость о своей собственности, потом негодование, а наконец и гнев овладели умами Римлян; жестоко оскорбило их то, что те же самые Этруски, от которых они на себя отвратили опасность, пользуются постигшим их несчастьем. С трудом воздержались Римляне, чтобы не сделать немедленно нападения; но сотник Цедиций, которого они сами себе избрали начальником, отложил его до наступления ночи. Только предводитель войска не мог равняться с Камиллом; остальное же случилось также, и с таким же успехом, как и под Ардеею. Пленные указали Римлянам еще на отряд Этрусков, грабивший у Салин; отправясь туда, наши в следующую ночь напали на неприятеля, вовсе не ожидавшего нападения и нанесли ему здесь поражение еще большее, чем под Вейями. После такой двойной победы, наши с торжеством возвратились в Вейи.
46. Между тем осада Рима продолжалась со стороны Галлов довольно вяло; до схваток не доходило, и Галлы заботились только об одном, чтобы никого не пустить ни в крепость, ни из крепости. Тут один молодой Римлянин совершил подвиг, заслуживший удивление и сограждан и неприятелей. Род Фабиев имел обыкновение приносить жертвы на Квиринальском холме. Один из них, К. Фабий Дорсо, в Габинской одежде, держа в руках священные предметы, вышел из Капитолия, сошел с холма, прошел мимо неприятельских караулов, не обращая внимания ни на крики, ни на угрозы, и достиг Квирниальского холма. Эдесь он совершил все по обряду, и возвратился назад тем же путем, не изменяясь даже в лице и вполне надеясь на покровительство богов, поклонение которым он не оставил даже перед страхом смерти. Таким образом он возвратился к своим соотечественникам совершенно безопасно, или потому, что Галлы были поражены удивлением перед такою смелостью, или вследствие религиозных опасений; а народ этот отличается усердием к религии. Между тем у Вейи не только Римляне ободрились духом, но и число их увеличивалось с каждым днем. Не только собирались те из них, которые рассеялись после сражения и разрушения города, но даже охотники из Лациума, в надежде на добычу. Уже казалось пришло время — защитить отечество и похитить его из рук вражеских; но в сильном теле не доставало души. Самое место напоминало о Камилле и в числе воинов было много таких, которые счастливо совершали походы под его начальством. Цедиций говорил, что он не уступить никому ни из богов, ни из людей прав власти ему вверенных, а сам передаст их главному начальнику. С общего согласия наложено — призвать Камилла из Ардеи, но прежде спросить совета у сената, находящегося в Риме; до такой степени сильно было уважение к прежде заведенному порядку, хотя, по–видимому, он совершению рушился. С великою опасностью надобно было пройти через неприятельские посты. Вызвавшись на это, Понтий Коминий, смелый юноша, на древесной коре пустился по течению реки и приплыл к городу. Здесь по скату скалы, круто спускавшейся к берегу и потому не охраняемой неприятельскими караулами, он взобрался на вершину холма, в Капитолий. Отведенный к властям, он им передал поручения войска; он получил сенатский декрет, которым Камилл, вследствие выборов народа по куриям, назначен диктатором; воинам таким образом дан тот вождь, которого они желали. Гонец тою же дорогою возвратился в Вейи; за Камиллом отправлены были послы, которые его привело из Ардеи в Вейи; всего же основательнее полагать, что прежде было народное собрание но куриям, которое и назначило Камилла диктатором, и вероятно Камилл не прежде прибыл в Вейи, как получив уведомление об этом назначении, без чего он не мог принять начальство над войском по установленному обряду.
47. Пока это происходило в Вейях, в Риме крепость и Капитолий находились в великой опасности. Галлы или подметили след гонца, приплывшего из Вейи, или сами узнали не очень крутой подъем у Карментской скалы. Как бы то ни было, они в светлую ночь стали по нем взбираться; вперед они отправили безоружного отыскивать дорогу; где требовала того местность, они передавали оружие один другому, подымали друг друга на плечах и тащили один другого. Так тихо и осторожно взобрались они на верх, что не только караульщики их не заметили, но не почуяли даже собаки, животные, ночью столь внимательные ко всякому шуму. Только встревожились гуси, посвященные Юноне; их не трогали, несмотря на большой недостаток в пище. Это обстоятельство спасло Капитолий. Слыша, что гуси кричат и бьют крыльями, вскочил от сна М. Манлий (муж испытанной храбрости на войне, три года тому назад бывший консулом) и, призывая всех к оружию, сам бросился вперед. В первом замешательстве наткнулся он на Галла, уже стоявшего на вершине, и ударом щита в грудь столкнул его вниз; в своем падении он увлек несколько человек, стоявших за ним; прочие неприятельские воины хватались за высунувшиеся камни, стараясь удержаться. Между тем Римляне, пришед в себя, стрелами и каменьями поражали неприятелей, и без труда сбросили их вниз по крутому обрыву. По миновании опасности, остальная ночь посвящена отдыху, сколько он возможен был при состоянии умов, встревоженных нечаянностью нападения. На рассвете, трибуны созвали воинов на собрание, для того чтобы отдать каждому должное. Манлий за свою храбрость осыпан был похвалами и получил награждение, не только со стороны трибунов, но от всех воинов. Каждый из них, по собственному побуждению, принес Манлию на квартиру, которую он занимал в крепости, по пол фунту муки и по четверти вина; подарок, по–видимому, незначительный, но получающий цену от того, что каждый, чтобы сделать его, лишил себя части дневного пропитания. За тем были вызваны на суд караульщики, которые своим небрежением допустили неприятеля к крепости. Военный трибун, К. Сульпиций, объявил было, что он со всеми ими поступит со всею строгостью военных законов, но воины единогласно всю вину возложили на одного из караульщиков; по общему мнению, виновный в преступной небрежности, он сброшен со скалы. С того времени караулы с обеих сторон стали гораздо строже; Галлы знали, что гонцы ходят из Рима в Вейи и обратно; а Римляне остерегались опасности, уже раз было их постигшей.
48. Но особенно оба войска страдали от голода, необходимо последовавшего за продолжительностью военных действии. Между Галлами явилась и заразительная болезнь; лагерь их расположен был между холмами на низменном месте, наполненном вредных испарений от огня и мертвых тел. Каждой порыв ветра поднимал к верху не только облака пыли, но и золы. А Галлы, готовые сносить сырость и холод, не могут выдержать жаров и мучений голода, а потому многие из них гибли жертвою болезней; они не успевали хоронить мертвых тел каждое отдельно, а, собрав их в кучи, сожигали на месте, впоследствии носившем название Галльского пепелища. Потом заключено перемирие с Римлянами и с дозволения главных вождей начались переговоры: тут Галлы указывали нашим на терзающие их страдания голода и говорили, что вследствие этого необходимо им сдаться; чтобы доказать неприятелю несправедливость его на этот счет убеждения, Римляне во многих местах с передовых постах бросали хлебы к неприятелю. Впрочем, долее нельзя было ни скрывать голода, ни переносить его. Со своей стороны диктатор производил набор в Ардеи, а магистру всадников, Л. Валерию, велел вывести войско из Вейи, и со своей стороны принимал все меры к тону, чтобы приготовиться встретить столь опасного неприятеля. Между тем войско, находившееся в Капитолие, изнуренное военными трудами и усталостью, перенесло всю меру зол; какую только может вывести человек; но уступило страданиям голода. Со дня на день, с часу на час, ожидало оно приближения диктатора с вспомогательным войском, но вследствие недостатка пищи последовало такое изнеможение сил в людях, что они не могли держаться на ногах от усталости. А потому и положено было, во что бы то ни стало помириться с неприятелем. Галлы со своей стороны громко говорили, что они удовольствуются весьма незначительным окупом для того, чтобы снять осаду. Сенат собрался для этого на совещание, и поручил военным трибунам вести переговоры. Они начались между военным трибуном, К. Сульпицием, с одной стороны и царьком Галлов, Бренном, с другой; тысячу фунтов золота обещано в выкуп за существование народа, будущего повелителя вселенной. К позорному договору присоединилось еще более унизительное его исполнение. Галлы представили со своей стороны неверные весы, и когда трибун заметил это, то надменный Галл положил еще на весы свой меч и сказал слова, которым Римляне не могли внимать терпеливо: «горе побежденным!»
49. Ни боги, ни люди не допустили, чтобы Римляне одолжены было своим существованием выкупу. Прежде чем кончился постыдный торг (вследствие возникшего спора, не все еще золото было взвешено), пробыл диктатор. Он приказал золото отнести назад, а Галлам удалиться. Те, ссылаясь на заключенный договор, отказывались; но диктатор объявил им, что договор этот не имеет силы, так как он не получил его утверждения, будучи заключен подчиненными ему властями, и что одно оружие может решить их спор. Потом диктатор отдал приказание своим войнам — снести тяжести в одно место и приготовиться к бою. Он им сказал, что оружием, а не золотом должны они спасти отечество; что они должны иметь в памяти жен и детей, а в глазах храмы богов и почву родного города, обезображенную бедствиями войны; что вместе они должны защитить отечество, возвратить все свое и отмстить врагу. Потом он построил войско на развалинах города, сообразно требованию местности, весьма неровной; он предусмотрел все случайности сражения, и употребил все свое искусство на войне. Галлы взялись за оружие в замешательстве, бросились на Римлян в порыве гнева, не управляемые никакими благоразумными распоряжениями. Счастие военное переменилось, и покровительство богов и благоразумие были на стороне Римлян; при первой схватке Галлы потерпели столь же совершенное поражение, сколь блистателен был их успех при Аллие. Потом они еще сильнее разбиты тем же Камиллом, у восьмого милевого столба, по Габинской дороге. Тут Галлы были совершенно истреблены, так что не осталось кому принести известие о поражении к их соотечественникам и весь лагерь достался в наши руки. Диктатор, исторгнув отечество из рук врагов, вошел в город в триумфе. В грубых стихах, произносимых обыкновенно при этом случае воинами, Камиллу они придавали наименования Ромула, отца отечества и второго создателя города, вполне им заслуженные. Камилл два раза спас отечество: первый раз мечом своим на войне, а второй раз, уже по водворении мира, воспрепятствовав народу переселиться в Вейи. Вопрос этот, поднятый еще до разрушения Рима Галлами, после этого события был поддерживаем трибунами народными с новою силою; сама чернь с большою охотою внимала их предложениям; по этой–то причине Камилл не сложил с себя диктаторства по окончании войны; он уступил просьбам сенаторов, умолявших его не оставить отечества в такую крайнюю минуту.
50. Камилл, как человек чрезвычайно набожный, прежде всего воздал должную честь богам бессмертным. Он составил сенатское определение в таком смысле: «обновить все храмы богов, бывшие во власти врагов; наметить им новые основания и очистить их по обрядам, какие будут найдены дуумвирами в священных книгах; с жителями Цер публично признать связи гостеприимства. За то, что они дали у себя приют священникам и святыне народа Римского, и таким образом дали возможность, и при таких крайних обстоятельствах беспрерывно совершать обряды богослужения. Повелело праздновать Капитолийские игры за то, что Юпитер всемогущий и всеблагий защитил при столь великой опасности свои жертвенники и крепость народа Римского. На этот предмет нарочно должна быть составлена диктатором М. Фурием комиссия из лиц, живущих к Капитолии и в крепости.» В следствие того, что голос, свыше посланный в предостережение нашествия Галлов, был пренебрежен, положено в том месте, где он был слышан, на Новой улице выстроить храм в честь истинного изречения. Золото, отнятое у Галлов было в следствие бывшего тогда замешательства, снесено из всех храмов в храм Юпитера; и как забыли, какое куда следовало к возвращению, то все оно вместе сочтено за святыню и положено под престол Юпитера. Набожность людей того времени открылась уже тогда, когда вследствие недостатка золота в общественной казне на платеж выкупа Галлам, женщины Римские добровольно вызвались пожертвовать своими украшениями для того, чтобы сберечь сокровища храмов. За это им была изъявлена благодарность от лица общества, и вместе даровано право, но которому над ними, как и над мужчинами, могли произноситься публично надгробные речи. Таким образом отдав должное богами бессмертным и сделав все распоряжения, какие только можно было через сенат, диктатор обратил внимание на то, что трибуны народные волнуют чернь своими речами, склоняя его, покинув развалины Рима, переселиться в Вейи, как город совершенно готовый его принять. А потому Камилл, в сопровождении всего сената, явясь в народное собрание, сказал следующую речь:
51. «Квириты, до того мне неприятны состязания с трибунами народными, что я в горькой моей ссылке в Ардее имел то утешение, что был далеко и не мог их слышать; поверьте мне, что я никогда бы не возвратился, если бы не призвало меня сюда сенатское определение и воля народа. И теперь я скорее внимал голосу отечества, чем переменил в этом отношении образ мыслей, дело шло не о том, чтобы мне возвратиться в отечество, но о самом его существовании. И теперь я охотно бы остался в покое и хранил бы молчание, если бы и в настоящее время не шло дело о благе отечества; а изменить ему, доколе есть силы, и для каждого гражданина постыдно, а для Камилла было и преступно. Чего же мы добивались? Зачем мы исторгло его из рук врагов, его осаждавших, если отстояв его покидаем? Когда все было в руках Галлов, один Капитолий сберег в себе и богов и граждан Римских; а теперь, когда мы победили Галлов и возвратили под свою власть наш город, мы хотим покинуть и крепость и Капитолий? Неужели в нашем город водворится совершенная пустота вследствие нашей победы, та, которая не была вследствие поражения? Что касается до меня собственно, то если бы у нас и не было верований, современных существованию города и с того времени сохранившихся по преданию от одного человека к другому, то в последних событиях так ясно непосредственное участие божества, что невозможно нерадеть всеми силами о воздании им должной чести. Обратите на наши счастливые и несчастные обстоятельства последних лет и, вникнув хорошенько, увидите, что первые были тогда, когда мы следовали внушению богов, а последние непременно являлись в следствие пренебрежения их святой воли. Так например осада Вейи (предприятие, веденное в течение стольких лет и стоившее столь великих трудов) кончилось не прежде, как когда, по внушению богов, вода была выпущена из Альбанского озера. Разрушение нашего города не последовало ли тогда, когда был презрен голос с неба, предостерегавший о прибытии Галлов, когда послы наши вопиющим образом нарушили народное право, а мы, кому следовало блюсти за его святостью, из неуважения к богам бессмертным, оставили это дело без возмездия. Несчастья научили наконец нас свято соблюдать уставы религии. Мы собрались в Капитолие, к храму великого и всеблагого Юпитера, под покровительство высших сил; святыню нашу им скрыли, среди общего истребления всего, нам принадлежащего, в чуждых землях и отвезши ее в соседственные города не допустили впасть в руки неприятелей. Будучи оставлены богами и людьми, мы не изменили служению богов. За то они возвратили нам отечество, победу и древнюю военную славу; а на неприятелей, которые, будучи ослеплены корыстолюбием, нагло нарушили святость договора при взвесе золота, обратили все ужасы поражения и бегства.
52. Усматривая ясно такие последствия пренебрежения воли богов и неуважения к их святыне, вы, Квириты, обратите внимание на то, какое беззаконие затеваем теперь мы, едва избавившись из такой бездны зол. Город наш построен с известными священными гаданиями и обрядами; каждое место в нем освящено религиозными верованиями и убеждением непосредственного присутствия высших сил. Не только дни, но и самые места для совершения известных священных обрядов однажды навсегда назначены. Решитесь ли вы, Квириты, пренебречь служением богов, как общественным, так и частным? Не заслужил ли вашего уважения поступок К. Фабия, снискавший удивление самих врагов; этот, высокой души, молодой человек, пройдя смело из крепости сквозь град стрел Галльских, совершил на Квирниальском холме жертвоприношение, присвоенное его роду? Итак каждое семейство будет свято и в военное время, совершать свойственные ему священные обряды; а общественном богослужение, так тесно связанное с гражданскими уставами нашего государства, будет пренебрежено и в мире. Неужели священники наши, и Фламины, не с такою точностью будут блюсти святыню, с какою частный человек наблюдал священные обряды, по преданию сохранившиеся в его семействе. Но вы скажете, может быть, что и в Вейях можпо будет совершать обряды богослужения, или присылать оттуда сюда жрецов для совершения их установленным порядком, но и то, и другое будет вопреки священных преданий. Не стану говорить отдельно о служения каждому богу; скажу только, при пиршестве Юпитера может ли быть постилаемо ложе где в другом месте, кроме Капитолия? Говорить ли мне о священном огне Весты и о том изображении, которое, как залог нашего владычества хранится у ней в храме? Упоминать ли о священных щитах твоих, Марс Градив, и твоих, Квирин отец? Неужели мы обречем преступному забвению эту святыню, частью современную городу, частью имеющую свое начало в более отдаленной древности. Обратите внимание, какая разница между нами и предками нашими. Они нам завещали совершать некоторые священные обряды на Альбанской горе, и в Лавиние, Неужели нам не будет греха перенести пашу святыню в недавно чуждый и враждебный нам город Вейи, если мы сочли против религии перенести к нам в Рим священные обряды других народив, а совершаем их там на местах. Вспомните, что если случайно или по небрежению, будет упущен из внимания какой–нибудь священный обряд, то священнодействие считается ничтожным, и должно быть совершено снова. Вы знаете, что, когда случилось чудесное явление с Альбанским озером, то не прежде военное счастие стало благоприятно для нас под Вейями, как когда священные обряды и гадания были возобновлены и совершены по установленному порядку. Но мы, как бы достойные по набожности наших предков, и чуждых богов переносим в Рим, и воздаем честь и тем, которых еще не было. Недавно царица Юнона перенесена в Рим из Вейи, И служению её на Авентине освящено место при необыкновенном усердии всех Римских женщин. Мы положили выстроить на Новой улице храм в честь истинного изречения, вследствие голоса свыше, слышанного на этом месте. К другим священным торжествам мы присоединили Капитолинские игры: на этот предмет, с утверждения сената, назначили особую комиссию. К чему же все это, если мы, вслед за Галлами, покидаем город Рим? Следственно мы, впродолжении нескольких месяцев осады, только против воли оставались в Капитолие; одно опасение, внушенное врагами, удерживало нас в городе. Мы говорили о храме и священных обрядах; что сказать о жрецах, на обязанности которых лежит их совершение. Разве вам не приходить в голову, какой грех вы на себя навлекаете? Весталкам назначено одно местопребывание, которое они раз только переменили, и то потому только, что городом овладел неприятель. Фламину Юпитера запрещено законом и одну ночь проводить вне Рима. Неужели Веиенты вместо Римлян будут иметь в руках своих святыню и неужели, о богиня Веста, служительницы твои тебя оставят? Фламин, скитаясь по чужим сторонам, каждою ночью, проведенною вне Рима, сколько греха навлечет и себе и всем гражданам! Неужели все те гадания, которыми мы, совершая ох на священной земле нашего города, стараемся узнать волю небес, должны быть оставлены? А без них, произведенных по всем правилам, не могут иметь места ни выборы по куриям, которыми управляется все военное устройство наше, ни выборы по сотням, которыми назначаются консулы и военные трибуны. Неужели мы все это перенесем в Вейи, или не будет ли нужно всем гражданам к страшному их беспокойству, для совершения выборов, отправляться в этот несчастный город, оставленный и богами и жителями.
53. Но вы скажете, что самые обстоятельства вынуждают оставить разрушенный и сожженный город и переселиться в Вейи, город совершенно целый, которого готовые жилища избавляют бедных граждан от тягостной необходимости строиться. Сами вы, Квириты, подумав хорошенько, согласитесь, что причина эта не так основательна, как с первого виду кажется. Вспомните, что еще до прибытия Галлов, когда наш город был еще совершенно цел, и все его здания, как общественные, так и частные, были в совершенной сохранности вопрос этот о переселении в Вейи был уже вам предложен. Обратите внимание, трибуны народные, как совершенно различен образ мыслей, ваш и мой. Вы полагаете, что если в то время последовало еще переселяться в Вейи, то теперь непременно следует привести это в исполнение. Я же напротив того мнения (и вы не будете удивляться этому, когда поймете в чем дело), что, если бы даже и следовало нам выселяться из нашего города тогда, когда он был цел, то теперь, когда он разрушен, нам не следует его оставлять. Тогда могло служить к этому поводом событие, для нас славное и прославившее нас в потомстве, взятие столь знаменитого города после трудной осады; а теперь переселение наше будет сопряжено со стыдом и позором для нас, и будет служить к славе Галлов. Никто не подумает, что мы победителями оставили отечество, а каждый скорее будет того мнения, что мы его оставили вследствие постигших нас бедствий. Каждый из нас будет думать, что поражение у Аллии, осада Капитолия вынудила вас к печальной необходимости оставить наши очаги домашние и отправиться в добровольную ссылку из отечества, которое отстоять мы более не в силах. Итак Галлы были в состояния разрушить Рим, а Римляне сознают свое бессилие восстановить сто из развалин? Останется нам ждать, что, собравшись с новыми силами, Галлы (и многочисленность их невероятна) придут и поселятся совершенно беспрепятственно в городе вами оставленном. Наконец если и не Галлы, то ваши старинные недруги. Эквы и Вольски, поселятся в Риме и тогда не будут ли они Римлянами, а вы Веиентами? Или вы предпочтете, чтобы город этот был пустым, чем служил убежищем врагам вашим? Но и то, и другое будет с вашей стороны равно преступно. И весь этот позор, весь этот грех готовы вы принять на себя потому только, что вам тяжело строиться. Как ни хороши и великолепны было здания нашего города, но может ли хоть одно из них сравниться в величии с простым шалашом, в котором жил основатель нашего города? Итак, не лучше ли вам жить в шалашах, как жили предки наши пастыри, как живут и теперь поселяне, но в наших родных пепелищах, чем отправлять нам самих себя и государство в добровольную ссылку. Предки наши, пастыри, стекшиеся из разных мест, не имея решительно ни каких средств, воздвигли в короткое время город среди бывших здесь лесов и болот: а мы сочтем невозможным возобновить его, тогда как уцелела крепость Капитолий, храм богов? И все вообще мы отказываемся сделать то, что неминуемо сделали бы, если бы у каждого из нас порознь сгорел бы дом.
54. Скажите еще, ежели вдруг по несчастному случаю, или преступному умыслу, случится пожар в Вейях и пламя, быстро разнесенное, истребит большую часть города; то следовательно нам придется переходить опять в Фидены, Габии или другой какой–нибудь город. Итак для вас не существует отечества, у вас нет привязанности к родине: вы чувствуете привязанность только к стенам и крышам жилищ ваших. Что касается до меня, то я, когда был в ссылке (не стыжусь упоминать об этом событии, которое менее служит к чести вам, чем мне) сколько раз вспоминал о милых и дорогих сердцу местах родины моей. В воображении моем живо рисовались холмы твои и поля, о Рим, твои волны, Тибр, все, что постоянно было перед глазами, самый свет дневной казался милее там, где я родился и получил воспитание. Пусть же, Квириты, лучше теперь удержит вас здесь привязанность к этим местам, чем после будет терзать вас тоска по ним, когда вы безвозвратно их покинете. Не без основания, с благословения богов, предки наши положили основание нашему городу именно здесь на холмах, отличающихся свежим и здоровым воздухом, на берегах прекрасной реки, которая дает возможность с одной стороны получать по ней произведения земель, лежащих внутри Италии, а с другой иметь беспрепятственное сообщение с морем; а оно находится от нас не столь далеко, чтобы нам затруднительно было получать доставленные этим путем предметы и не столь близко, чтобы ставить город наш в опасность в случае нашествия неприятельского флота. Притом город наш расположен в самом центре Италии, в месте наиболее благоприятном для увеличения его могущества, что вам и доказывает ясно прошлая его история. Квириты, от построения Рима теперь считается триста шестьдесят пятый год; но он беспрепятственно рос в силе и могуществе, несмотря на беспрерывные войны с соседственными старинными народами. Не говоря уже об отдельных городах, ни соединенные силы Эквов и Вольсков, столь могущественных народов, ни союз народов Этрурии, владения которого простираются от моря до моря, а могущество ощутительно и на суше и на море, не могли на войне ничего ему сделать. А потому какая надобность искушать судьбу? Положим, что мужество ваше перейдет вместе с вами и в новые ваши жилища, но можете ли вы быть убеждены, что счастие, столь верно вам здесь служившее, последует и туда за вами. Здесь Капитолий, где найдена была голова человеческая, по истолкованию оракула предзнаменующая назначение этого города быть повелителем вселенной. Здесь, при очищении и освящении Капитолия, Вечная Юность и Предел не захотели покинуть своих мест, к великой радости, предков наших. Здесь воспылал впервые огонь Весты, здесь ниспосланы с неба на землю священные щиты, здесь боги, пока вы пребывали в этих местах, не оставляли вас своими милостями.»
55. Речь Камилла тем сильнее сделала впечатление на народ, что она была вся проникнута духом набожности. Все же сомнения разрешили произнесенные кстати слова. Когда сенат вскоре после речи, сказанной Камиллом, имел заседание в Гостилиевой Курии, то случилось, что в это время проходили через форум когорты, возвращавшиеся с караулов. Вдруг, когда они были на самом месте, где происходили народные собрания, сотник провозгласил громким голосом: «Знаменосец, водрузи здесь твое знамя, здесь нам лучше всего оставаться!» Услыхав этот голос, все сенаторы вышли из курии и объявили, что они принимают этот голос за внушение свыше. Чернь, бывшая этому свидетельницею, одобрила мнение сената и проект закона о переселении в Вейи оставлен. Принялись дружно за построение города; черепица давалась от казны; камень доставать и лес рубить дозволено каждому, где он сочтет за лучшее, и отведены участки для построек, с обязанностью выстроиться непременно в течение года. Самая поспешность построек сделала невозможным проведение правильных улиц. Каждый строился где ему вздумалось и где находил пустое место; от того–то старинные стоки для воды и городских нечистот, сначала шедшие по общественной земле, теперь частью находятся под частными постройками; и потому также наружный вид города и теперь не представляет правильности и порядка.

Книга Шестая

1. В первых пяти книгах изложил я как военные подвиги, так и внутренние смуты народа Римского от построения города Рима до взятия его Галлами сначала под управлением царей, потом консулов и диктаторов, децемвиров и трибунов военных, облеченных консульскою властью. События этого времени, вследствие отдаленной древности, когда они происходили, мало известны и представляются также не ясно, как для глаз предметы, находящиеся в весьма большом расстоянии. Притом же в то время памятники письменности, единственный верный способ передать потомству деяния отдаленных времен, были весьма редки. И хотя сохранились некоторые сведения в записках жрецов и других памятниках как общественных, так и частных, но они почти все погибли при пожаре города. С этого же времени, а именно с обновления нашего города, когда он из развалин возник сильнее и могущественнее прежнего, события истории народа Римского, и его деяния, известны с большею достоверностью и точностью. М. Фурий спас отечество от гибели и потом был его главною опорою; сограждане, в продолжения целого года, не дозволяли ему сложить с себя власть диктаторскую. Управлять выборами те трибуны, при которых взят был Рим, не допущены, а прибегли к назначению временного правителя. Между тем, как граждане все внимание, и все труды, обращали на построение города, К. Марций, трибун народный, призвал к суду К. Фабия (лишь только он сложил с себя власть) за то, что он, будучи послом, вопреки народного права, обнажил меч против Галлов. Внезапная смерть, пришедшаяся так кстати, что ее нельзя не считать добровольною, избавила К. Фабия от суда. Временными правителями были сначала П. Корнелий Сципион, а за ним М. Фурий Камилл; он назначил трибунами с консульскою властью К. Валерия Публиколу во второй раз, Л. Виргиния, П. Корнелия, Л. Манлия, Л. Эмилия и Л. Постумия. Первым делом вновь избранных сановников, немедленно вступивших в отправление должности, было представлять сенату разные вопросы относительно религиозных предметов. Положено собрать все относительно этого законы и распоряжения (лишь заключалось частью в двенадцати таблицах и некоторых узаконениях, изданных еще царями). Некоторые изданы во всеобщее сведение; другие же, чтобы внушить народу более к ним уважения самою их таинственностью, представлены для руководства лишь священнослужителям. Потом было рассуждение о днях религиею освященных. День накануне 15‑го дня Секстильских Календ, ознаменованный двумя печальными событиями, избиением Фабиев у Кремеры и постыдною битвою у Аллии, повлекшею за собою падение Рима, назван от последнего несчастного события Аллийским, и положено в этот день не иметь никаких ни общественных, ни частных дел. Некоторые писатели утверждают, что так как военный трибун Сульпиций не принес умилостивительную жертву богам на третий день после Квинтильских Ид, и вследствие того разгневанные боги допустили через три дня войску Римскому быть разбитым неприятелем, то в этот день положено не совершать никаких священнодействий. Оттого–то, как полагают, третьи дни как после Календ, так и после Нон, считаются в религиозном отношении неблагоприятными.
2. Впрочем, не долго можно было свободно помышлять о приведении в порядок общественного устройства после столь сильного потрясения. С одной стороны Вольски, старинные недруги наши, вооружились, имея в виду совершенное искоренение имени Римского; а с другой, по известиям от купцов у храма Волтумны заключен общий союз всех народов Этрурии. Новый повод к опасениям подало отпадение Латинов и Герников; а они со времени Регилльской битвы, в течение почти ста лет, оставались постоянно верными союзу народа Римского. При стольких поводах к опасению, не трудно было понять, что не только ненависть вооружила так много врагов против Римлян, но что они, вследствие претерпенного ими поражения, стали приходить в презрение соседственных народов; а потому определено — поручить тому же лицу защиту отечества, кто его спас, а именно М. Фурию Камиллу, назначив его диктатором. Предводителем всадников назначил он К. Сервилия Агалу. Производя набор, Камилл записал в военную службу не только молодых людей, но и тех, которые, хотя были уже в летах, но сохранили еще силы, и разделил их по сотням. Набрав войско и снабдив его оружием, Камилл разделил его на три части: одну противоставил Этрускам в Веиенском поле; а другой велел стоять в лагере у города. Военным трибуном был у последнего отряда А. Манлий, а отправленный против Этрусков вверен начальству Л. Эмилия; третий отряд сам Камилл повел против Вольсков, и с ним неподалеку от Ланувия (место это называется при Мецие) напал на неприятельский лагерь. Неприятель взялся за оружие, главное вследствие пренебрежения к Римлянам (он был того мнения, что цвет их молодежи истреблен Галлами). Когда же он услыхал, что Римлянами начальствует Камилл, то пришел в такой ужас, что не считая себя довольно безопасным за валом, окружил еще засекою из срубленных дерев. Камилл, заметив это, велел поджечь засеку; к счастию сильный ветер дул на неприятельский лагерь; не только пламя проложило Римлянам дорогу, но, так как оно расстилалось к стороне лагеря при сильном треске и густом дыме, вследствие горевшего сырого лесу, то неприятель пришел в такое смятение и расстройство, что труднее было Римлянам перебраться через горевшую засеку, чем овладеть лагерем Вольсков. Неприятель таким образом был разбить, и понес большой урон убитыми; лагерь его был взять приступом; найденную в нем добычу диктатор отдал воинам, и этот дар был им тем приятнее, что они не привыкли получать его от Камилла, весьма скупого в этом отношении к воинам. За тем Камилл преследовал остатки разбитой армии Вольсков и, опустошив в конец их область, принудил их наконец к покорности после неприязненных действии, продолжавшихся семьдесят лет. Победив Вольсков, Камилл перешел в землю Эквов, которые также замышляли против нас войну. Он разбил их войско у Бол и взял приступом не только неприятельский лагерь, но и самый город.
3. Между тем как счастие везде сопровождало действия Камилла, главного военачальника Римского, с другой стороны угрожала большая опасность. Почти все силы Этрурии собрались и осадили Сутрий; жители этого города были союзниками народа Римского. Послы их явились в сенат, умоляя о защите; он немедленно составил определение, чтобы диктатор тотчас поспешил на помощь Сутрию. Но она не могла подоспеть во время; малочисленные граждане, находясь в осаде, скоро изнемогли вследствие трудов военных, беспрестанных караулов и ран, а потому вынуждены были сдать город неприятелю, и безоружные в одних одеждах, которые на них были, оставили печальною толпою свои дома и город. Им встретился Камилл с Римским войском; в горе несчастные граждане бросились к его ногам; слова старейшин, говоривших диктатору, были прерываемы воплями и стенаниями жен и детей, бывших также жертвою изгнания. Диктатор приказал жителям Сутрия отереть слезы, говоря, что скоро Этрускам придется горевать и плакать, а не им. Тут Камилл приказал своим воинам сложить все тяжести и поручил их защите жителей Сутрия и небольшому отряду своего войска, а с прочими воинами, приказав им взять одно оружие, двинулся поспешно вперед. Прибыв таким образом налегке к Сутрию, он там застал все, как ожидал; а именно он рассчитывал, что неприятель, вследствие успеха, пренебрежет всеми мерами осторожности. Не было у ворот караулов; они были растворены, и неприятельские воины носили из города добычу. Таким образом, в один и тот же день, Сутрии взят во второй раз. Недавно еще победители, Этруски делаются жертвою неприятеля; они не имели даже времени собраться в одно место и взяться за оружие. Каждый стремился к воротам, надеясь уйти в поле; но ворота были заперты по распоряжению диктатора. Одни брались за оружие, другие, имевшие его в руках во время тревоги, призывали своих к битве. Неприятель легко мог, вследствие безнадежности своего положения, начать отчаянный бой; но диктатор предупредил это; но его приказанию трубачи возвестили по всему городу, что кто положит оружие, тому не будет сделано никакого вреда, а что вся строгость наказания падет на тех, кто будет сопротивляться. Тогда и те, которые всю надежду на спасение полагали в оружии, видя, что жизнь даруется, и при других условиях, побросали оружие и сдались Римлянам. По множеству пленных, они разделены на несколько отрядов и каждый прокрыт особым караулом. Прежде наступления ночи, город Сутрий возвращен его жителям в совершенной целости, и нисколько не пострадавшим от бедствий войны, потому что он взят был не приступом, а по договору.
4·. Камилл возвратился в Рим с триумфом, как победитель трех народов. Число пленных Этрусков, шедших перед колесницею диктатора, было весьма велико. Когда они проданы были с аукциона, то сумма, вырученная за них, была так велика, что не только женщины Римские были удовлетворены за золото, ими внесенное; но на остальные деньги сделаны три золотых чаши с надписью имени Камилла. Достоверно известно, что прежде пожара Капитолия они стояли в ногах изображения Юноны в храме Юпитера. В этом году дарованы права гражданства тем из Веиентов, Капенатов и Фалисков, которые, в продолжении этих войн перебежали к Римлянам, и новым гражданам нарезаны участки земли. Состоялось сенатское определение, которым повелено было гражданам Римским, удалившимся в Вейи, немедленно возвратиться оттуда; некоторые граждане Римские, ленясь строиться дома, предпочли отправиться в Вейи и занять там дома, бывшие пустыми. Сначала сенатское определение встречено было ропотом о исполнять его не хотели те, до кого оно относилось. Тогда Сенат назначил срок, к которому кто не возвратится, то подвергается смертной казни. Тогда эти граждане, опасаясь каждый за себя, вынуждены были возвратиться в Рим. С умножением числа граждан постройки производились везде дружно; из казны давалось пособие; и эдилы своим надзором ускоряли постройки, и каждый гражданин спешил для себя; таким образом в один год Рим был построен вновь и следов разрушения не осталось. В конце года были выборы военных трибунов с консульскою властью; в эту должность назначены В. Квинкций Цинциннат, К. Сервилий Фиденат в пятый раз, Л. Юлий Юл, Л. Аквилий Корв, Л. Лукреций Трицинитин, Сер. Сульпиций Руф. Одни пошли с войском в землю Эквов не для войны (они и так сознавали себя побежденными), но для опустошения их полей из чувства мести и вместе, чтобы обессилить их и отнять охоту к новым замыслам. Другое Римское войско двинулось в землю Тарквининцев; здесь взяты приступом города Этрусков Кортуоза и Контенебра; взятие первого совершилось почти без борьбы. Наше войско напало на него совершенно неожиданно для жителей; те пришли в ужас от первого воинского клика и почти, не сопротивлялись; город разграблен и сожжен. Контенебра выдержала осаду в продолжении нескольких дней; но усилия нашего войска, не прерывавшиеся ни днем, ни ночью восторжествовали. Войско Римское разделено было на шесть перемен; каждая, в продолжении шести часов времени не давала покоя утомленным гражданам и сменялась свежею. Таким образом осажденные выбились из сил и не могли отразить приступ Римлян. Трибуны хотели было обратить добычу в общественную казну; но, пока они рассуждали, воины уже бросились грабить город; отнять же у них назад добычу — значило бы произвести сильнейшее неудовольствие. В том же году правительство озабочиваясь, чтобы не одними частными постройками украшался город, обвело и Капитолий стеною из больших четырехгольных тесаных камней. Постройка эта заслуживает внимания и при нынешнем великолепии города.
5. Между тем как внимание граждан обращено было на возобновление города, трибуны народные старались придать интерес своим речам, толкуя о поземельных законах. Они указывали на Помптинское поле, тогда в первый раз сделавшееся безопасным, вследствие совершенного поражения Вольсков Камиллом. «Опасность — так говорили трибуны народные — угрожает народу в спокойном обладании этим полем гораздо больше со стороны аристократии, чем та, которая была со стороны Вольсков. Последние делали набеги на это поле, пока имели для того силы; а патриции постоянно присваивают в свое частное владение общественную собственность, и на этот раз, если Помптинское поле не будет тотчас разделено, то скоро в нем не останется уголка для простого народа.» Впрочем, речи трибунов не производили сильного впечатления на народ, уже и потому, что граждане, будучи заняты постройками, в малом числе собирались на форум. Притом, совершенно истратясь на постройки, они сознавали неимение средств к возделанию поля, если бы оно и досталось им по разделу. При господствовавшем духе набожности, стоявшие во главе правительства, лица под влиянием опасений, внушенных недавними несчастьями, поспешили новыми жертвами призвать опять благословение богов, и потому сделано временное правление. Главами его были, один за другим, М. Манлий Капитолин, Сер. Сульпиций Камерин и Л. Валерий Потит. Этот последний наконец избрал трибунов военных с консульскою властью; то были: Л. Папирий, К. Корнелий, К. Сергий, Л. Эмилии во второй раз, Л. Менений, Л. Валерий Публикола в третий раз; они вступили в отправление своей должности. В том же году храм Марса, воздвигнуть который обет дан во время Галльской войны, освящен Т. Квинкцием одним из двух членов священной Комиссии, Четыре трибы составлены из недавно поступивших граждан, а именно Стеллатинская, Троментинская, Сабатинская, Арпиенская; таким образом число триб сделалось двадцать пять.
6. Трибун народный, Л. Сициний, говорил о разделе Помптинского поля в народном собрании более многолюдном и охотнее расположенном внимать речам подобного рода. В Сенате толковали о необходимости войны с Латинами и Герниками; но рассуждение об этом отложено до другого времени вследствие того, что вся Этрурия вооружилась. Снова Камилл стал во главе правления, в качестве военного трибуна с консульскою властью; у него было пять товарищей: Сер. Корнелий Малугиненз, К. Сервилий Фиденат в шестой раз, Л. Квинкций Цинциннат, Л. Гораций Пульвилл, П. Валерий. В начале года общее внимание граждан отвлечено было от войны с Этрусками; толпы беглецов с Помптинского поля известили, что Антиаты взялись за оружие, а молодые люди всех Латинских народов находятся в их рядах. Правительство же Латинов, по–видимому, не участвовало в войне, предоставив волонтерам сражаться, где им вздумается. В то время Римское правительство перестало пренебрегать войною, как бы она ни была, по–видимому, неважна. Сенат возблагодарил богов за то, что Камилл был во главе правительства; будь он частным человеком, его необходимо было бы назначить диктатором. Товарищи Камилла объявили: «в случае угрожающей военной опасности нужно, чтобы распоряжение было одного человека; а потому они подчиняют себя сами Камиллу и не считают нисколько унижением собственного достоинства его над собою превосходство.» Сенат похвалил образ мыслей трибунов; а Камилл, совестясь, благодарил: «Тяжкую обязанность — говорил он — возлагает на него и народ Римский, хотевший избрать его в четвертый раз диктатором и высокое о нем понятие лиц составляющих сенат, а всего более добровольное подчинение ему столь почтенных товарищей. А потому ему остается неусыпными трудами и деятельностью состязаться со своими товарищами, и оправдать высокое о нем мнение всего государства. Что касается до войны с Антиатами, то она не так опасна, как по–видимому кажется; впрочем его мнение, что если ни перед чем не надобно робеть, то и ни чем не пренебрегать. Город Рим — постоянный предмет зависти и ненависти соседственных народов; а потому нужно в одно и то же время несколько войск и несколько вождей для обороны отечества. Тебя, П. Валерий, избираю я главным участником власти моей и планов; ты, вместе со мною, поведешь легионы против Латинов. Ты, К. Сервилий, с другим, совершенно готовым войском, будешь стоять в городе на случай каких либо покушений как со стороны Этрусков, так и новых неприятелей — Латинов и Герников. Я убежден, что ты будешь действовать так, как достойно твоего отца, деда, тебя самого и шести твоих трибунов. Третье войско, которое имеет быть составлено Л. Квинкцием из людей деловых и уже немолодых, останется для прикрытия города и стен его. Л. Гораций возьмет на себя обязанность заботиться о приготовлении и доставлении оружия, метательных снарядов, хлеба и других предметов, нужных для ведения войны. А тебя, Серв. Корнелий, мы все оставляем здесь быть председателем этого почтенного собрания, блюстителем религиозных уставов, главным распорядителем на выборах и вообще во всех внутренних делах. Все трибуны с удовольствием приняли возложенные на них обязанности; а Валерий, который должен был действовать вместе с Камиллом, сказал: «он смотрит на М. Фурия как на диктатора, а на себя, как на его предводителя всадников. А потому и результат наступающей войны должен соответствовать общему мнению о главном полководце.» — Сенаторы на это отвечали единодушными криками радости и словами: «они покойны и относительно результата похода, и что касается до благосостояния отечества как на войне, так и в мире. Государству никогда не будет надобности в диктаторе, пока будет господствовать в правителях его такое единодушие и взаимное согласие, что они, один для другого, готовы уступить свои права власти и заботятся все вместе, а не каждый порознь заслужить похвалу.»
7. Объявлено прекращение всех гражданских дел и произведен набор. Фурий и Валерий отправились в Сатрик: не только Антиаты присоединили к себе молодежь Вольсков, уже успевшую вырасти после их поражения, но и набрали множество Латинов и Герников, народов еще свежих и не испытавших бедствий войны в продолжении весьма долгого времени. Не могло не поразить умов воинов Римских то, что они будут иметь дело вместе с неприятелем старым и вместе с новым. Когда Камилл устраивал войско в боевой порядок, сотники довели до его сведения: «что воины весьма смущены, что лениво взялись они за оружие, медленно и как бы не хотя вышли из лагеря. Даже слышен был ропот, что безумно будет сражаться одному против ста человек; трудно сопротивляться такому многолюдству, если бы оно было даже безоружно.» Камилл тотчас вскочил на коня и, явясь к первым рядам войска, стал говорить: «Воины, зачем так печально смотрите, так вяло, против вашего обыкновения, действуете? В чем усомнились вы, в силах ли неприятеля, в собственных ли, или во мне вашем вожде? Неприятель тот самый, который уже столько раз давал вам совершать над собою подвиги славы и мужества? А вы все же, которые (не стану говорить ни о взятии Фалер, и Вейи, ни полчищах Галлов, принесенных вами в жертву за разграбленное ими отечество) еще так недавно торжествовали в одно и то же время три победы над Вольсками, Эквами и Этрусками. Может быть, я кажусь вам не тем военным трибуном, каким был диктатором? Но я не желаю усиливать права моей власти над вами, я хочу, чтобы вы видели во мне лишь меня одного. Власть диктатора не помогла мне ни в чем и не спасла от ссылки. Итак мы все одни и те же; и потому, явясь снова такими же, как были, на поприще военное, не в праве ли мы ожидать, что и последствия будут все те же. Встретясь с врагами, действуйте, как обыкли всегда, и будет то, чему следует быть, вы победите, и они бегут.»
8. Камилл дал сигнал к битве; потом Камилл спешился: он схватил за руку ближайшего к себе знаменосца и потащил его против неприятеля, крича: «знаменосцы! Вперед!» Воины, видя усилия самого Камилла, одряхлевшего от лет и смело подставившего грудь свою неприятелю, устыдились за себя и с криками: «последуем все за императором!» бросились все вперед. Говорят еще, что, по приказанию Камилла, одно знамя было брошено в средину неприятелей для того, чтобы воодушевить Римлян опасностью, угрожающею их воинской чести. Тут–то началось поражение Антиатов и ужас, начавшись в первых рядах, сообщился и задним. Не столько значили силы нашего войска, подстрекнутая присутствием самого вождя, сколько вид самого Камилла; а потому, куда бы он ни бросился, везде победа была верною. Это ясно видно было. Камилл, услыхав, что левое наше крыло почти поражено, как был, имея в руках щит пехотинца, бросился на первую попавшуюся лошадь, и лишь показался и сообщил, что мы везде торжествуем на прочих пунктах, как воины наши ободрились, и устрашенный неприятель уступил нам победу. Она уже несомненно была на нашей стороне; но и неприятель затруднялся в бегстве вследствие своей многочисленности, и руки воинов наших изнемогли от избиения неприятелей. Вдруг начался при сильной буре страшный дождь, положивший конец правильнее побоищу, чем битве. Дан был знак к отступлению, и таким образом Римляне провели последовавшую затем ночь в покое, и война окончилась. Латины и Герники, оставив Вольсков, разошлись по домам, получив достойное возмездие за свои дурные замыслы. Вольски, видя, что они оставлены теми самими, в надежде на содействие которых они начали было войну, бросили свой лагерь и заперлись в Сатрике. Первым делом Камилла было — окружить город валом, и приступить к прочим осадным работам. Видя, что осажденные не препятствуют вылазками производству их, он понял, что расположение духа осажденных таково, что нет надобности тянуть осаду; а потому Камилл сказал волнам, что победа у них в руках, и что не нужно им столько усилий, сколько под Вейями. При сильном воодушевлении воинов, приступ был дружный, и город взят при помощи лестниц. Вольски побросали оружие и сдались.
9. Вся цель стремлений Камилла был город Анций, столица Вольсков; оттуда началась война. Но так как столь сильный город не мог быть взят иначе как после больших приготовлений, при помощи осадных орудий и машин; то Камилл, оставив при войске товарища, отправился в Рим, убедить сенат, употребить все усилия к совершенному разрушению Анций. В то самое время, когда Камилл говорил об этом речь в сенате (вероятно богам угодно было отложить падение Анция) пришли послы жителей Непета и Сутрия, прося помощи против Этрусков и, указывая на пример прошлого, помощи скорой. Таким образом на этот раз внимание и силы Камилла были отвлечены от Анция. Эти города, стоявшие на границе Этрурия, можно было назвать так сказать ключами и воротами в нее: а потому и Этрускам нужно было стараться овладеть ими, и для Римлян было весьма важно удержать их в своей власти. А потому сенат положил с Камиллом — вести войну с Этрусками, отложив взятие Анция до другого времени. Камиллу отданы городские легионы, бывшие под начальством Квинкция; он, не говоря ни слова, принял их, хотя ему гораздо было бы приятнее сохранять под своим начальством легионы, с которыми совершил он поход против Вольсков, к которым он привык, и они его узнали; одного потребовал Камилл, чтобы ему в помощники дали опять Валерия. Квинкций и Гораций, вместо Валерия, посланы против Вольсков. Фурий и Валерий, двинувшись из Рима, подошли к Сутрию и нашли, что часть города была уже в руках неприятеля и жители с величайшим трудом отстаивали остальную, перегородив улицы. Прибытие Римлян, а особенно Камилла, имя которого было равно славно и между друзьями и недругами народа Римского, ободрили жителей. Они стали сражаться с новым воодушевлением, и дали время нашим подоспеть на помощь, Камилл тотчас разделил войско на две половины, и с одною приказал своему товарищу, обошед город, приступать к стенам той части его, которая была в руках неприятеля. Цель этого движения была не та, чтобы взять город приступом, но чтобы, отвлекши в ту сторону внимание и силы неприятеля, дать вздохнуть утомленным жителям, и время нашему войску проникнуть в город. Когда так случилось, то Этруски в ужасе, видя нападение с двух сторон, Римлян и в городе, и приступающих к стенам, бросились поспешно бежать из города в единственные ворота, оставшиеся как–то случайно свободными. Во время бегства Этрусков, и в городе и в полях, их много избито. Войска Камилла нанесли наибольший урон неприятелям, находившимся в городе; а находившиеся под начальством Валерия, с успехом преследовали неприятеля в поле. Только наступление ночи положило конец убийствам. Таким образом Сутрий был взят и возвращен его жителям; а войско Римское двинулось к Непету, который находился в полной власти Этрусков; он им сдался на капитуляцию.
10. Взятие Непета представляло, по–видимому, более затруднений, чем взятие Сутрия. Не только Непет был весь во власти Этрусков, но и часть жителей была на их стороне, через что и последовала самая сдача. Впрочем, Камилл послал к старейшинам сказать, чтобы они отделились от Этрусков, и сами бы на деле доказали то дружественное расположение к Римлянам, во имя которого требовали помощи. На это Камилл получил в ответ от них: что они ничего не в состоянии сделать, что они сами кругом в руках Этрусков. Сначала опустошением окрестных полей Камилл вселил ужас в сердца горожан, но, видя, что они вернее соблюдают условия капитуляции, чем прежний союз дружбы с Римлянами, приказал воинам набрать кучи хвороста. Войско Римское, подошед к городу, приготовленным заранее хворостом завалило рвы и приставив лестницы, при первом воинском клике овладело городом. Жителям объявлено, чтобы они, буде желают остаться в живых, бросали оружие. Этруски умерщвлены все без разбору, как вооруженные, так и безоружные. Те из жителей, которые подали мысль о сдаче казнены; невинным гражданам возвращена их собственность в совершенной целости, а в городе оставлен гарнизон. Таким образом, освободив из рук неприятеля два союзных города, трибуны возвратились в Рим, покрытые славою, с победоносным войском. В этом же году отправлены послы к Латинам и Герникам с требованием удовлетворения и вместе объяснения, почему они в последних войнах с умыслом не присылали вспоможения? Сенаты того и другого народа в многолюдном заседании дали следующий ответь: «если некоторые молодые люди их племени и оказали свое содействие Вольскам, то не только на это не имели согласия их правительства, но даже это сделано без его ведома. Впрочем, они достойно наказаны сами за свое дурное поведение; ни один из них не возвратился домой. Если же они не посылали Римлянам вспомогательного войска, то потому, что опасались за себя, будучи постоянно угрожаемы Вольсками, которых силы не могли сокрушиться и в стольких войнах.» Такой ответ показался сенату Римскому не совсем удовлетворительным; но он заблагорассудил отложить войну еще на некоторое время.
11. В следующем году военными трибунами с консульскою властью были: А. Манлий, П. Корнелий, Т. и Л. Квинкций Капитолин, Л. Папирий Курсор во второй раз и К. Сергия во второй раз. При них опасная война угрожала извне; но еще гибельнее были внутренние волнения. Зачинщиком их был — чего казалось менее всего должно было ожидать — М. Манлий Капитолин, человек знаменитого роду патрициев, снискавший себе неувядаемую славу спасением Капитолия. Непреклонный и гордый дух его презирал всех прочих; одному он завидовал, М. Фурию, снискавшему себе добрую славу равно подвигами и добродетелями. Громко жаловался Манлий: «что один человек забрал в свои руки всю власть и гражданскую и военную; что товарищей своих, вместе с ним избранных, он обращает в простых исполнителей своей воли. А, впрочем, если рассудить справедливо, то Камилл освободил из рук Галлов Рим уже тогда, когда он, Манлий, спас Капитолий и крепость. Камилл напал на Галлов тогда, когда они вешали выкуп и обнадежены были заключенным договором; а он Манлий отразил неприятелей вооруженных и уже готовых взять крепость. Камилл должен делиться своею славою с каждым из воинов. сражавшихся под его начальством; а он, Манлий, славу своего подвига не делит ни с кем из смертных.» Сам себя воодушевляя подобными рассуждениями, с прискорбием видел Манлий, что сенаторы не очень согласны разделить с ним его высокое о себе мнение. Тогда Манлий, первый из патрициев, стал заискивать расположение черни, подружился с сановниками простого народа и стал за одно с ними действовать. В речах к черни Манлий нещадил ругательств для патрициев, и действуя под влиянием более страсти, чем благоразумия, хотел во что бы то ни стало приобрести известность, какая бы она ни была. недовольствуясь уже поземельными законами, постоянным и всегда готовым орудием трибунов народных к возмущению черни, Манлий вооружился еще против кредита: «всего тягостнее — говорил он — это долги; они не только угрожают каждому гражданину бедностью и позором, но и телесными наказаниями, самыми ужасными для вольного человека и тюремным заключением.» Число долгов в последнее время, вследствие построек, увеличилось и они стали тягостными даже для богатых граждан. Таким образом сенат рад был придраться к опасной по–видимому войн с Вольсками и отпадению Латинов и Герников, чтобы иметь повод назначить сановника с неограниченною властью. Но, при назначении диктатора, сенат имел особенно в виду замыслы Манлия. Диктатором избран А. Корнелий Косс; он избрал себе в предводители всадников Т. Квинкция Капитолина.
12. Диктатор хотя понимал, что настоящая борьба угрожает дома, а не извне; однако, зная, что быстрота действий первое условие успеха на войне и полагая, что победа только может увеличить его значение и силы, он с набранным войском двинулся в Помптинское поле, куда по слухам отправилось войско Вольсков. Не говоря уже о том, что я думаю, внимание читателя утомлено рассказом о постоянных войнах с Вольсками, ему придет в голову тот же вопрос, что и мне, когда я перечитывал писателей этого времени, а именно: откуда брались силы у Вольсков и Эквов после беспрестанных их поражении? Древнейшие писатели не сообщили нам ничего к решению этого загадочного явления, и потому остается широкое поле для предположений и догадок. Весьма вероятно, что ряды войск пополнялись, как ныне у Римлян, молодыми людьми, успевшими подрасти в промежутках войн. Или надобно предположить, что хотя один и тот же народ вел войну, но не все его фамилии каждый раз принимали в ней участие. Или наконец число вольных граждан было несметно в древние времена в тех местах, где ныне редко встретите свободного гражданина и где, не будь наших рабов, господствовала бы совершенная пустота. Как бы то ни было, но все писатели согласны, что и на этот раз войско Вольсков (хотя недавно силы их были сокрушены Камилом) было весьма сильно; в их же рядах находились Латины и Герники, некоторые из Цирцеиензов и даже Римские поселенцы из Велитр. Диктатор в этот день расположился лагерем; а на другой принес умилостивительные жертвы богам, и обычные в таких случаях гадания. Потом весело вышел он к воинам, которые, согласно его приказанию, на рассвете дня уже взялись за оружие и сказал им: «Воины! если только боги и истолкователи их воли говорят правду, то победа наша. А потому, будучи уверены в успех, отложим дротики и вооружимся одними мечами; не бросайтесь сами вперед, а твердою поступью на месте дожидайтесь неприятеля. Когда неприятель бросит в вас свои безвредные дротики и рассеявшись нападет на вас, тут–то засверкают мечи ваши и вы не забывайте, что сами боги вам помогают, и что через птиц высказали они вам участь этой битвы. А ты, Т. Квинкций, удерживай конницу до той минуты, когда завяжется сражение; когда же увидишь, что все внимание неприятеля обращено вперед, внеси ему страх и смятение в задние рады и рассей остатки неприятеля.» И пехота и конница в точности исполнили данные им приказания. И вождь не обманул легионов, и сам не был обманут голосом судьбы.
13. Неприятель, видя свою многочисленность и полагая в ней всю надежду, смело вступил в бой, но не показал в нем твердости. Весь его воинственный жар излился в воинских кликах и в метании дротиков, но исчез при виде сомкнутых рядов Римской пехоты, вооруженной мечами. Первые ряды неприятеля смешались, а за ними и следующие; конница наша довершила расстройство. Ряды во многих местах были разорваны, и боевая линия неприятельская колебалась вся, как бы в нерешительности. Потом, когда с падением передних каждый видел, что опасность приближается к нему, весь строй неприятельский обратился в бегство. Римляне преследовали сначала, пока неприятель удалялся вооруженными толпами — одною пехотою; но когда неприятельские воины, побросав оружие, рассеялись по полям, то посланы за ними в погоню отряды конницы с приказанием не тратить времени на убийство отдельных неприятелей; но, отрезав им дорогу к бегству, отдать их всех на жертву пехоте. Только ночь положила конец бегству и истреблению неприятеля. В тот же день взят и разграблен лагерь Вольсков; добыча вся, кроме пленных свободного происхождения, отдала воинам. Большая часть пленных оказались Латины и Герники, и не только простые граждане, которые могли по крайней мере сражаться по найму, но и молодые люди лучших фамилий. Ясно было, что правительства этих народов пособляли Вольскам. Узнаны также некоторые на жителей Цирцей и поселенцы из Велитр. Все они отправлены в Рим, и там, на вопросы сенаторов, прямо показали то же, что прежде диктатору, а именно, что народы, к которым они принадлежали, изменили союзу Римлян.
14. Диктатор держал войско в лагере, будучи уверен, что сенат объявит воину вышеупомянутым народам. Но внутренние обстоятельства не замедлили потребовать присутствия его внутри государства, где волнение становилось особенно опасно вследствие, личности человека, ставшего в его главе. М. Манлий не ограничивался более словами, а поступки его, по–видимому, имевшие только одну цель снискать расположение народа, на деле клонились к ниспровержению существовавшего порядка вещей. Раз он увидел, что вели в темницу сотника, известного воинскими подвигами и бывшего должным значительную сумму денег. Тотчас Манлий поспешил с толпою своих приверженцев, и остановил сотника. По этому случаю не щадил он ругательств для надменных патрициев, клеймил жадность ростовщиков и скорбел о страданиях народа, особенно выставлял он заслуги подсудимого. Свою речь М. Манлий заключил словами: «вотще бы я защитил этою рукою от Галлов Капитолий и крепость, если я допущу, чтобы моего согражданина, вместе со мною сражавшегося, отвели в оковы и темницу, чего хуже он не мог бы ожидать, если бы попался в руки Галлов.» Тут же при стечении народа М. Манлий заплатил долг за этого сотника; тот не знал как благодарить своего освободителя и призывал на него громогласно благословения богов и людей, именуя его своим спасителем и отцом народа Римского. Чернь волновалась, а сотник еще более содействовал волнению, показывая знаки ран, полученных в войне с Веиентами, Галлами, и других после того бывших. Он говорил: «что пока он совершал походы и спасал отечество от гибели, долг его рос, что уже не раз он его платил, но от процентов он нарастал снова. Если же теперь он имеет возможность видеть свет дневной, форум, лица своих сограждан, то это все благодаря М. Манлию, который был для него можно сказать вторым родителем; а потому все, что еще осталось в нем крови и жизни, все приносит на службу Манлию. Отныне все обязанности, общественные и частные, для него в одном Манлие " Чернь под впечатлением этим слов и сама готова была отдаться одному человеку. Недовольствуясь этим, М. Манлий не упускал ничего, чтобы могло содействовать к большему возбуждению черни. У него главное поместье было в земле Веиентов; он объявил его продажным, присовокупив: «что пока у него останется что либо свое, он недопустит гражданина Римского осудить и истязать за долги " Все это до того воспламеняло умы граждан, что они слепо готовы были исполнять притязания М. Манлия, как главного по их мнению поборника вольности. В своих речах к народу М. Манлия не щадил всякого рода обвинений для патрициев, не разбирая до какой степени они основательны. Между прочим он объявил: «что патриции присвоили себе тайно большие суммы Галльского золота. Недовольствуясь присвоением в свою частную собственность поля, которое должно было составлять общественное достояние, они не стыдятся грабить казну. Если бы эти суммы нашлись, то их достаточно будет, чтобы освободить простой народ от бремени долгов. Действительно, казалось гнусным делом, если не многие частные люди присвоили себе в собственность золото, приготовленное на выкуп Галлам, собранное со всех граждан в виде подати. Граждане жаловались, придумывая какими бы средствами отыскать это золото. М. Манлий ловко умел воспользоваться таким расположением умов граждан, маня их надеждою открыть, куда девалось Галльское золото. На этом остановилось общее внимание и ясно было, что если бы подтвердилось это показание, обвинитель снискал бы еще более расположения в народе; но если бы оно оказалось и ложно, то и в таком случае он не мог бы потерять его вовсе.
15. Таково было расположение умов, когда диктатор, но приглашению сената, оставив войско, прибыл в Рим. На другой же день он созвал сенат и удостоверясь в расположении умов всех и каждого, диктатор явился на форум в сопровождении всего сената. Сев на свое обыкновенное место, он отправил урядника к М. Манлию. Тот, сказав своим, что пришло время решительной борьбы, с огромною толпою приверженцев, явился на форум. Как два враждебные войска стояли с одной стороны поборники знати, с другой чернь, глазами измеряя свои силы. Когда водворилось молчание, то диктатор сказал: «Рад бы я был, если бы во всем я и сенат с одной стороны, и граждане Римские с другой, были всегда до такой степени одного со мною мнения, в какой, я уверен, будут они в настоящем деле, оно же и твое, М. Манлий. Ты обнадежил граждан, что сокровищами Галльскими, которые будто бы похищены первыми сенаторами, можно, без подрыва общественного доверия освободить чернь от гнетущей его массы долгов. Не только, М. Манлий, в таком добром деле не буду тебе помехою, но умоляю тебя, освободи чернь Римскую от бремени долгов, и открой нам расхитителей общественной казны. Если же ты не оправдаешь сам твоих слов, то или ты сам может быть соучастник похищения, или все, что тобою об этом сказано, тобою же выдумано. И в том, и в другом случае велю я тебя отвести в тюрьму для того, чтобы ты неволновал пустыми надеждами чернь.» Манлий на это отвечал: «Так, не ошибся я, диктатор избран не против Вольсков, которые всегда являются врагами, лишь только это нужно для патрициев и не против Латмнов и Герников, которых несправедливыми обвинениями вынуждают взяться за оружие, а против меня и черни Римской. Уже оставив военные действия, диктатор действует прямо, ваяв под защиту дела ростовщиков против черни; а мне расположение народа ставит в вину и хочет погубить меня. Колет глаза тебе, А. Корнелий и вам почтенные сенаторы, эта огромная толпа людей, меня окружающих? Но не от вас ли зависит всех их отвлечь от меня и средство к тому я же вам укажу; принимайте под защиту своих сограждан, освободите их от телесного наказания, не допускайте их до тюремного заключения, и избытком средств ваших пособляйте недостаткам других. Но и этого даже вам не нужно — тратить из своего, убавьте рост, и вследствие того сумму ваших претензий. Число моих клиентов убавится, а ваших прибавится. Виноват ли я, что мне одному дороги мои сограждане? Все равно, если бы меня спросили, почему ты один спас своим личным мужеством Капитолий и крепость. И в то время я, сколько мог, послужил отечеству, и теперь по мере моих сил и возможности, приношу пользу каждому гражданину. Что касается до Галльских сокровищ, то вопросы только затемняют дело само по себе ясное. За чем спрашиваете вы меня о том, что лучше моего знаете? Зачем заставляете вы обыскивать вас и насильственно отнять то, что лучше вам возвратить добровольно? И здесь не скрывается ли какой–нибудь хитрости. Вы мне повелеваете скрыть вами же сделанный обман, а я опасаюсь, как бы вы его не повторили перед глазами всех нас. Не принуждайте меня указать, где вы скрыли похищенное вами; вы сами имеете более нужды в понуждении вас открыть и возвратить то, что вами незаконно присвоено.
16. Диктатор приказал ему, оставить многословие или прямо доказать свое обвинение, или сознаться в его ложности, и в том, что оно придумано со злым умыслом чернить сенат. Когда Манлий сказал, что слова его будут напрасны перед людьми против него предубежденными, то диктатор велел отвести его в темницу. Будучи схвачен служителем диктатора, М. Манлий воскликнул: «Юпитер Всеблагий и Всемогущий, Юнона Царица, Минерва и вы все боги и богини, населяющие Капитолий и крепость, допустите ли вы страдать безвинно тому, кто вас защитил и спас от руки врагов? Цепи скуют ли те руки, которыми прогнал я Галлов от храмов ваших?» С ужасом и негодованием граждане отвели глаза свои от такого зрелища; но в то время сила закона, незыблемое основание каждого государства, была еще священною для граждан. Против власти диктатора даже возроптать не смели ни трибуны народные, ни кто–либо из черни. Когда Манлий заключен был в темницу, то, как достоверно известно, многие граждане надели на себя печальные одеяния, другие отпустили себе бороду и волосы. Двери тюрьмы осаждены были не скрывавшими свою горесть простолюдинами. Диктатор получил почести триумфа за удачные действия против Вольсков; но при общем негодовании граждан. Они говорили, что не на войне заслужен диктатором триумф, а внутри государства; что побеждены не Вольски, а Манлий. Его только недоставало перед победною колесницею диктатора. Волнение было сильное; чтобы сколько–нибудь его остановить, сенат, по собственному побуждению, не дожидаясь ни чьего настояния, определил отправить в Сатрик колонию из двух тысяч граждан Римских; каждому назначено по две с половиною десятины земли. Народ встретил с неудовольствием этот дар, находя его и незначительным, да и касающимся немногих, а, главное, он видел в нем как бы плату за выдачу М. Манлия и это средство вместо того, чтобы смягчить, более раздражило умы. Толпа приверженцев Манлия не скрывавших свое участие к нему, увеличивалась, а когда диктатор сложил власть, то граждане стали свободнее и говорить и действовать в пользу М. Манлия.
17. Находились люди, которые громко пеняли черни: «что она постоянно ставит своих защитников в затруднительное положение, и потом оставляет их в минуту опасности. Так погибли Сп. Кассий, приглашавший чернь к разделу полей и Сп. Мелий, избавлявший своих сограждан от страданий голодной смерти. Так они предали врагам на жертву М. Манлия, того самого, который возвратил пользование вольностью и жизнью части граждан, обремененной долгами. Чернь как бы заранее готовит на гибель своих избранников. За то ли должен страдать человек, бывший консулом, что он не ответил по первому мановению диктатора? Пусть теперь говорят, что слова Манлия были выдумкою и что потому–то он не знал что отвечать; но и раба не сажают в оковы за лживое показание? Неужели изгладилась совершенно намять той страшной ночи, которая едва не была последнею для имени Римского? Забыли уже то, как Галлы взбирались по Тарпейской скале? Забыли самого Манлия, как он, блистая оружием, покрытый потом и кровью, исторг из рук врагов самого Юпитера? Но может быть достаточно отблагодарили спасителя отечества приношением полуфунтов муки! И теперь того, кого именовали неземным, кого в величании сравнили с Капитолийским Юпитером, допускают они скованного во мрак темницы влачить дни, продолжение которых зависит может быть от руки палача? Так один мог служить защитою и опорою многим, но сам не нашел их ни в ком.» Даже в продолжении ночи толпы черни не расходились, угрожая разломать тюрьму. Уступая силе обстоятельств, сенат декретом сделал то, что иначе случилось бы само собою, — освободил Манлия. Этим не кончилось волнение, но оно получило себе главу. В это время прибыли послы Латинов и Герников и поселенцев из Цирцей и Велитр, оправдываясь в соучастии в войне с Вольсками и прося возвращения пленных для поступления с ними по всей строгости законов. И тем и другим даны ответы, для них неприятные; а особенно последним в том смысл, как они дерзнули поднять руку на отечество. Не только отказано насчет пленных; но и сенат приказал послам — впрочем это не относилось к Латинам и Герникам чтобы они поспешили уйти из города и скрыться от глаз народа Римского; иначе не защитят их права посольские, имеющие силу на чужестранцев, но не на изменников сограждан.
18. Замыслы Манлиевы зрели со дня на день. К концу года состоялись выборы, и на них назначены военными трибунами с консульскою властью все патриции: Сер. Корнелий Малугиненз в третий раз, П. Валерий Потит во второй, М. Фурий Камилл, Сер. Сульпиций Руф во второй, К. Папирий Красс и Т. Квинций Цинциннат во второй раз. В начал этого года государство было совершенно спокойно извне, и это обстоятельство было весьма приятно и патрициям и черни. Последняя надеялась, что, не будучи отвлечена военным набором, под предводительством такого человека, как Манлий, она достигнет уничтожения долговых обязательств. Патриции надеялись со своей стороны скорее излечить внутреннюю язву, не имея никаких опасений извне. Об стороны собрались с силами, и готовилась борьба отчаянная. Манлий созывал граждан к себе в дом; днем и ночью не переставал он толковать с главами черни и заводчиками смут. Действовал он решительнее и смелее прежнего. Не привыкнув к смирению, он раздражен был заключением, как жестоким, нанесенным ему оскорблением. А ободрился он от того, что диктатор не дерзнул с ним поступить так, как Цинциннат Квинкций со Сп. Мелием. Притом заключение его, Манлия, в темницу произвело такое сильное впечатление на простой народ, что не только диктатор вынужденным нашелся сложить свою власть, но и сенат должен был уничтожить сделанное им распоряжение. Возгордясь этим и вместе ожесточась, Манлий такого рода речами поддерживал, и без того сильное, раздражение простого народа. «Долго ли еще — так говорил он — вы сами не будете сознавать собственных сил тогда, как и бессловесные животные знают меру своих сил? Сочтите, по крайней мере, сколько вас, и как велико число противников ваших. Да если бы даже пришлось вам иметь дело и один на один, то нестанете ли вы сражаться храбрее за право вольности, чем они за права господства. Сколько вас было клиентов у одного патрона, столько вас против одного врага. Только покажите им, будто вы хотите вести войну, будете иметь мир. Лишь бы они видели, что вы готовы отразить силу силою, они откажутся от своих притязаний. Или мы все за одно должны когда–нибудь на что–нибудь решиться, или должны будем терпеть все. Долго ли вы будете осматриваться на меня. Будьте покойны, я‑то вас никого не покину, а берегитесь, как бы мне не изменило счастие. Я, ваш защитник, с той минуты, когда враги наши захотели, исчез было совсем; и отвели в оковы меня, снявшего их со стольких из вас. Чего же мне ждать, если враги будут смелее против меня действовать? Не участи ли Кассия и Мелия? Вы говорите с ужасом: боги да сохранят меня от этого; но боги для меня не сойдут с небес; а надобно, чтобы они внушили вам защитить меня, как они же управляли моею рукою, когда она была с оружием, так и теперь в защиту мирных граждан; тогда — от диких врагов, а теперь от жадных и надменных сограждан. Неужели в вас так мало уверенности, что вы не можете защитить себя от притязаний врагов? Неужели вы не сознаете возможности борьбы с патрициями о праве господства? Не сил от природы недостает у вас к тому, но самой привычки. Не обнаруживаете ли вы большего мужества против соседних народов для того, чтобы обеспечить права власти патрициев. Сражаясь за одно с ними в пользу их владычества, вы не отстаиваете свободу от них, а только делаете слабые попытки к тому, чтобы она не была пустым словом. Впрочем, как ни вяло вы сами действовали, как ни непредприимчивы были вожди ваши, а вы все имеете, чего хотели, частью силою, а частью счастием. Теперь время — и добиваться еще большего. Попробуйте вашего счастия, испытайте и меня, который не может пожаловаться на счастие и вы увидите, что меньшего труда будет стоить поработить патрициев, чем найти людей, которые бы отстаивали ваши права от них при их господстве. Для того, чтобы чернь Римская могла поднять голову, надобно уничтожить и диктаторства и консульства. Призывая вас на помощь, не допускайте приводить в исполнение приговоры по долговым обязательствам. Что касается до меня, то я буду защитником всех граждан уже на деле. Если же вы почтете меня каким–нибудь более важным и с большею властью сопряженным титлом, то знайте, что тем самим вы дадите мне средства к достижению того, чего вы желаете.» Оттого — то пошла молва, что Манлий добивается царской власти; но положительно не известно, открылся ли он в этом кому–нибудь прямо, и как далеко зашли в этом случае его замыслы.
19. Сенат со своей стороны озабочен был этими сходьбищами в доме Манлия, находившемся в крепости, как весьма опасными для вольности. Многие сенаторы громко говорили: «что нужно было бы нового Сервилия Агаду, который бы не посылал в тюрьму дознанного врага общественных учреждений, а казнью одного гражданина обеспечил бы спокойствие всех прочих.» Сенат остановился на решении по–видимому более мягком, а в сущности имевшем тот же смысл: «все власти государства должны озаботиться, как бы оно не пострадало от гибельных замыслов М. Манлия.» Тогда трибуны, облеченные консульскою властью, и трибуны народные (последние, понимая, что в случае гибели вольности, и их власть и значение уничтожатся, отдались в полное распоряжение патрициев) советуются между собою, как надобно поступить. Казалось, единственное средство было — открытая борьба, а она стоила бы больших усилий, и много крови. Тогда М. Мэний и К. Публилий; трибуны народные, сказали: «нет надобности отделять простой народ и патрициев между собою в том деле, которое есть общее всего государства против одного преступного гражданина. Обратим против него его же приверженцев и он погибнет жертвою своих же замыслов. Призовем его на суд. Притязания на царство не найдут в народе много отголоска, кроме чувства ненависти. Пусть чернь увидит, что не с нею затеваем мы борьбу, и обратится из защитницы в судью. Подсудимый — патриций, обвинители из среды простого народа, преступление самое важное — покушение к восстановлению царской власти. И вы увидите, что свобода будет каждому дороже личных расчетов.»
20. С общего согласия Манлию назначен день суда. Это известие сильно поразило чернь, а особенно, когда она увидела подсудимого одного в печальном одеянии. Не только никто из патрициев, по даже никто из родных М. Манлия, родные братья его Л. и Т. Манлий, и те не надели траура. Пример равнодушие дотоле в подобных случаях небывалый. Когда Ап. Клавдий был брошен в темницу, то К. Клавдий, хотя и был в неприязненных с ним отношениях, но, вместе со всем родом Клавдиев, облекся в траур. Ясно было взаимное соглашение патрициев погубить того, кто первый из их рядов перешел на сторону черни. Когда настал день суда, то обвинением против М. Манлия служили сборища черни, возмутительные речи, подкуп и лживые показания на патрициев, все это с целью достижения царской власти. Были ли еще другие пункты обвинения — современные писатели не передают; но вероятно были, и весьма важные, потому что приговор осуждения не был подвержен сомнению; только вопрос заключался в том, в каком месте его произнести. Стоит обратить внимание на то, какие бесчисленные заслуги М. Манлия как общественные, так и частные, вследствие преступного домогательства царской власти, не только остались без пользы, но обратились ему же в вину. Говорят, М. Манлий указал на четыреста человек, которым помог денежными суммами безо всяких процентов, которых имущества он избавил от публичной продажи и самих от тюремного заключения. Притом М. Манлий указал на совершенные им военные подвиги и представил тому доказательства: платье снятое с убитых неприятелей числом до тридцати, военные дары полководцев с сорока, и в том числе два венца за взятие городов и восемь за спасение сограждан. Во свидетельство привел он самих этих спасенных граждан и в том числе предводителя всадников К. Сервилия, находившегося на этот раз в отсутствии. Говорят, что речь, сказанная при этом случае Манлием, соответствовала и важности предмета и была наравне с его подвигами. Обнажив грудь, покрытую рубцами и следами ран, полученных на войне, М. Манлий, обратив глаза к Капитолию, призывал Юпитера и прочих богов на свою защиту. Он воссылал к ним мольбы, да внушат они народу Римскому то же желание спасти его, каким он М. Манлий вдохнутый спас Капитолий и самое существование народа Римского. Об одном умолял Манлий всех и каждого, чтобы они, когда будут высказывать о нем приговор, взирали на Капитолий, крепость и храмы богов бессмертных. Начали было перекликать народ по сотням для подачи голосов на Марсовом поле. Подсудимый, перестав просить сограждан, воссылал горячие мольбы к богам. Трибуны поняли, что пока в глазах граждан будут памятники заслуг Манлия, осуждение его будет невозможно. А потому на этот раз отложено было произнесение приговора, и народное собрание на другой день перенесено к Петелинской роще за Номентанскими воротами, откуда не видно было Капитолия. Тут обвинение имело больше силы и печальный приговор наконец произнесен к сожалению и огорчению тех самих, которые его высказали. Некоторые писатели утверждают, что избраны были два особенных чиновника для суждения государственной измены Манлия. Осудив его, трибуны сбросили его с Тарпейской скалы, так что одно и тоже место было и памятником бессмертной заслуги этого человека и вместе свидетелем его гибели. После смерти его сделано два распоряжения: одно общее, чтобы никто из патрициев не строился в крепости, или в Капитолие, так как дом Манлия находился в том месте, где ныне Монетный Двор. Другое распоряжение касалось рода Манлиев; положено, чтобы впредь никто из членов его не именовался М. Манлием. Таков был конец человека, который если бы не был в государстве, управляемом законами вольности, зашел бы далеко. Чернь долго с прискорбием вспоминала о нем, по миновании от него опасности, имея в памяти одни его заслуги. Вскоре открылось моровое поветрие; за неимением других причин, приписали это бедствие казни Манлия. Казалось, боги были разгневаны казныо в их глазах человека, спасшего от разрушения их храмы, и пролитая кровь Манлия осквернила Капитолий.
21. Вслед же за моровым поветрием открылся недостаток в съестных припасах. Не замедлили открыться с разных сторон враждебные действия соседей, услыхавших о двойном бедствии, поразившем Рим. Трибунами с консульскою властью были Л. Валерий в четвертый раз, А. Манлий в третий, Сер. Сульпиций в третий, Л. Лукреций, Л. Эмилий в третий, М. Требоний. Врагами нашими на этот раз были, кроме Вольсков (что касается до них, то сама судьба постоянно вооружала их против Римлян, как бы для того, чтобы последние не коснели в бездействии), колонии наши Цирцеи и Велитры, уже давно готовившие измену и даже Ланувий, город, дотоле отличавшийся постоянною нам верностью. Да и верность всего Лациума была более, чем подозрительна. Сенат Римский, не без основания полагая, что безнаказанность прежней измены Велитр сделала их самонадеяннее, определил — немедленно предложить народу объявить войну жителям Велитр. А для того, чтобы народ охотнее ее принял, назначены комиссии, первая из пяти членов для отведения участков гражданам в Помптинском поле, и вторая из трех, для основания колонии в Непете. Потом предложен народу закон о войне и принят всеми трибами, несмотря на противоречие трибунов народных. Приготовления к войне сделаны; но войско не выходило из города вследствие морового поветрия. Это замедление давало виновным поселенцам возможность просить сенат о пощаде. Многие настаивали о необходимости отправить в Рим послов с изъявлением покорности и просьбою прощения; но виновники измены, опасаясь, что вся тяжесть наказания падет на них, воспротивились миролюбивым намерениям сограждан. Не только посольство в Рим не было отправлено, но шайки поселенцев сделали набег для грабежа в Римскую область; таким образом исчезла всякая надежда на мирное окончание этого дела. В этом же году пронесся слух об измене Пренестинцев. Когда жаловались на набеги их жители Тускула, Габии и Лавикана, то сенат отвечал так мягко и уклончиво, что ясно было его желание, чтобы эти обвинения были несправедливы.
22. В следующем году Сп. и Л. Папирии, два вновь избранные военные трибуна с консульскою властью повели легионы к Велитру; а четыре остальные трибуна Сер. Корнелий Малугиненз в третий раз, К. Сервилий, Сер. Сульпиций и Л. Эмилий в четвертый раз избранные остались в Риме как для защиты города, так и на случай могущего быть нападения со стороны Этрурии (которая оставалась в состоянии весьма подозрительном). У Велитр сражение окончилось в нашу пользу; впрочем здесь в рядах неприятелей было более Пренестинцев, чем жителей Велитр. Близость неприятельского города была причиною поспешного бегства его войска, и оно там нашло убежище. К осаде города трибуны не приступали, отчасти потому, что она сопряжена была бы с большими затруднениями, отчасти же не желая совершенной гибели нашего поселения. Послано в Рим к сенату донесение о победе, и в нем с большим ожесточением говорено о неприязненных действиях Велитернцев, чем Пренестинцев. А потому вследствие сенатского определения, утвержденного народом, объявлена война Пренестинцам. В следующем году они, соединясь с Вольсками. осадили наше поселение Сатрик, взяли его несмотря на упорную оборону жителей, и поступили с побежденными самим варварским образом. С прискорбием узнали о том Римляне и избрали в седьмой раз военным трибуном М. Фурия Камилла; товарищами ему даны А. и Л. Постумии Региллинские, Л. Фурий, Л. Лукреций и М. Фабий Амбуст. Ведение войны с Вольсками поручено не в очередь М. Фурию; товарищем ему назначен по жребию Л. Фурий. Назначение это, принесшее мало пользы общему благу, содействовало увеличению славы Камилла во всех отношениях: а именно оно дало возможность Камиллу исправить опрометчивость своего товарища и вместе показать, что самою ошибкою товарища он сумел воспользоваться не столько для увеличения своей славы, сколько чтобы снискать к себе его расположение. Камилл в это время был очень стар, и уже он готовился произнести обычную присягу о неспособности к военной службе по слабости здоровья, но народ единодушно не допустил его до этого. Несмотря на ослабление сил телесных дух Камилла был еще бодр; чувства в нем еще не притупели, и все внимание свое, отдыхая от военных дел посвящал он гражданским. Он набрал четыре легиона, каждый по четыре тысячи человек, назначил на следующий день сборное место у Эсквилинских ворот и, осмотрев войско, повел к Сатрику. Под стенами его дожидался неприятель. Полагаясь на свою многочисленность он ни сколько не устрашился приближения Римского войска. Напротив, они вышли к нему на встречу, предлагая тотчас решительный бой для того, чтобы дело окончилось одними силами воинов и искусству полководца не было места.
23. Римское войско не уступало усердием и желанием сразиться неприятельскому, в этом случае отголоском его был товарищ Камилла. Только он служил препятствием к немедленному вступлению в бой. По свойственному ему благоразумию, Камилл хотел искусством восполнить недостаток сил. Тем смелее действовал неприятель, не только выходил он из своего лагеря, но подходил к нашему и с насмешками вызывал наших на бой, упрекал их в трусости. С негодованием Римляне переносили оскорбления самонадеянного врага; их в этом случае поддерживал Л. Фурий. Во цвете юношеских лет, отличаясь избытком телесных сил и здоровья, он считал все доступным своему личному мужеству и особенно, надеясь на многочисленность воинов, достаточное по его мнению ручательство для успеха. Он поддерживал раздражение воинов, обвиняя товарища в медленности и нерешительности и указывая на них как на необходимые последствия его преклонных лет: «Война — говорил он — исключительная принадлежность молодых людей; вместе с упадком сил телесных исчезает и смелость духа. Так и Камилл из предприимчивого и деятельного полководца сделался нерешительным. И он, прежде с похода бравший приступом города и лагери неприятельские, теперь сам в бездействия сидит в лагере. И что он имеет в виду? Силы его не прибавятся, и неприятельские не убавятся. Если он думает прибегнуть к воинской хитрости, то ни краткость времени, ни местность не позволяют ничего сделать в этом случае. План и намерения старика отличаются слабостью и медленностью, свойственною его летам. Камилл, можно сказать, пережил свою славу. Зачем же допускать, чтобы государство, долженствующее быть вечно цветущим, страдало от упадка сил и не достатка смелости одного полководца?» Такими речами Л. Фурий увлек за собою всех воинов; они громко требовали сражения. Тогда Л. Фурий сказал своему товарищу: «М. Фурий, мы не в состоянии удержать стремления воинов; а дерзкий враг, которому наша нерешительность придала смелости, оскорбляет нас самим невыносимым образом. Не упорствуй ты один и позволь на этот раз восторжествовать нашему мнению и тем ускорить твою победу.» Камилл на это отвечал: «доселе во всех войнах, где распоряжение принадлежало ему одному, не приходилось народу Римскому раскаиваться в сделанном ему доверии и счастие ему поныне не изменяло. Теперь же у него есть товарищ с властью ему равною, а превосходящий его силами возраста. Что же касается до управления войском, то он привык отдавать приказания, а не принимать их. Впрочем, он не может воспрепятствовать товарищу своему пользоваться ему принадлежащею властью. Боги да благословят его действия, на сколько они полезны для отечества. Лета освобождают его от обязанности стоять в первых рядах: но он не отказывается от тех обязанностей на воин, которые совместны с его старостью. Одного он просит у богов бессмертных, чтобы не сбылись его предчувствия, и чтобы на деле план его оказался лучшим и благоразумнейшим.» Но и люди не вняли мудрым советам, боги — столь благочестивым мольбам. Боевую линию построил военный трибун, столь горячо желавший битвы. Камилл устроил резерв и сильным отрядом прикрыл лагерь; а сам с возвышенного места наблюдал за ходом боя, которым управлял другой.
24. Как только при первой схватке раздался стук мечей, то неприятель из хитрости, а не из робости стал отступать. Позади его позиции к его лагерю находилось возвышение с отлогою покатостью. Многочисленность неприятеля позволила ему оставить в лагере в виде резерва несколько отборных и сильных когорт; они сделали вылазку тогда, когда наши приблизились к лагерным окопам. Успех вылазки был полный, как вследствие того, что Римляне, преследуя неприятеля, расстроили свои ряды, так и того, что местность была для них неблагоприятна. Ужас от Вольсков перешел в наши ряды, и они начали уступать напору свежих сил неприятеля, действовавших с возвышенного места. Вольски преследовали наших, как те, которые сделали вылазку, так и те, которые сначала предались мнимому бегству. Римляне не могли оправиться, забыв свою военную славу и недавний успех, они обратились в бегство и, рассеявшись по месту сражения, стремились в беспорядочном бегстве в лагерь. Тогда Камилл был посажен на лошадь окружавшими, и с резервом быстро двинулся на встречу неприятелю. Обратясь к воинам, он сказал: «вот товарищи, чем кончился бой, которого вы домогались с таким жаром! Кого из богов или из людей станете вы винить в этом? Всему причиною с одной стороны ваша самонадеянность, а с другой постыдная трусость. Вы следовали за другим вождем; последуйте же теперь за Кампллом и одержите и теперь победу, как вы навыкли под моим начальством. Не думайте о лагерных окопах; вы в них взойдете не иначе, как победителями.» Сначала стыд и сознание свое вины овладело умами воинов. Видя, что знамена несут вперед и весь строй снова оборачивается лицом к неприятелю, что вождь их, уже одряхлевший от лет, после стольких побед, забыв старость, в первых рядах подвергается опасности, Римские воины стали упрекать друг друга в трусости и громким криком изъявили свою готовность возобновить бой. И другой трибун не забыл своих обязанностей; он был послан товарищем, пока тот приводил в порядок ряды пехоты, к всадникам. Сознавая, что он сам через свою самонадеянность потерял право упрекать воинов в вине, которой он сам. был соучастником, он ограничивался одними просьбами, умоляя воинов всех вместе и каждого по одиночке: «освободить его от ответственности за поражение, которого вина падает на него одного.» Я — говорил он — несмотря на несогласие и противоречие моего товарища, предпочел быть соучастником самонадеянности всех, чем благоразумия одного. Слава увенчает Камилла и в том и в другом случае; но я, если сражение не будет иметь лучшего исхода, подвергнусь самой несчастной участи: соучастник постигшей беды, бесславие приму я один.» Сочтено за лучшее, коннице действовать вместе с пехотою, еще не совсем оправившейся от расстройства. Всадники, заметные по своему вооружению, поспешили на помощь пехоте туда, где натиск неприятеля был сильнее. Бой возобновляется с особенным рвением воинами, которым сообщилась казалось храбрость его вождей. Успех увенчал единодушные усилия нашего войска, и на этот раз Вольски обратились в действительное бегство потому же направлению, по которому прежде отступали вследствие воинской хитрости. Урон Вольсков убитыми и во время битвы и преследования был весьма велик. Много погибло и в лагере их, который тут же взят приступом; впрочем более неприятелей было взято в плен, чем погибло от меча.
25. При перечислении пленных оказалось несколько Тускуланцев. Военные трибуны призвали их к себе и сделали им секретный допрос, на котором они показали будто бы взялись за оружие по приказанию своего правительства. Камилл, видя войну, угрожавшую от столь близкого соседа, сказал: «что он немедленно поведет пленных в Рим для того, чтобы сенат знал об измене Тускуланцев. Войском же и лагерем пусть покуда начальствует товарищ.» Пример уже показал, что Камилл должен был внимать советам только собственного благоразумия. Что касается до Л. Фурия, то и он сам и войско были такого убеждения, что Камилл не оставит без наказания опрометчивого поступка товарища, поставившего было отечество в опасность. Не только в войске, но и в Риме господствовало убеждение, что если с переменным счастием ведена была воина с Вольсками, то весь успех принадлежит М. Фурию Камиллу, а неудачи и поражение падают на Л. Фурия. Когда пленные изложили свое показание в сенате, он определил объявить им войну, и ведение её поручил Камиллу. Он просил позволения выбрать из своих товарищей по собственному усмотрению для ведения войны и, получив это позволение избрал, сверх общего ожидания, Л. Фурия. Такою умеренностью он великодушно загладил бесчестие, полученное его товарищем на прежней войне, и вместе приобрел новую славу. Войны с Тускуланцами не было; своим миролюбием они отразили силу Римлян, с которою бороться не могли. Когда Римляне вошли в их земли, они оставались в своих жилищах и спокойно занимались полевыми работами. Ворота своего города они отворили, и в мирных одеждах вышли толпами на встречу нашим полководцам. Съестные припасы и все нужное для нашего войска доставлялось ему в изобилии. Камилл стал лагерем перед городом. Желая знать тоже ли спокойствие и миролюбивое расположение господствует в городе, какое обнаружено было поселянами, он вошел в город. Там он нашел двери домов отворенными, лавки были отперты и товары в них разложены. Ремесленники занимались обычными работами, а школы наполнены были учащимися. Улицы наполнены были мирными прохожими (и в том числе женщинами и детьми), шедшими каждый за своим делом. Не только ничто не показывало робости, но даже ничего особенного. Камилл со вниманием вникал во все, стараясь найти приготовления к войне или признаки, что она была замышляема, но отложена в настоящее время. Все до того было мирно и спокойно, что не только войны не было в помышлении у жителей, но и самое известие о ней не дошло до них.
26. Побежденный терпением мнимых неприятелей, Камилл приказал собраться Тускуланскому сенату. В его собрании сказал он следующее: «Вы одни, Тускуланцы, нашли то оружие и те силы, которыми одними вы можете с успехом защитить себя и все ваше от Римского оружия. Ступайте в Рим к сенату; пусть он рассудит, заслуживаете ли вы настоящим нашим поведением более прощения, чем прежним наказания. Не могу взять на себя права прощать, которое принадлежит целому народу. Все, что я могу сделать — дозволить вам просить о пощаде. Сенат Римский, как ему угодно будет, поступит с вами.» Когда в Рим прибыли послы Тускуланские, то сенаторы, видя союзников своих, столько раз доказавших верность, печально стоявшими в притворе сенатского здания, тотчас позвали их в сенат, обнаруживая тем самым, что они скорее поступят с ними как с друзьями, чем как с врагами. Главный из послов Тускуланских стал говорить следующее: «Вы, почтенные сенаторы, объявили нам войну; а мы встретили войска ваши и вождей точно также, как вы теперь нас видите. И поверьте, что всегда так мы будем действовать и если обнажим мечи, то не иначе, как по вашему приказанию и в защиту вашу. Мы не знаем как благодарить и войска ваши и вождей их за то, что они более поверили тому, что сами видели, чем тому, что слышало, и что они не прибегли к неприязненным действиям, сами не видя ничего такого против себя. Просим вас быть в отношении к нам столько же миролюбивыми, сколько мы в отношении к вам и обратить оружие ваше от нас туда, где в нем есть надобность. А мы безоружные готовы с терпением испытать силу вашего оружия. Таково наше всегдашнее расположение духа. Боги бессмертные да даруют, чтобы оно было столь же счастливо, сколько искренно. Что же касается до мнимых наших преступлений, которые заставили вас объявить нам воину; то хотя самое дело уже опровергает их, однако безопаснее для нас сознаться в вине, за которою последовало самое полное раскаяние. Мы готовы дать вам такое удовлетворение, какое вы сами назначите.» В этом духе говорили они и получили не только в настоящем мир, но немного, времени спустя и права гражданства; легионы Римские выведены из Тускула.
27. Срок служения Камилла кончился и он сложил с себя власть, обнаружив благоразумие и храбрость в войне с Вольсками; счастие его сопровождало в походе к Тускулу, и два раза показал он необыкновенную умеренность и великодушие относительно своего товарища. На следующий год, избраны были военными трибунами Л. и П. Валерий, Луций в пятый, а Публий в третий раз, К. Сергий в третий раз, Л. Мененин во второй, Сп. Папирий, Сер. Корнелий Малугиненз также. В этом году не было цензоров, главное вследствие возникшего затруднительного вопроса о долгах. Этот вопрос волновал граждан: трибуны с умыслом увеличивали тяжесть зла, а другие находили выгоду в том, чтобы уменьшать его и приписывать несостоятельность заемщиков их злонамеренности, подрывающей всякой кредит, а не их крайним обстоятельствам. Цензорами были избраны К. Сульпиций Камерин и Си. Постумий Регилленский; но Постумий умер и уставы, освященные религиею, не позволяли его товарищу от себя заместить его другим. Сульпиций тоже отказался и был новый выбор цензоров; но вновь избранные в эту должность не вступали в нее, потому что открылась ошибка при их выборе. Выбирать еще третьих цензоров в одном и том же году показалось противным религии, так как боги обнаружили свое нежелание, чтобы на этот год были цензоры. Трибуны народные с ожесточением утверждали, что все это делается в насмешку черни: «сенат — так они говорили между прочим — не хочет иметь людей, которые могли бы поверить его действия, не допускает существования списков граждан по имуществам и оценки их собственности; тогда обнаружилось бы, что половина граждан падает под бременем долгов; а между тем чернь совершенно разоренная предается на жертву то тому, то другому врагу. Везде отыскивают повода к войне, лишь бы не оставаться в покое. От Антия легионы были поведены к Сатрику, оттуда в Велитры и наконец в Тускул. Теперь грозят войною Латинам, Герникам и Пренестинцам. Впрочем, в сущности войны ведутся не с чужестранцами, а со своими согражданами, вследствие ненависти к ним. Цель — изнурить постоянными походами и воинскими трудами чернь, не дать ей отдыху и времени отстаивать свои права вольности и внимать на форуме голосу трибунов, вопиющих против разорительного роста и других притеснений, которые терпят бедные граждане. Если же они достойны наследовать права вольности после предков своих столько потрудившихся на её пользу, то они не допустят, чтобы кто нибудь из их сограждан был осужден за долги, а равно и не дадут производить набор, пока не будет сделан пересмотр долгов, не будут приняты меры к их уменьшению и пока таким образом не уяснится каждому гражданину, что составляет его собственность, и что он должен отдать другому; пока он не будет убежден, что покрайней мере личность его защищена от оскорбительного телесного наказания со стороны немилосердого заимодавца.» Такие речи не могли не взволновать простой народ, высказывая то, чего он сам желал давно. В это время много приговоров за долги было произносимо над гражданами, и Сенат вследствие слуха о войне с Пренестинцами велел набрать новые легионы. Все эти распоряжения встретили единодушное сопротивление со стороны черни, которою руководили в этом случае трибуны. Они не позволяли исполнять приговор над гражданами, осужденными за долги; а граждане не отвечали на вызов записываться в военную службу. Сенат не столько в настоящем озабочен был вопросом о долгах, сколько отказом граждан взяться за оружие. Получено было известие, что неприятель, выступив уже из Пренеста, расположился в Габийской области. Оно не только не сделало снисходительнее трибунов народных; но они упорнее прежнего настаивали на своем. Волнение могло утихнуть не прежде, когда война стала угрожать самим стенам Рима.
28. Пренестины были извещены о волнении, господствовавшем в Рим, о том, что набор войска не состоялся, что вождей даже не назначено, а сенат и простой народ в открытой между собою вражде. Неприятель счел для себя все это весьма благоприятным, и потому поспешно двинулся и, опустошив по дороге поля, явился у Коллинских ворот. В Риме возникло страшное смятение, раздавались крики к оружию, и вооруженные граждане спешили на стены и к городским воротам. Близость опасности обратила внимание всех от внутренних смут к войне. Диктатором избран Т. Квинкций Цинциннат; предводителем всадников назначил он А. Семпрония Атратина. Узнав об этом, неприятель почувствовал страх и отступил от Рима. Молодежь Римская без сопротивления стала под знамена. Пока в Риме производим был набор, неприятель расположился лагерем у реки Аллии и оттуда на далекое пространство опустошал окрестные поля. Он хвалился: «что занял место, столь гибельное для Рима. Та же робость овладеет Римлянами, какая вовремя войны с Галлами, и предадутся они, как и тогда, постыдному бегству. Если по ныне день, в который случилось поражение, считается днем печальной памяти для Римлян: то не устрашатся ли они, когда им новая опасность будет грозить на том же самом месте и в тот же день, которые уже были раз так для них несчастны. У них отзываться будут еще в ушах грозные клики Галлов и их страшные образы представляться их воображению.» Такими пустыми надеждами утешал себя неприятель, рассчитав успех на одном названии местности. Римляне со своей стороны говорили: «где бы ни встретили они Латинов, они знают, что это все те же Латины, которые были ими побеждены при Регилльском озере и в течение ста лет находились у них в повиновении. Если место, где стоит неприятель, ознаменовано было некогда их поражением, то это обстоятельство вместо того, чтобы внушить робость, придает им воодушевления желанием смыть позор и доказать, что нет места, где бы Римляне не могли победить. Да если бы и Галлы встретились на этом самом мест, то они Римляне и тут будут сражаться так, как в Риме, когда они отстаивали отечество и на другой день у Габий. Тогда они доказали, что дерзкий враг, коснувшийся стен Рима, погибнет жертвою своей самонадеянности и что даже не останется кому принести домой известие как о прежней удаче, так и о последовавшем несчастье.»
29. С такими то мыслями обе враждебные стороны сошлись у Аллии. Диктатор Римский, видя, что неприятель совсем построился и изготовился к бою, обратясь к своему предводителю всадников, А. Семпронию, сказал: «А. Семпроний, видишь ли, как неприятель смело расположился у Аллии, основав надежду на успех на названии местности. Но боги бессмертные не дали им уверенности в собственных силах, лучшего ручательства успеха. Ты смело со своими всадниками ударь в самый центр неприятеля; я с легионами тебя поддержу и не дам опомниться неприятелю. Боги вы, свидетели мирных договоров, призываю вас на помощь, обратите казнь на тех которые всуе призывали имя ваше и обманули нас верою к вам.» Пренестины не выдержали первого натиска всадников и пехоты, ряды их расстроились от первого воинского клика и натиска наших. Потом неприятель, не могши оправиться от смятения, не замедлил обратиться в совершенное бегство. В ужасе неприятель не остановился у своего лагеря, но бежал до самого города Пренест. Тут, в виду его, на небольшом возвышении неприятель вздумал было окопаться, чтобы прикрыть поля свои от окончательного разорения, вследствие которого и город, где не было никаких запасов, не мог думать о сопротивлении. Когда же Римское войско, разграбив лагерь под Аллиею, явилось сюда, то неприятель не стал защищать сделанное им укрепление и удалился в город, полагая всю надежду на крепость его стен. В земле Пренестинов было еще восемь городков; против них обращены военные действия, и они без большего труда взяты один за другим. Потом войско Римское двинулось к Велитрам и, овладев этим городом, обратилось к Пренесту, как главному средоточию войны; этот город сдался на капитуляцию. Таким образом, Т. Квинкций раз разбил неприятеля в открытом поле, взял два неприятельских лагеря, овладел приступом восемью городами, взял Пренест по договору с жителями. За тем он возвратился в Рим; во время его триумфа несли статую Юпитера Военачальника, взятую в Пренесте. Ее внесли в Капитолий и поставили между храмом Юпитера и Минервы. Под нею на дощечке вырезана была надпись такого содержания: «Юпитер и весь сонм богов благословили диктатора Т. Квинкция, предав в его руки девять городов.» В двадцатый день после вступления в должность, диктатор Т. Квинкций сложил её с себя.
30. Вслед за тем были выборы военных трибунов с консульскою властью; тут избрано равное число патрициев и плебеев. Из числа первых были П. и К. Манлий и Л. Юлий; а из простолюдинов К. Секстилий, М. Альбиний и Л. Антистий. Манлии вследствие того, что знатностью рода превосходили трибунов из простого народа и пользовались более расположением граждан, чем Л. Юлий, получили в свое ведение — войну с Вольсками и эта обязанность дана им не по жеребью сверх очереди. Скоро патриции раскаялись в своем выборе. Манлии, не разузнав предварительно, послали когорты для Фуражировки. Пришло ложное известие, что они окружены неприятелем. Наши поспешно бросились на выручку, не удостоверясь кто принес известие (а это была хитрость со стороны Латинов) и попали сами в засаду. При неблагоприятной местности воины наши только личным мужеством отражали неприятеля, поражавшего их со всех сторон. Между тем другое неприятельское войско напало на Римский лагерь, расположенный в открытом поле. Вообще вожди поступили самонадеянно и необдуманно и не приняли никаких мер осторожности и благоразумия. Если в этом случае Римляне не претерпели совершенного поражения, то вследствие только примерного личного мужества воинов, безо всякого участия вождей. Когда об этом получено было известие в Риме, то сначала хотели было назначить диктатора; но потом обнаружилось, что наши дела в войне с Вольсками не в отчаянном положении, и что они не умели воспользоваться ни победою, ни благоприятными для них обстоятельствами. Войска наши и их вожди отозваны домой и Вольски со своей стороны оставались в покое. Только в конце года случилась тревога: Пренестины снова взбунтовались, увлекши за собою Латинские народы. В этом году посланы поселенцы в Сетию, жители которой жаловались сами на свою малочисленность. Хотя военные дела в этом году принесли мало славы; но за то внутри к общему удовольствию господствовало совершенное спокойствие вследствие того, что чернь была довольна тем, что половина военных трибунов из среды её.
31. За тем военными трибунами с консульскою властью были избраны Сп. Фурий, К. Сервилий во второй раз, К. Лициний, П. Клелий, М. Гораций и Л. Геганий. Начало этого года ознаменовано сильным волнением по поводу долгов. Для исследования этого вопроса цензорами избраны Сп. Сервилий Приск и К. Клелий Сикул; впрочем в их занятиях воспрепятствовала им открывшаяся война. Сначала гонцы один за другим, потом толпы бегущих поселян возвестили, что легионы Вольсков вошли в Римскую область и опустошают поля. Но опасность внешняя не только не положила на этот раз конца внутренним раздорам, но напротив трибуны народные с большим ожесточением противились производству набора. Наконец патриции согласились принять предписанные им условия, заключавшиеся в том, что пока будет продолжаться война, не будут производиться взыскания за долги, ни собираться поголовная подать на военные издержки. Чернь, довольствуясь хоть временно отдохнуть, не делала препятствия набору. Положено из вновь набранных легионов составить два войска и отправить в землю Вольсков. Сп. Фурий и М. Гораций двинулись правою стороною вдоль морского берега на Антий; а К. Сервилий и Л. Геганий левою стороною горами к Эцетре. Ни то, ни другое наше войско не встретило неприятеля, но в конец опустошило его поля. Вольски в своем набеге на Римскую облает, действовали поспешно, стараясь воспользоваться нашими внутренними несогласиями и вместе опасаясь нашей доблести и потому причинили нам несравненно меньше вреда, чем сколько мы им. Вольски опасались, как бы наше войско не вышло из Рима и не отомстило бы им, и потому они коснулись крайних пределов наших областей. Наше же войско, дыша справедливым гневом и жаждою мщения, с умыслом оставалось в неприятельской области, разоряя ее и стараясь вызвать врага на бой. Таким образом оба Римские войска потребили огнем не только отдельные хутора, но и целые селения, не оставило ни одного Фруктового дерева целого, уничтожило хлеб на корню, загнало все стада, какие только нашло в поле и забрало в плен всех попавшихся неприятелей. Совершив такие подвиги, они возвратились в Рим.
32. Недолго отдыхали должники. Когда все успокоилось и извне не угрожала более опасность, снова началось строгое судебное преследование должников. Не только не облегчена была тяжесть прежних долгов, но они не замедлили увеличиться вследствие новой поголовной подати, наложенной цензорами для построения новой каменной стены из тесаных камней. Чернь должна была поневоле покориться наложенным на нее тягостям. Патриции, употребив в дело все силы своей партии, избрали на этот раз в военные трибуны всех из своего сословия; а именно то были Л. Эмилий, П. Валерий в четвертой раз, К. Ветурий, Сер. Сульпиций, Л. и К. Квинкций Цинциннат. Таким же образом употребив в дело все средства своей партии, патриции успели в том, что граждане без сопротивления записались в военную службу; в то время Латины и Вольски, соединив свои войска, остановились у Сатрика. Составлено три войска: одно оставлено в Риме для его защиты, другое должно было быть готово на случай, если бы с какой–нибудь стороны возникла нечаянная опасность. Третье, самое сильное, войско П. Валерий и Л. Эмилий повели к Сатрику. Здесь они увидали неприятельское войско расположенным на ровном месте, и потому тотчас завязался бой; хотя победа была еще спорною, но надежда на успех улыбалась нам, когда проливной дождь с сильным вихрем заставил обе стороны разойтись. На другой день сражение возобновилось; несколько времени успешно с редким мужеством сопротивлялись легионы Латинов, вследствие долговременных дружественных отношений изучившие наш образ ведения войны. Атака нашей конницы смутила и расстроила ряды неприятельской пехоты; тут подоспела и наша пехота. Куда она ни двигалась, неприятель должен был отступать; наконец на всех пунктах он отказался от мысли о сопротивлении. Неприятель в беспорядочном бегстве стремился не в свой лагерь, а в город Сатрик, находившийся в двух милях от поля битвы; во время бегства неприятель понес большой урон убитыми от преследовавшей его нашей конницы. Лагерь неприятельский достался нам в руки и разграблен. Из Сатрика неприятель в ночь, последовавшую за сражением, в беспорядке поспешил в Антий. Хотя Римское войско преследовало его по пятам, но оказалось, что страх придает более быстроты, чем гнев. Таким образом неприятель вошел в город прежде, чем Римское войско могло настичь или задержать его. Несколько дней прошло в одном опустошении полей. Римляне не имели нужных для того, чтобы приступить к осаде города, орудий; а неприятель не имел довольно сил, чтобы принять от нас бой в открытом поле.
33. В это время возник раздор между Латинами и Антиатами. Антиаты, постоянно терпя поражение на войне, в которой можно сказать успели и вырасти и состариться, наскучили ею и искренне желали мира. Что же касается до Латинов, то они, собравшись с силами в продолжении столь долговременного мира, с большим усердием принялись за войну, которую они сами начали, недавно изменив нам. Распря между обоими народами кончилась, когда они поняли, что каждый из них может действовать совершенно независимо один от другого. Латины стали действовать сами по себе, не соглашаясь никак на постыдный по их мнению мир. Антиаты, не связанные более в своих благоразумных решениях советом Латинов, отдали безусловно и город свой и земли в распоряжение Римлян. Латины, раздраженные тем, что войною не нанесли никакого урона Римлянам и что Вольски не хотели продолжать войну, излили всю злобу на Сатрик. Они предали огню этот город, который в первую неудачную кампанию служил для них убежищем. Изо всех зданий города, как общественных и частных, так и посвященных богослужению, остался только один храм матери Матуты. Сохранилось предание горожан, что не уважение к религии или страх богов были причиною того, что этот храм остался цел; но из храма раздался страшный голос, высказавший самые сильные угрозы, буде огонь коснется священных стен храмов. Под влиянием того же раздражения Латины двинулись к Тускулу; они хотели мстить жителям его за то, что, будучи Латинского происхождения, они не только в постоянной приязни с Римлянами, но даже поступили в число Римских граждан. Войско Латинское подошло к Тускулу совершенно неожиданно; даже ворота городские были растворены, и потому без труда, вместе с первым воинским кликом, это овладели городом кроме крепости, куда бежали горожане с женами и с детьми. Они немедленно отправили послов в Рим умоляя о помощи в постигшем их несчастье. Тотчас же (для того, чтобы показать святость обещаний народа Римского) послано Римское войско к Тускулу под начальством военных трибунов Л. Квинкция и Сер. Сульпиция. Оно застало ворота городские запертыми, и Латинов в положении вместе и осаждающих и осажденных. С одной стороны они должны были защищать стены города, а с другой сами приступали к крепости. Внушая другим страх, они не могли и сама его не чувствовать. Прибытие Римского войска изменило положение обеих сторон. Тускуланы перешли от робости к сильному воодушевлению, а Латины вместо того, чтобы думать о взятии крепости, которую они уже считали было своею, должны были помышлять о собственной безопасности. Тускуланы в крепости испустили громкие военные клики; им Римское войско отвечало еще сильнейшими. Латины подверглись нападению с двух сторон: они не могут выдержать натиск Тускулан, устремившихся на них с возвышенного места, и с другой стороны не в состоянии отразить нападение Римлян, приступавших к стенам и отбивавших ворота. Сначала наши с помощью лестниц взобрались на стены и потом отворили ворота. Неприятель был окружен со всех сторон; он не имел сил для сопротивления и бежать было некуда, и потому он совершенно истреблен. Когда таким образом Тускул отнят у неприятеля, войско наше возвратилось домой!
34. Хотя этот год ознаменован был успехами на войне; но внутри государства увеличивались с часу на час притязания патрициев и бедствия простого народа. Уже самая необходимость заплатить немедленно не давала никакой возможности найти средства к уплате. За неимением чем заплатить, бедные граждане лишались чести и отдавались на распоряжение кредиторов; таким образом телесное наказание было употребляемо за нарушение кредита. До такой степени, вследствие этих притеснений, упали духом не только беднейшие граждане из простого класса народа, но даже и самые значительные лица этого сословия до того, что они не только не искали, вместе с патрициями, мест военных трибунов, облеченных консульскою властью, но и казалось не было ни одного деятельного человека из среды сословия простого народа, для занятий мест, ему собственно присвоенных. Казалось, по–видимому, что верховная власть, которую, в течение нескольких лет, оспаривали плебеи у патрициев, сделалась навсегда неотъемлемым достоянием этих последних. Впрочем, случилось не так, и самое ничтожное по–видимому обстоятельство положило конец преждевременной радости патрициев. М. Фабий Амбуст пользовался уважением обоих сословий, имел большие связи и в том и в другом. У него были две дочери: одну из них, старшую, он отдал за патриция Серв. Сульпиция, а младшую за К. Лициния Столена, человека весьма достойного, но плебея. Самая эта родственная связь снискала Фабию расположение простого народа, который был доволен, видя, что Фабий не питает к нему такого пренебрежения, как прочие патриции. Случилось раз, что обе сестры (дочери Фабия) проводили время в разговорах, в дом военного трибуна Серв. Сульпиция. Вдруг ликтор его ударил палочкою в дверь, давая знать по обыкновению, что он возвращается с форума. Не зная этого обычая, младшая Фабия оробела; но старшая смеялась незнанию неопытности в этом случае младшей. Это обстоятельство произвело сильное впечатление на женщину, которая обыкновенно волнуется иногда самыми ничтожными случаями. Еще более впечатления произвела на младшую Фабию толпа людей, ожидавших и спрашивавших приказаний её зятя. С завистью младшая смотрела на старшую, брачный союз которой казался ей несравненно счастливее её собственного. Она знала, что пред её мужем вряд ли согласится идти даже кто–нибудь из его родных. Расстроенная и смущенная этими размышлениями, младшая Фабия попалась на глаза отцу. Заметив, что она не в духе, он спросил её: здорова ли она? Та сначала отвечала уклончиво, опасаясь оскорбить и сестру завистью и своего мужа пренебрежением к его званию; но отец её искусно разузнал причину её неудовольствия и успокоил её тем, что те же почести, которых она была свидетельницею в доме сестры, будут уделом и её семейства. Фабий незамедлил заняться этим делом вместе с зятем и Л. Секстием, даровитым и деятельным молодым человеком, которому недоставало только имени патриция, чтобы достигнуть первых мест в государстве.
35. Для усилий честолюбцев время казалось благоприятным вследствие того, что большая часть граждан падали под гнетом долгов. Пособить этому горю чернь видела единственное средство — поставить во главе правительства лицо из своего сословия. Еще прежними усилиями простолюдины приготовили себе ступень, с которой неусыпною деятельностью могли добиться еще большего, и разделить с патрициями их силу и значение. Прежде всего положено избрать трибунов народных, и они, в отправлении этой должности, должны были прокладывать себе дорогу к высшим должностям. Вновь избранные трибуны К. Лициний и Л. Секстий издали несколько законов в пользу простого народа, направленных против патрициев. Первый закон о долгах заключался в том, чтобы из суммы долгу вычесть накопившиеся проценты и то, что остается, уплатить в три года по ровной части. Другой закон определял меру поземельной собственности, чтобы ни одно частное лицо не могло иметь в своем владении более 500 десятин земли. Третий закон заключал в себе отмену выборов в должность военных трибунов, облеченных консульскою властью, и определял, чтобы была выборы двух консулов, и из них чтобы непременно один был из простого сословия. Все эти законы были в высшей степени важны, и не могли быть приняты без большой борьбы. Все, что составляет главную цель стремлений человеческих, жажда к приобретению, честолюбие право — собственности все в одно и тоже время было оспариваемо у патрициев. Патриции с ужасом видели такие страшные притязания; после многих совещаний, публичных и частных, единственное средство найми они, уже не раз прежде с пользою в подобных случаях употребленное в дело, а именно они из среды трибунского коллегия восставили противников новым проектом законов. Когда Лициний и Секстий стали призывать граждан по трибам для подачи голосов, то другие трибуны, опираясь на содействие патрициев, не допустили произвести ни вызова, ни всего того, что обыкновенно бывает в таких случаях. Не раз без успеха сходилось и расходилось народное собрание, но проекты законов оставались без движения. Хорошо же — сказал Секстий — средство, изобретенное патрициями ко вреду простого народа и в свою пользу, мы обратим ко вреду им и к пользе простого народа. Созывайте, патриции, народное собрание для выбора трибунов военных! Увидим, так ли вам приятно будет слышать это слово: «не согласен», которое приносит вам теперь такое искреннее удовольствие.» Угрозы эти Секстий и Лициний привели в исполнение и на этот раз никакие выборы, кроме в должности эдилей и трибунов народных, не состоялись. Лициний и Секстий, опять избранные в должности трибунов народных, не допускали производства выборов в должности, которые обыкновенно замещаются патрициями. В продолжении пяти лет ежегодно повторялось одно и тоже: народ выбирал вновь обоих трибунов, а они не допустили выборов в прочие должности, и таким образом в продолжении пяти лет государство не имело правительства.
36. К счастию со всех сторон извне господствовало спокойствие. Только Велитернские поселенцы, не видя Римского войска в поле, по злобе сделали вторжение в Римскую область и даже приступали к Тускулу. Не только Сенат, но и простой народ сочли делом чести вступиться за своих прежде верных союзников, и теперь недавних сограждан. Трибуны народные оставили на этот раз свое упорство, и выборы военных трибунов состоялись, под председательством временного правителя. На этот раз военными трибунами с консульскою властью избраны: Л. Фурий, А. Манлий, Сер. Сульпиций, Сер. Корнелий, П. и К. Валерии. Впрочем, чернь, согласясь на этот выбор, была менее уступчива, когда дело дошло до набора. После сильной и упорной борьбы набрано наконец войско; оно не только отразило неприятеля от Тускула, но и вынудило искать убежища за стенами собственного города. Велитры осаждены не с меньшею силою, как прежде Тускул; впрочем город не был взят. Вслед за тем избраны новые трибуны военные; то были К. Сервилий, К. Ветурий, А. и М. Корнелий, К Квинкций и М. Фабий. И они под Велитрами не имели решительного успеха. Внутренние дела запутывались все более и более: не только Секстий и Лициний в восьмой раз были избираемы трибунами народными, но и в числе военных трибунов был Фабий; главный виновник новых законов он не мог их не поддерживать. Сначала восемь трибунов народных противились проектам законов, а теперь число их уменьшилось до пяти. Действуя по чужому наущению, они затвердили постоянно одно и тоже говоря в оправдание своего противодействия: «большая часть простого народа находится в походе против Велитр; а потому народное собрание не может приступать ни к каким действиям до возвращения войска. Справедливость требует, чтобы все граждане участвовали в решении вопроса, который с них до всех касается.» Секстий и Лициний с остальными трибунами, и с Фабием военным трибуном, долговременною практикою изучили искусство действовать на умы народа. Обратясь к патрициям каждому отдельно, они ставили их в затруднение, задавая им вопросы следующего рода: «дерзнут ли они высказать явно притязание иметь более пятисот десятин земли каждый, предоставляя простолюдинам только по две десятины на душу? Неужели они хотят каждый присвоить себе достояние почти трех сот своих сограждан? Скоро простолюдину останется земли едва достаточно для крова или для могилы. Итак вы не хотите простому народу дать средства освободиться из под бремени гнетущих его долгов, а предпочитаете предавать его на жертву истязаниям и насилию. Вам приятно толпами влечь в оковы своих сограждан с форума, и наполнять ваши дома узниками? Неужели жилище патриция должно быть вместе тюрьмою для простолюдинов.»
37. Такие речи волновали простой народ сожалением о собственной участи и опасением за будущее. Секстий и Лициний утверждали: «что единственное средство положить конец притеснениям патрициев и их стремлению завладеть поземельною собственностью к ущербу простого народа — постановить законом, чтобы один консул непременно был из простого народа. В таком только случае чернь будет иметь защитника и представителя своих интересов. Власть и сила трибунов народных стала приходить в презрение с тех пор, как она сама себя сокрушила противоречием трибунов один другому. Напрасно было бы ожидать справедливости там, где вся власть на противной стороне, а им только принадлежит право защиты. Пока чернь не будет, наравне с патрициями, допущена к управлению общественными делами, она будет постоянно жертвою патрициев, и все права её будут мертвою буквою. Недостаточно и того, если черни будет предоставлено право вместе с патрициями назначать консулов из обоих сословий по выбору. Если не постановят законом, чтобы непременно один из консулов был из простого народа, то ни одному простолюдину никогда не попасть на вакансию консула. Припомните то, что хотя выборы в военные трибуны, вместо консульских, введены именно с тою целью, чтобы облегчить лицам из простого сословия доступ к верховной власти, а в продолжении сорока четырех лет не было ни одного военного трибуна из среды простого сословия? И так посудите сами, какая может быть надежда простолюдинам при свободном соперничестве с патрициями занять одну из двух консульских вакансий, когда для них не было места в числе восьми трибунских? Неужели патриции, в течение стольких лет загораживая дорогу лицам из простого звания к местам военных трибунов, сделаются уступчивее относительно мест консульских. Надобно законом предупредить влияние на выборах знатных лиц. Пусть одно из двух консульских мест всегда будет в распоряжении простого народа. Если же предоставить свободному соискательству оба консульских места, то они будут добычею людей знатных и сильных. Вряд ли кто из патрициев дерзнет теперь поддерживать мнение, которое они распущали прежде, будто из среды простого народа не может быть лиц, которые бы с честью могли стоять во главе государства. Самый опыт доказывает, было ли упущение в управлении общественными делами с того времени как, начиная с первого военного трибуна из простолюдинов, П. Лициния Кальва, они допущены управлять государством сравнительно с тем временем, когда управление общественными делами находилось в руках одних патрициев. Были примеры, что некоторые патриции были судимы за свои действия в отправлении должности военных трибунов, а из простолюдинов ни один. С недавнего времени также простолюдины допущены к должности квесторской, а вряд ли был народу Римскому повод раскаиваться в том. Остается открыть простому народу доступ к консульству; это непременное условие для того, чтобы вольность не была для него пустым словом. Только под этим условием чернь воспользуется отменою царской власти и действительными правами вольности. Только тогда простолюдинам сделается доступным то, что по ныне составляет удел одних патрициев, а именно власть и почести, военная слава, благородство происхождения. Домогаясь этого, простолюдины будут стараться потомкам своим оставлять славные имена. И с удовольствием внимала чернь таким речам. Тогда трибуны предлагают еще новый закон: вместо двух чиновников, заведывающих священными обрядами, избирать десять, пополам из патрициев и черни. Впрочем, принятие как этого закона, так и других, отложено до возвращения нашего войска из лагеря под Велитрами.
38. Впрочем, этот год истек прежде, чем войско Римское возвратилось от Велитр. Таким образом решение вопроса о новых законах должно было последовать при новых трибунах военных; что же касается до трибунов народных, то чернь постоянно выбирала вновь двух трибунов, виновников новых проектов законов. Военными трибунами в этом году избраны Т. Квинкций, Серв. Корнелий, Сервий Сульпиций, Си. Сервилий, Л. Папирий и Л. Ветурий. С самого начала года открылась отчаянная борьба между сословиями о новых законах. Трибуны призывали граждан к подаче голосов. Патриции, видя, что противоречие некоторых трибунов народных товарищам остается без силы, прибегли к средству отчаянному и под защиту великого мужа. Они назначили диктатором М. Фурия Камилла; предводителем всадником выбрал он себе Л. Эмилия. Защитники интересов простого народа решились и сами действовать отчаянно. Не обращая внимания ни на что, они созвали народное собрание, и стали приглашать трибы к подаче голосов. Диктатор, в сопровождении толпы патрициев, явился на форум, дыша гневом и извергая угрозы, и занял свое место. Сначала состязание шло собственно между трибунами народными, из которых одни настаивали на принятие новых законов, а другие им противились. По приверженцы новых законов, имевших столько прелести для простого народа, восторжествовали и первые трибы уже определили, чтобы трибуны отбирали у них голоса. Тогда Камилл сказал следующее: «Если для вас, Квириты, происки трибунов народных важнее их прав законных, и если вы сами же уничтожаете насилием права власти трибунской, удалением из Рима некогда вами приобретенные; то я, как диктатор, возьму на себя защиту трибунской власти и не допущу, чтобы вы собственными руками разрушили вашу лучшую опору. Если К. Лициний и Л. Секстий уважат противоречие своих товарищей, то я, как представитель власти патрициев, не стану и вмешиваться в это дело; но если они насилием хотят уничтожить права трибунской власти, то я не допущу, чтобы власть трибунов погибла сама через себя». Трибуны народные, не обращая внимания на слова диктатора, настаивали на своем. Тогда Камилл, в справедливом негодовании послал ликторов разогнать чернь; а сам объявил, что в случае упорства немедленно обяжет военною присягою всех молодых граждан и выведет из города. Этим диктатор устрашил чернь; но вожди её не оставляли своего упорства. В самой средине борьбы, когда успех не клонился еще ни на чью сторону, Камилл сложил с себя власть. И которые историки говорят, что причиною было упущение в священных обрядах, сопровождающих назначение диктатора. Другие утверждают, будто бы народ, по предложению трибунов, определил: если М. Фурий употребит в дело власть диктатора, то оштрафовать его пятьюстами тысячами асс. Мне кажется, что первое мнение основательнее; оно и более соответствует самому характеру Камилла и согласуется с тем, что, вслед за отказом его, от диктаторства, назначен на его место П. Манлия. А к чему было бы назначать нового диктатора, если прежний был побежден в борьбе. Притом в следующем же году М. Фурий снова является диктатором, а вряд ли бы он согласился быть им, если бы в предшествовавшем году должен был уступить волнению черни. Он, или мог остановить как прежние проекты законов, так и направленный собственно против него, или вынужден был уступить во всем. А история нам показывает, что во всех внутренних смутах до нашего времени, власть диктаторская всегда имела верх над трибунскою, и в тех случаях, где консульская оставалась без силы.
39. В промежуток между диктаторством Камилла, и последовавшим за ним диктаторством Манлия, было как бы междуцарствие. Пользуясь им, трибуны созывали народные собрания; тут–то открылось, которые из предлагаемых законов дороже народу, и которые самим предлагателям. Граждане всеми силами поддерживали законы относительно поземельной собственности и долгов; и равнодушно смотрели на закон о назначении одного из консулов из простого народа. И непременно первые два закона были бы приняты, а последний отвергнут, если бы трибуны не настаивали на том, чтобы все проекты законов были приняты совокупно. Диктатор П. Манлий склонил перевес на сторону простого народа, назначив предводителем всадников, К. Лициния, бывшего военного трибуна, человека плебейского происхождения. Патриции с большою досадою привяли этот поступок диктатора; но он извинялся тем, что состоит в близком родстве с Лицинием, и что место предводителя всадников нисколько не важнее места военного трибуна. Пришел срок выборов в должность трибунов народных. Лициний и Секстий стали отказываться от продолжения им срока служения, ясно имея целью подстрекнуть чернь принять более горячее участие в том, что составляло главную цель их честолюбивых усилий.» Вот уже девятый год — говорили они — как мы выдерживаем ожесточенную борьбу с аристократиею, с великою для нас опасностью в настоящем и безо всякой надежды на награду в будущем. Вместе с ними, можно сказать, успели состариться предложенные проекты законов и все средства, какие есть в распоряжении власти трибунской, истощились. Сначала среди самого коллегия трибунов явились противники предложенным законам; потом вся молодежь была отправлена на Велитернскую войну; в заключение употреблена в дело гроза диктаторской власти. Теперь нет препятствия ни от трибунов, ни вследствие военных обстоятельств, ни от диктатора. Последний ясно высказал свое мнение об этом вопросе, назначив плебея предводителем всадников и тем как бы открыв дорогу плебеям к консульству. Теперь чернь сама затрудняет, столь полезное для неё, дело, не понимая своих истинных выгод. Для нее нужно только в настоящем очистить форум от кредиторов и оградить поземельную собственность от беззаконных притязаний патрициев. Но есть ли в гражданах искра благодарности, когда они, думая только воспользоваться одними благодетельными последствиями новых законов, сами являются противниками того, чтобы виновники их могли надеяться в будущем иметь награду. Благородно ли со стороны народа Римского будет — требовать отмены обременительного денежного роста и более правильного раздела поземельной собственности; а между тем допустить, чтобы виновники всего этого успели состариться трибунами не только без награды в настоящем, но даже без надежды получить ее в будущем? Потому пусть граждане ясно себе отдадут отчет в том, чего они желают и чего нет, и выскажут свое мнение на имеющих быть выборах трибунов. Если они хотят принять проекты предложенных законов все вместе, то пусть они снова избирают тех же трибунов народных, которые употребили уже столько усилий в пользу этих законов и они трибуны дают слово, что проекты законов будут приняты. Если же граждане хотят только того, что сопряжено с их личною выгодою, то нет надобности продолжать им трибунам срок служения, которое кроме неприятностей ничего им не приносит. Они отказываются от трибунства, но и граждане не будут иметь законов столь для них полезных.
40. Ввиду такого упорства трибунов, патриции молчали, скрывая свое удивление и вместе негодование. Только Аппий Клавдий Красс, внук децемвира, решился высказать свое мнение более под влиянием досады и неприязни к трибунам, чем в надежде подействовать на народ. Он сказал следующее: «Не удивит меня и на этот раз, Квириты, обвинение всегда у потребляемое беспокойными трибунами народными против нашего рода, будто с усердием к пользам патрициев соединяет он ненависть к простому народу. К чему отрицать правду, что действительно с тех пор, как фамилия наша получила права гражданства и принята в сословие патрициев, постоянною целью наших усилий было содействовать увеличению власти и значения благородных родов, принявших нас в среду свою. Но и в том отношении, Квириты, заступлюсь я за себя и своих предков, что ни я, ни они, ни в частной жизни, ни в отправлении должностей государственных, с умыслом никогда не сделали ничего противного вашим интересам (разве чернь считать каким то отдельным населением, живущим в другом городе, которого интересы с интересами народа Римского не одни и те же). Смело могу утверждать, что никто с полною справедливостью не может уличить нас в славе или в деле противном вашим истинным пользам, хотя иногда мы и действовали против вашего желания. Но забудьте, Квириты, что я ношу имя Клавдиев; помните только, что перед вами согражданин ваш, рожденный от больших отца и матери и живущий в государстве, пользующемся свободою. Л. Секстий и К. Лициний, если боги потерпят, наши бессменные трибуны, в продолжении девяти лет присвоили себе над народом власть в роде царской. Наконец; они дошли до такого ослепления, что хотят отнять у вас свободу мнений и на выборах и при утверждении законов. Сделайте по нашему — говорят они — или мы не хотим быть на десятый выбор трибунами народными. Итак, что составляет для других честь и цель честолюбивых усилий, Секстию и Лицинию надоела до того, что они не соглашаются на него иначе, как под условием большой награды. В чем же заключается эта награда, под условием только, которой мы можем иметь счастие в десятый раз видеть вас трибунами народными. Примите все проекты законов, нами предложенные — говорят они — угодны ли они вам или неугодны, находите ли вы их для себя полезными или нет. Но заклинаю вас, трибуны народные, достойные носить ненавистное имя Тарквиниев, скажите мне, не вправе ли я как гражданин из сойма предстоящих на форуме граждан от лица их всех провозгласить: позвольте, сделайте одолжение, нам обсудить предложенные вами законы, и которые мы найдем для себя полезными принять, а прочие отменить. Нет, мы не позволяем — ответят на это трибуны. Если хотите вы законов об отмене роста и о разделе полей, то есть вообще того, что касается всех вас, то вы должны согласиться видеть у себя консулами Л. Секстия и Лициния, как бы вам это ни было неприятно. Трибуны говорят вам: хотите все или ничего нет вам. Так поступил бы тот, кто голодному подал бы пищу питательную и вместе вредную и сказал бы ему: или съешь то и другое, или ничего не ешь. Если бы граждане сознавали вполне, что они свободны, то разве не ответили бы они единогласно на беззаконные притязания трибунов Секстия и Лициния словами: убирайтесь прочь, не нужно и вам ни ваших проектов ни того, чтобы вы были трибунами. Неужели вы трибуны дошли до такого ослепления, что уже кроме вас некому и предложить законы полезные для народа? Кто бы из вас, Квириты, терпеливо снес это беззаконное и столь ясно высказанное притязание из уст кого либо из патрициев, и особенно из нас Клавдиев, против которых вы питаете такое предубеждение? Неужели вы всегда более будете обращать внимание на того, кто высказывает предложение, чем на то, в чем оно заключается. Что бы не говорили трибуны, вы всегда слушаете с удовольствием и с предубеждением то, что скажет кто–нибудь из нас. Но не хорошо делать такое различие между согражданами. Теперь посмотрите, претензия трибунов заключается в том, что граждане не поддерживают предложенного ими закона; а этот закон походит на приказание. Смысл его следующий: вперед вы должны не избирать консулов по вашему произволу, а брать тех, кого вам навяжут. Это самое имеет целью тот закон, который запрещает вам выбирать обоих консулов из патрициев, а вменяет вам в обязанность непременно одного назначать из плебеев. Загорись теперь война опасная, такая, как тогда, когда войско Порсены стояло на Яникульском холме, или похожая на Галльскую, когда все было во власти врагов, кроме Капитолия. Искателями консульства явятся с одной стороны М. Фурий и кто–либо еще из патрициев и с другой этот самый Л. Секстий. Итак еще вопросом будет: попадет ли в число консулов М. Фурий, а уж Л. Секстий будет им наверное. Можно ли стерпеть это? Где же тут справедливость и равномерное распределение почестей? Два плебея вместе могут быть консулами, а два патриция нет. Вам вменено в обязанность избрать непременно одного консула плебея, и дозволено вовсе не избирать в эту должность патрициев. Какое же это равенство прав, обеспечивающее взаимное согласие сословий! Что за неумеренность желаний! В том деле, в котором прежде плебеи не имели вовсе участия, оно им предоставлено наполовину. Нет, этого мало, подай нам все там, где еще недавно нам вовсе ничего не принадлежало. Все это делается, нам говорят, из опасения, что если предоставить право избирать по произволу патрициев или плебеев, то последним не будет места. Не значит ли это законом вменить вам в обязанность избирать тех, кого бы вы иначе, если бы действовали вполне свободно, и не подумали бы избрать? Вы, трибуны, уничтожаете вовсе выборы; если с двумя патрициями будет искать копсульства один плебей, то он будет консулом уже по закону, а не по выбору, и даже не будет за это вам признательным.
41. Они не хотят заслуживать почестей, а хотят их добиваться силою. Они домогаются большего, не умея быть благодарными за то уже, что имеют, и хотят быть обязанными своим возвышением случаю, а не заслугам. Вы, трибуны, не хотите, чтобы вас обсуживали, ценили другие; вы хотите по праву иметь почести, а не добиваться их соревнованием доблестей между толпою соперников. Вы не хотите зависеть от суда ваших сограждан; ваша цель — сковать их свободное мнение и добиться того, чтобы они поступали, как вы того желаете. Не говорю о Лициние и Секстие, которым продолжительное трибунство напоминает неограниченную власть царей. По неясно ли, что теперь каждому из простых граждан легче будет достигнуть консульства, чем нам и детям нашим. Если вы, Квириты, иногда не с большою охотою выбирали из среды нас, то из плебеев вы будете обязаны избирать и тех, кого бы вы и вовсе не желали. Но довольно говорить о том справедливо ли это и хорошо ли; все это еще дело человеческое. Теперь погорю об этом вопросе в религиозном отношении, и о пренебрежении к богам и голосу их высказываемому в гаданиях. По их указанию воздвигнут этот город; гаданиями, как всем известно, руководствуемся мы во всех делах, как на войне, так и в мире. Но, по завету предков, кому принадлежит право гаданий? Одним патрициям; при выборах в должности, занимаемые плебеями, не бывает гаданий по полету птиц. Право гаданий принадлежит нам исключительно, что не только избранные народом сановники назначаются согласно указанию гаданий; но мы сами от себя, не советуясь с голосами народа, по указанию одних гаданий, избираем правителя, и в домашних делах руководствуемся гаданиями, которыми плебеи не могут пользоваться даже в общественных. Не значит ли уничтожать гадания, устраняя от консульства патрициев, которые одни пользуются нравом руководствоваться ими? Но трибуны народные мало обращают внимания на религию. Им все нипочем: если птенцы не станут клевать зерен, если они не выйдут из своей клетки, если птица запоет не своим голосом. Все это по их мнению пустое; но предки наши именно строгим и точным соблюдением всех религиозных обрядов, возвеличили отечество наше. А теперь мы, как бы не имея более нужды в богах, выскажем пренебрежение ко всем священным обрядам. Будем выбирать просто, как вздумается, первосвященников, гадателей, царей — жертвоприносителей; пусть отличия фламина носит каждый, кто только имеет человеческий образ. Передадим хранение заветной святыни и совершение богослужения тем, кому по уставам предков это и дозволено. Отныне при издании законов, при выборе сановников не будем испрашивать благословения богов через гадания. Патриции лишатся своего права старейшинства на выборах как по сотням, так и по куриям. Секстий и Лициний отныне, как Ромул и Таций, будут по своему произволу управлять Римом, прощая чужие долги и раздавая в дар чужие земли. Жертвовать не свое — весьма легко. А никому не придет в голову, что один закон, отнимая поля у прежних владельцев, обратит их в безлюдную пустыню, а другой уничтожает взаимное доверие, главное основание каждого человеческого общества. Во всех отношениях для вашей пользы следовало бы отвергнуть все эти законы; но, каково бы ни было ваше решение, молю богов бессмертных, да обратить оно его ко благу вашему.»
42. Речь Аппия подействовала только в том отношении, что принятие законов отложено на несколько временя. В десятый раз избраны опять трибунами Секстий и Лициний. Они предложили народу закон о назначении плебеев в должности десяти сановников, имеющих смотреть за соблюдением священных обрядов. Закон этот принят и половина сановников назначена из патрициев, а другая из простолюдинов; таким образом приготовлялся путь для плебеев и к консульству. Удовольствуясь на этот раз этою победою, простой народ в угоду патрициям согласился на то, чтобы были произведены выборы военных трибунов вместо консульских. Тут избраны военными трибунами А. и М. Корнелий в другой раз, М. Тетаний, П. Манлий, Л. Ветурий, П. Валерий в шестой раз. Из военных дел оставалась одна осада Велитр, результат которой не мог быть сомнителен, хотя она и производилась весьма медленно. Известие о приближении Галлов заставило избрать М. Фурия диктатором в пятый раз. Он назначил предводителем всадников Т. Квинция Пенна. Историк Клавдий пишет, будто в этом году происходило сражение с Галлами у берегов Ания. К этому времени относит он славное единоборство Т. Манлия с Галлом, на которое этот последний его вызвал: оно происходило в виду обоих войск и кончилось тем, что Т. Манлий умертвил Галла и снял с него военную добычу. Впрочем, большая часть писателей утверждают, что это событие случилось десятью годами после, и я того мнения, что это вернее. А в этом году сражение с Галлами происходило на Альбанском поле. Римским войском начальствовал диктатор М. Фурий. Победа Римлян не была сомнительною и не стоила им больших усилий, хотя сначала одно имя Галлов воспоминанием прежнего вселило было ужас в сердца воинов. Тысячи варваров погибли в сражении и множество при взятии лагеря. Рассеясь по полям, Галлы искали убежища в Апулии и других отдаленных местах Италии и так как они шли каждый отдельно, а не толпами, то им и удалось спастись бегством. Диктатор, с единодушного согласия сената и народа, получил при возвращении почести триумфа. Лишь только окончилась война, страшное волнение закипело внутри Рима. После самой ожесточенной борьбы, и диктатор и сенат вынуждены были уступить и согласиться на принятие новых законов, предложенных трибунами. К великому неудовольствию аристократии состоялись консульские выборы, и тут первым консулом из черни назначен Л. Секстий. Тем на этот раз и кончилась борьба народа с сенатом. Последний ни как было не соглашался дать свое согласие на принятие новых законов; но чернь грозила не только удалением из города, но и междоусобною войной. Диктатор взял на себя посредничество между патрициями и народом, и убедил сенат согласиться на желание народа иметь одного консула из плебеев. Со своей стороны простой народ изъявил согласие, чтобы один из преторов, тот самый, который оказывал суд и расправу в городе, выбираем был из среды патрициев. Когда водворилось наконец, после долговременного озлобления, спокойствие и согласие между сословиями, то сенат счел необходимым отблагодарить богов бессмертных за благополучное приведение к концу внутренних смут, и потому определил праздновать большие игры, и к трем дням празднества прибавить еще один. Эдили, выбранные из простого народа, отказывались взять на себя эту обязанность, но молодые патриция вызвались добровольно быть эдилями, чтобы сделать угодное богам бессмертным. Такой вызов встречен была благодарностью всех граждан и состоялось сенатское определение: «диктатор имеет предложить народу об избрании двух эдилей из сословия патрициев. Выборы этого года все должны быть произведены по распоряжению сената.»

Содержания

Книга Первая

Её содержание. Прибытие Энея в Италию и его здесь деяния. Асканий царствует в Альбе и потом Смльвий. Дочь Нумитора от бога Марса родила Ромула и Рема. Амулий погиб. Ромул созидает Рим — набирает сенат — ведет воину с Сабинами — приносит в дар Юпитеру Феретрийскому царственную добычу — делит народ на курии — побеждает Фиденатов и Веиентов — причисляется к сонму богов — Нума Помпилий установляет обряды богослужения — созидает драм Юнусу и, умирив все окрестные народы, первый затворяет его врата — утверждая, будто имеет ночные свидания с богинею Эгериею, внушает уважение к религии народу дотоле грубому — Тулл Гостилий начинает войну с Альбанцами — тут происходит битва Тройней — Гораций оправдан — казнь Метта Фуфеция — Альба разрушена, а Альбанцы приняты в число Римских граждан — Сабинцам объявлена война — Тулл погибает, сожженный молниею — Анк Марций возобновляет священные обряды, установленные Нумою — латинам, побежденным и принятым в число граждан, отведен Авентинский холм для поселения. Анк Марций разрушает Политорий, город Латинов, древними Латинами обратно было отнятый и возобновленный, строит высокий мост через Тибр — присоединяет к составу города Рима Яникульский холм, распространяет границы Римской области, строит город Остию. Царствует в продолжении 24 лет. В его царствование прибыл в Рим из Тарквиниев, Этрурского города, Лукумон. сын Демарата Коринфянина. Он получил прозвание Тарквиния и пользовался большим расположением Анка Марция, а по смерти его сделался царем. Он увеличил сенат, прибавил к нему сто новых членов; покорил Латинов. назначил место для цирка и установил празднование игр. Вследствие войны с Сабинами, дополнпл сотни всадников. Желая испытать знание гадателя Атта Навия, Тарквиний, как рассказывают, спросил его о возможности того, что он задумал. Получив утвердительные ответ, царь сказал, что он задумал перерезать брусок бритвою, что гадатель не замедлил исполнить. Тарквиний победил в открытом бою Сабинов, окружал город стеною, провел водосточные трубы. Умерщвлен сыновьями Анка Марция после царствования, продолжавшегося тридцать восемь лет. Ему наследовал Сервий Туллий, сын благородной Корникуланской пленницы; когда он был еще в пеленках, то, по преданию вокруг головы, его показалось сияние. — Он поразил Веиентов и Этруссков, первый установил оценку имуществ и перепись, по которой оказалось граждан восемьдесят тысяч. Он разделил их на сословия и сотни; распространил пределы города, приняв в состав его холмы Квиринальский, Вимниальский и Эсквилинский. Вместе с Латинами построил храм Дианы на Авентинском холме. Умерщвлен Л. Тарквинием, сыном Приска, по совету его дочери Туллии после царствования, продолжавшегося сорок четыре года. После него Л. Тарквиний Гордый присвоил себе царскую власть без согласия сената и утверждения народа. В тот же день преступная Юлия переехала в повозке через труп своего отца. Л. Тарквиний стал держать при себе вооруженных телохранителей. Коварно умертвил он Турна Гердония — ведет войну с Вольсками и на счет отнятой у них добычи воздвигает храм Юпитера в Капитолие — Боги Рубежа и Юности не согласились на перенесение своих жертвенников. Хитрость Секста Тарквиния была причиною покорения Габия. Когда сыновья Тарквиния отправились в Дельфы и спросили оракула, кто из них будет царствовать в Риме, то получили в ответ: «тот, кто первый облобызает мать свою.» Прочие поняли иначе этот ответ: а Юний Брут, находившийся при этом, упал как бы нечаянно и облобызал землю. Последствия доказали, что он один понял ответ оракула правильно. Своею жестокостью и несправедливостью Тарквиний Гордый заслужил общую ненависть. Наконец вследствие насилия, причиненного ничью Секстом Тарквинием Лукрецие (она, призвав к себе отца своего Триципитина и мужа Коллатина. заклинаяя их, чтобы они за нее отомстили, и потом закололась кинжалом) Л. Тарквиний изгнан, при чем главную роль играл Брут. Л. Тарквиний царствовал в продолжении двадцати пяти лет. Первыми консулами выбраны тогда Л. Юний Брут и Л. Тарквиний Коллатин.
(События времени от п. Р. 1–290 гг. До Р. Хр. 723–552 г.)

Книга Вторая

Содержание её: Брут заставил весь народ дать присягу, что отныне в Риме никто не будет царствовать. Он принудил своего товарища Тарквиния Коллатина, на которого смотрел подозрительными глазами вследствие родства его с изгнанными Тарквимиями, отказаться от консульства и удалиться из Рима. Имущество царского семейства отдано народу на разграбление; а поле, ему принадлежавшее, посвящено Марсу и получило название Марсова Поля. Он казнил отсечением головы молодых людей, принявших участие в заговоре о возвращении в Рим царского Семейства, в числе которых находились его собственные сыновья и сыновья сестры его. Рабу, по имени Виндицию, донесшему о заговоре, дана свобода, от чего вошло в употребление слово виндикта. Брут повел войско против начавших с Римом войну Веиентов и Тарквиниенцев, во время битвы он сразился с Тарквинием Арунсом сыном Гордого и оба пали мертвые. Женщины Римские в продолжение года оплакивали Тарквиния. П. Валерий консул установил законом право апелляции к народу. Освящен Капитолий. Порсена, Клузинский царь, начал с Римлянами войну за Тарквиния и занял Яникульский холм. .Мужественный поступок Горация Коклеса не допустил его перейти через Тибр пока другие воины ломали мост, Гораций Коклес один выдерживал натиска Этруссков, когда же мост был разломан, то он вплавь достиг берега, на котором находилось его соотечественники. Другой пример высокой доблести показал Муций. Он проник в лагерь Этрусков с тем, чтобы убить Порсену, но вместо его ошибкою умертвил его письмоводителя. Будучи схвачен и приведен к царю, он положил руку в огонь, горевший на жертвеннике и терпеливо дал ей сгореть. Тут же объявил он царю, что триста, таких же как он, молодых людей заклялись на его смерть. Устрашенный и удивленный этим Порсена склонился к миру и прекратил военные действия, взяв заложников и заложниц. Одна из них. девица Клелия, обманув караульщиков, вплавь через Тибр, достигла Римского берега. Она была выдана обратно Порсене, который отпустил её назад в Рим с честью. В память её воздвигнута конная статуя. Аппий Клавдий из земли Сабинцев перешел в Рим; вследствие этого явилась Клавдианская триба — Тарквиний Гордый с войском Латинов разбить диктатором А. Постумием у Регилльского озера. — Чернь, прселедуемая за долги, удалилась было на Священную гору; но, послушавшись совета Менения Агриппы, возвратилась в Рим — Этот Агриппа, когда умер, вследствие бедности, похоронен на общественный счет — избрано пять трибунов народных. — Город Вольсков, Кориолы, взять Римлянами, благодаря мужеству и усилиям К. Марция, получившего вследствие этого прозвание Кориолана — Некто простолюдин, Ти. Атиний, получивший во сне повеление объявить сенату относительно некоторых религиозных обрядов, не послушался сначала и за то потерял сына и сам весь расслаб членами, так что его на носилках принесли в сенат. Когда же он высказал волю богов, то выздоровел тут же и пошел сам домой — К. Марций Кориолан, отправленный в ссылку, с войском Вольсков, которых он сделался вождем, подошел к Риму. Сначала послы, потом жрецы безуспешно просили его прекратить военные действия. Наконец матери его Ветурии и жене Волумнии удалось склонить его к отступлению. — Впервые предложен закон о разделе полей. — Сп. Кассий, бывший консул, осужден и казнен по подозрению в домогательстве царской власти. — Оппия Весталка за нарушение обета девства, зарыта живая в землю. — Ближайшие соседи Рима Веиенты были не столько опасны, сколько тревожили область его беспрестанными набегами; а потому семейство Фабиев, в числе трехсот шести, вызвались вести войну с Веиентами; у Кремеры они все до одного избиты неприятелем; только один, и тот несовершеннолетний, остался в Риме. Ап. Клавдий вследствие того, что предводимое им войско злонамеренно действовало дурно в походе против Вольсков, наказал розгами десятого человека — Кроме того книга эта содержит описание военных действий против Вольской, Эквов и Веиентов, а равно изложение споров между патрициями и простым народом.
(События времени от п. Рима с 245 года по 287‑й год, а до р. Хр. с 507 по 465‑й)

Книга Третья

Волнения по поводу поземельных законов — Капитолий захвачен шайкою рабов изгнанников, но у них отнят и они истреблены. — Два раза произведена перепись, первый раз оказалось сто четыре тысячи двести четырнадцать мужского пола душ кроме одиноких: во второй раз сто семнадцать тысяч двести девятнадцать душ. — По случаю неудачи в военных действиях против Эквов, назначен диктатором Л. Квинкций Цинциннат: он приглашен в Рим в то самое время, когда занимался сам земледельческими работами — он победил Эквов и послал их под иго. — Число трибунов народных пополнено до десяти, через тридцать шесть лет по учреждении этих сановников. — По принесении законов из Греции, для которых посылаемы были нарочные послы, избраны децемвиры для редакции и издании этих законов; они заступили место консулов и всех других сановников, которые на время их правления избираемы не были. — Случилось это в триста втором году по построении Рима. Таким образом верховная власть, из рук царей перешед в консульские, сосредоточилась в руках децемвиров. Они изложили законы на десяти таблицах, и за справедливое и умеренное пользование властью избраны еще на год. Они к изданным прежде прибавили еще две таблицы, но изменили свой образ действий, сделавшись жестокими и несправедливыми. Самовольно продолжили они свою власть и на третий год; но ненавистной их власти положила конец преступная страсть Аппия Клавдия. — Влюбясь в одну девушку, он присудил её в рабство своему клиенту и тем заставил отца её заколоть её, схватив нож из лавки мясника. Иначе он не мог сохранить дочь свою от насилия и бесчестия. — Чернь, выведенная из терпения таким злоупотреблением власти, заняла Авентинский холм и принудила тем децемвиров сложить с себя власть. — Из них Аппий и еще его товарищ, как заслужившие наибольшую ненависть народа, посажены в темницу; а остальные отправлены в ссылку — Эта глава содержит кроме того описание счастливых кампаний против Сабинов, Вольсков и Эквов и несправедливый приговор народа Римского: быв избрав третейским судьею между Ардеатами и Арицинами, он поле, о котором происходило суждение, оставил за собою.
(События времени от построения Рима с 287‑го по 310 год; а до Рождества Христова с 465 года по 442‑й год.)

Книга Четвертая

Закон о взаимных браках между патрициями и плебеями, предложенный народными трибунами, принят несмотря на упорное сопротивление первых. Военные трибуны; в продолжении нескольких лет сановники под этим именем имели в своих руках управление военными и гражданскими делами Рама — К этому времени относится управление в первый раз цензоров. — Поле, приговором народа Римского отнятое у Ардеатов, возвращено им через раздел его поселенцам из них же — Когда случился голод в Риме, то Сп. Мелий всадник, на свои счет кормил граждан и тем снискал любовь простого народа. Он, полагаясь на нее, стал домогаться царского престола; но среди происков своих умерщвлен предводителем всадников К. Сервилием Агалою, по приказанию диктатора Квинкция Цинцинната. — Л. Минуций, донесший об умысле Мелия, получил за это в дар быка с позолоченными рогами — В честь послов Римских погибших за отечество, воздвигнуты их статуи на Рострах — Косс Корнелий, военный трибун, убил в сражении царя Веиентов Толумния и вторую царственную добычу внес в Капитолий. Диктатор Мам. Эмилий ограничил время правления цензоров, прежде пятилетнее, полутора годом — за это навлек на себя их досаду и был ими заклеймен — Фидены достались Римлянам и туда отправлены из Рима поселенцы и когда они была умерщвлены вновь изменившими Фиденатами; то диктатор, Мам. Эмплий, их поразил и взял Фидены приступом. Открыт и подавлен заговор невольников — Постумий, военный трибун, за жестокость умерщвлен войском — Установлено платить воинам жалованье из общественной казны. — Глава эта содержит кроме того описание походов против Вольсков, Фиденатов и Фалисков.
(События времени от построения Рима с 510 году по 552 год, и с Рождества Христова с 442 года по 400‑й.)

Книга Пятая

Войско римское осталось зимовать под стенами Вейи. — Это нововведение возбудило сильное негодование трибунов народных; они жаловались, что и зимою не дают отдыху народу Римскому — всадники Римские тогда в первый раз стали отправлять службу на собственных лошадях. — Вследствие разлива вод Албанского озера насильно захвачен у неприятелей гадатель для истолкования этого явления. Диктатор Фурий Камилл взял наконец Вейи после осады, продолжавшейся десять лет: он перенес изображение Юноны в Рим; десятую часть добычи он отправил в Дельфы в дар Аполлону. Он же, в должности военного трибуна осаждая город Фалисков, возвратил родителям их детей, доставшихся ему во власть вследствие измены их дядьки: такой справедливые поступок Камилла побудил Фалисков к безусловной покорности. — По случаю смерти одного из цензоров К. Юлия, на место его назначен был М. Корнелий. Впоследствии этого не делали: так как во время исправления должности этим цензором Рим взят Галлами — Фурий Камилл, будучи позван на суд Л. Аппулеем, трибуном народным, отправился добровольно в изгнание. — Галлы Сеноны осадили Клузий; послы Римские, отправленные сенатом для примирения Клузинцев с Галлами, вместе с первыми сражались. Взбешенные этим Галлы немедленно двинулись к Риму, разбили войско Римское у реки Аллии и взяли Рим, кроме Капитолия, куда удалилась вся Римская молодежь. Старики Римские, сидевшие в предверьях домов своих, украшенные знаками почестей, которые каждый из них получил — были умерщвлены Галлами на своих местах. — Уже было Галлы но тропинке, находившейся сзади Капитолия, взобрались на вершину холма, по гуси своим криком дали знать об их приближении и Галлы сброшены вниз, при чем особенно отличился М. Манлий — Голод вынудил Римлян согласиться дать Галлам выкупа тысячу фунтов золота, чтобы тем положить конец облежанию Капитолия; но Камилл, назначенный диктатором, прибыл с войском в то самое время, когда вешали золото: Тут он разбил Галлов и, после шестимесячного пребывания Галлов в Риме, прогнал их оттуда. — Устроен храм в честь правдивого изречения в том самом месте, где услышан был голос о приближении Галлов. — Явилось мнение о необходимости оставить разрушенный и сожженный Галлами Рим и перевести жителей его в Вейи, но по совету Камилла мнение это оставлено. Возымело влияние на народ изречение сотника, который, идя через форум, сказал своим воинам: «Остановитесь! лучше нет места для отдыха как здесь.»
(Событие времени от построения Рима с 352 года по 366‑й год, а до Рождества Христова с 400 по 386‑й год.)

Книга Шестая

Содержит описание счастливых походов против Вольсков, Эквов и Пренестинов; прибавлено четыре трибы: Стеллетинская, Сабатинская — Троментинская и Арниенская. М. Манлий, защитивший Капитолий от Галлов, вносил деньги за должников и освобождал их из уз; вследствие чего был заподозрен в домогательстве на царский престол. — В память этого сенатским декретом постановлено, чтобы на будущее время никто из рола Манлиев не носил имени Марка — К. Лициний и Л. Секстий, трибуны народные предложили проект закона, чтобы консулы, дотоле избираемые исключительно из патрициев, были набираемы и из простого народа. — Несмотря на упорное сопротивление патрициев, закон этот принят, так как в продолжении пяти лет сряду были избираемы одни и те же трибуны народные. — Первым консулом из среды простого народа был Л. Секстий. — Издан и другой закон, чтобы ни один гражданин не мог владеть более, чем пятьюстами десятин земли.
(События времени от построения Рима с 366 по 388‑й год, а до Рождества Христова с 386 года по 364‑й год.)

Содержание книг VII-X

Книга седьмая. Содержание её: Учреждение двух новых должностей: претуры и курульного эдильства. В Риме свирепствует моровая язва, от которой умер и знаменитый Фурий Камилл. В числе разных набожных средств к умилостивлению богов было учреждение сценических игр. — Л. Манлий призван на суд народным трибуном М. Помпонием за то, что он в производстве набора действовал с излишнею строгостью и за то, что он без причины сослал в деревню сына своего Т. Манлия; но тот является к трибуну, и с кинжалом в руке грозит его заколоть, если только он не перестанет своими обвинениями преследовать его отца. — Пропасть разверзлась посреди Рима, угрожая поглотить все, что было у него драгоценнейшего; но она закрылась, когда туда бросился на коне Курций в полном вооружении. — Т. Манлий, тот самый, который защитил отца от преследований трибуна, — вступает в единоборство с Галлом, убивает его и снимает с него золотое ожерелье, за что и получает название Торквата. Сделаны две новые трибы: Помптинская и Публилийская. — Лоциний Столо подвергается осуждению в силу им же предложенного закона, так как он владел количеством земли более против узаконенной для каждого гражданина пропорции пятисот десятин. М. Валерий, военный трибун, вызывает на бой Галла и убивает его с помощью ворона, вследствие чего подучает название Корва, а за оказанную доблесть 23 лет от роду сделан консулом. — Заключен союз с Карфагенянами. — Кампанцы, теснимые Самнитами, просят Сенат Римский о помощи и, получив отказ, отдают свой город и область народу Римскому, вследствие чего и начинается война с Самнитами. — Консул А. Корнелий завел было войско в самую невыгодную и опасную позицию, но военный трибун, П. Деций Мус, спасает его своим присутствием духа; овладев высотою, господствовавшею над неприятельскою позициею, он ласт возможность консулу занять более выгодную позицию, да и сам успевает пробиться сквозь окружавших его неприятелей, — Воины Римские, бывшие в Капуе для её защиты, составляют заговор овладеть городом; когда он был открыт, они, опасаясь наказания, возмутились против своего отечества; но уступают просьбам и убеждениям диктатора М, Валерия, который успевает их возвратить отечеству. — Войны с переменным успехом против Герников, Галлов, Тибурнов, Привернатов, Тарквинийцев, Самнитов и Вольсков.
Книга восьмая, Её содержание; Отпадение Латинян и Кампанцев; они, как условие мира, требуют, чтобы один консул был из их народа. — Претор Анний, их уполномоченный, передал Сенату предмет своего посольства и, сходя со ступенек, упал и умер. — Т. Манлий консул казнил смертью сына за то, что он, вопреки его приказания, сразился с Латинами. — П. Деций, его товарищ, видя, что ею армия уступает неприятелю, обрекает себя за нее, бросается в средину неприятелей и там гибнет; но смерть его доставляет победу Римлянам. Латины изъявляют покорность. — По возвращении Т. Манлия в Рим молодые люди не выходят к нему на встречу. — Весталка Минуция осуждена за нарушение обета целомудрия. — Авзонийцы претерпели поражение; у них отняли Калес и послали туда Римских поселенцев. Еще Римская колония отправлена во Фрегеллы. — Римские женщины уличены в составлении ядов; большая часть их приняли сами яд, чтобы предупредить казнь свою и таким образом погибли. — Издание нового закона против отравителей. — Возмущение Привернатов; они побеждены и присоединены к Риму. — Палеполитанцы, утомленные войною и продолжительною осадою, отдаются Римлянам. — К. Публилий, которого первого сенат оставил правящим эту должность и по избрании новых консулов, получает почести триумфа. Уничтожение прав, которые кредиторы имели на личность несостоятельных должников. — Постыдная страсть Л. Папирия к К. Публилию, его должнику, которого он и старался соблазнить, служила поводом к этому закону. — Л. Папирий набран диктатором; он возвращается в Рим для новых гаданий. К. Фабий, предводитель всадников, пользуясь представившимся благоприятным случаем, напал, вопреки приказанию диктатора, на Самнитов и разбил их. Папирий грозил ему казнью. — Фабий ушел в Рим, но и там признан виновным. Диктатор простил его, уступая просьбам граждан. Римляне ведут войну с Самнитами с переменным успехом.
Книга девятая. Содержание её: Консулы Т. Ветурий и Сп. Постумий заводят Римскую армию в Кавдинские Фуркулы. — Окруженные Самнитами, не видя никакого исхода из своего затруднительного положения, они заключили мир с Самнитами, дали шестьсот Римских всадников в заложники и были проведены пол ярмом. Сп. Постумий предложил Сенату выдать Самнитом головою всех тех, которые приняли участие в заключении столь постыдного мира для того, чтобы государство сделать свободным от принятого в его имя обязательства. — Они выданы Самнитам вместе с двумя трибунами народными и всеми теми лицами, которые подписали постыдный мирный трактат. — Самниты отказались принять их. — Вскоре после того Папирий Курсор разбивает на голову Самнитское войско, возвращает свободу 600 Римским всадникам, которые были в заложниках у Самнитов, побежденных проводит под ярмом и таким образом смывает пятно, нанесенное Римскому имени. — Учреждены трибы Уфентинская и Валеринская. — Отправлены колонии в Суессу и в Понцию. — Аппий Клавдий цензор велит построить водопровод и вымостить дорогу; и тот, и другая сохранили его имя. — Он допустил в сенат детей вольноотпущенников; но консулы следующего выбора не обратили внимание на это распоряжение цензора, бесчестное для сената и созывали его в том виде, каким он был до цензорства Аппиева. — Различные успешные действия Римлян против Апулийцев, Этрусков, Омбров, Марсов, Пелигнов, Эквов и Самнитов, опять нарушивших мир. — Флавий писарь, сын отпущенника, интригами своими, с помощью городской черви, сделан курульным эдилем. — Она имела сильное влияние на выборах и причиняла беспорядки. — Цензор Фабий из этих беспокойных граждан составил четыре трибы, назвав их городскими; за это дело получил он прозвание Великого. — Упоминается об Александре Великом, как жившем в эти времена. — Сравнение сил его с силами Рима и заключение историка, что перейди Александр с войском в Италию, он не так бы легко восторжествовал над Римлянами, как над народами Востока. Книга десятая. Содержание: Отправлены поселения в Сору, Альбу и Карсеолы — увеличение коллегия авгуров; число их возрасло от четырех до девяти. — Закон апелляция к народу в третий раз предложен консулом Валерием. Присоединены две новые трибы — Аниенская и Терентинская. — Война объявлена Самнитам и во многих встречах успех был на стороне Римлян. — Походы полководцев П. Деция и К. Фабия против Этрусков, Омбров, Самнитов и Галлов. — Римское войско подвергается страшной опасности. — П. Деций, по примеру отца, обрекает себя за спасение войска и смерть его дает победу Римлянам. — Папирий Курсор обращает в бегство Самнитское войско, приготовившее себя взаимными клятвами к особенным подвигам мужества — Новая перепись граждан, по каковой оказалось их двести шестьдесят две тысячи триста двадцать два человека.

Предисловие переводчика

(Несколько слов критику Атенея и Отеч. Записок).
Вот два года прошло со времени появления в свет первого тома моего перевода Римских Классиков. Об этом переводе было извещено почти во всех наших журналах и газетах. Только один Русский Вестник хранил глубокое молчание и даже, следя за всеми решительно явлениями литературной и художественной деятельности Москвы, об издании Римских Классиков и не упомянул ни одним словом. Отзывы журналов о переводе большою частью для него неблагоприятны и слишком строги; забывают, что во всяком деле трудно начало (но за то и похвально) и что труд, предпринятый мною велик, и избежать в нем совершенно недостатков и ошибок невозможно. Но изо всех статей о моем переводе особенно замечательны две статьи в, издававшемся в 1858 году в Москве, журнале Атеней. и статья в XII № Отеч. Записок за прошлый год. Эти статьи выходят за пределы строгой и основательной критики; они дышат таким недоброжелательством, такою злобою, таким желанием, если бы можно, своим молниеносным приговором убить мой перевод, что и жалко и смешно становится, глядя на бесплодные усилия авторов этих статей, и нельзя не выставить их на суд каждого истинно — образованного и благомыслящего человека.
Мое мнение таково, что человек себе подобного должен везде и во всем уважать, чтобы иметь право и самому на уважение. Оскорбляя другого, оскорбляем мы в сущности сами себя, то есть рано или поздно подаем повод к нанесению нам такого же оскорбления, какое сами причинили. Критик также не должен забывать, что он человек и, произнося даже строгий приговор о чьем либо труде, он не должен выходить из границ, назначенных и приличием и образованием. Воины образованных народов, сходясь на поле битвы, проливают кровь один другого, каждый считая свое дело правым; но и тут они уважают и в противнике человеческое достоинство, и там, где дело решается оружием, ни брани, ни ругательствам, ни попрекам — не может быть места. Тоже и в критике: произнося строгий приговор о произведении чьем либо, критик не должен изливать своей желчи, а высказываться равнодушно и спокойно, и тогда только приговор его может и быть беспристрастным, и иметь силу.
Критик Атенея, журнала уже скончавшегося во цвете лет на 8-й (их долженствовало быть 52) книжке нынешнего года, напротив полагает, что брань есть доказательство. Он не может писать равнодушно; он просто выходит из себя! Можно подумать, что я виноват перед критиком Атенея тем, как осмелился, не спросясь его, приняться за перевод Классиков, а тем более издать его. Первый решительный приговор, на 2-й же странице своей статейки, почтенный критик высказывает торжественно так: «смело (именно что смело, даже чересчур смело!) можем сказать, что, по переводам г. Клеванова, Русские читатели не только не познакомятся с Саллюстием и Цезарем, но напротив того, получат об них совершенно превратное понятие.» Вот уж этого я и сам никак не ожидал, да и каждому беспристрастному читателю это будет удивительно! Что перевод мой может быть дурен, далек от подлинника, не вполне передает его, — это все и вероятно, и понятно; но чтобы, из моего перевода, мог читатель иметь превратное, мало, совершенно превратное, понятие — это, признаюсь — непостижимо. Мне г. критик делает слишком много чести, значит я сочинил своего Саллюстия и своего Цезаря. Жаль, он не показал, в чем разница их от настоящих!
Высказав прежде решительный приговор, почтенный критик потом силится доказать его; он приводит несколько мест из моего перевода Саллюстия и старается доказать его неверность. Мы к этому вернемся; а прежде рассмотрим его общее суждение обо всем переводе на основании десяти небольших цитат, вырванных им из трех больших томов. Главное, — надобно вникнуть в тон критика, дышащий непонятным озлоблением:
«Он — переводчик — на каждом шагу (??!!) навязывает Саллюстию свои собственные мысли и часто даже совершенную бессмыслицу.» Не правда ли, как и остроумно, и выражено прекрасно!
Впрочем, я неблагодарен к знаменитому любителю и знатоку Римской письменности; я не умею ценить его бескорыстного и почти родственного расположения. Он ко мне обращается с советами, просит, умоляет не продолжать мое издание, даже грозит, в случае продолжения, перунами своей страшной и всепоражающей критики. Смешные и забавные усилия! Одно жаль! Г-н критик не на своем месте: ему надобно ехать в Рим и быть там в числе членов коллегии, где составляется указатель запрещенных книг: там он мог бы, сколько душе угодно, запрещать и жечь мой перевод.
Обращаясь собственно ко мне, критик Атенея говорит: «лучше вовсе не иметь переводов, чем иметь такие, как ваш. Того, что сделано, уже не воротишь. По крайней мере, воздержитесь от дальнейших грехов; не поднимайте руки (?!) на Ливия и Тацита. Поверьте (?!), это будет гораздо выгоднее и для Русской публики и для вас самих: публика не получит превратного понятия о Римских классиках и избавится от неприятности (она от этой неприятности избавилась уже преждевременною смертью Атенея, скончавшегося после постоянно чахоточных страданий) читать назидательные статьи в роде этой, вовсе не интересные, но необходимые (?!) для обуздания вредного (??!!) усердия подобных вам переводчиков.» Всего трогательнее окончание этой жалкой прозонопеи: «А вы (то есть это я) сбережете много времени, которое можете (благодарю за позволение) употребить на что-нибудь более полезное, хотя бы напр. на изучение римской письменности, составлявшей, как вы сами говорите, любимый предмет ваших занятий со школьной скамейки!»
Какая обдуманность мыслей, и какое изящество и деликатность выражений! Хотя и следовало бы мне отвечать г. критику тем же, т. е., подать ему совет, как ему полезнее проводить время; но я не признаю в себе подобной способности вмешиваться в чужие дела и предоставляю почтенному критику, скрывшему свой ум, необыкновенную ученость, глубокое и основательное изучение древних языков под именем Любителя Римской письменности, писать сколько угодно подобных статей. Напрасно впрочем беспокоится он: вредное, по его мнению, усердие во мне от чтения его назидательной статейки, нисколько не уменьшилось, и со временем не по его назидательной статье будут знать о моем переводе, а разве мой перевод сохранит от забвения вызванную им же желчную статейку. Знаю цену и себе и моему переводу, а равно и лучше г. критика знаю недостатки того и другого. Труд столь важный, особенно в начале, не может не иметь недостатков. Гораздо легче указывать недостатки чужого труда, чем произвести что-либо подобное. Вы, почтенный любитель Римской письменности. столь строгий к чужим трудам, укажите нам ваши собственные. Мой перевод дурен, подарите нас хорошим; нет, видно легче из-за угла метать грязью в утомленного прохожего, чем самому пройти долгий и томительный путь!
Не могу не указать еще на неблагонамеренность подобной критики, которая о зародыше иногда убивает важные предприятия. Статьи, подобные напечатанным в Атенее и Отеч. Записках о моем переводе, имеют назначение убить книгу, не дать ей ходу. Конечно, я имею возможность продолжать труд мой совершенно независимо от большего или меньшего участия публики; но если бы я был человек без средств, то вследствие частью молчания, частью подобных пристрастных отзывов, которыми публика может быть введена в заблуждение — я вынужден был бы прекратить мое издание. Случилось иначе: теперь является в свет 2-й том Тита Ливия, а Атеней уже сдан в архив литературы
Пусть бы любитель Римской письменности, как называет себя критик Атенея, подарил бы сам Русской литературе перевод хоть одного из классиков. Это уж конечно было бы нечто совершенное, чуждое всех недостатков. Впрочем, он удостоил перевести несколько строк из Саллюстия, чтобы показать неверность моего перевода и вместе показать, каков должен быть перевод. Посмотрим как он перевел:
Вместо моего перевода: «с первых времен добивались верховной власти люди — одни дарами ума, а другие силами физическими» г. критик переводит:
«Итак сначала цари (это было первое название власти на земле), будучи различного мнения (?), одни упражняли ум, другие тело.»
Теперь желал бы я знать от каждого беспристрастного читателя: кто навязывает Саллюстию бессмыслицу, я или г. любитель Римской письменности? Он сам понял, что его перевод без пояснения не имеет смысла и потому удостоил в выноске к слову: мнения объяснить, «т. е. на счет вопроса, что более способствует успеху военного дела: телесная сила или сила ума.» Хорош будет перевод, к которому, как к древнему подлиннику, нужны на каждом шагу объяснительные примечания, чтобы только понять смысл!
Но почтенный критик предупредил нас, что, не заботясь об изяществе, он старается почти буквально передать смысл подлинника. Посмотрим: У Саллюстия сказано: ita eorum, qui ea fecere (а в Атенее facere — это показывает в Любителе Римской письменности удивительное знание Латинского языка) virtus tanta habetur, quantum verbis eam potuere extollere praeclara ingenia.» В буквальном переводе это значит: «Доблесть их кажется такою, на сколько возмогли только ее прославить словами блестящие умы.» Своенравная фантазия критика передала это место так: «по этому и доблесть совершивших эти подвиги (слов этих в подлиннике совершенно нет) стоит в общем мнении (откуда вы, г. критик взяли вы общее мнение за 2000 лет до нашего времени. Видно, что вы везде видите прогресс!) на той высоте, на какую могли превознести ее гениальные писатели.» Перевод совершенно неверен, как может судить всякой, сколько-нибудь знающие Латинский язык из представленного нами выше подлинника и буквального перевода, и в литературном отношении весьма дурен; он был бы хорош разве во время Тредьяковского, которого гением он, кажется, и вдохновлен.
Не угодно ли полюбоваться еще образцовым переводом г-на любителя Римский письменности:
«Ложились спать прежде, чем являлась потребность сна, не выжидали ни голода, ни жажды, ни холода, ни усталости, но все это упреждали роскошью.»
Тут почтенный переводчик не удостоил даже в выноске объяснить читателю смысл этого места. А в том виде, как он его передал, это совершенная бессмыслица. Как можно выжидать голод, жажду, а особенно холод и усталость и, в заключение, все это упреждать роскошью! Воля ваша, почтенный критик, к вашему переводу нужны комментарии или надобно иметь ваш склад головы, чтобы понять его, потому что вам, без сомнения, ом кажется понятен, а иначе зачем вы напечатали галиматью?
Из приведенных мест достаточно видно, что г. критик. исправляя других, сам не чужд недостатков. А потому, почтенный критик, не забудьте, что легче замечать чужие грехи, чем самому их не делать. Если вы, почтенный критик, не могли несколько строк перевести без ошибки, то почему бы вам не потешить нас, не подарить бы целый перевод какого-нибудь классика. А ведь нужно же кому-нибудь перевести; мне вы формально запрещаете! Делать, впрочем, нечего, должен я вас ослушаться и продолжать перевод!
В 11-м № Атенея за прошлый год есть еще статейка по поводу выхода в свет 1-го тома Тита Ливия, статейка, которую и критическою назвать нельзя; она вся состоит из голословных порицаний и насмешек дурного тона. Начинает любитель Римской письменности с того, что деятельность моя кажется ему изумительною. В объяснение должен я мимоходом сказать, что переводил Саллюстия, Цезаря и I-й том Ливия в продолжении трех лет, а напечатаны только они в продолжении одного. Статья Атенея заслуживает быть прочтенною. Безымянный критик позволил себе даже сказать, исправляя свою собственную опечатку в приведенном им месте моего перевода, будто эти опечатки «нисколько не вредят переводу г. Клеванова, а скорее имеют характер поправок, невольно подвернувшихся под руку при переписке.» Не правда ли, как остроумно и хорошо! Дельность этого замечания уже показывает характер этой критики, если только подобные статьи относятся к критике. Мне кажется, чтобы иметь право быть судьею другого, надобно выставить собственные труды. Soi-disant любитель Римской письменности, не умеющий и текста привести без ошибки, вместо fecere пишущий facere, не будучи в состоянии сам трех строчек перевести без неисправимого греха или против родного языка, или против подлинника осмеливается бросать грязью в труд, во всяком случае важный, заслуживающий уважения от каждого благомыслящего человека и заслуживший его.
Интереснее всего заключение этой статьи: «ему (т. е. Клеванову) это доставляет удовольствие, но каково же другим?» Эти последние слова требуют объяснения; что значит: каково же другим? Положим, что мой перевод весьма дурен, не удовлетворяет нисколько своему назначению, тем хуже для него; но какое же он делает зло другим? Ведь я подписки не объявлял, громких объявлений не писал, у публики денег не выманивал с тем, чтобы в начале же сделаться перед нею несостоятельным. Если я виноват, виноват перед собою, если я потратил понапрасну время и деньги, то заметьте себе, почтенный критик, свои, а не чужие, как то делают другие.
Более тратить слов нечего: Атенеий опочил, а издание Римских классиков продолжается: мне кажется это самый лучший и благородный ответ на явно пристрастные и недоброжелательные, как каждый беспристрастный читатель может судить из вышеприведенного, статейки мнимого любителя Римской письменности.
Не менее интересна критическая статья г, Благовещенского по поводу перевода Римских Классиков, напечатанная в XII № Отеч. Записок за 1858 год. Она также одностороння и пристрастна, как и статейки Атенея, и в этом случае оба критика, соединясь в общем желании унизить мой перевод, дружески подают друг другу руки. Г. критик Отеч. Записок, также как и критик. Атенея, после вступительных общих мест произнес следующий решительный приговор: «смело (именно много на это нужно и смелости и бессовестности, чтобы чужие важные труды втаптывать в грязь потому только, что переводчик не нашего приходу!) можем сказать, что при всех недостатках, которыми так часто отличаются русские переводы древних авторов, мы еще никогда не встречали в этом отделе нашей литературы такой недобросовестности, какая в труде г. Клеванова на каждой странице поражает читателя, знакомого с Саллюстием, Цицероном и пр. не по одним только школьным воспоминаниям.»
Г. Благовещенский, которому вероятно и глубокое, собственными, полезными для общества, трудами доказанное изучение древней филологии дает право быть так строгим в его суждениях о моих переводах, забывает даже то, что на странице перед тем сказал сам: «уже одно начинание в таком важном деле заслуживает благодарность.» Но он для меня строг немилостиво, меня ему нужно было во что бы то ни стало разругать, унизить, втоптать в грязь. Такова была вперед заданная тема этой будто бы критической статьи. Строгий к другим, г. Благовещенский не понимает значения русских слов: какую недобросовестность находит он в труде моем? Он может его находить дурным, перевод мой неточным и неверным; но в чем же моя недобросовестность! Недобросовестность есть хитрый обман; вот если бы я, перепечатав чужой труд своими словами, назвал его своим — это недобросовестность. Или если кто, сознавая важность чужого труда, нарочно унижает его с какою-нибудь заднею мыслью — это недобросовестно. Но перевод мой, г. Благовещенский, как бы он ни был слаб и дурен по вашему мнению, есть труд добросовестный. Я сделал, что мог по степени моих знаний Латинского языка и по моим силам. Вы лучше меня знаете и язык, и лучше понимаете древний подлинник, тем лучше для вас; но незаслуженно называть совестливый, хотя по вашему и слабый, труд недобросовестным — само по себе уж конечно весьма недобросовестно, г. Благовещенский!
Подобные критические статьи, как статья г. Благовещенского, пишутся сплеча, даже без всякого знакомства с разбираемою книгою. Не прочитав книгу, рецензент составляет себе о ней мнение; но он приступает к ней уже с составленным о ней приговором и потом в ней отыскивает данные, соответствующие его взгляду на нее. Если ему надобно похвалить книгу, то он будет искать в ней одну хорошую сторону; но если книгу нужно унизить или, техническим словом этого рода мастеров, отделить, то критик будет отыскивать одни недостатки, промахи, неизбежные в каждом большом труде и даже опечатки.
Взгляд г. Благовещенского на мой перевод высказался резким приговором, в котором он упрекает меня совершенно незаслуженно недобросовестностью. Далее он продолжает: «проследить подробно все уклонения от подлинника, которые позволил себе русский переводчик, нет никакой возможности; это потребовало бы слишком много и времени и места. Имея это ввиду, мы вовсе не коснемся Юлия Цезаря и Саллюстия в переводе г. Клеванова тем более, что один из наших журналов (Атеней, № 2 ) уже указал (!) на всю недостаточность и всю неудовлетворительность этого отдела Библиотеки Римских писателей.»
Вот уж что недобросовестно, так это ваши слова и действия, г. Благовещенский. Ведь вы взялись отдать публике отчет в моем переводе Саллюстия, Юлия Цезаря и Тита Ливия, как и выписали в заголовке вашей критической статья; а между тем пишете: «Саллюстия и Юлия Цезаря мы не коснемся; о них уже произнес непогрешимый свой суд Атеней.» А Атеней, надобно заметить, о переводе Юлия Цезаря не сказал также ни слова: а из Саллюстия вырвал десять строчек для разбора и на том основал свой грозный приговор, который безусловно подтверждает своим непогрешимым авторитетом г. Благовещенский. Этот почтенный критик перепечатывает даже от слова до слова, как нечто истинно замечательное и поучительное, совет безымянного любителя Римской письменности мне отказаться от моего непосильного, как он выразился, предприятия и не поднимать руки на Ливия и Тацита. Повторив эту неуместную выходку, г. Благовещенский замечает: «к сожалению (??!!) этот совет не подействовал (неужели же вы, г-н мнимый любитель Римской письменности, и вы, г. Благовещенский, воображали, что подействует! Как вы много о себе думаете! Вы бы ваши советы и сожаления поберегли для вас самих! ) и г. Клеванов продолжает свою Библиотеку, которая громко свидетельствует о неблистательных успехах классической филологии в любезном нашем отечестве.» Ведь как трогательно! И что я этим господам — мнимому любителю Римской письменности и г. Благовещенскому — за бельмо в глазу. Изо всех сил они бьются: кончи свою библиотеку, да и только! Господа, будем откровенны, из чего вы хлопочите? Чем я вам помеха? Дурен мой перевод, непосилен мой труд, тем хуже для меня. Указывайте его недостатки публике (если только она станет вам верить) в добрый час, это ваше дело! Но приставать с советами, просить о прекращении издания, жалеть, что оно не прекращается, воля ваша, и смешно, и странно, и слишком ясно обнаруживает ваше, гг. критики — близнецы, предубеждение и пристрастие.
И так мы видели, что г. Благовещенский не хочет касаться Саллюстия и Цезаря, найдя приговор Атенея достаточным и вполне соответствующим его, г. Благовещенского, взгляду. Посмотрим, что г. Благовещенский скажет о переводе Тита Ливия?
«Недостаток места мешает нам посвятить подробный разбор (что за выражение: посвятить разбор — кому? сделать разбор книги можно, а посвятить разбор можно разве по грамматике г. Благовещенского. Я могу посвятить несколько страниц разбору какой-нибудь книги, но посвятить разбор, г. Благовещенский, смилуйтесь, ведь это совсем не по-русски!) русскому переводу начальных глав истории Тита-Ливия: наша рецензия и без того вышла из пределов журнальной статьи.»
Вот что добросовестно, так добросовестно! Г. Благовещенский взялся написать критическую статью о русском переводе Римских классиков Саллюстия, Юлия Цезаря и Тита Ливия. И что же? Мы — говорит он — не коснемся Саллюстия и Юлия Цезаря, а о Тите Ливие нам говорить нет места, статья и без того велика. Ведь это шутка с почтенною публикою! Г. Благовещенский говорит, что переводы, подобные моему, не могут иметь места на Западе Европы; но уж и критические статьи такие, как его, были бы там предметом заслуженного посмеяния. Ведь это школьничество, г. Благовещенский!
Действительно статья г. Благовещенского о моем переводе объемиста; она заключает в себе 20 страниц весьма мелкой печати. Но чем же она наполнена, если г. критик не касался Саллюстия и Цезаря, а потом, когда он заболтался, ему не достало места для Ливия? Для читателей, непосвященных в тайны журнализма, сообщим, что г. критику журналов не нужно бывает вовсе читать разбираемую им книгу. Уже он имеет на нее взгляд, заранее ему сообщенный, и потому он начинает с общих мест, говорит сначала о том отделе литературы, к которому относится книга. Тут он непременно должен вскользь похвалить сотрудников журнала, если из них есть люди занимающиеся этим предметом, и потом уже г. критик должен на удачу, где раскроется книга, вырвать несколько мест на жертву своему анатомическому ножу. Все это должно быть пересыпано общими рассуждениями о прогрессе, о современности, о важных нынешних вопросах и т. п., пересыпаю цитатами, где упоминаются писатели, которых г. критик едва знает по имени, и ссылками на источники, которых г. критик знает одно заглавие. По этому рецепту составляются почти все журнальные критические статьи и вы, почтенный читатель, найдете в них часто рассуждения обо всем, кроме о той книге, которой они должны быть посвящены.
Так поступил и г. Благовещенский. Начинает он со старинных переводов классиков, выражаясь так: «было время, что перевод древнего классика не составлял особенной редкости в нашей литературе. Известно, что почти все Греческие и Римские писатели были усвоены ей в век Екатерины II и Александра I.» Замечателен образ выражения г. Благовещенского: древние писатели были усвоены русской литературе. Помилуйте, что это такое! Это перевод с какого-нибудь языка, но уж никак не по-русски! А меня вы же упрекаете в щегольстве фразою! Воля ваша, г. Благовещенский, у меня недостало бы смелости на такое щегольство фразою, как вы щегольнули, хотя и неудачно. Г. Благовещенский говорит, что почти все писатели Греческие и Римские усвоены были Русской Литературе. Вот, что значит поверхностный взгляд на предмет и совершенное отсутствие его основательного изучения! Г. Благовещенский ведь не исчислил нам, какие писатели были переведены и кем, а какие нет. Между тем первый Тит Ливий никем еще никогда на Русский язык переведен не был.
Смелее говорить было г. Благовещенскому о недавних переводах из классической литературы. Тут не преминул он восхвалить сотрудников Отеч. Зап., не забыл Фета назвать художником, отдать должную дань памяти Шестакову и продекламировать имена Ордынского, Водовозова и др. Нельзя, свои люди!
Давно Крылов сказал об этих господах:
Кукушка хвалит петуха
За то, что хвалит он кукушку.
Оставим их в покое! Потомство отдаст каждому должное и развенчает многих мнимых великих людей, по системе взаимного восхваления сделавшихся такими. Обратимся к г. Благовещенскому. Оп, например, посвящает пять страниц мелкой печати рассуждению о том, что был Катилина — великий ли человек или великий разбойник. Это потому, что легче рассуждать по историческим данным, мною же в предисловии сообщенным, чем заняться серьезным разбором книги.
Но что забавно в статье г. Благовещенского, так это — его педантство, стремление, как можно больше блеснуть знанием филологии по Немецким сочинениям. Например, упрекая меня в том, что я ни слова не сказал о значении Саллюстия в ряду Римских историков и о его литературном и политическом характере, г. Благовещенский в выноске с удивительною, забавною, важностью рассуждает о двух весьма редких брошюрах относительно Саллюстия, одна Мюллера, другая Лебелля, из которых он, как надобно полагать, знает одно заглавие. Если он их видел, почему же он нам из них ничего не привел? И для кого сообщил он о существовании этих брошюр? Если это в назидание мне, то он сам себе противоречит; он мне велит, как мы видели выше, прекратить издание, следственно мне и знакомство с новыми источниками не нужно. Для публики? Но для большинства её, и да же для людей специальных, знать, что такие-то книги существуют, без возможности ими пользоваться — мало толку. А г. Благовещенский для чего это сделал? Для чего статья его наполнена именами Момсена, Морица Мюллера, Лебелля, Криста, Перизония, Бофора, Даниеля Бека, Герлаха, Краузе, Швеглера и Джоржа Корнваля Льюиза? А для того, чтобы неопытный читатель подумал: экая должно быть ученая голова этот г. Благовещенский, какую бездну премудрости поглотил он; одних имен, с которыми он так хорошо знаком, натощак не выговоришь! Но, г. Благовещенский, гораздо лучше было бы вам вместо того, чтобы исчислять чужие труды, которые мы и без того знаем, указать на ваши собственные: что сделали вы сами для блистательных, каковых вы желаете, успехов классической филологии в любезном (как мы и не сомневаемся) для вас вашем отечестве. Меня г. Благовещенский исключает из числа Русских и даже Европейцев (стр. 64: на деле г. Клеванов является не совсем Европейцем). К какому народу вы, г. Благовещенский, удостоите меня отнести?
Г. Благовещенский, отказавшись от разбора переводов Саллюстия, Юлия Цезаря и Тита Ливия, обратил все громы своей критики на приложенный мною к Саллюстию, перевод речей Цицерона, как г. Благовещенский неизвестно почему выражается — Московского, против Катилины. Посмотрим, как основательны его замечания:
Г. Критик, находя, что я неправильно перевел Palatium словом дворец, замечает: «под дворцами мы обыкновенно разумеем здания, в которых живут цари и вообще высшие правительственные лица. Но в Риме, в тот период его истории, к которому относится дело Катилины, не было еще, как известно, монархии.» Г. Критику верно не известно, что после первого, приведенного им, значения слова дворец, оно имеет еще другое, более обширное, и означает каждый большой дом, который видом похож на дворец, палаты. Дворцы существуют и в тех землях, где правление республиканское. Критик весьма, как видно, силен в отечественной филологии, когда не знает смысла родных слов.
Еще почтенный критик с ожесточением нападает на меня по поводу, неверно будто бы мною понятого и неправильно переданного, выражения: togatus dux et imperator. По этому поводу он замечает: «Слово Imperator имеет такой определенный смысл, что придавать этому слову значение: муж совета непростительно.» Непростительна действительно, но только ваша недобросовестность, г. Благовещенский! Слово Imperator у меня переведено военачальником, а муж совета, не снимающий тоги, это — то и есть togatus dux. Как же так изменять мои слова, г. критик! Далее вы подробно толкуете мне о значении слова togatus и говорите, откуда я взял, что togatus значит не снимая тоги; но не все ли равно, мой почтеннейший критик, что облеченный в тогу, как следует по вашему, что не снимая тоги?
Це станем перебирать прочие замечания критика; они все неосновательны и внушены одним предубеждением и недоброжелательством. Но нигде этих качеств своей критики г. Благовещенский не выставил так резко, как в своей попытке одно из переведенных мною мест — передать публике самому в верном переводе, чтобы лучше, по его мнению, обличить искажение мною подлинника. Я привожу и мой перевод и перевод г. Бгаговещенского рядом для удовлетворения любознательности каждого беспристрастного читателя:

Теперь, беспристрастный читатель, потрудитесь сличить оба перевода и вы увидите, что при всем старании г. Благовещенского — как можно далее держаться от моего перевода, не только в смысле нигде нет разницы, но даже в выражениях он беспрестанно смахивает на употребленные мною. Если у меня переданы те же мысли более по русски и лучшим языком, чем у г. Благовещенского (у которого есть непонятное выражение, требующее комментариев вождь усобицы, и кинжал у него грозит на курии, т. е. надо полагать на её крыше, так как курия есть здание заседаний Сената), то невиноват я, что я лучше его владею и Латинским и Русским языками, в чем и отдаюсь на суд каждого беспристрастного читателя.
Еще раз скажем: пусть каждый истинно образованный и благомыслящий читатель, по сличении моего перевода с переводом г. Благовещенского, считая последний за непогрешимый, положа руку на сердце, скажет — справедливы ли и беспристрастны слова г. Благовещенского о вышеприведенном месте моего перевода:
«Здесь что ни слово то ошибка или совершенно — произвольное отступление от подлинника!»
Пусть же г. Благовещенский будет судьею для самого себя. Но что сказать о его общем выводе относительно моего перевода? Он смешон, в нем дышит какая-то не дающая себе отчета детская злость. Он до того утрирует свое невыгодное мнение, что невольно в читателе поселяет сомнение в своей искренности и добросовестности. Послушаем г. Благовещенского:
«Г. Клеванов взялся не за свое дело» (что же вы, г. Благовещенский, за него не возьметесь?) «и смотрел на него непростительно легко. Во всех (?) переводах г. Клебанова на каждом шагу резко проявляется полное (?!) отсутствие знакомства с подлинником.» Воля ваша, г. Благовещенский, вы пересолили'. Скажите вы, что мой перевод не точен, не верен, что в нем на каждом шагу ошибка, вам может бы во имя вашей — заслуженной учено-литературной, глубокими познаниями и важными филологическими трудами приобретенной — известности, может быть кто бы ниб. и поверил. Но сказать, что в моем переводе, да еще на каждом шагу, да еще и резко высказывается полное (?!) отсутствие знакомства с подлинником, — каждый подумает — тут что-то нечисто. Значит: у меня не перевод, а мое сочинение, значит: я сочинял за Саллюстия, Цицерона, Светония, Юлия Цезаря и Тита Ливия. Это уж верх журнального предубеждения, недоброжелательства и недобросовестности. Приведенное вами же место из речи Цицерона в вашем переводе показывает: действительно ли в моем переводе полное отсутствие знакомства (?) с подлинником? Г. Благовещенский, вы сами против себя свидетельствуете! И как вы себя дурно выставили! Какие вы имеете похвальные свойства — даже, не жалея себя и противореча себе, унижать ближнего! Подобные критики, как г. Благовещенского, производят совершенно противное действие тому, какого ожидает писавший их. Дельная, основательная, хладнокровная критика может и должна производит действие; но желчная, пристрастная и неблагонамеренная критика только возвышает тот труд, унизить который она из сил выбивалась. Такая критика обращается на того, кто ее писал, выставляя дурную сторону его характера. Ожесточаться против разбираемого сочинения или перевода не следует, надобно быть, г. Благовещенский, по хладнокровнее, так напр. не упрекать переводчика совершенным незнакомством с подлинником. Потому что это и странно и смешно, и невероятно! Вы сами себя не пожалели для красного словца!
Свою статью г. Благовещенский оканчивает, как того и следовало ожидать, громкими фразами о совершенствовании, о прогрессе, о превосходстве нового века перед старым, общие места, неизбежные в каждой журнальной статье. Это самохваление нами нас же самих и нашего времени истинно смешно: точно так отрок спешит показать, что он не дитя, тогда как муж опытный, зрелый возрастом, будучи в себе уверен, никак не будет опасаться, чтобы его сочли на дитя. Г. Благовещенский! Предоставим потомству судить о нас и нашем времени, а мы сами себе быть судьями не можем. Смешны ваши усилия доставить бессмертие гг. Фету, Шестакову, Водовозову и Ордынскому. Г. Благовещенский обиделся между прочим выражением моего предисловия: «труд Тита Ливия не набросан живою рукою, как большая часть произведений современной письменности, но обдуман зрело, обработан и написан с изумительною аккуратностью и точностью.» По поводу этого выражения г. Благовещенский восклицает: «Мы не понимаем смысла нападок на нынешних писателей по поводу Т. Ливия. Каких писателей разумеет г. Клеванов? В новой Европейской литературе найдется, без сомнения, довольно историков, которые ни в каком отношении не уступают Т. Ливию.» Тише, тише, г. Благовещенский! Знаем, не хуже вашего, современных историков и уважаем их! Но не о них речь! Речь здесь о таких писателях, как вы, о таких статьях, как ваша. Много на пример выходит у нас журналов; но много ли в них статей, которые проживут хоть год, а Тита Ливия читает с любовью и уважением целый ряд поколений, отделенных тысячелетием. Мы пишем не для того, чтобы создать что либо замечательное, чтобы пережило нас и свидетельствовало о нас в потомстве, но мы пишем для того только, чтобы писать, пишем по заказу, чтобы иметь кусок насущного хлеба, хвалим то, что велят хвалить, ругаем то, что велят бранить наши журнальные антрепренеры, которые пользуются нашими трудами. Мы обратили искусство в ремесло и, став из художников поденщиками, в самообольщении высокого о себе мнения, сами не сознаем своего жалкого положения.
Теперь, благомыслящий и беспристрастный читатель, желательно было бы знать истинные причины ожесточения критика, опочившего сном непробудным, Атенея и г. Благовещенского против моего перевода? Что-то подозрительно, будто им жаль бедной классической филологии, о не блистательных успехах которой свидетельствуют будто бы мои переводы. Надобно теперь ожидать от гг. критиков, что они-то не замедлят подвинут ее далеко вперед, чего от души и я им желаю.
А. Клеванов.
1859.
Августа 2.
Москва.

Книга Седьмая

1. Наступивший год ознаменован был нововведениями; один из консулов был человек незнатного происхождения и явилось две новых должности, присвоенных патрициям, а именно преторство и едильство курульное. Чернь избрала консулом Л. Секстия, так как он же предложил этот закон; а сенат назначал претором Сп. Фурия, сына М. Камилла. Эдилями избраны Кн. Квинкций Капитолин и П. Корнелий Сципион, люди знатного происхождения Они одолжены выбором главное влиянию сельского населения. Товарищем Л. Секстию из, патрициев назначен Л. Эмилий Мамерцин. Сначала году пронесся было слух о том, будто Галлы, рассеявшиеся по Апулии, снова собираются и будто Герники замыслили измену. С умыслом сенат оставил без внимания эти слухи, не желая дать пищу деятельности плебейского консула; вследствие этого господствовало совершенное спокойствие, и самые дела как будто были прекращены. Трибуны, впрочем, не скрывали своего неудовольствия на то, что патриции, уступив одно консульское место плебеям, вместо того три заняли лицами из своего сословия. Одетые в претексты, сидя в курульных креслах, эти должностные лица казались тремя консулами. Действительно претор пользовался властью почти консульскою, оказывая суд и расправу в городе, и был избираем при одних и тех же священных обрядах. Сенат сам посовестился определить законом, чтобы курульные эдили избирались из патрициев; а положено было сначала, чтобы через год чередовались эдили обоих сословий; а потом, чтобы избирались пополам из того и другого сословия. В следующем году были консулами Л. Генуций и К. Сервилий. Спокойствие господствовало и внутри государства и извне, но казалось для того чтобы напомнить ему мысль об опасности, открылось моровое поветрие. Жертвами его были цензор, курульной эдил и три трибуна народных; граждане умирали в соразмерности. Самою замечательною жертвою заразы был М. Фурий Камилл; хотя смерть его нельзя назвать раннею, но тем не менее она возбудила большое сожаление. Он был человек великий и в счастье и в несчастье. Еще и до отправления в ссылку он не имел себе подобного в делах как войны, так и мира. Но особенно славен он стал со времени ссылки, когда отечество сознало само в нем надобность. Счастие сопровождало его во всех делах так, что, возвращенный в отечество, он его восстановил из крайнего упадка на прежнюю степень могущества. И в последствии, в течение двадцати пяти лет, он постоянно оказывал себя достойным заслуженной славы и удостоился получить наименование второго после Ромула основателя Римского могущества.
2. И в этом году и в следующем, при консулах К. Сульпицие Петике и К. Лициние Столоне, в Риме свирепствовала моровая язва. В это время особенно замечательного ничего не было; только, для умилостивления богов, в третий раз от построения Рима было совершаемо постилание лож. Видя, что все средства остаются без пользы и что боги не внимают мольбам, умы граждан предались суеверию. Гнев богов думали умилостивить, прибегнув к сценическим зрелищам, еще не виданным для Римлян, все внимание которых обращено было на войну; до этого времени были одни зрелища цирка. Вначале, как обыкновенно случается во всем, эти сценические зрелища были очень не сложны и не обработаны; притом они иноземного происхождения. Не было тогда еще ни правильного размера стихов, ни соответствующих им движений актеров; так-то актеры были приглашены из Этрурии; они плясали под музыку по Этрускому обычаю, и движения их были довольно приятны для глаз. Молодые люди из Римлян стали им подражать, во время пляски перебрасываясь друг с другом шуточными и насмешливыми изречениями, и самые движения старались согласовать со словами. Мало-помалу занятие это сделалось любимым молодежи Римской и вследствие частого употребления стало принимать другой вид. Нашим домашним актерам дано название гистрионов от Этруского слова гистер, означающего актера. Мало-помалу место белых стихов, напоминавших Фесценнинские, грубых и необделанных, стали употреблять стихи правильного размера, сатирического содержания, звуки которых соответствовали музыке. Несколько лет спустя, Ливий первый дерзнул дать правильное содержание и форму комедии дотоле отдельным сатирическим стихам. Он, как и все сочинители сценических пьес того времени, был вместе сам и актером. Говорят, что раз он столько раз был вызываем для повторения, что потерял было голос. Вследствие этого он получил позволение зрителей на то, чтобы впереди его играл музыкант. Тогда, щадя уже свой голос, покрываемый музыкою, он мог представить лучше и выразительнее. С того времени голос актеров сопровождается музыкою, и только монологи оставалось им произносить одним голосом. Таким образом мало-помалу то, что вначале было пляскою и шуткою, приняло вид правильного сценического искусства. Тогда молодежь, предоставив это занятие Гистрионам, продолжала свои забавы, во время которых менялись шуточными изречениями и стихами по древнему обыкновению; в последствии названы они экзодиями; содержание их по большей части заимствовано из Ателланских басен. Заимствовав эту забаву от Этрусков, молодые люди благородного происхождения сделали ее исключительно своею, не допуская гистрионов принимать в ней участие. Вследствие этого лица, участвующие в представлении Ателланских басен, не считаются принадлежащими к сословию актеров; они не подвергаются исключению из триб и могут служить в военной службе. Я счел долгом между прочим изложить начало сценических зрелищ. Скромные и незаметные сначала, теперь достигли они такого размера и такой безумной роскоши, что, несмотря на процветание государства, становятся не под силу его доходам.
3. Впрочем, учреждение новых зрелищ оказалось бессильным, как исцелить умы от суеверных опасений, так и тела от заразы. А когда во время самих игр Тибр, вышед из берегов наполнил водою цирк и тем остановил совершение игр, то граждане пришли еще в больший ужас, воображая видеть в этом доказательство, что богам не угодны средства, употребленные к их умилостивлению. Вследствие этого, и при новых консулах Кн. Генуцие и Л. Эмилие Мамерцине, вторично избранном умы граждан более страдали суеверными опасениями и изысканием средств помочь горю, чем тела от болезни. Старики припомнили, что некогда зараза кончилась, когда диктатор вбил гвоздь в стену. Сенат, вследствие итого мнения, определил назначить диктатора для вбития гвоздя. Диктатором избран Л. Манлий, по прозванию Повелитель; предводителем всадников он назначил Л. Пинария. Старинный закон, написанный древними буквами и выражениями, гласит: «главный начальник должен вбить гвоздь во время ид сентября месяца.» Гвоздь вбит в стену храма Юпитера на правой стороне, к храму Минервы. Полагают, что в древние времена, когда употребление письмен было весьма редко, этими вбитыми гвоздями вели летосчисление. Потому и самый закон находится в храме Минервы, что «число» посвящено этой богине. Цинций писатель, которого особенно интересуют эти подробности, утверждает, что в городе Вольсиниях, в храме Норбы, Этрусской богини, эти вбитые гвозди означают прошедшие года. Консул М. Гораций, вследствие изданного в то время закон, освятил храм Юпитера на другой год после изгнания царей. Впоследствии обязанность вбивать гвозди перешла от консулов, к диктаторам, власть которых, усвоив все права консулов, еще превосходила их. Вследствие долговременного неупотребления обычай этот пришел в забвение и потому-то при восстановлении его сочли нужным нарочно на этот предмет назначить диктатора. Л. Манлий казалось забыл, что он избран только для исполнения священного обряда и стал делать приготовления к войне Герниками. При производстве набора поступал он жестоко и насильственно. Народные трибуны все до одного восстали на диктатора, и он наконец, или усовестясь сам, или уступая силе, сложил с себя власть диктатора.
4. Несмотря на то, в начал следующего года; при консулах К. Сервилие Агале и Л. Генуцие, М. Помпоний, трибун народный, позвал на суд Л. Манлия, бывшего диктатора. Он обвинял его в строгости при производстве набора: тут он наказывал розгами и сажал в тюрьму граждан, которые не отвечали на вызов их по именам. это сделало ненавистным Манлия простому народу, но особенно неприятен был ему его крутой нрав, заслуживший ему название повелительного, ненавистное в вольном государств. Оно само говорит о жестокости того, к кому причиняется. Жестокость эту Манлий показывал не только на чужих, но на близких своих, и на самих детях. Между прочими обвинениями трибун ему ставил в вину то: «что он своего родного сына безо всякой вины удалил из Рима и из своего дому; лишил его общества сверстников, возможности на форуме участвовать в исполнении обязанностей гражданина; вместо того заточил его в деревню и заставил исполнять самые низкие работы наравне с последним из своих невольников. Там сын бывшего диктатора постоянными лишениями и беспрерывными страданиями платит за несчастье родиться от отца, прозванного повелительным. Вся вина этого несчастного молодого человека заключается в том, он не свободно владеет языком, и не умеет красно выражаться. Не должен ли был отец стараться другими средствами помочь недостатку своего сына, а не наказывать его за вину, которая не зависит от его воли? Дикие звери и те ласкают и любят своих детенышей, хотя бы они имели недостатки от природы. А Л. Манлий, наказывая сына, хочет строгостью подавить в нем и последний остаток рассудка; живя в обществе рабов своих и животных, молодой человек совершенно огрубеет от такой тяжкой и уединенной жизни.»
5. Обвинения Постумия произвели на всех более сильное впечатление, чем на того, в чью пользу по-видимому они были сделаны. Молодой Манлий не только не был доволен тем, что он ему служил поводом к обвинению отца, но и хотел показать и богам и людям, что он готов скорее помочь отцу, чем его врагам, и потому решился на отчаянный поступок, который, если нельзя одобрить в нем как в гражданине, но показавший в нем доброе сердце и сильную любовь к родителю. Никому ничего не сказав, молодой Манлий взял с собою нож и рано утром пошел в Рим. Тут он прямо от городских ворот направил шаги свои к дому М. Постумия, трибуна народного. Привратнику он, сказал, что ему непременно нужно видеться с его господином по весьма важному делу и велел сказать о себе, что он Т. Манлий, сын Л. Манлия. Трибун приказал его немедленно ввести к себе, полагая, что он вероятно в гневе на отца хочет что-нибудь на него показать, или вообще поговорить об этом деле. После обычных взаимных приветствий, Т. Манлий сказал трибуну, что имеет нужду переговорить с ним без свидетелей. Трибун приказал уйти всем домашним; тогда Т. Манлий извлек нож и приставил его к груди Помпония, лежавшего в это время на кровати. "'Гы тотчас умрешь — сказал он — если не дашь клятвы, что впредь ты не будешь перед народным собранием обвинять моего отца.» Трибун в ужасе, видя себя одного и безоружного, а у груди своей чувствуя острие меча в руках смелого и здорового юноши, полного сознания собственных сил, дает клятву, которую с него требовал Т. Манлий. В последствии Помпоний высказал явно, что насилие заставило отказаться от начатого им дела. Впрочем, и чернь, хотя не прочь была изречь суд над гордым и жестокосердым Манлием, но не могла не оценить благородного поступка сына, заступившегося за отца, поступка тем более заслужившего удивления, что отец был в своих действиях несправедлив к сыну. Не только суд над старшим Манлием оставлен, но и поступок сына послужил для него поводом к возвышению. В этом году, в первый раз установлено избирать голосами военных трибунов в легионах (а прежде их, так как и теперь тех, которые называются Руфулами, избирали сами военачальники). При выборе из шести мест Т. Манлий получил второе, несмотря на то, что живя постоянно в деревенской глуши, он не имел никаких ни связей, ни знакомств между гражданами, и не мог представить еще за себя никаких ни военных, ни гражданских подвигов.
6. В этом же году или вследствие землетрясения, или другой какой причины образовался, так рассказывает предание — почти на самой середине форума страшной глубины обвал. Никакие усилия горожан, таскавших в него землю, не могли его завалить. Голос богов повелел бросить туда, обрекши богам подземным то, что составляет основание силы и могущества народа Римского. Это по сказанию богов бессмертных необходимо должно было быть сделано для того, чтобы могущество Римлян было вечно. Тогда — так рассказывает далее предание — один молодой человек, отличавшийся силою и военными подвигами, М. Курций с упреком сказал гражданам: может ли кто сомневаться в том, что основание Римского могущества есть храбрость и сила оружия. Среди всеобщего молчания окружавшей его несметной толпы граждан, М. Курций в последний раз простился глазами с храмами богов бессмертных, окружавшими форум, взглянул на Капитолий и, простирая руки то к небу, то к разверзшейся под ногами бездне, жилищу богов подземных, обрек себя на искупительную жертву за спасение Рима. В полном вооружении, сидя на коне, которого он убрал сколько мог богаче, М. Курций бросился в пропасть. Граждане обоего пола бросали вслед за ним дары разного рода и плоды. Таким образом утверждают, что Курциево озеро получило наименование от этого М. Курция, а не от древнего Курция Метия, воина Тациева. Конечно нельзя с полною уверенностью сказать, чтобы это было непременно так; впрочем, по отдаленности времени, надобно ограничиться тем, как говорит предание. Притом же более чести носить озеру название от славного подвига Курция, более близкого к нашему времени. Когда забота о случившемся чудесном явлении таким образом прошла, то в том же году предложено на обсуждение сената дело о Герниках; из него видно было, что посыланные к ним фециалы возвратились без успеха и потому сенат определил: немедленно вопрос о войне с Герниками предложить народному собранию. Огромным большинством голосов народ определил объявить войну Герникам; по жребию досталось вести ее консулу Л. Генуцию. Все граждане были в ожидании, каковы будут действия на войне первого консула из плебеев. Результат их должен был иметь и на будущее время влияние на мнение граждан относительно обобщения почестей между патрициями и плебеями. Случилось так, что Генуций, увлеченный неумеренным рвением, попал в засаду. Легионы, при виде неожиданной опасности, расстроились и обратились в бегство; в происшедшем беспорядке консул убит неприятелем, не знавшим кто он. Когда получено было об этом известие в Риме, то патриции не столько были огорчены несчастьем общественным, сколько рады были, что первое плебейское консульство имело такой несчастный исход. Торжествуя, они твердили повсюду: «Пусть и на будущее время избирают консулов из черни, отдавая все священное на поругание! Легко было черни насилием вытеснить патрициев из мест, по праву им принадлежащих; но не так легко было, поправ закон, установленный по внушению богов, остаться без наказания? Они — боги — отмстила за пренебреженные — их величие и волю. Как только тот, кому по закону не следовало, коснулся места, которое должно быть освящено благословением богов, то целое войско Римское с вождем погибло. Пусть, по крайней мере, этот случаи послужит спасительным примером на будущее время.» Так говорили патриции и в здании сената, и на общественной площади. Консул Сервилий избрал диктатором Ап. Клавдия, который и прежде противился закону о выборе консулов из плебеев и теперь указывал на последствия пренебреженного совета им данного. Объявлен набор и прекращение гражданских дел.
7. Еще до приходу диктатора и вновь набранных легионов, легат К. Сульпиций имел случай к блистательному военному делу. Герники, возгордясь смертью Римского консула, самонадеянно и с пренебрежением приступили к Римскому лагерю, считая его как бы своею верною добычею. Войны Римские, полные озлобления и жажды мщения против врага и поддерживаемые в этих чувствах речами легата, сделали против неприятеля вылазку. Герники были так расстроены и смяты, что потеряли надежду овладеть Римским лагерем. С прибытием диктатора новое войско присоединилось к старому; таким образом численные силы наши удвоились. Диктатор осыпал похвалами легата и воинов, отличившихся в деле при обороне лагеря, и тем поощрил одних к дальнейшим подвигам, а других к соревнованию им. Неприятель со своей стороны всеми силана готовился к войне. Он хотел поддержать славу полученного прежде успеха и ввиду умножения наших сил увеличил и свои. Сделан поголовный призыв ко всем Герникам, способным носить оружие. Набрано восемь когорт по четыреста человек каждая; в состав их поступил цвет молодежи Герникского народа. Этим воинам, полным сил и мужества, назначено двойное жалованье, и тем дано им поощрение к подвигам. Они были уволены ото всех лагерных и полевых работ для того, чтобы свежие силы свои они могли употребить во время битвы. При расположении войск к бою, эти когорты были поставлены отдельно для того, чтобы мужество их было на виду. Площадь в две мили ширины находилась между лагерем Римлян и Герников. Оба войска встретились почти на половине этого расстояния. Сначала победа долго оставалась переменною; все усилия всадников Римских сбить неприятеля с позиции, были тщетны. Видя, что напрасны все их труды, всадники посоветовались с диктатором и, с его позволения спешившись, с громкими воинскими кликами устремились вперед, возобновив битву. Против натиска их неприятель никак не устоял бы, если бы не ввел в дело свои отборные когорты, воины которых кипели мужеством и избытком сил телесных.
8. Таким образом с обеих сторон сразился цвет юношества и того и другого народ. Жертвы войны, падавшие во время боя, были значительны не только числом, но и знатностью рода. Простые воины обоих народов, передав участь боя благородным юношам, смотрели с участием, какой будет его результат, зависевший теперь от храбрости других. Многие пали с обеих сторон, еще более переранено. Римские всадники с упреком говорили друг другу: «чего же им теперь ждать, если они, и сражаясь с коней, не могли сбить неприятеля и, спешившись, имели успех не лучший? На какой же еще третий способ сражения могут они теперь рассчитывать? К чему повело то, что они, присвоив себе обязанности других, сражались в первых рядах?» Поощряя друг друга такими речами, испустив вновь воинские клики, всадники наши напрягли последние усилия и наконец сбили неприятеля, теснили его и заставили его совершенно обратить тыл. Какое обстоятельство, при равных силах и равном мужестве обеих сторон, склонило успех на нашу — трудно решить. Надобно верить, что счастие, постоянно служившее народу Римскому, удвоило на этот раз мужество его войска, ослабив храбрость неприятельского. Римляне преследовали бегущих Герников до их лагеря; но не приступали к нему на этот день потому, что оставалось его очень немного. Так как жертвы долго не представляли условий нужных к успеху, то диктатор не мог дать сигнала к сражению ранее полудня и вследствие этого-то бой продолжался до самой ночи. На другой день оказалось, что Герники бежали и из лагеря, оставив там несколько человек раненых. Когда бегущие остатки войска Герников проходили в беспорядке мимо города Сигна, то жители его сделали против них вылазку, разбили их и заставили рассеяться по полям. Римлянам победа стоила довольно дорого; четвертая часть воинов пала в бою и — потеря эта была столь же ощутительна как и первая; несколько всадников было убито.
9. В следующем году консулы К. Сульпиций и К. Лициний Кальв, отправясь в землю Герников и не найдя неприятеля в открытом поле, взяли у него приступом город Ферентин. На обратном пути жители города Тибура заперли перед ними ворота. Давно уже были с обеих сторон жалобы; но в следствие последнего поступка Римляне требовали удовлетворения через Фециала и, не получив его, объявили Тибуртинцам войну. Положительно известно, что диктатором в этом году был Т. Квинкций Пенн, а предводителем всадников Сер. Корнелий Малугиненз. Историк Мацер Лициний пишет, что консул Лициний, видя, что товарищ его, оставив попечение о войне, только и думает о выборах, желая продолжить свою власть, назначил диктатора именно с целью противодействовать гибельному честолюбию своего товарища. В этом случае не совсем можно верить Лицинию, который мог быть пристрастен в том, что касалось собственно его предков. Показание его не подтверждается свидетельством древнейших летописей, и я скорее полагаю, что диктатор был набран вследствие слуха о приближения Галлов. В этом году, по достоверным сведениям, Галлы остановились лагерем по ту сторону моста на реке Ание, у третьего милевого камня по Саларской дороге. Вследствие тревоги, происшедшей в Риме с приближением Галлов, диктатор, объявив прекращение гражданских дел, привел к присяге всех молодых людей. С огромным войском выступил он из Рима и расположился против неприятеля по сю сторону реки Ания. Мост соединял обе стороны; но ни Галлы, ни Римляне не решались первые разрушить его, чтобы не обнаружить тем робости. Много схваток происходило между обеими сторонами за мост, который та и другая старались удержать за собою. Трудно было решить при неизвестности сил, на чьей стороне будет успех. Тут один Галл, отличавшийся необыкновенным ростом и силою телесною, выступил на спорный мост, ни кем не занятый, и громким голосом сказал: «Римляне! Пусть храбрейший из вас выступит на единоборство со мною и пусть исход боя между нами покажет, который из двух народов должен уступить, другому первенство на воине.*
10. Долго на вызов этот молодые люди знатных фамилий наших отвечали молчанием. Стыдно было и высказать свое нежелание сражаться, и никому не хотелось идти на встречу почти верной гибели. Тогда Т. Манлий, сын Л. Манлия, тот самый, который защитил отца от преследований трибуна, оставив свой пост, пошел прямо к диктатору и сказал ему следующее: «Военачальник! Никогда не осмелюсь я вступить без твоего позволения в бой с неприятелем, хотя бы и наверное был убежден в успехе. Но, если ты позволишь, то я покажу этому чудовищу, что так дерзко впереди рядов неприятельских насмехается над нами, что я потомок того Римлянина, который сбросил Галлов с вершины Тарпейской скалы.» Диктатор в ответ на это сказал: «Мужайся, Манлий; любовь твоя к отечеству равна с тою, которую ты уже доказал к отцу. Иди на бой и при помощи богов докажи, что Римляне непобедимы.» Сверстники снаряжают на бой молодого Манлия. Он берет щит, какой носят пехотинцы и опоясывается Испанским мечом, который способнее для рукопашного боя. Когда Т. Манлий оделся и вооружился, товарищи повели его против Галла, который по преданию предавался неумеренной радости и (даже это обстоятельство сохранило нам предание) дразнил Римлянина языком. Потом Римляне воротились на свое место, и на поле битвы остались только два соперника; казалось, вышли они на показ, а не на бой, до того по-видимому несоразмерны были их рост и силы. Галл отличался громадностью тела; одежда на нем была разноцветная, оружие разукрашено и отделано золотом. Римлянин, скрывая гнев в груди и не давая ему взрыва до минуты боя, молчал; не было слышно от него песен; не гремел он в угрозу и в похвальбу своим оружием. Самая наружность его была скромная, и ничего в нем не бросалось в глаза. Он был росту среднего, и оружие на нем, хотя не отличалось блеском, но было удобно к бою. Со страхом и ожиданием смотрели оба враждебные войска на обоих соперников. Галл первый подал знак к битве. Наклонясь вперед всею массою своего тела, как бы собираясь ею раздавить противника, левою рукою он выставил вперед щит, а правою опустил меч на Манлия; но удар не мог нанести вреда Римлянину, сокрушась об его вооружение. Тогда Манлий выхватил меч и, щитом своим снизу приподняв щит Галла, ловко подвернулся под него как под защиту, и два раза вонзил меч Галлу в самую нижнюю часть живота. Огромною массою свалился неприятель на землю. Манлий оставил труп неприятеля безо всяких надругательств; он снял с него только одно ожерелье и надел его на себя, как оно было, запачканное кровью. Удивление и ужас овладели сердцами Галлов. Римляне с радостью бросились на встречу победителю и с торжеством проводили его к диктатору. При этом случае, по военному обыкновению, произносили они грубосложенные стихи в честь Т. Манлия, которому от ожерелья (torques), отнятого у неприятеля, придали наименование Торквата, которое, как почетное, перешло для рода Манлиев и в потомство. Диктатор дал Манлию в награду за его подвиг венок золотой и отозвался о нем в самых лестных выражениях перед собранием воинов.
11. Событие это имело такое важное влияние на весь ход войны, что Галлы в последовавшую за тем ночь, поспешно оставили лагерь и двинулись сначала к Тибуру. Заключив оборонительный и наступательный союз с его жителями, и получив от них помощь припасами разного рода, Галлы потом перешли в Кампанию. Потому-то в следующем году, когда одному консулу, М. Фабию Амбусту, досталось по жребию вести войну с Герниками, то другому, К. Пэтелию Бальбу, народ поручил вести войско против Тибуртинцев. На помощь им поспешили Галлы из Кампании; они опустошили совершенно поля Лавиканские, Тускуланские и Албанские; нет сомнения, что в этом случае проводниками им служили Тибуртинцы. Если против Тибуртинцев Римляне считали достаточным иметь вождем консула, то, по случаю приближения Галлов, обнаружилась надобность в диктаторе. Им избран К. Сервилий Агала, предводителем всадников назначил он Т. Квинкция и с согласия сената дал обет, в случае благоприятного окончания войны, праздновать большие игры. Диктатор отдал приказание прежнему войску, состоявшему под начальством консула, оставаться на своем месте, чтобы запять Тибуртинцев войною в их собственных пределах; а сам собрал новое войско, обязав военною присягою всех молодых людей без всякого с их стороны сопротивления или отказа. Неподалеку от Коллинских ворот все силы нашего города сразились с Галлами. Зрителями сражения были отцы семейств, матери и дети; если только память о них придаст мужества в минуту битвы, то личное ох присутствие должно было воспламенить еще более сердца воинов. Бой был самый кровопролитный и потеря с обеих сторон велика; но, наконец, Галлы вынуждены были уступить и обратить тыл. Они искали убежища в Тибуре, который так сказать был главою всей этой войны. Консул Пэтелин настиг бегущие остатки Галлов у самого Тибура и с большою для них потерею втоптал их в город вместе с его жителями, вышедшими было на помощь Галлам. Таким образом действия как диктатора, так и консула, увенчались полным успехом. Консул Фабий сначала поражал Герников в небольших схватках; а потом, когда они вышли к нему на встречу со всеми силами, разбил их на голову в большом сражении. Диктатор осыпал похвалами действия консулов в своих речах и перед сенатом и к народу, и всю честь даже собственных действий предоставил им. За тем он сложил с себя власть диктатора. Пэтелий удостоился почестей двойного триумфа за поражение Галлов и Тибуртинцев. Фабий вошел в город с почестями малого триумфа (овации). Тибуртинцы с насмешкою отзывались о триумфе Пэтелия: «в каком месте — спрашивали они — встретились они с ним в открытом бою? Некоторые из их сограждан, увлеченные любопытством, вышли простыми зрителями за ворота города посмотреть на бежавших в беспорядке Галлов. Опасаясь подвергнуться одной с ними участи, они поспешно возвратились в город. Неужели это подвиг, достойный почестей триумфа? А чтобы Римляне не считали чем-то значительным произвести тревогу в городе, они не замедлят увидеть ее же и в своих собственных стенах.»
12. В следующем году, когда консулами были М. Попиллий Ленат и Кн. Манлий, жители Тпбура при наступлении ночи неприязненным строем двинулись к Риму. Внезапность нападения и особенно ночное время не могли не произвести в Римлянах чувства страха, тем более, что многие не знали, что за неприятель произвел нападение и откуда он. Впрочем, немедленно раздались крики к оружию, и вооруженные граждане запали стены, а городские ворота были укреплены сильными караулами. С наступлением дня Римляне увидели, что имеют дело с одними Тибуртинцами, и что силы неприятеля весьма не велики. Тогда оба консула, вышед из разных городских ворот, ударили на неприятеля, собиравшегося уже приступать к стенам Рима. Тут обнаружилось, что Тибуртинцы рассчитывали на успех только в надежде на нечаянность нападения; они не выдержали первого натиска Римлян. Внезапное нападение Тибуртинцев было еще полезно нам в том отношении, что ввиду угрожавшей опасности, столь нечаянной и близкой, патриции и чернь забыли свои взаимные несогласия, начинавшие было между ними разгораться. Явился еще неприятель, но нашествие его грозило не столько городу, сколько его области. Жители города Тарквиниев опустошили значительную часть полей Римских, особенно тех, которые лежали по соседству с Этруриею. Требования Римлян относительно удовлетворения остались без уважения и потому вновь избранные консулы, К. Фабий и К. Плавтий, по приказанию народа Римского, объявили войну жителям Тарквиния. Вести ее досталось Фабию, а Плавтию поручена война с Герниками. Носились слухи, все более и более получавшие достоверности, об войне, угрожавшей со стороны Галлов. Среди таких опасений весьма отрадным событием было примирение с Латинами вследствие их просьбы. В силу старинного договора, не исполнявшегося в течение длинного ряда годов, Латины дали Римлянам сильный вспомогательный отряд войска. При таком умножении сил, Римлянам не так страшно было слышать, что Галлы приблизились к Пренесту и остановились лагерем около Педума. Диктатором назначен К. Сульпиций; для назначения ею был призван консул К. Плавтий. Предводителем всадников сделан М. Валерий. Они повели против Галлов отборное войско, составленное из обоих войск, бывших под начальством консулов. Впрочем, война тянулась слишком медленно и несоответственно желанию обеих сторон. Сначала только Галлы жаждали боя; но скоро Римляне в нетерпении и горячности превзошли их. Диктатору же казалось совершенно ненужным искушать счастие, вступая в бой с неприятелем, силы которого с каждым днем слабели. Галлы вели войну на чужой стороне, не были обезопашены правильным подвозом провианта и не имели укреплений. Притом самый характер народа таков, что он способен к великим подвигам только при первом воодушевлении; а как оно прошло, то он равно падает и духом и силами телесными. Понимая все это, диктатор с умыслом не приступал ни к каким решительным военным действиям, и отдал приказание, чтобы никто под 355 г. страхом строжайшего наказания не дерзал вступать в бой с неприятелем без его диктатора позволения. Волны наши с неудовольствием встретили это приказание диктатора, на караулах и постах сходясь вместе, они не щадили порицаний для диктатора. Доставалось и сенату за то, что он отнял ведение этой войны у консулов. «Прекрасного — говорили воины, избрали нам вождя с неограниченною властью! Он кажется ждет, что между тем как он не будет ничего делать, победа для него спадет с неба прямо ему на колени!» Мало-помалу толки эти становились громче и смелее. Воины грозили: «что они, или без дозволения диктатора вступят в бой с неприятелем, или пойдут назад в Рим.» Сотники разделяли расположение умов простых воинов, а воодушевление их росло более и более. Собравшись толпами, они, уже около претория, кричали отовсюду: «надобно немедля идти к диктатору. Желание войска пусть выскажет Секст Туллий; право это заслужил он своею доблестью.»
13. В седьмой уже раз Туллию приходилось командовать первым батальоном. Во всем нашем войске не было человека, заслужившего подвигами более славную известность. Впереди огромной толпы воинов он подошел к месту, где сидел диктатор. Сульпиция не столько удивило волнение воинов, столько то обстоятельство, что в главе его стоял Туллий, бывший всегда примером повиновения. Приблизившись к диктатору, Туллий стал говорить следующее: «Да будет известно тебе диктатор, что все войско, сетуя, что ты осудил его на бездействие и как бы за какое-нибудь позорное деяние обезоружил, избрало меня для того, чтобы защищать перед тобою его дело. Если бы даже в открытом бою мы и отступили перед неприятелем, если бы обратили тыл, если бы ты со справедливым упреком мог указать нам на потерянные военные значки, то и тут следовало бы тебе дать нам случаи загладить нашу вину и покрыть славою последующих наших подвигов то, что в первых наших действиях было достойно осуждения. Потерпев под влиянием какого-то безотчетного страха поражение на берегах Аллии, легионы наши, выступив из Вейи, мужеством своим спасли отечество, которое погубили было своею робостью. Что же касается до нас, то, по милости богов бессмертных, а твоим и народа Римского счастием, — слава наша не получила еще ни малейшего пятна. Но напрасно употребил я слово «слава»; ему вряд ли приличное место там, где мы ежеминутно должны выносить насмешки врага, что мы, как толпа бессильных женщин, прячемся за окопами. А всего прискорбнее нам то, что ты, вождь наш, считаешь нас лишенными и бодрости духа и силы в руках, не способными владеть оружием. Ни разу еще не испытав сил наших в деле, ты уже осудил нас, как толпу людей бессильных и калек. Другой причины мы не можем и предположить тому, что ты, муж испытанной храбрости, совершивший прежде столько походов, сидишь в бездействии, так сказать сложа руки? Что бы ни было, но скорее мы усомнимся в собственных силах и доблести, чем допустим сомнение в твоих. Но, может быть, это не твой образ действий, а внушенный тебе сенатом; может быть патриции составили заговор: под предлогом Галльской войны держать нас вне города, вдали от домов наших? В таком случае то, что я скажу теперь, будет не от лица воинов вождю, но от лица простого народа патрициям. Вы действуете по своему благоусмотрению, и мы отныне станем действовать по своему. И что обидного, если мы напомним, что мы воины, но не рабы ваши? Что мы вышли из Рима на войну, а не в ссылку? По данному от вождя сигналу мы построимся в боевой порядок и сразимся как следует мужам, носящим славное имя Римлян. Если же нет надобности в нашей силе, то лучше свободное время будем мы проводить в Риме, чем в лагере. Вот что простой народ скажет сенату. Тебя же, вождь наш, мы воины твои просим: дай нам позволение сразиться с неприятелем. Мы горим желанием победить, и победить под твоим начальством: увенчать тебя лавровым венком, которого ты достоин и вместе с тобою войти в Рим с почестями триумфа. Мы пойдем следом за твоею победною колесницею к храму Великого и Всемогущего Юпитера и отблагодарим его за все его к нам милости.» Когда Туллий кончил речь, то все воины присоединили свои мольбы, и громкими криками требовали от диктатора, чтобы он дал сигнал к бою, и отдал приказание браться за оружие.
14. Диктатор, хотя видел в этом пример гибельный для военной дисциплины, но обещал воинам исполнить их желание и потом удалился в свою палатку. Он пригласил туда секретно Туллия, и спросил его, как случилось волнение воинов, и каким образом он явился его главою. Туллий просил диктатора: «не считать его способным забыть когда-нибудь правила военной дисциплины и уважение, должное к сану главного полководца. Если он не отказался быть главою войска в этом случае, то он уступил необходимости, чтобы отказом не побудить воинов выбрать другого, более опасного, начальника. Что касается собственно до него, Туллия, то он ни в чем не выступит из воли главного вождя. Впрочем, он, Туллий, должен представить ему диктатору о необходимости удержать войско в повиновении. Умы воинов до того воспламенены, что нет более времени для размышления. Если они не получат позволения от вождя, то при первом встретившемся случае они слепо бросятся в бой с неприятелем.» В то самое время, когда Туллий так беседовал с диктатором, случилось, что два Римлянина отбили скот, ходивший за валом, и который один Галл стал было загонять к себе. Галлы начали бросать в наших каменьями. Воины наши, стоявшие на ближайшем посте, испустив воинский крик, бросились вперед. Галлы сделали тоже, и завязалось бы настоящее сражение, если бы с нашей стороны сотники не остановили тотчас воинов. Таким образом самое дело доказало диктатору справедливость слов Туллия; а потому диктатор, видя, что откладывать далее сражения нет возможности, велел объявить по лагерю, чтобы воины готовились к бою на завтрашний день. Диктатор, опасаясь, как бы силы не соответствовали усердию, изыскивал все средства к тому, чтобы хитростью вселить ужас в неприятелей. Он придумал наконец военную хитрость, дотоле еще не бывшую в употреблении, но в последствии неоднократно с пользою употреблявшуюся полководцами даже ближайшего к нам времени. Он приказал снять вьюки с мулов, оставив одни стремена; на них он посадил погонщиков, снабдив их оружием, частью взятым у пленных неприятелей, частью у наших воинов, бывших больными. Составив из погонщиков отряд в 1000 человек, диктатор прибавил к ним сотню всадников, и отдал им приказание ночью удалиться на возвышения, скрыться в находившемся там лесе, и не трогаться с места, пока не увидят от него условленного сигнала. С рассветом дня диктатор начал устраивать свое войско в боевой порядок, с умыслом давая ему такое расположение, чтобы неприятель должен был действовать ближе к горам. А там было готово уже средство подействовать на неприятеля страхом, и хитрость эта принесла пользы едва ли не более, сколько и действительные силы. Вожди Галлов сначала никак не думали, чтобы Римляне спустились на ровное место; но, видя, что они двигаются вперед, они и сами, давно уже с нетерпением желая боя, бросились к ним на встречу. Сражение завязалось прежде, чем вожди и с той, и с другой стороны успели дать знак к его началу.
15. Галлы со всего силою ударили на правое крыло нашего войска и оно вряд ли бы выдержало их напор, если бы в этом месте не находился диктатор. Он, обратясь к Сексту Туллию, кричал ему с упреком: «Так-то — обещал он — будут сражаться воины? Где теперь те неистовые клики, с какими они требовали оружия? Где угрозы, что и без дозволения вождя они вступят в бой с неприятелем? Теперь он сам, их главный вождь, громким голосом зовет их на бой, сам с оружием в руках готов их вести вперед. Пусть же последуют за ним теперь те, которые еще так недавно порывались вести других вперед. Или они только храбры в лагере, а в открытом поле робеют.» Воины не могли не сознавать, что все это правда. Чувство стыда до того на них подействовало, что они слепо, забыв о самосохранении, под влиянием одной благородной гордости, бросились грудью на неприятеля сквозь град его стрел. Ничто не могло устоять против столь ожесточенного стремления: неприятельские ряды смешались, а атака конницы нашей довершила их расстройство и заставила их обратить тыл. Диктатор, видя, что успех увенчал его усилия на правом крыле, обратил все внимание на левое, против которого, как он заметил, сосредоточились значительные силы неприятельские. Тут он дал условленный сигнал скрытому в горах отряду. С военными кликами он начал спускаться по скату горы, по направлению к лагерю Галлов. Опасаясь быть от него отрезанными, Галлы оставили мысль о дальнейшем сопротивлении и рассеялись в беспорядочном бегстве по направлению к своему лагерю. Тут они встретили М. Валерия, предводителя всадников. Рассеяв правое крыло неприятельское, Валерий с конницею был уже возле неприятельских окопов. При виде его Галлы изменили направление своего бегства и ударили к горам, покрытым лесом. Туг многие достались в руки нашему отряду погонщиков, поставленному для устрашения неприятеля и рассеявшиеся по лесу Галлы были истреблены по окончании главного сражения. После М. Фурия до К. Сульпиция никто не одерживал такой полной победы над Галлами. Довольно значительное количество золота, взятое в добычу у Галлов, диктатор, заключив в четырехугольный камень, внес как дар богам в Капитолий. Что касается до военных действий консулов в этом году, то они были ведены с разным успехом. К. Плавтий разбил Герников и принудил их к покорности. А другой консул Фабий весьма неосторожно и неблагоразумно вступил в бой с жителями Тарквиниев. Не столько ощутительно было самое поражение, сколько прискорбен результат его. Тарквинийцы уже после боя хладнокровно казнили триста семь Римских воинов. Это событие омрачило военные успехи, полученные нами в этом году, Кроме этого поражения, сначала Привернаны, а потом Велитернцы нечаянным набегом опустошили часть Римских полей. В этом же году получили начало две новые трибы: Помптийская и Публильская. Тогда же отпразднованы игры, по обету, данному еще М. Фурием. По предложению трибуна народного К. Петелия и с утверждения сената, издан закон против происков на выборах. Этим законом думали было положить пределы необузданному честолюбию людей новых, которым все средства были хороши для достижения цели; они заискивали расположение граждан на ярмарках и в других публичных местах.
16. С меньшим удовольствием видели патриции, что в следующем году, когда консулами были К. Марций и Кн. Манлий, по предложению трибунов народных, М. Дуилия и Л. Мения, принят закон о проценте одного со ста. Но народ с радостью встретил это предложение, и поспешил его утвердить. В числе явных врагов, обнаружившихся еще в предыдущем году, присоединились Фалиски. Вина их заключалась в следующем: первое — их молодежь помогала Тарквинийцам в военных против нас действиях, и во вторых, они не выдали нам по требованию Фециалов, воинов наших, которые после поражения искали убежища в Фалерах. Кн. Манлию досталось вести войну с Фалисками; а Марций повел войско в область Привернатов, неистощенную вследствие продолжительного мира. Воины Римские получили здесь большую добычу. Консул заслужил расположение воинов щедростью: желая помочь им, как людям небогатым, он изо всей добычи ничего не отделил в общественную казну. Привернаты стояли в сильно укрепленном лагере перед своим городом. Созвав воинов, консул сказал им: «воины! Город неприятелей и лагерь его, который вы видите перед собою, отдаю вам в добычу; но дайте мне слово, что вы в битве употребите все усилия, и будете думать не столько о добыче, сколько о победе.» В ответ на это воины единодушными криками требуют, чтобы их вели тотчас в дело. Исполненные отваги и мужества, они ударили на неприятеля. Впереди всех Секст Туллий, о котором говорено выше, воскликнув: «посмотри, вождь, как твое войско сдерживает данное тебе слово» отбросил дротик и, схватив меч, бросился грудью на неприятеля. За Туллием последовали наши передние ряды, неприятель не выдержал первого натиска наших, и бегством искал спасения в город. Наши преследовали ею по пятам и приставили уже к стенам лестницы, когда жители города изъявили покорность. За победу над Привернатами консул удостоен почестей триумфа. Другой консул не сделал ничего замечательного. Только он вздумал было — чего дотоле не бывало — в лагере у Сутрия пустить на голоса воинов, спрошенных по трибам, закон о вносе в общественную казну двадцатой части цены невольников, отпущаемых на волю. Закон принят и получил утверждение сената, который очень доволен был найти средство, и довольно значительное, к пополнению общественной казны, страдавшей безденежьем. Но трибуны народные с неудовольствием смотрели на такое нововведение, которое могло иметь самые гибельные последствия. Воины, раз дав присягу консулу, могли, по его предложению, принять законы, пагубные для вольности народа. А потому трибуны народные законом определили смертную казнь тому, кто дерзнет спрашивать граждан по частям о мнении и вне города. В этом году, по предложению М. Попиллия Лената, К. Лициний Столо присужден к штрафу в девять тысяч асс в силу собственного закона за то, что он вместе с сыном имел тысячу десятин земли, отделив сына для того, чтобы избежать применения закона.
17. Избранные на следующий год консулами, М Фабий Амбуст во второй раз и М. Попилий Лен во второй раз, распределили между собою ведение двух предстоявших войн. С Тибуртинцами, доставшаяся Лену, была окончена скоро и без труда. Он опустошил поля неприятеля и принудил его искать убежища за стенами города. Фалиски и Тарквинийцы при первой встрече обратили в бегство войско другого консула. Успехом своим они обязаны были тому, что впереди их войск шли их жрецы с зажженными факелами и змеями. Видя перед собою толпу людей, как бы одержимых безумием, устрашенные невиданным дотоле зрелищем Римляне, под влиянием безотчетного и суеверного страха, искали убежища за своими окопами. Когда здесь консул, легаты и трибуны стали упрекать воинов, говоря, что их, как детей, можно попутать всякого рода страшилищами, то стыд мало-помалу заменил чувство робости. Воины возвратились на поле битвы и, очертя голову, бросились на встречу того, что вселило было в них ужас. Как дым рассеялись страшные признаки, и когда наши стали иметь дело с неприятельскими воинами, то они без труда обратили их в бегство на всех пунктах. В тот же день овладели они неприятельским лагерем, где взяли огромную добычу и возвратились в свой лагерь победителями, сами же издеваясь над своею минутною трусостью и неудачною затеею неприятеля. Вслед за тем вооружились против нас все племена Этрурии; войско их, которому путь указывали Фалиски и Тарквинийцы, пришло к Салинам. Тут избран диктатором в первый раз человек простого сословия К. Марций Рутил; предводителя всадников он назначил себе также из простого народа — К. Плавтия. С большим негодованием смотрели патриции на то, что и самый сан диктатора сделался доступен простому народу. Сенат употреблял все меры, чтобы новому диктатору во всем препятствовать и не давать средств к ведению воины. Тем с большим усердием простой народ доставил и сделал все, что было нужно. Из Рима диктатор повел войско по обоим берегам Тибра, с помощью плотов сосредоточивая его туда, где в нем открывалась вдруг надобность; таким образом он захватил врасплох и истребил многие неприятельские отряды, рассеявшиеся для грабежа. Неприятель не ждал, когда диктатор произвел нападение на его лагерь: при этом взято в плен восемь тысяч неприятелей; прочие или истреблены, или бежали из Римской области. Вследствие этой победы диктатор удостоился почестей триумфа по определению народа, без утверждения Сената. Так как сенат не соглашался ни на то, чтобы выборами управлял диктатор из простого народа, и не хотел предоставить этой чести и консулу Петелию (другой же консул, Фабий, был занят войною), то дело дошло до назначения временного правления. Правителями были один за другим К. Сервилий Агала, М. М. Фабий, Кн. Манлий, К. Фабий, К. Сульпиций, Л. Эмилий, К. Сервилий и М. Фабий Амбуст. При втором правителе произошел спор вследствие того, что он назначал обоих консулов из патрициев. Трибуны народные противились этому; но правитель М. Фабий указывал на закон десяти таблиц, где сказано; «последняя по времени воля народа, облеченная в силу закона, отменяет прежнюю.» Противоречие трибунов только тянуло время выборов. Наконец консулами избраны два патриция К. Сульпиций Петик в третий раз и М. Валерий Публикола; в тот же день вступили они в отправление должности.
18. Таким образом, на четырехсотом году после построения Рима, на тридцать пятом после взятия его Галлами, право простого народа на участие в консульстве через одиннадцать лет после того, как оно им исторгнуто — было нарушено, и в должность консульскую вступили, по назначению временного правителя, оба консулы патриции — К. Сульпиций Петик в третий раз и М. Валерии Публикола. В этом году у Тибуртинцев отнят Эмпул после компании, неознаменованной ничем замечательным. Некоторые писатели говорят, будто оба консула участвовали в этом походе. Но скорее надобно полагать, как утверждают другие историки, что в то время, когда Валерий повел легионы против Тибуртинцев, Консул Сульпиций опустошил поля Тарквинийцев. Внутри государства затеялись большие волнения по поводу вопроса о консульстве между патрициями и простым народом, во главе которого стояли, как и всегда, трибуны. Представителями интересов патрициев явились консулы: они считали своею обязанностью власть, ими принятую, передать обоим лицам из одного с ними сословия. Скорее — говорили они — согласятся они: пусть лучше уже оба консула будут плебеи, чем они допустят чернь к участию в наследии, которое они нераздельным получили от предков. Граждане из сословия простого народа говорили: «зачем же жить им, зачем именоваться гражданами, если не для каждого из них будет доступно то, что облечь в силу закона стоило таких напряженных усилий Л. Секстию и К. Лицинию. Скорее согласны они видеть власть в руках царей или децемвиров или повелителей еще худших (если только можно найти хуже), чем согласятся, чтобы патриции присвоили себе исключительное право пользования консульством. Нужно, чтобы каждый гражданин сознавал, что повинуясь он может вместе и быть главою государства, а патриции хотят большую часть народа держать под своею постоянною опекою, как бы рождением уже, по их мнению, обреченную оставаться на век у них в порабощении.» Трибуны, как и всегда, стараются поддержать расположение умов граждан и, управляя всем, делать вид, будто они только следуют воле народа. Несколько раз народные собрания для выборов расходились без пользы, и много дней прошло в бесполезных спорах. Наконец консулы твердостью и упрямством взяли верх. Видя себя побежденными, трибуны воскликнули: «погибла вольность! Нужно покинуть не только место выборов, но и самый город, где патриции хотят господствовать, как неограниченные победители!» С этими словами трибуны оставили форум и за ними последовала большая часть граждан, весьма огорченная поражением. Консулы, несмотря на малочисленность оставшихся на форуме граждан, отбирают голоса и производят выборы. Консулами избраны оба патриции: М. Фабий Амбуст в третий раз и Т. Квинкций; вместо Т. Квинкция в некоторых летописях нахожу консулом на этот год М. Попиллия.
19. В этом году две войны окончились счастливо; а Тибуртипцы вынуждены к совершенной покорности. У них отнят город Сассула, и все их города подверглись бы той же участи, если бы весь народ, положив оружие, не отдался в полное распоряжение консула. Он за побъждение Тибуртинцев получил почести триумфа. В других местах Римляне везде кротко пользовались своею победою; с одними Тарквинийцами поступлено строго. Урон их в битве был весьма велик, но число пленных нам доставшихся еще более. Из них выбрано триста пятьдесят восемь человек из лучших семейств; они отосланы в Рим; прочие пленные умерщвлены без всякого сострадания. Народ Римский не менее строго поступил и с теми пленными, которые были присланы в Рим: они были предварительно наказаны розгами и потом им отрублены головы. Все это было в возмездие за Римлян, казненных Тарквинийцами у них на форуме. Такие успехи Римлян на войне были причиною, что Саммиты стали искать их дружбы. Послы их получили от сената весьма ласковый ответ, и с ними заключен дружественный договор. Впрочем дела внутри государства не были в таком цветущем положении, как вне. Хотя законом о проценте одного со ста и уменьшены злоупотребления роста, но самые суммы долгов были так велики, что граждане были совершенно ими обременены. А потому чернь до того была удручена своими грустными домашними обстоятельствами, что равнодушно смотрела на выбор обоих консулов из патрициев, мало принимала участия в выборах и других общественных делах. Оба консула опять избраны из патрициев; то были К. Сульпиций Петик в четвертый раз, и М. Валерий Публикола во второй. Внимание правителей было обращено на войну с Этрусками: пронесся слух, что жители Цер оказывали содействие родственному народу Тарквинийцев. Между тем послы Латинов обратили внимание консулов и на Вольсков, которые, по их словам, собрали и вооружили войско и уже угрожают их пределам, а потом неминуемо внесут опустошение и в Римские пределы. Сенат был того мнения, что ни ту, ни другую войну ненадобно оставлять без внимания; он определил собрать два войска, и консулам по жребию разделить между собою провинции. Опасность обнаружилась более значительная со стороны Этрурии. Консул Сульпиций, которому досталось ведение войны с Тарквинийцами, дал знать письменным донесением, что сделан грабительский набег около Римских Салин и часть добычи, по дошедшим к нему сведениям, отвезена в Церы, так что сомневаться невозможно, что молодежь Церитов принимала участие в набеге. Вследствие этого, сенат тотчас призвал консула Валерия, стоявшего лагерем у Тускуланских границ, против Вольсков, и приказал ему назначить диктатора. Им сделан Т. Манлий, сын Л. Манлия. Он назначил себе предводителем всадников, А. Корнелия Косса и, довольствуясь консульским войском, объявил войну Церитам с согласия сената и по определению народа.
20. Только тут опомнились Цериты, как бы видя в словах врагов более повода к действительной войне, чем в своих собственных неприязненных действиях, вызвавших Римлян на воину. Цериты понимали очень хорошо, что война, которую они накликали на себя, им не по силам: горько раскаивались они в произведенном ими набеге и осыпали проклятиями Тарквинийцев, склонивших их к измене. Граждане не думали о военных приготовлениях, а требовали, чтобы немедленно отправлены были послы в Рим просить прощения в сделанном ими проступке. Сенат послов Церитских, по их прибытии, отослал к народу на его благоусмотрение. Послы, обратясь к богам бессмертным, которых святыне они дали у себя приличное убежище во время Галльского нашествия, молили их, чтобы они вселили в сердца Римлян, теперь благоденствующих, тоже самое чувство сострадания, которое они Цериты обнаружили к ним в то время, когда они были жертвою бедствий. Особенно послы отдавались под покровительство Весты, указывая на благочестие и усердие, с какими приютили они у себя Фламинов и весталок. Смотря на храм её, послы Церитов говорили: «можно ли было подумать, что, после такой с нашей стороны услуги Римлянам, мы можем сделаться их врагами? Если они Цериты и сделали что-либо враждебное, то не скорее ли принять, что так они поступили по какому-то безумному увлечению, чем по обдуманному плану? А иначе могли ли они свои услуги, оказанные народу столь умеющему быть благодарным, испортить столь ветренным поступком? Могли ли они, быв верными союзниками Римлян, когда те были в бедственном положении и всеми оставлены, дерзнуть поднять на них руку теперь, когда они сильны и могущественны? Итак, да не приписывают их умыслу того, что было сделано по необходимости и как бы по неволе. Тарквинийцы, проходя неприязненною толпою их пределы, требовало от них одного лишь свободного пропуска, но по дороге увлекли за собою несколько поселян, которых поступки ставятся теперь в вину целому народу. Но они готовы или их выдать, если так будет угодно народу Римскому, или казнить по его приказанию. А потому они заклинают народ Римский богинею Вестою и другими небесными силами — пощадить войною город Церы, ни в чем невиновный, а служивший некогда убежищем для всего, что есть священного народу Римскому и для служителей богослужения.» На народ Римский подействовало не столько оправдание, представленное Церитами, сколько воспоминание о заслуге, прежде ими оказанной; а народ Римский всегда охотнее помнил сделанное ему добро, чем зло. Потому даровано прощение народу Церитов и по сенатскому определению заключен с ними союзный договор на сто лет. Мщение народа Римского обратилось на Фалисков, виновных также в измене; но войско наше нигде не встретило неприятеля в открытом поле; к осаде же городов оно не приступало. Затем легионы наши возвратились в Рим и остальное время года употреблено на возобновление городских стен и башен. Тогда же посвящен храм Аполлону.
21. В конце года наступление консульских выборов послужило знаком к ожесточенной борьбе между патрициями и простым народом. Трибуны утверждали, что они не допустят состояться консульским выборным, если не будет исполнен закон Лициниев. Диктатор со своей стороны упорствовал и кажется скорее согласился бы на совершенное уничтожение консульской власти, чем на раздел её между патрициями и чернью. В таких спорах выборы были отлагаемы со дня на день; наконец диктатор сложил с себя власть и учреждено временное правление. При ожесточении черни против патрициев одиннадцать временных правителей сменилось один за другим, не успев ничего сделать по случаю временных несогласий обоих сословий. Трибуны согласились в своих притязаниях на закон Лициниев; ожесточение простого народа, главною причиною имело обременение его долгами, домашние заботы отражались неприятно и в общественных делах. Наконец сенат, наскучив продолжительною и бесплодною борьбою, приказал временному правителю, Л. Корнелию Сципиону, произвести консульские выборы с соблюдением Лициниева закона. Таким образом вместе с П. Валерием Публиколою избран консулом из простого народа К. Марций Рутил. Умы граждан были расположены к примирению и новые консулы поставили себе первою обязанностью заняться решением затруднительного вопроса о долгах, правительство взяло на себя это дело и учреждена на этот предмет особая комиссия из пяти членов, получивших от раздачи денег название столовых (mensarii); избранные в члены этой комиссии люди в вопросе столь затруднительном и щекотливом действовали с такою умеренностью и вместе ловкостью, что имена их всех, несмотря на отдаленность, сохранились для потомства. То были К. Дуилий, П. Деций Мус, М. Патриций, К. Публилий и Т. Эмилий. Они поступали так, что исполнили желание одной стороны, не раздражив другой и без особенного ущерба казны общественной, употребляя в дело не столько деньги, сколько кредит государства. Дела многих должников были запущены не столько вследствие невозможности им выйти из затруднительного положения, сколько вследствие их собственной неаккуратности и небрежности. На форуме стояли столы с деньгами для удовлетворения кредиторов; а у состоятельных должников имениям их производилась правильная оценка, по которой они и поступали на удовлетворение кредиторов. Вообще не было упущено из виду ничего к облегчению положения простого народа. Таким образом огромная масса частных долгов была погашена не только без обиды какой-либо стороны, но даже не было ни одной жалобы. Пронесшийся слух, оказавшийся в последствии неосновательным, будто все двенадцать народов Этрурии взялись за оружие, побудил избрать диктатора. В лагере (туда к консулам был отправлен сенатский декрет для исполнения) избран диктатором К. Юлий, назначивший себе предводителем всадников Л. Эмилия. Впрочем спокойствие государства извне в этом году нарушено не было.
22. В Риме диктатор прилагал все усилия, чтобы оба консула были выбраны из патрициев; вследствие этого дело дошло опять до временного правления. Два временных правителя, бывшие один за другим, К. Сульпиций и М. Фабий успели в том, чего тщетно добивался диктатор: простой народ, довольный уменьшением тяготивших его долгов, согласился на то, чтобы оба консула были выбраны из патрициев. Консулами вследствие этого назначены К. Сульпиций Петик, бывший перед тем временным правителем и Т. Квинкций Пенн, некоторые придают Квинкцию название Кезона, другие Кая. Оба консула выступили в поход: Квинкций против Фалисков, а Сульпиций против Тарквинийцев. Ни тот, ни другой не встретил неприятеля в открытом поле; но оба ограничились опустошением неприятельской земли. Тогда Фалиски и Тарквинийцы, доведенные опустошениями наших войск до крайности, отложили свое упорство и прислали послов к консулам, а с их позволения в сенат, прося перемирия. Оно и даровано им сроком на 40 лет. Таким образом с окончанием этих двух войн, извне водворилось спокойствие. Этим отдыхом положено было воспользоваться, чтобы произвести перепись граждан и оценку их собственности, так как вследствие уплаты долгов многие имущества перешли из одних рук в другие. Когда назначены были выборы в должность цензора, то в числе кандидатов явился первый, бывший из среды простого народа, диктатор К. Марций Рутил и тем нарушил бывшее дотоле согласие между сословиями. Казалось, он избрал время неудачное для своей попытки: оба консула были тогда патриции, они говорили, что не допустят Марция быть цензором. Впрочем К. Марций твердостью своею достиг цели; его поддерживали сильно трибуны, жалевшие об утрате прав простого народа на консульство. Да и не было той почести, которой К. Марций не был бы достоин по своим личным достоинствам и заслугам. Притом чернь была такого мнения, что человек, открывший дорогу простому сословию к месту диктатора, с большим правом может занять и место цензора. Выборы цензорские состоялись в таком смысле и товарищем Манлию Каю дан К. Марций. В этом году был назначен диктатором М. Фабий не ввиду какой-либо опасности, но для того, чтобы не дать привести в действие Лициниев закон на консульских выборах. Предводителем всадников при М. Фабие был К. Сервилий. Впрочем и власть диктатора не придала больше силы патрициям на консульских выборах, сколько они имели и на цензорских.
23. Консулом из сословия простого народа назначен М. Попиллий Лен, а из патрициев Л. Корнелий Сципион. Действия первого, так угодно было судьбе, увенчались большею славою. Получено известие, что сильное войско Галлов остановилось лагерем в Латинской области. Так как Сципион был сильно болен, то Попиллию не в очередь поручено ведение войны с Галлами. Консул тотчас приступил к набору. Он приказал, чтобы все молодые люди явились с оружием в руках за Капенские ворота к храму Марса и чтобы туда квесторы вынесли знамена. Тут консул из явившихся молодых людей составил четыре легиона. Излишек воинов, затем оставшийся поручил он претору П. Валерию Публиколе, присоветовав сенату сформировать еще войско в городе на всякий непредвидимый случай. Изготовив все в надлежащем порядке, консул двинулся на встречу неприятелю. Желая, прежде чем попытать счастия в решительном бою, узнать хорошенько силы неприятеля, консул занял холм, ближайший к позиции Галлов и стал на нем укрепляться. Галлы, народ в порывах храбрости необузданный и горячий, приготовились было к сражению, которого с нетерпением дожидались, еще издали увидев Римские значки. Когда же они заметили, что Римляне не спускаются вниз и, не довольствуясь естественною защитою, возводят еще вал, то Галлы сочли это за признак трусости и потому с ужасными криками бросились на Римлян, считая минуту для нападения, тем более благоприятною, что наши были усердно заняты работами. Римляне, не прекращая работ (ими занималась третья линия или резерв) двумя первыми линиями (т. е. гастатами и принципами), стоявшими наготове перед укреплениями, встретили неприятеля. Завязался бой. Все выгоды были на нашей стороне; по возвышенности места ни одна из наших стрел не пропадала даром: летя с верху, они ударяли с большею силою. А потому Галлы осыпаны были нашими дротиками и стрелами: многие из них были переранены, а у других щиты были обременены попавшими в них стрелами, что по крутости места тащило их назад. Галлы остановились; их нерешительность уменьшила их собственное мужество и придала более духу неприятелю, который стал теснить их грудью. Тогда Галлы не выдержали и, обратив тыл, бросились назад. Смятение было страшное: слепо стремясь вперед, они давили друг друга в замешательстве. Более их погибло в тесноте один от другого, чем от нашего оружия: задавленных было гораздо более, чем убитых.
24·. Впрочем победа Римлян была еще неполная. Опустясь с горы, они должны были иметь дело с новыми силами неприятеля. Войско Галлов было так многочисленно, что прежняя потеря была для него почти неощутительна. Совершенно свежее войско встретило и остановило Римлян победителей в их движения вперед. Уже утомленное от прежнего боя, войско Римское должно было выдержать новый. Притом консул, неосторожно обращаясь в первых рядах, был равен на вылет дротиком в плечо и потому должен был на время удалиться с поля сражения. Уже победа при бездействии нашего войска стала было переходить на сторону неприятеля, когда консул, перевязав рапу, возвратился на место битвы: «Воин, что ты стоишь? — говорил он — вспомни, что ты дело имеешь не с Латинами и Сабинцами; победив их, ты из неприятелей делаешь их себе друзьями. Теперь же мы обратили мечи на чудовищ. Испить их кровь нам нужно, или свою им отдать. Вы отразили неприятеля от своего лагеря, сбросили его с возвышения, куда было он взобрался; преследуя его, вы устлали дорогу трупами неприятеля и теперь вы стоите на его костях. Довершите же в поле поражение неприятеля, начатое вами на горе. Напрасно вы будете дожидаться, чтобы неприятель от вас побежал, если вы сами не двинетесь вперед и не станете его теснить.» Под влиянием убеждений консула, воины наши бросились вперед и сбили передние ряды Галлов; потом они колоннами ворвались в густоту его задних рядов. Тогда Галлы расстроились и обратили тыл. Действуя без вождей и всякого соображения, они стали сами теснить своих. Они рассеялись по полям и, пробежали даже мимо своего лагеря, ища убежища на самом высоком и неприступном из Альбанских холмов. Консул не преследовал неприятеля далее его лагеря, как потому что страдал от раны так и потому, что он не хотел усталое войско подвергать возможности нового сражения. Добыча, найденная в лагере, была вся предоставлена воинам, и консул возвратился в Рим с войском, обогащенным достоянием Галлов. Вследствие раны консул не мог немедленно по возвращении воспользоваться триумфом. Та же причина понудила сенат назначить диктатора: по болезни обоих консулов некому было управлять выборами. Диктатором сделан Л. Фурий Камилл, а предводителем всадников П. Корнелий Сципион. Диктатору удалось возвратить на этот раз патрициям нераздельное пользование консульством. Патриции так были довольны диктатором, что за то употребили все усилия избрать его консулом, в чем и успели. Товарищем ему, по его назначению, сделан Ап. Клавдий Красс.
25. Еще прежде чем вновь избранные консулы вступили в отправление должности, Попиллий имел торжественный вход в Рим, вследствие победы над Галлами, к великому удовольствию простого народа. В толпе слышались голоса: «есть ли повод раскаиваться в выборе консула из сословия простого народа?» Осуждали диктатора за то, что он как бы в награду за нарушение Лициниева закона, обнаружив позорное честолюбие и презрение к доброму мнению граждан, нарек сам себя из диктаторов консулом. Год этот ознаменован был многими беспокойствами. Галлы не долго оставались на Альбанских горах; не выдержав стужи, они рассеялись по полям, преимущественно приморским, и опустошили их. На море не было безопасно от Греческих морских разбойников; они грабили по Антиатскому берегу, к стороне Лаврента и около устьев Тибра. Грабители, морские и сухопутные, сошлись вместе и вступили в бой. Он остался нерешенным; обе стороны приписывали себе победу; но Галлы возвратились в лагерь, а Греческие пираты к своим кораблям. Между тем возникло опасение, гораздо более важное: дошли слухи, что Латинские племена собираются на совещание у Ферентинской рощи. А когда Римляне послали к ним с требованием выставить вспомогательное войско по договору, то Латины дали ответ, не оставивший никаких сомнений об их настоящих намерениях. Ответ заключался в следующем: «пусть Римляне погодят еще отдавать приказания тем, в чьей помощи они сами нуждаются. Что же касается до них, Латинов, то они, если и нужно обнажить меч, охотнее сделают это за свою собственность, чем в угоду честолюбия других.» Таким образом при двух войнах, уже угрожавших, видя отпадение союзников, сенат озаботился привести в движение все силы государства, и потому предписал консулам произвести усиленный набор. Оставалось страхом удержать тех, на кого не действовала святость договоров. При шатком расположении умов союзников, нужно было полагать всю надежду на войско, составленное из собственных граждан. А потому призваны были к действительной военной служб молодые люди, не только находившиеся собственно в Риме, но и принадлежавшие к сельскому народонаселению. Таким образом сформировано десять легионов, каждый в четыре тысячи двести человек пехоты и триста всадников. И теперь, в случае надобности, тот самый народ Римский, силы которого едва вмещает обитаемая земля, едва ли может выставить собственно из среды себя такое войско. До того ясно, что мы преуспели только в одном, что впрочем и составляет главную цель наших стремлений — в богатствах и роскоши. К печальным событиям этого года относится и то, что один из консулов, Ап. Клавдий, среди самых приготовлений к войне умер. Главою правительства остался один Камилл. Несмотря на то патриции не сочли за нужное назначить диктатора, или считая Камилла наравне с обстоятельствами времени, или находя, что самое имя, носимое им, есть уже хорошее предзнаменование в предстоящей войне с Галлами. Консул оставил два легиона в Риме для обережения города, а восемь разделил себе и преторию Л. Пинарию. Стараясь быть достойным славшего имени отца, Камилл взял на себя без очереди ведение Галльской войны; а претору поручил оберегать приморье, и защищать его от набегов Греческих пиратов. Пришед в Помитинскую равнину и не желая, без особенной крайности, вступать в бой с неприятелем, Камилл избрал удобное место для лагеря и укрепился там. Он основательно рассуждал, что самое лучшее средство обессилить неприятеля, живущего грабежом, заключается в том, чтобы не допускать его грабить.
26. Между тем как оба войска оставались в бездействия, выступил вперед один Галл, привлекавший на себя особенное внимание огромным ростом и блестящим оружием. Ударяя мечом о щит, он показывал, что хочет что-то сказать. Когда водворилось молчание, то Галл вызывал на единоборство кого-либо из Римлян. Соревнователем славы Торквата явился молодой военный Трибун М. Валерий. Испросив соизволение консула, он вышел вооруженный на встречу к Галлу. Впрочем, здесь было менее места усилиям человеческим, при явном содействии богов. Когда Римлянин приготовлялся вступить в бой с Галлом, вдруг явился ворон и сел у него на шлеме, обратясь к неприятелю. С радостью, как явную помощь свыше, принял это трибун и, помолясь богам бессмертным, он произнес: «кто из богов или из богинь, принимая в нем участие, послал к нему исполнителя своей воли, тот пусть не откажет ему в помощи до конца.» И чудное дело! Не только птица не слетела со своего места, но как только начался бой, она бросилась в лицо Галлу, и носом и когтями терзала его лицо и особенно глаза. Смущенный таким необыкновенным явлением и вместе лишенный возможности видеть, Галл без труда быль умерщвлен Римлянином. Тогда ворон, размахнув крыльями, улетел к востоку. Оба войска оставались в покое, но, когда трибун начал снимать оружие убитого неприятеля, Галлы бросились к месту единоборства; а Римляне опередили их. Завязался упорный бой около тела убитого Галла. Мало-помалу, не только вблизи стоявшие отряды, но и все силы обеих сторон вступили в дело. Камилл отдает приказание воинам идти в бой; а те двинулись, исполненные надежды вследствие победы трибуна и явного содействия богов. Указывая на М. Валерия, украсившего себя оружием убитого неприятеля, Камилл говорил воинам: «Возьмите вот его себе в образец, воины. Пусть на труп убитого вождя лягут еще кучи Галльских тел!» Силы человеческие и высшие были на нашей стороне и потому результат боя не мои быть сомнителен. Случившееся перед тем единоборство приготовило уже с обеих сторон умы к тому, что должно было случиться. Только первые ряды Галлов, сначала вступившие в дело, и сражались упорно, а остальные, почти не приблизясь на полет стрелы обратились в бегство. Сначала Галлы рассеялись по земле Вольсков и Фалернским полям; а оттуда обратились в Апулию и к Нижнему морю. По окончания сражения, консул перед собранием воинов осыпал похвалами трибуна Валерия, и дал ему в награду золотой венок и десять волов. Потом Камилл, получив от сената приказание озаботиться приморскою войною, соединил свое войско с войском претора. Видя, что дело идет вдаль, вследствие нежелания Греков вступить в бой, консул, по приказанию сената, назначил диктатором для управления консульскими выборами Т. Манлия Торквата. Новый диктатор назначил себе предводителем всадников А. Корнелия Косса. На консульских выборах, Т. Манлий Торкват, к особенному удовольствию народа, назначил, соревновавшего его Торквата, славе М. Валерия Корва (Ворона — такое с тех пор получил он прозвание) за одно; М. Валерий имел тогда от рождения всего двадцать три года. Товарищем Корву из простого народа дан М. Попиллий Лен, уже в четвертый раз избираемый в консулы. С Греками Камилл не имел военных действий достойных памяти: Греки не хотели драться на суше, а мы не могли с ними сразиться на море. Наконец пираты, стесненные нашим войском в своих грабительских набегах и терпя нужду во всем, даже в свежей воде, удалились на корабли и оставили берега Италии. К какому именно народу Греции принадлежали эти пираты — достоверно сказать нельзя. Полагаю, что то были подданные разных мелких Сицилийских владельцев. Что же касается до собственно так называемой Греции, то в это самое время она, истощенная междоусобной войною, была угрожаема силами Македонии.
27. Войска был распущены: извне государства господствовал мир, и внутри было спокойствие вследствие согласия между сословиями. Такое счастливое стечение обстоятельств омрачило начавшееся моровое поветрие. Вследствие этого, сенат поручил дуумвирам посоветоваться с Сибиллинскими книгами. По их-то указанию было совершено постилание лож. В том же году Антиаты выслали поселение в Сатрик, и возобновили этот город, разрушенный было Латинами. В Рим прибыли послы Карфагенян, прося нашего союза и дружбы; с ними заключен дружественный договор. При последовавших за тем консулах — Т. Манлие Торквате и Ц. Плавтие — то же спокойствие господствовало и извне государства и внутри его. В это время процент из одного убавлен еще на половину, и уплата долгов рассрочена по ровным частям на три года; только четвертая должна быть уплачена тотчас. Хотя и это распоряжение все еще было тяжело для некоторой части простого народа, но сенат главное имел в виду не столько облегчение затруднительного положения некоторых частных лиц, сколько поддержание общественного кредита. Исполнение этого постановления для простого народа было много облегчено тем, что в этом году не было собираемо поголовной подати, и не было произведено набора. На третий год после того, Сатрик возобновлен Вольсками; в этом году консулами были избраны М. Валерий Корв вторично и К. Петелий. Слух пришел из Латинской земли, что послы из Анция обходят народы Латинского племени, возбуждая их к восстанию. Консул получил, вследствие этого слуха, от сената приказание — немедленно, чтобы не дать врагам нашим возможности соединить свои силы, двинуться против Вольсков. М. Валерий пошел к Сатрику. На встречу ему поспешили Антиаты и остальные Вольски (войска их совершенно были изготовлены на случай нападения из Рима). При взаимной ненависти обеих сторон, враждебные войска, как сошлись, так вступили в бой. Здесь обнаружилось, что Вольски лучше умеют бунтовать, чем сражаться. Разбитые в сражения, они в поспешном бегстве устремились в Сатрик. Видя, что стены города не слишком надежная защита (Римляне, окружив город со всех сторон, приставляли к стенам лестницы), Вольски сдались. В городе оказалось четыре тысячи воинов, не считая безоружных граждан. Город разрушен и сожжен; только оставлен неприкосновенным храм матери Матуты. Добыча вся предоставлена воинам, исключая четырех тысяч пленных, взятых с оружием в руках. При торжественном вшествии консула в Рим, они со связанными руками шли перед его колесницею; потом они были проданы и значительная сумма, за них вырученная внесена в общественную казну. Некоторые писатели утверждают, что то были невольники. Это мнение должно быть справедливо, потому что вряд ли бы военнопленных, добровольно положивших оружие, продали в рабство.
28. Вслед за этими консулами были избраны М. Фабий Дорз и Сер. Сульпиций Камерин. При них была война с Аврунками вследствие опустошительного набега, сделанного ими в наши земли. Сенат, опасаясь, чтобы отпадение Аврунков не было сигналом к восстанию всего Латинского племени (в страхе ему казалось, что уже все Латины взялись за оружие) — счел нужным тотчас назначить диктатора. Им избран Л. Фурий, а предводителем всадников он взял себе Кн. Манлия Капитолина. Тогда, как обыкновенно бывает ввиду большой опасности, объявлено прекращение гражданских дел и произведен общий набор безо всяких исключений. Легионы, как можно поспешнее, двинулась в землю Аврунков. Здесь оказалось, что неприятель силен только в грабительских набегах, но не в открытом поле. В первом же сражении он разбит на голову. А диктатор, видя, что неприятель и сам был зачинщиком войны и не уклоняясь принял бой, счел нужным призвать на помощь содействие высших сил, и в пылу битвы дал обет воздвигнуть храм Юноне Монет. Связанный этим обетом, он сложил с себя власть диктатора, когда возвратился в Рим победителем. Сенат повелел назначить комиссию из двух членов на предмет построения храма, который соответствовал бы величию народа Римского. Под храм отведено в Капитолие то место, на котором стоял дом М. Манлия Капитолина. Консулы приняв после диктатора начальство над войском, отправились на войну с Вольсками и нечаянным нападением овладело городом Сорою. Через год после произнесения обета диктатором, освящен храм Монеты, при консулах К. Марцие Рутиле избранном в третий раз и Т. Манлие Торквате во второй. За освящением храма тотчас последовали чудесные явления, напомнившие древнее чудо, случившееся на Альбанской горе. Шел каменный дождь, и среди дня сделалась темнота, подобная ночной. Посоветовались со священными книгами, и так как все граждане были исполнены суеверных опасений, то сенату заблагорассудилось назначить диктатора для особенных религиозных празднеств. Диктатором избран был П. Валерий Публикола; а предводителем всадников Р. Фабий Амбуст. Не только трибы Римские, но и соседственные народы, призваны к участию в празднествах; сделано было расписание, в какой день какой народ должен был участвовать в богослужении. В этом году простой народ сделал несколько ожесточенных приговоров против ростовщиков, которые были призваны на суд эдилями. Кроме того не было ничего особенно замечательного; только наконец учреждено временное правление. При нем избраны оба консула из патрициев (и это объясняет нам назначение временного правления) М. Валерий Корв в третий раз и А. Корнелий Косс.
29. Отселе начинаются войны, более значительные как вследствие того, что с более сильными врагами имели мы дело, так и по отдаленности и обширности места военных действий и по продолжительности времени. В этом году началась война с Самнитами, народом сильным как своею многочисленностью, так и богатствами. За Самнитскою войною, которая шла с переменным счастием, последовала война с Пирром, а потом с Карфагенянами. Какая масса великих событий! И каких напряженных усилий стоили они Римлянам! Сколько раз стояли они по видимому на краю гибели; но наконец возвели они отечество на такую степень величия и могущества, что едва ли есть возможность надолго поддержать его в таком виде. Римляне дотоле жили с Самнитами дружно, и дружбу эту скреплял союзный договор. Причина войны пришла извне: Самниты затеяли несправедливую войну с Сидицинами, народом несравненно их слабее. Видя свою беду, Сидицины отдались под покровительство своих богатых соседей — Кампанцев. Союз с Кампанцами, вследствие богатств и сладострастной жизни отвыкших от употребления оружия, мало принес Сидицинам пользы. Кампанцы разбиты на землях Сидицинов, и вся тяжесть войны обрушилась на них. Самниты, оставив преследовать Сидицинов, обратились на Кампанцев, как на самый оплот взятых ими под свое покровительство соседей. Притом победа над Кампанцами стоила усилий одинаковых, а слава и добыча ожидала их гораздо большая. Сильными отрядами Самниты завяли Тифату и возвышения, господствовавшие над Капуею, и оттуда войском, расположенным в виде четырехугольника, спустились в равнину, расстилающуюся между Тифатом и Капуею. Тут опять дело дошло до сражения. Кампанцы были разбиты и принуждены искать убежища в стенах своего города. Цвет молодежи их погиб на поле сражения; в такой крайности, не ожидая ни откуда помощи, кампанцы вынуждены искать защиты в римлянах.
30. Кампанские послы, будучи введены в сенат, говорили в таком смысле: «Достопочтенные сенаторы! Жители Кампании прислали нас просить вашей дружбы навсегда, и защиты в настоящем случае. Если бы просили мы вашего союза при наших цветущих обстоятельствах, то ему менее можно было доверять, как заключенному поспешно. Если бы, при равных условиях с обеих сторон, сделались мы вашими друзьями, то может быть мы чувствовали бы к вам одинаковое расположение, но во всяком случае с нашей стороны было бы менее угодливости и покорности. Теперь же, если мы будем взысканы вашим состраданием и защищены вашею помощью при столь критических наших обстоятельствах, то мы должны будем чувствовать благодеяние, вами оказанное; в противном случае мы прослывем неблагодарными и недостойными вперед заступления ни от богов, ни от людей. То, что Самниты прежде нашего сделались вашими друзьями и союзниками, не должно заставить вас отказать нам в вашем желании. Конечно оно — это обстоятельство — дает Самнитам первое место в вашем расположении; но ведь союзным с ними договором не обязались вы не иметь никого более друзей и союзников. Всегда мы считали первым правом на вашу дружбу то, ежели ее искали. Что же касается до нас собственно и земли нашей, то, хотя мы и не в таких теперь обстоятельствах, чтобы хвалиться чем либо, но справедливость требует сказать, что город наш и обширностью и богатством уступит разве одному вашему. Принятием нас в число союзников, вы не мало увеличите и собственные силы. Вечным вашим недругам, Эквам и Вольскам, если бы только они шевельнулось, мы будем девствовать с тылу. Как вы будете действовать в нашу защиту, так же мы будем трудиться для вашей славы и увеличения вашего могущества. Покорив разделяющие нас народы — а что вы не замедлите сделать это, за то ручается и счастие и доблесть ваши, вы сообщите пределы ваших владений с нашими. Прискорбно и горько сознаться, но крайность нас заставляет: мы доведены до того, что должны сделаться достоянием или друзей или недругов. Если вы защитите нас, то мы будем ваши; но если вы предоставите нас на произвол судьбы, то мы сделаемся собственностью Самнитов. Итак рассудите, кому будут принадлежать силы Кампании — вам или Самнитам. Вы, Римляне, должны служить защитниками и покровителями всех угнетенных; но те имеют особенное право на вашу помощь, кто попал в беду, желая защитить ближнего и несоразмерив свое расположение к нему со своими силами. По-видимому, мы сражались за Сидицин, а на самом деле за нас самих, видя неумеренное стремление Самнитов жить насчет других народов. Мы понимали, что хотя пожар начался и с Сидицин, но огонь не замедлит дойти и до нас. И теперь Самниты разве мстят за причиненное им оскорбление? Нет, они только рады поводу к войне. Если бы только думали они о мести, а не о грабительском присвоении чужого, то разве им мало, что они два раза поразили наши легионы, первый раз на полях Сидицинов, а второй на наших собственных? Неужели они так глубоко оскорблены, что они не насытились нашею кровью, пролитою в двух сражениях. Притом они опустошили поля наши, загнали у нас множество пленных и большие стада скота, предали огню наши села, огнем и мечом разорили все и оставила одни развалины. Неужели всего этого недостаточно для их мщения? Нет! Они не насытили своей алчности; она влечет их к завоеванию Капуи; они хотят или разорить окончательно этот прелестный город, или присвоить его себе. Но пусть лучше. Римляне, достанется он вам за ваше благодеяние, чем будет для них наградою за их злодейства. Мы знаем, что в вас имеем дело с народом, который не откажется от войны, если она справедлива. Впрочем, мы того мнения, что дело обойдется без войны, если только вы сделаете вид, что хотите нам помочь. Самниты презирают нас; но пренебрежение их не простирается на вас. Римляне, достаточно вам прикрыть нас тенью вашей помощи: а за тем все, чем мы будем сами, что будет нам принадлежать, все отдаем вам. Для вас будут возделываться нивы наши; для вас будет существовать наш город: вы нам будете заместо богов домашних, вторыми родителями и построителями нашего города. Ни одной колонии вашей не будет, которая бы превосходила нас верностью и повиновением. Достопочтенные сенаторы, употребите в защиту нашу ваше имя, славное непобедимостью и прикажите нам надеяться, что Капуя будет спасена. Если бы вы знали, какое множество людей разного сословия провожало нас, когда мы шли сюда! Все, кто остались дома, только воздают обеты и проливают слезы. Сенат и народ Кампанские, жены наши и дети, теперь исполнены ожидания. Все они стоят за воротами домов своих — мне кажется я их вижу отсюда, как они не сводят глаз с дороги сюда ведущей, дожидаясь в страхе и нетерпении нас и принесенного нами от вас ответа. В одном случае он дарует нам безопасность, победу, жизнь и свободу; в другом же — но закрываю глаза на страшные последствия. Только помните, что мы или будем вашими друзьями и союзниками, или вовсе перестанем существовать.»
31. Когда послы удалились и сенаторы стали подавать голоса, то, хотя для каждого очевидны были выгоды присоединения одного из обширнейших и богатейших городов Италии и вместе области его, знаменитой своих плодородием и, так сказать, житницы народа Римского; однако уважение к святости договоров восторжествовало над расчетами, и сенатское определение состоялось такого рода: «сенат вас, Кампанцы, признает заслуживающими помощь с его стороны; впрочем, он хочет оставаться с вами в дружественных отношениях так, чтобы это не было ко вреду прежде заключенных им союзов. Римляне с Самнитами связаны мирными договором; а потому они помогут обнажить меч на Самнитов — это значило бы попрать святость клятв и вооружить против себя богов бессмертных. Одно, что они могут сделать для Кампанцев без нарушения договора с Самнитами, это — отправить к этим последним, как союзникам и друзьям, послов и просить, чтобы они не делали Кампанцам насилия.» На это главный посол сказал (такое поручение дано ему было дома): «Итак, если вы не хотите нас и наше достояние защитить от обиды и насилия, то защитите по крайней мере свою собственность. Мы вручаем во власть сената и народа Римского весь народ Кампанский, город Капую, все наши земли, храмы богов, все, что составляет наше достояние по законам божеским и человеческим. Отныне, если мы будем терпеть какое оскорбление, то оно будет нанесено вам в лице нас ваших подданных.» Сказав это, послы пали в слезах на колени в притворе сенатского здания, протягивая руки с мольбою к консулам. Сенаторы были тронуты, видя перед глазами такой поразительный пример непостоянства счастия. Народ, еще недавно столь могущественный, исполненный гордости и предававшийся одним наслаждениям, народ, союза и защиты которого еще недавно искали соседние племена, до того упал духом и силами, что добровольно отдавался в подданство другому народу. С таким оборотом дела сенат Римский стал иначе смотреть на него: было бы постыдно народу Римскому не защитить от обиды своих подданных, а со стороны Самнитов было бы несправедливо теснить народ, принявший подданство Рима, им союзного. А потому положено — тотчас отправить послов к Самнитам; послам велено: «объявить Самнитам о желании Кампанцев, об ответе, данном им сенатом, который внушен одним расположением к Самнитам и наконец о том, что Кампанцы отдались в подданство Рима. А потому Самниты, помня о дружественном союзе с Римом, пусть оставят в покое его подданных, и пусть не входят с оружием в руках в земли, которые отныне сделались достоянием Рима. Если же ласковые слова не произведут действия, то послы должны были объявить Самнитам от имени сената и народа Римского, чтобы они отныне не вступались в город Капую и область Кампанскую.» Самниты не только дали самый грубый ответ послам Римским, объявив им напрямик, что они будут вести войну, но даже правительственные лица, вышед из сената, в присутствии послов Римских, позвали начальников войск, и отдали им приказание немедленно сделать вторжение в область Кампанскую.
32. Когда послы принесли такой ответ в Рим, то сенат, отложив все прочие дела, занялся этим одним. Тотчас отправлены к Самнитам Фециалы — просить удовлетворения по установленному обряду; не получив его, объявили они Самнитам войну. Сенат определил немедленно предложить этот вопрос на обсуждение народного собрания. По его распоряжению оба консула тотчас вышли из города с войском: Валерий двинулся в Кампанию, а Корнелий в область Самнитов. Первый стал лагерем у горы Гавра, а другой у Сатикулы. На встречу Валерию явились легионы Самнитов; они были того мнения, что главная тяжесть войны обрушится на эту сторону. Вместе с тем тут действовало и ожесточение против Кампанцев, которые, как поспешно готовы были сами подавать помощь другим, так скоро и сами умели находить её. Увидя лагерь Римский, воины Самнитов требовали от вождей немедленно сигнала к сражению, утверждая, что Римляне с таким же успехом подадут помощь Кампанцам, с каких те содействовали Сидицинам. Валерий медлил несколько дней, пробуя силы неприятелей в больших схватках; наконец, приготовясь к решительному бою, он счел нужным предварительно сказать несколько слов своим воинам; он им внушал: «чтобы ни новая местность, ни новый неприятель, которого они видят перед собою, не внушали им страха. Чем далее с оружием в руках зайдут они от Рима, тем народы, с которыми они будут иметь дело, менее знакомы с военным искусством. Поражение Сидицинов и Кампанцев пусть не дает им преувеличенного понятия о доблести Самнитов. Каковы бы ни были силы и той и другой стороны, но которой нибудь из них следовало быть побежденное. Притом Кампанцы побеждены не столько открытою силою неприятеля, сколько собственною изнеженностью и роскошью. Притом два успеха, полученные Саммитами, могут ли идти в сравнение с длинным рядом побед народа Римского, который ими считает года своего существования. Все соседние с ним народы Сабины, Этруски, Латины, Герники, Эквы, Вольски, Аврунки испытали на себе силу Римского оружия. Галлы, разбитые в стольких сражениях, вынуждены были искать спасения на море и на кораблях. Воины должны, идя в сражение, сознавать свои собственные силы, храбрость и славу заслуженную на войне; но притом они должны обращать внимание и на характер своего вождя: может быть храбрый на словах, он сам чужд трудов военных, довольствуясь только красноречивыми словами поощрять других к подвигам. Или вождь сам умеет обращаться с оружием, постоянно находиться в первых рядах, и сам принимает деятельное участие в сражении. «Я хочу, воины — продолжал далее Валерий, — чтобы вы увлекались не словами моими, но примером, не учить только вас, но и быть образцом для вас хочу я. Если я третий раз избран консулом и приобрел великую военную славу, то все это заслужено мною собственно, все это стяжала мне эта правая рука, а не интриги и происки, первое средство аристократов к достижению честолюбивых целей. Было время, когда мог бы кто-нибудь еще миге сказать: «потому все это, что ты патриций и потомок тех, кому отечество обязано вольностью. В одном и том же году, и Рим имел первого консула, и избран он из этого семейства. А теперь консульство равно доступно и нам патрициям, и вам плебеям, и достается оно в награду истинной заслуги, а не одной знатности происхождения. А потому, воины, для каждого из вас доступна высшая награда высокой доблести. Если, по воле богов, вы дали мне новое прозвище «Корва», и тем как бы забыли старинное, присвоенное нашей фамилии, прозвание Публиколы, то, что касается до меня, я никогда не забуду ни его, ни обязанностей, которое оно на меня налагает. Всегда и везде, на войне и в мирное время, в частной жизни и в отправлении должностей как важных, так и незначительных, буду ли я трибуном или консулом, но всегда во время всей моей службы консулом, я первою обязанностью имею — уважать во всем народ Римский. Теперь, призвав на помощь богов бессмертных, пойдем на бой, который нас ожидает, и первая победа над Саммитами да будет и самою полною.»
33. Валерий был весьма любим своими воинами. Он делил самые низкие труды с последним из своих воинов. Во время военных игр он принимал участие наравне с прочима воинами, и состязался с ними, как со сверстниками, в быстроте, ловкости и силе. И успех, и поражение он встречал с одинаковым неизменным расположением духа. Ни к кому не обнаруживал он презрения, а каждого считал себя достойным. Добрый и благосклонный в поступках, он в словах умел поддержать свое достоинство, не оскорбляя никого. Но что более всего правилось в консуле народу, так это то, что он те же добродетели, которыми заслужил консульство, показывал и в отправлении должности. Все войско, ободренное словами любимого вождя, с необыкновенным усердием выступило из лагеря. Сражение началось при равных почти с обеих сторон условиях что редко бывает: и та и другая исполнена была сознания и уверенности в собственных силах, и имела уважение к противнику. Самниты воодушевлены были недавними подвигами и двумя победами, одержанными в самый краткий промежуток времени. Римляне надеялись на четырехсотлетнюю свою военную славу и на победу, сроднившуюся с Римом от его основания. Но и та, и другая сторона были озабочены, имея перед собою противника, с которым еще не испытали сил. Самая битва показала храбрость обеих сторон: при первой схватке долго ни та, ни другая не уступала; консул, видя, что открытою силою нельзя сломить неприятеля, хотел привести его в замешательство, и с этою целью приказал коннице произвести атаку на передние ряды неприятеля. Но и конница ничего не могла сделать; как о каменный оплот, удар её сокрушился о стойкость неприятельской пехоты, и она без пользы вертелась в тесном месте между обоими строями, не будучи никак в состоянии проложить себе дорогу в середину неприятельских рядов. Понимая, что надобно употребить последние усилия, консул, прискакав к передним рядам и соскочив с коня, обратясь к воинам, закричал: «воины! это наше дело — пехоты, а не конницы. Смотрите на меня, я пойду вперед и мечом открою себе дорогу среди неприятелей и вы, бросясь вперед, беспощадно убивайте всех, кто попадется на встречу, и вы увидите, как разредеет этот лес копий, который густою массою стоит перед вами.» Сказав это, консул приказал коннице удалиться на фланги, и таким образом очистить легионам дорогу к неприятелю. Консул впереди всех бросился на неприятеля, и убил первого попавшегося ему на встречу. Воодушевленные примером вождя и счастливым началом им сделанным, воины Римские с неописанным ожесточением бросились на неприятеля. Самниты упорно держались на своей позиции, хотя более получали ран, чем сколько сами их наносили. Долго продолжался страшный бой; кучи тел лежали около знамен Самнитских, но никто из неприятелей не помышлял о бегстве; одна смерть могла сломить их непобедимое упорство. Римляне, чувствуя уже усталость и видя, что дня остается немного, как бы вне себя в исступлении гнева собрав последние силы, бросились на неприятеля. Наконец он не выдержал и, уступая мало-помалу, стал склоняться к бегству. Рассеянных неприятелей частью брали в плен, частью убивали. Войско Самнитов было бы все истреблено, если бы наступление ночи не остановило последствий нашей победы. Римляне сознавались, что еще не имели дела со столь упорным неприятелем. Самниты на вопрос: что их после столь упорного сопротивления наконец побудило к бегству? — отвечали: «что они видели, как у Римлян глаза горели каким-то неестественным огнем, лица были искажены бешенством, и вообще они воображали иметь дело с толпою безумных; это обстоятельство более, чем что-либо другое, вселило в них ужас.» Самниты и доказали это не только исходом боя, но и тем, что они в течение ночи поспешно удалились. На другой день Римляне овладели оставленным неприятелем лагерем. К ним явились толпы Кампанцев с изъявлениями радости и благодарности за избавление от Самнитов.
34. Впрочем победа эта едва не была омрачена большим поражением. Консул Корнелий, выступив из Сатикулы, неосторожно завел войско в ущелье, выходившее в глубокую долину, по обе стороны занятое неприятельскими войсками и не прежде заметил консул неприятеля, грозившего ему с окружавших высот, как когда уже невозможно было возвратиться назад с безопасностью. Между тем как Самниты для нападения поджидали, чтобы все наше войско вошло в теснину, военный трибун П. Деций увидал, что самое значительное возвышение, господствовавшее над неприятельскою позициею, не занято неприятельскими войсками; он понимал, что, недоступное для тяжеловооруженных войск, оно без труда может быт занято легкими. А потому, обратясь к обробевшему консулу, он сказал: «Видишь ли ты, А. Корнелий, это возвышение, господствующее над неприятельским лагерем? в нем вся наша надежда на спасение, если мы поспешим овладеть этим возвышением, которое Самниты забыли занять в каком-то безрассудном ослеплении. Дай мне только вооруженные копьями первые ряды одного легиона; с ними я займу эту высоту. Тогда ты смело иди вперед, спаси себя и все войско. Неприятель не посмеет тебя преследовать, видя, что мы всякую минуту будем готовы ударить ему в тыл с возвышенного места; а если тронется с места, то к своей гибели. Что касается до нас, то нас спасет счастие народа Римского и наша собственная доблесть.» Осыпанный похвалами консула, Деций с вверенным ему отрядом тотчас двинулся вперед, скрытый от неприятеля извилинами ущелья и не прежде был замечен неприятелем, как когда приблизился к цели своего похода. Пораженный удивлением, обратя все внимание на движение Деция, неприятель дал время консулу выйти с войском на ровное место и самому Децию занять возвышение. Самниты в нерешительности двигались то туда, то сюда, понимая, что они сделали две ошибки разом. Преследовать консула — значило войти в то же ущелье, из которого он только что выбрался; атаковать Деция в занятой им выгодной позиции было опасно. Впрочем самое раздражение против тех, которые исторгли из их рук победу, которую они считали почти верною, и притом близость Дециева отряда, побудили неприятеля обратить все силы против него. Самниты то хотели окружить войском со всех сторон холм, занятой Децием, и таким образом отрезать его от войска консула, то намеревались проложить себе путь для преследования нашего войска, уже вышедшего в равнину. Ночь застала неприятеля в нерешительности, что делать. Деций всю надежду в случае нападения неприятеля, которого он ожидал с часу на час, полагал в том, что будет сражаться с возвышенного места. С удивлением видел он, что неприятель и не атакует его и в случае, если он отказался от этого намерения вследствие невыгодной для себя местности, не принимает мер к тому, чтобы обнести его рвом и валом, и таким образом отрезать ему возможность уйти. Позвав к себе сотников, Деций сказал: «что за незнание военного дела или леность со стороны неприятеля? Удивляюсь, как эти люди одерживали победы над Сидицинами, или Кампанцами. Вы видели, как они, не зная, на что решиться, то двинутся вперед, то возвратятся назад в лагерь. Они и не начинают еще работ, между тем как они успели бы уже нас обнести окопами. Но и мы, если останемся здесь долее, чем сколько нужно было, будем походить на них. Теперь, пока еще светло, пойдем осмотрим, в каких местах расставят они посты и где удобнее мы можем проложить себе путь.» За тем Деций, в простой солдатской одежде, чтобы неприятель не мог признать в нем вождя, в сопровождении сотников, одетых то же как простые воины, осмотрел все, что было нужно.
35. Расположив сторожевые отряды, Деций отдал приказание всем прочим воинам: «чтобы по сигналу военной трубы, которая даст знать о смене вторых караулов, они все в полном вооружении стеклись к нему.» В глубокой тишине, исполняя приказание Деция, явились к нему воины. Деций стал говорить следующее: «то же молчание, которое теперь вы соблюдаете, должны вы хранить и тогда, когда я стану говорить и ваше согласие не высказывать по обыкновению военными кликами. Когда и выскажу вам свое мнение, то те, которые его одобрят, пусть в молчании перейдут на правую сторону. Дело решится тем, на чьей стороне будет больше голосов, теперь, выслушайте мои мысли: в настоящее время вы окружены неприятелем, но не вследствие нашего поражения или оплошности. Мужеством заняли вы этот пост; нужно мужество, чтобы уйти отсюда с честью. Приходом вашим сюда вы спасли прекрасное войско народа Римского; теперь вам надлежит спасти вас самих уходом отсюда. Достойно вас будет — спасти многих, тогда как вас немного, и теперь спастись самим одними собственными силами без чьего либо содействия. Вы уже видите, с каким неприятелем имеете вы дело. Вчерашний день он имел случай истребить все наше войско, но не воспользовался им по своей недеятельности и нерешительности. Не прежде заметил он о существовании столь важного возвышения, как когда уже оно было в наших руках. Столь превосходными силами он не остановил нас, горсть воинов, в нашем движении. Имея довольно еще времени, чтобы нас на этом холме обнести окопами, он этого не сделал. Если вы обманули неприятеля и играли им, когда он бодрствовал; то теперь остается вам насмеяться над ним, когда он будет предаваться сну; одно это остается вам сделать для полного его унижения. Дела наши в таком положении, что мне остается не советь давать как поступить, а указать вам на необходимость действовать. Не то вам нужно теперь обсудить — оставаться здесь или двинуться отсюда. Вспомните, что судьба оставила нам только одно оружие и дух, помышляющий об одной брани; а потому нам остается умереть с голоду и жажды, если мы будем опасаться меча более, чем сколько это прилично мужам и Римлянам. Вследствие этого нам остается одно средство к спасению — проложить себе отсюда дорогу мечом. Это можем мы сделать или днем, или ночью — хотя последнее вернее. Почему знать, может с наступлением дня неприятель, который теперь только телами своими окружает занятой нами холм, обнесет нас со всех сторон валом и рвом? Притом, если ночь самое благоприятное время действовать; то этот час ночи есть самый лучший. Вы теперь собрались по сигналу второй смены стражи, а в это время самый глубокий сон смыкает обыкновенно вежи смертных. Итак идите, соблюдая молчание, если неприятель нас не заметит; если же он почувствует ваше приближение, то вы испугайте его громкими криками. Последуйте только за мною, за кем привыкли вы следовать. То же счастие, которое привело нас сюда, укажет нам дорогу и отсюда. Кому из вас мой совет кажется спасительным, то те все пусть перейдут на правую сторону.»
36. Все до одного воины перешли на правую сторону, и последовали за Децием через неприятельские посты, выбирая преимущественно те места, где не было караулов. Уже прошли они до половины неприятельского лагеря, когда один воин, наткнувшись на щит заснувшего часового, произвел стук его разбудивший. Встав он, разбудил соседа, а тот еще других; но и, проснувшись, они не знали что подумать и кто это, соотечественники или неприятели, и если Римляне, то Дециев ли это отряд, или консул со всем войском проник в их лагерь. Деций, чтобы не оставить неприятелю времени обдуваться, велел воинам своим испустить обычные воинские клики. Тогда страх поразил неприятеля, еще не совсем опомнившегося от глубокого сна; а потом он не успел ни взяться за оружие, ни воспротивиться Децию, ни преследовать его. Таким образом он, пользуясь смятением и замешательством неприятеля, со своим отрядом, избивая попадавшихся на встречу неприятелей, благополучно достиг до консульского лагеря. Уже он был в безопасном месте, и ночь еще не прошла; тогда Деций сказал своим воинам: «Воины Римские! Приветствую вас, и благодарю за оказанное вами мужество. Ваш поход на возвышение и возвращение оттуда покроют вас славою в самом отдаленном потомстве. Но славные подвиги должны совершаться среди белого дня, и вам не прилично со столь достохвального похода возвратиться в лагерь консула под мраком ночи. Итак спокойно дождемся дня на этом месте.» Слова Деция были охотно исполнены его воинами. Лишь только рассвело, Деций послал гонца в лагерь консула с известием о своем приходе. Прибытие гонца привело в движение весь лагерь. По сигналу, данному трубою о том, что невредимо возвратились те, которые за спасение целого войска добровольно подверглись неминуемой опасности, все воины вышли из консульского лагеря с изъявлениями радости на встречу тех, кого они называли своими избавителями. Они поздравляли их с благополучным возвращением, осыпали их похвалами, благодарили богов за оказанную ими милость, а Деция не знали как и величать достойным образом. Деций вошел в лагерь со своим отрядом, с почестями триумфа. Внимание всех было обращено на него и трибун удостоился чести наравне с консулом. Когда Деций со своим отрядом подошел к преторию, консул велел звуком трубы собрать воинов, и когда они собрались, начал говорить речь в честь достохвального подвига Дециева. Но Деций сам его остановил, говоря, что не надобно терять времени действовать против неприятеля; а потому консул, следуя совету Деция, решился немедленно ударить на неприятелей, находившихся еще под влиянием испытанного в прошедшую ночь страха и рассеянных отдельными отрядами около холма. Деций предполагал, и не без основания, что даже некоторые неприятельские отряды разошлись по горам для его преследования. Легионам отдано немедленно приказание взяться за оружие; они вышли из лагеря, и так как разъезды наши уже хорошо успели познакомиться с местностью, то двинулись прямою дорогою к неприятелю. Они застали его врасплох, не ожидавшего нападения. Рассеянные воины не успели ни собраться вместе, ни взяться за оружие, ни искать убежища за лагерными окопами. Беспорядочными толпами загнали наши легионы неприятеля в его укрепления и, пользуясь его замешательством, тотчас их взяли приступом. Военные клики Римлян огласили холм и принудили неприятеля бежать с занятых им постов. Большая часть неприятелей бежала, не видев в глаза Римлян. Те же, которые были загнаны в лагерь (числом около тридцати тысяч) все истреблены; а лагерь отдан воинам на разграбление.
37. По счастливом окончании и этого военного дела, консул, перед собранием воинов, не только окончил начатую им речь в похвалу Деция, но и украсил её еще новыми подробностями. Кроме других военных даров, он дал ему золотой венок и сотню быков, в том числе одного особенной красоты, белого, тучного, с позолоченными рогами. Воины, сопровождавшие Деция в его поход, получили впредь навсегда двойной порцион хлеба, и на этот раз по два быка, и по две верхние одежды каждый. Воины легионов, желая присоединить свою награду к определенной консулом надели, при громких кликах всего войска, на голову Деция венок из травы, какой обыкновенно дается за взятие города. Другой точно такой же венок поднесен Децию воинами его отряда. Воины легионов дали воинам, сопровождавшим Деция в его походе, каждый от себя, по фунту муки и по секстарию вина. Все это исполнено войнами с восторгом при громких и единодушных кликах, знаках общего одобрения. Третье сражение с Самнитами произошло у Суессулы. Войско Самнитов, разбитое М. Валерием, собралось с силами; в подкрепление ему пришел весь цвет Самнитской молодежи и, собрав последние усилия, оно решилось еще раз попытать счастия. Гонцы из Суессулы в страхе дали знать в Капую о приближении неприятеля; а жители Капуи поспешили пригласить на помощь консула Валерия. Он двинулся поспешно, оставив все тяжести в лагере, под прикрытием сильного отряда и, приблизясь к неприятелю, остановился лагерем, заняв очень мало под него места. Дело весьма понятное потому, что, хотя конница и сопровождала консула, но не было других вьючных животных и толпы прислужников. Войско Самнитов немедленно расположилось в боевой порядок, ожидая нападения. Видя же, что Римляне не идут к нему на встречу, Самниты сами двинулись к их лагерю. Они увидали наших воинов на окопах, а от своих разъездов узнали о необширности нашего лагеря. Заключая из этого о самой малочисленности нашего войска, Самниты громкими кликами требовали, чтобы их вели к нашему лагерю; они хотели засыпать рвы и срыть насыпь. Такой безрассудный поступок неприятеля, если бы он был приведешь в исполнение, окончил бы войну одним ударом; но вожди сдержали горячность воинов. Многочисленность неприятелей делала подвоз припасов для них затруднительным, и как они долговременным пребыванием у Суессулы и в этом мест в ожидании боя истребили все запасы и начали чувствовать недостаток в продовольствии, то вожди их придумали, пользуясь бездействием Римлян, отправить часть войска для фуражировки. Они рассчитывали, что между тем наши воины, имевшие при себе лишь столько хлеба, сколько могли принести на своих плечах, останутся совершенно без продовольствия. Консул, видя, что неприятель рассеялся по полям, оставив только небольшой отряд для прикрытия лагеря, сказал краткое увещание воинам и повел их на приступ неприятельского лагеря. Он его взял при первом воинском клике и натиске: более неприятелей погибло захваченными в палатках, чем у лагерных ворот и на окопах. Взяв лагерь, консул велел взятые у неприятеля военные значки снести в одно место, и оставил здесь для обережения два легиона, заказав им строжайшим образом до его возвращения не предавать лагерь разграблению. За тем консул двинулся вперед с войском, потребляя рассеянных по полям Самнитов, которых посланная вперед конница загоняла как бы сетью. Неприятели в страхе, не имея места для сбора, не знали ни куда деваться, ни куда бежать, в лагерь или далее, и погибали готовою жертвою нашего войска. Робость и бегство неприятелей были таковы, что найдено брошенных ими до сорока тысяч щитов, хотя число убитых неприятелей было много меньше. Военных значков найдено и принесено к консулу с теми, которые взяты в лагере — до ста семидесяти. За тем консул возвратился в неприятельский лагерь, и отдал его на разграбление своим воинам.
38 Такой счастливый результат компании этого года побудил Фалисков, дотоле имевших с Римлянами только перемирие просить о дружественном союзе. Да и Латины, уже приготовившие было войска, обратили свое оружие вместо Римлян на Пелигнов. Слава этих счастливых событий не ограничилась Италиею. Карфагеняне прислали послов в Рим поздравить сенат и народ Римские с победами и поднести в дар Капитолийскому Юпитеру для хранения в его храм золотой венок в 20 фунтов весом. Оба консула удостоились почестей триумфа при входе в Рим; за ними следовал Деций, покрытый славою и наградами. Воины в простых стихах, сложенных в честь обоих консулов, имя Деция ставили наравне с их именами. Потом выслушаны были в Сенате послы Суессулан и Кампанцев. И те, и другие просили, чтобы к ним посланы были вооруженные отряды для обережения их от набегов Самнитов. Желание послов удовлетворено. Уже в то время пребывание воинов в соблазнительной Капуе, было гибельно для военной дисциплины. Предавшись наслаждениям разного рода, они забыли об отечестве, и задумали было преступный умысел лишить Кампанцев их города и области тем же злодейством, которым предки тех некогда присвоили их от древних обитателей страны. Воины Римские толковали промеж себя: «что не совсем несправедливо будет поступить с Кампанцами по примеру, ими самими же прежде показанному. Да и на каком основании Кампанцы должны владеть плодороднейшею частью Италии и городом достойным быть её столицею, а не то войско, которое своим потом и кровью отстояло и область и город Кампании от Самнитов? С чем это сообразно, что их подданные живут в изобилии всего, что не только нужно для жизни, но и делает ее приятною, а они, обессилев от трудов военных, должны обрабатывать неблагодарную почву в нездоровом воздухе, или в Риме быть жертвою ростовщиков, делающихся час от часу ненасытнее.» Такие речи высказывались на тайных сходках; но еще общего заговора не было, когда узнал об этом новый консул К. Марций Рутил. Ему Кампания досталась по жребию: а другой консул К. Сервилий остался в городе. Узнав все подробно от трибунов и наученный долговременною опытностью (он был в четвертый раз консулом и кроме того был диктатором и ценсором), что в подобных случаях надобно ослабить силу негодования воинов не крутым противоречием, но медленностью и выжиданием. С этою целью консул распространил слух, что и на следующий год войско будет зимовать в тех же городах. Мысль о восстании, родясь в Капуе, проникла во все города, где стояли наши войска. Видя еще много времени перед собою для исполнения своих замыслов, воины на этот раз остались спокойными.
39. Консул, по случаю наступления летнего времени, перевел войска на другие квартиры и, видя, что со стороны Самнитов все спокойно, он счел за нужное поочистить войско удалением из его людей самых беспокойных: одних под предлогом, что они выслужили свой срок, других за дряхлостью или слабостью сил. Некоторые были усланы для фуражировки. Сначала консул отсылал в Рим отдельных воинов, но потом стал отправлять туда и целые когорты под предлогом, что они провели зиму далеко от Рима и не могли заняться собственными делами. Другие были отсылаемы под предлогом военных надобностей, и таким образом мало-помалу удалены почти все принимавшие главное участие в заговоре. Консул и претор, остававшиеся в Риме, всех присылаемых другим консулом под разными предлогами удерживали в городе и не отпускали назад. Сначала воины, не понимая в чем дело, охотно возвращались домой. Но видя, что из посланных никто не возвращается назад и что отсылаются в Рим только те, которые зимовали в Кампании и из них принимавшие особенное участие в заговоре, воины сначала дивились этому, но потом поняли, что их намерения открылись, и вследствие того пришли в ужас. «Теперь — толковали они промеж себя, начнутся следствия, судебные преследования, тайные казни отдельных лиц. Теперь-то приходится нам терпеть на себе жестокий и несправедливый произвол консулов и патрициев.» Находившиеся в лагере воины, видя, что консул искусно удалил главных зачинщиков заговора, тайно сообщали друг другу свои предположения об этом. Одна когорта, находившаяся близ Анксура, остановилась у Лавтул в теснине между морским берегом с одной и горными возвышениями с другой. К ней примыкали все те дороги, по которым шли воины, которых консул под разными предлогами, как мы выше объяснили — отсылал в Рим. Число воинов этого отряда быстро росло и чтобы представлять собою настоящее войско, не доставало только вождя. Нестройною толпою, грабя по дороге, эти воины пришли в Альбанскую область и остановясь лагерем под горою, где некогда была Альба-Лонга, обнесли его укреплениями. Окончив их, остальное время дня они провели в совещании о том, кого избрать главным вождем: из находившихся на лицо они никому вполне не доверяли: «да и из Рима — так говорили они меж собою — кто к нам пойдет? Кто из патрициев или из простолюдинов решится подвергнуться столь явной опасности или кому можно вполне доверить дело войска, вынужденного к безрассудному поступку несправедливым с ним обращением?» И на другой день продолжались бесплодные рассуждения об этом предмете. Тут несколько воинов, возвратясь из грабительского похода, сказали, что Т. Квинкций, забыв о Риме и честолюбии, живет в своем поместье в Тускуланской земле. Он был родом патриций и со славою подвизался на военном поприще; но, охромев вследствие раны, полученной в ногу, он навсегда удалился в деревню, забыв о честолюбии и общественной деятельности форума. Услыхав имя, воины тотчас вспомнили того, к кому оно относилось и решились непременно, худо ли будет, хорошо ли, сделать его своим начальником. Впрочем мало было надежды, чтобы Квинкций добровольно решился последовать за ними; а потому решено было употребить и средства насилия. Ночью проникли в загородный дом Квинкция люди, за ним посланные. Пробудясь от сна, Квинкций должен был избирать одно из двух, или власть и честь с одной стороны, или с другой стороны в случае отказа неминуемую смерть. Таким образом почти насильно войны увлекли за собою Т. Квинкция в лагерь. По прибытии, его тотчас провозгласили императором. Квинкций не успел еще опомниться от страха, когда воины облекли его всеми знаками почестей этого сана, и приказали вести их к городу. Более по собственному побуждению, чем по приказанию вождя, воины схватили знамена и двинулись к Риму; они достигли восьмого милевого столба по дороге, именуемой ныне Аппиевою. Не остановились бы они тут в дальнейшем своем движении к городу, если бы не услыхали, что на встречу их приближается войско под начальством диктатора. Им назначен М. Валерий Корв, а предводителем всадников Л. Эмилий Мамерцин.
40. Лишь только оба войска сошлись, как узнали значки и оружие друг друга, и мгновенно, при мысли об отечеств, взаимное ожесточение угасло. Еще не привыкли граждане проливать кровь друг друга и кроме внешних еще не ведали войн; отпадение и удаление от своих казалось самой крайнею степенью возмущения. Не только вожди, но и простые воины искали случая видеться и переговорить друг с другом. Квинкцию уже надоело обнажать меч и за отечество, а не говоря против него. Корв любил всех граждан и воинов, а особенно тех, которые сражались под его знаменами; в таком расположении духа оба вождя свиделись. Когда воины противной партии узнали Корва, то они встретили его не с меньшим почтением, как его собственные воины. Среди всеобщего молчания Валерий стал говорить следующее: «Воины! отправляясь в поход, молил я богов бессмертных, наших общих заступников, и просил у них как милости, чтобы они, вместо победы над вами, дозволили мне возвратиться, примирив вас с отечеством. Довольно уже было и еще представится случаев стяжать военную славу; а теперь мир и доброе согласие всего дороже. Исполнение того, чего просил я от богов бессмертных, зависит от вас: вспомните только, что вы теперь расположились лагерем не в земле Самнитов или Вольсков, но на почве Римской области. Взгляните на эти холмы — они вам родные; войско, которое вы видите перед собою, состоит из ваших сограждан; а я ваш консул: под моим предводительством и моим счастием в прошлом году вы два раза поразили легионы Самнитов, взяли приступом два их лагеря. Воины, я — М. Валерий Корв; знатность моего рода старался я показать над вами благодеяниями, а не высокомерными поступками. Не участвовал я ни в одном оскорбительном законе, или строгом сенатском определении. В исправлении должности я строже к самому себе, чем к подчиненным. Но если бы кому должны вскружить голову знатность происхождения, подвиги, почести и уважение, ими заслуженное, то мне по преимуществу. С самого рождения я так себя вел, так высказался с хорошей стороны, что, сделавшись 23-х лет от роду консулом, я мог выместить свое раннее величие не только на простом народе, но и на патрициях. Но когда я сделался консулом, позволил ли я себе, не говоря уже на деле, но и на словах, что-либо лишнее против того, что я сделал и говорил, будучи еще трибуном военным. Так я вел себя в продолжении двух консульств; в таком же расположении духа занимаю теперь должность диктатора с неограниченною властью. Поверьте мне, что я чувствую к вам — ужасаюсь, сказать в настоящее время врагам отечества — не менее расположения, сколько и к тем воинам, которые составляют мое войско. Я не обнажу меча против вас, пока вы сами этого не сделаете. Пусть с вашей стороны будет дан первый сигнал к бою; пусть вы первые испустите военные клики и произведете нападение. Вам пришло в голову то, о чем не дерзали и помыслить отцы ваши, и деды: — первые, когда удалились на Священную гору, вторые — когда заняли Авентинский холм. Вы дождетесь, что к вам, как некогда к Кориолану, выйдут на встречу из города убитые горем с распущенными волосами жены ваши и матери. И тогда легионы Вольсков остановились, имея только вождем Римлянина; а у вас неужели достанет духу продолжать воину столь противоестественную? Т. Квинкций! Обращаюсь к тебе, по собственному ли ты желанию, или против воли здесь находишься и прошу тебя, буде дойдет дело до сражения, удались в задние ряды, даже больше чести тебе будет бежать и обратить тыл перед согражданами, чем обнажить меч против отечества. Но если дело идет о примирении, то с честью займи первое место и будь спасительным орудием к восстановлению взаимного согласия между гражданами. Изложите ваши справедливые требования, да лучше вам уступить и что-нибудь лишнее, чем доводить до печальной необходимости проливать кровь друг друга.» Т. Квинкций, растроганный до слез, обратясь к своим, сказал: воины, что касается и до меня, то, если я еще могу быть на что-нибудь полезным — во всяком случае лучшим буду вождем вашим в мирных переговорах, чем на воине. Что вы слышали сейчас, то говорил не Самнит и не Вольск, но Римлянин; то, воины, ваш консул, ваш законный начальник. Счастие вам служило под его начальством; зачем вам испытывать его против вас и других вождей, менее снисходительных и миролюбивых? но сенат именно вручил власть человеку, который достоин наиболее вашего доверия и готов обнаружить к вам всевозможную снисходительность. Из этого видите вы, что и те желают мира, которые больше вашего могут рассчитывать на победу. Чего же нам остается желать? Не лучше ли не слушать лживых и обманчивых советников — гнева и раздражения, вверить нас самих и наши надежды человеку, уже не раз оправдавшему на деле ваше доверие.»
41. Воины Квинкция единодушным криком изъявили одобрение на его слова; тогда он, вышед вперед, объявил диктатору, что войско его изъявляет совершенную покорность ему — диктатору и молил его взять под свою защиту дело бедных граждан с тою же прямотою и справедливостью, которые он привык употреблять при ведении общественных дел: — за себя же он, Квинкций, не боится; его лучшая защита — сознание собственной невинности. Но воинов нужно обеспечить распоряжением со стороны сената, которое уже не раз было делаемо в пользу простого народа, а теперь должно быть применено к легионам: «чтобы никто впредь не ставил в вину им возмущение.» Похвалив Квинкция за его образ действий, диктатор успокоил умы его воинов, и поскакал в город. Тут, с согласия сената, он предложил народному собранию в Петелинской роще, и народ утвердил закон: «чтобы никому из воинов теперешнее возмущение впоследствии не было ставимо в вину " Не ограничась этим, диктатор просил у граждан как милости собственно для себя, чтобы отныне они ни в шутку, ни серьезно никого не попрекали последними событиями. Кроме того постановлено военным законом, и с клятвою, что ни одного воина имя не может быть вычеркнуто из списков без его согласия. Притом постановлено, что кто был военным трибуном, не может быть вождем рядов (ordiuis ductor). Инсургенты требовали этого против П. Салония, который попеременно через год был то трибуном военным, то первым сотником, ныне известным под названием начальника первого рядя (primi pili). Воины были раздражены против Салония за то, что он был ожесточенным противником их замыслов; чтобы не быть их невольным соучастником, он бежал из Лавтул. Впрочем сенат не соглашался на требование войска относительно Салония. Он явился сам в сенат, и умолял сенаторов не жертвовать его честолюбию спокойствием государства; а потому сенат и в этом согласился с желанием воинов. Только одно требование их не было исполнено: сетуя на всадников, за то, что они отказались принять участие в восстании, воины требовали убавить у них жалованье (а они в это время выслужили тройное).
42. Некоторые писатели относят к этому же времени то, что трибун народный, Л. Генуций, предложил народному собранию закон об уничтожении роста; а другими законами, будто бы к этому же времени относящимися относится: чтобы одно и то же лицо той же должности не могло занимать в другой раз ранее, как по прошествии десяти лет; чтобы одно и то же лицо не могло занимать двух должностей в одно и то же время, и чтобы оба консула могли быть из простого народа. Если действительно утверждение всех этих законов относится к этому времени, то это показывает, что силы восстания были весьма значительны. Но показанию других летописей, Валерий не был назначен диктатором, но все дело устроилось через консулов; восстание началось не вне Рима, но в самом Риме раздраженная чернь взялась за оружие. Потом она вломилась ночью не в загородный дом Т. Квинкция, но в городе в дом К. Манлия и, схватов его насильно, сделала своим вождем; потом, вышед из города, возмутившаяся чернь остановилась у четвертого милевого столба в уклепле6нном месте. Не вожди заговорили первые о примирении; но воины обеих сторон, уже расположась в боевой порядок, узнали друг друга и приветствовали: со слезами на глазах подали они руки друг другу и бросились обнимать один другого. Тогда консулы, видя, что воины вовсе не расположены к битве, обратились к сенату с предложением о необходимости примирения. Таким образом положительно из показаний древних писателей можно извлечь только одно: что было возмущение, и что оно окончено мирными средствами, без пролития крови. Слух об этих внутренних несогласиях и важная, начатая Римлянами, война с Самнитами, поколебали некоторые народы в их верности союзу с Римлянами. Не только Латины уже давно замышляли измену; но Привернаты сделали набег на земли Римских колоний — Норбы и Сетии — и опустошили их.

Книга Восьмая

1. Консулами были назначены К. Плавтий во второй раз и Л. Эмилий Мамерцин. Жители Сетии и Норбы прислали в Рим, давая знать об измене Привернатов и о вреде, причиненном их набегом. Получено известие, что войско Вольсков, во главе которого находятся Антиаты, остановилось у Сатрика. И та, и другая война поручена по жребию Плавтию. Двинувшись сначала против Привернатов, он немедленно вступил с ними в бой и без труда поразил их, а город взял приступом. Он возвратил его Привернатам, но две трети полей у них отнял. Оттуда Римское войско, увенчанное победою, двинулось к Сатрику против Антиатов. Здесь произошло упорное и кровопролитное сражение, стоившее больших потерь обеим сторонам. В этот день победа не склонялась ни на чью сторону: сильная гроза развела сражающихся. Впрочем Римляне чувствовали в себе достаточно сил, чтобы на другой день продолжать бой; но Вольски, находя потерю свою в первый день весьма значительною, не хотели в другой раз подвергаться опасности и ночью, как бы побежденные, поспешно удалились в Анций. бросив за собою всех раненных о значительную часть обоза. Множество неприятельского оружия найдено как на поле битвы, так и в лагере. Консул сказал: «что он их обрекает в жертву Матери Луе " Потом он опустошил неприятельскую область до морского берега. Другой консул, Эмилий, двинулся с войском в Сабельскую землю: нигде не нашел он неприятельского лагеря, и не встретил Самнитов в открытом поле. Между тем как он огнем и мечом опустошал их земли, к нему явились послы Самнитов с просьбою о мире. Консул отослал их в сенат: когда они туда явились и получила позволение говорить, то далеко не с тем высокомерием как прежде, они просили даровать им мир и позволение разведаться по своему с Сидицинами. «Тем справедливее будет исполнить их, Самнитов, просьбы, что они искали союза с народом Римским тогда, когда дела их были в цветущем положении, а не так как Кампанцы в крайности. Взялась же они за оружие против Сидицинов, своих закоренелых врагов, никогда не бывших друзьями народа Римского. Сидицины не искали, как Самниты, дружбы народа Римского и, как Кампанцы, его защиты и не могут сослаться ни на какой договор с народом Римским.
2. Претор Ти. Эмилий доложил сенату о просьбе Самнитов, и сенат определил возобновить с ними союзный договор. А потому претор дал следующий ответ Самнитам: «Не Римлян вина, если бывший между обоими народами союзный договор нарушен; впрочем, если Самниты не желают более вести войну, то и народ Римский не имеет ничего против возобновления с ними союзного договора. Что же касается до Сидицинов, то Римлянам нет до них дела, и они не отнимают у Самнитов добрую волю вести войну или заключать мир по их Самнитов усмотрению.» Заключен союзный договор, и по возвращении послов Самнитских домой, консул тотчас вывел войско из земли Самнитов, получив жалованье войску на год и провианту на три месяца. Это все выговорил консул, как условие перемирия, данного им Самнитам до возвращения послов. Самниты тоже войско, которое действовало против Римлян, обратили против Сидицинов, и надеялись в самом скором времени овладеть неприятельским городам. В такой крайности Сидицины предложили Римлянам принять их подданство; но сенат отверг просьбу Сидицинов, как слишком позднюю и вынужденную крайностью. Тогда Сидицины отдались в подданство Латинам, которые уже стояли под оружием. И Кампанцы приняли участие в этой войне против Самнитов. Ожесточение против них даже пересилило чувство благодарности за услуги, оказанные им Римлянами. Таким образом составилось огромное войско, во глав которого стояли Латины. Оно вошло в область Самнитов, и не столько вреда причинило оно им в открытом бою, сколько опустошением их области. Латины, хотя и имели верх в происходивших стычках, но, не желая долее испытывать счастие, они наконец вышли из неприятельской земли. Этим временем Самниты воспользовались для того, чтобы отправить послов в Рим. Они, явясь в сенат, жаловались, что, находясь в союз с Римлянами, они терпят тоже самое, что и когда были во вражде с ними и весьма униженно просили: «чтобы Римляне удовольствовались тем, что вырвали у них из рук готовую победу над Сидицинами и Кампанцами и не допускали их Самнитов сделаться жертвою народов, известных своею трусостью. Если Латины и Кампанцы признают над собою власть Римлян, то пусть Римляне прикажут им оставить Самнитов в покое; если же они вышли из повиновения, то пусть они усмирят их оружием.» На это дан послам Самнитов неопределенный ответ. Совестно было признаться, что Латины уже более нам не повинуются, да и опасно прямым ответом вынудить их действовать против нас открыто: что касается до Кампанцев, то как они отдались Римлянам в подданство, а не одним только союзным договором с ними связаны, то их волею или неволею заставят Римляне оставаться в покое. А по союзному с Латинами договору не отнята у них воля вести войну по их усмотрению.»
3. Такой ответ Римлян и не успокоил Самнитов (они из него не поняли, как Римляне станут действовать), а Кампанцев вовсе оттолкнул страхом наказания. Что же касается до Латин, то они стали смелее действовать, видя, что Римляне как бы позволяют им все. Вследствие этого Латины неоднократно имели между собою совещания под предлогом ведения войны с Самнитами; но на самом деле. главные сановники Латипов тайно обдумывали войну с Римлянами. Кампанцы изъявили готовность принять участие в войне против тех, кого недавно считали своими избавителями. Впрочем неприятель скрывал до времени свои замыслы; он хотел прежде, чем действовать против Римлян, усмирить Самнитов, чтобы не оставить врага в тылу у себя. Но слух об этом заговор проник в Рим через некоторых частных лиц из неприятелей, имевших знакомых и приятелей в Рим. Сенат приказал консулам, хотя срок служения их еще и не истек, отказаться от должности для того, чтобы ввиду столь важной, грозившей отечеству, опасности заблаговременно выбрать новых консулов. Сочли неприличным и дурным предзнаменованием выборы новых консулов произвести через прежних, власти которых сделан ущерб; а потому назначены были временные правители. Их было двое: М. Валерий и М. Фабий. Консулами они избрали Т. Манлия Торквата в третий раз, и П. Деция Мура. В этом году, по достоверным, дошедшим к нам известиям, Александр, царь Эпира, пристал с флотом к берегам Италии. Нет сомнения, что если бы эта война сначала сопровождалась успехом, то она дошла бы и до Римлян. К этому же времени относится деятельность Александра Великого. Сын сестры Александра, Эпирского царя, он в другой части света остался непобедимым; но завистливая судьба рано пресекла дни его. Римляне, хотя вполне были убеждены, что народы Ллтинского племени совершенно от них отпали; но под видом, будто бы они озабочены интересами Самнитов, а не своими собственными, пригласили в Рим десять старейшин для объявления им воли народа Римского. У Латин тогда были два претора: Л. Анний, из Сетии, и Л. Нумизий, из Цирцей; и тот и другой происходили из Римских поселений. Не только Сигния и Велитры и эти колонии Римлян, но и Вольски возбуждены были ими к начатию войны. Старейшины были вызваны поименно; для каждого было ясно, по какому делу они вызываются. А потому старейшины Латинов, прежде чем отправиться в Рим, созвали собрание, объявили, что их вызывает сенат Римский и просили совета, что отвечать в деле, о котором непременно будет рассуждение в Риме.
4. По этому поводу высказаны были разные мнения. Выслушав их, Анний стал говорить следующее: «Хотя я сам предложил собранию рассуждение о том, какой ответ понесем мы в Рим; но по моему сущность дела заключается в том, как мы будем действовать, а не в том, что мы станем говорить. Не трудно будет найти слова высказать нам образ действий если только мы уясним себе его. Если мы по прежнему станем сносить иго невыносимого рабства под предлогом союза с Римлянами, обеспечивающего нам по-видимому одинаковые с ними права, то нам остается, предоставив Сидицинов на волю судьбы, исполнять приказания не только Римлян, но и Самнитов, и на их требование отвечать, что мы беспрекословно положим оружие. Но если хотите наконец пользоваться правами вольности, если союз и дружба с Римлянами не пустые слова, если они обеспечивают и тому и другому народу равные права, если мы одной крови с ними (в чем прежде стыдно было сознаться, тем в настоящее время можно гордиться), если на правах союзников пользуются они нашим войском, которое консулы их употребляют в дело при ведении войн нераздельно со своим, то почему же не уравнять между нами все права? Почему же не быть одному консулу из Латин? Часть власти должна принадлежать тем, чья часть сил. Конечно, для нашей гордости народной не слишком приятно признать Рим главою Лациума, но долговременное терпение наше сделало это необходимым. Если же вы когда помышляли о разделе власти с Римлянами, о пользовании на деле правами вольности, то теперь именно предстоит вам случай действовать, случай, приобретенный и вашею доблестью и милостью к вам богов бессмертных. Отказав в присылке вспомогательного войска, вы хотели испытать терпение Римлян. Да и можно ли было сомневаться, что закипят они гневом при виде нарушения нами условия, свято с нашей стороны выполняемого в течение более двух сот лет. Но они снесли это оскорбление, как оно им ни было прискорбно. Мы вели сами от себя войну с Пелигнами. Римляне, не дозволявшие прежде нам обнажать меч в защиту наших пределов, равнодушно смотрели и на то, что мы вели войну, не спросясь их. Мы приняли под свое покровительство Сидицинов, заключили союзный договор с Кампанцами, отпавшими от Римлян, собираем войска и готовимся к войне против их союзников Самнитов, они все это знают и остаются в бездействии. Откуда же явилась у Римлян такая умеренность и скромность, так мало согласная с их прежним образом действий, если не от сознания их сил и наших. От верных людей я знаю, что Римский сенат на жалобы против нас, Самнитов, дал такой ответь, который показал, что они сами считают нас нисколько от них независящими. Итак воспользуйтесь случаем настоять на том, на что право Римляне уже самим своим молчанием признают за вами. Может быть кто другой побоится это высказать; то я, по крайней мере, беру на себя все это объявить во всеуслышание сената и народа Римского перед самым Юпитером, невидимо присутствующим в Капитолие — и сказать: «буде желают они, чтобы оставалась их союзниками и друзьями, то пусть один консул и часть сената будут из Латинов.» Анний не только самоуверенно советовал это, но и брал все на себя. Слова его приняты были громкими криками одобрения и ему дано полномочие высказать сенату и народу Римскому требования Латинов.
5. По прибытии депутации от Латинов, сенат принял ее в Капитолие. Консул Т. Манлий от лица сената Римского объявил старейшинам Латинским, чтобы они прекратили неприязненные действия против Самнитов, как союзников народа Римского. Тогда Анний отвечал с такою гордостью, которая прилична не послу, защищенному народным нравом, но скорее победителю, который с оружием в руках проник в Капитолий: «Пора бы тебе, Т. Манлий, и вам, сенаторы, отказаться от мысли повелевать Латинами, которые теперь на верху могущества и силы: мы победили Самнитов, а Сидицинов и Кампанцев приняли в наш союз, к которому примкнули и Вольски. Даже ваши собственные поселения предпочли союз с нами вашему. Но, так как вы не хотите отказаться от притязаний власти, которым не соответствуют более ваши силы, то мы, хотя и можем оружием отстоять права наши на независимость, но помня узы крови, нас связывающие, хотим предложить вам справедливые условия, как равный равному, без обиды вам, ибо богам бессмертным угодно было уравнять наши силы. Одного консула выбирайте вы. Римляне, а другого избирать предоставьте нам Латинам; сенат пусть будет составлен пополам из старейшин того и другого народа. Да будет из нас один народ, одно общее отечество. Пусть столица будет у нас одна, и имя одно ваше, потому что надобно же и с нашей стороны сделать какую-нибудь уступку. Пусть к общему нашему благу будет здесь наше отечество, и отныне все мы будем Римляне.» Анний нашел соперника по себе в Т. Манлие, отличавшемся неукротимым характером. Вне себя от гнева, он закричал, что если бы и нашло такое безумие на сенаторов, чтобы они согласились принимать законы от Сетниского уроженца, то он придет в сенат, опоясанный мечом, и собственною рукою заколет первого Латина, которого увидит в месте заседаний сената. Обратясь к изображению Юпитера, Манлий заключил так: «Внемли, Юпитер, нечестивым речам, внимайте Закон и Правда! Потерпишь ли ты, Юпитер всемогущий, как бы уступая силе, чтобы в твою священную ограду входили иноземные консулы и сенаторы? Таков ли был договор, Латины, заключенный с предками вашими Альбанцами сначала царем Римским Туллом, а потом Л. Тарквинием? Или вы уже забыли о сражении у Регилльского озера? Изгладилось совершенно из вашей памяти воспоминание о вами потерпенных поражениях и о благодеяниях, вам нами оказанных?»
6. Вслед за консулами высказывали свое негодование и сенаторы. Когда и те, и другие в своих речах часто упоминали о богах, как о свидетелях и мстителях нарушенных Латинами договоров, то Анний с презрением отозвался о Юпитере Римском. В гневе бросился Анний из храма; вышед на крыльцо, он от излишней поспешности споткнулся на ступеньке и покатился вниз, где так сильно ударился головою о камень, что пришел в беспамятство; а некоторые писатели утверждают даже, что испустил дух, но я с достоверностью этого утвердить не могу. Равно и того, будто когда было упомянуто о нарушенной святости договоров, то сделалась страшная гроза. Все это может быть и справедливо, и может быть придумано весьма кстати для изображения гнева богов. Торкват, которому сенат дал поручение проводить и отпустить послов, увидя лежащего Анния, воскликнул так, что его равно слышно было и патрициям, и простому народу: «по делом; боги заступились за правду! По истине, есть божество и ты, великий Юпитер, существуешь! Не втуне мы в этой священной ограде нарекли тебя отцом богов и людей. Почему вы, Квириты, и вы, почтенные сенаторы, медлите браться за оружие, видя благоволение богов бессмертных? Также легионы Латинов устелют землю телами своими, как видите вы посла Латинов распростертого здесь.» Народ высказал на речь консула свое одобрение громкими кликами, и пришел в такое одушевление, что если бы послов Латинских не провожали по приказанию консула Римские сановники, то он в ослеплении гнева не уважил бы в них народного права. Сенат со своей стороны изъявил согласие на войну. Консулы с двумя набранными войсками, двинулись через область Марсов и Пелитов; к ним примкнуло войско Самнитов и их союзников. Тут обоим консулам во сне явилось видение; предстал муж необыкновенного роста и слишком величественного для смертных вида и сказал: «одно из враждебных войск должно лечь все жертвою богам подземным и матери земли, а другого только главный вождь. Победа будет на стороне того народа, чей военачальник обречет на жертву теням легионы врагов, и себя вместе с ними.» Консулы рассказали друг другу свои ночные видения, и положили принести жертвы для умилостивления богов и отвращения их праведного гнева, а вместе и для того, чтобы по внутренностям жертв удостовериться в справедливости ночного видения. Ответы гадателей подтвердили религиозные опасения консулов. Тогда они призвали всех легатов и трибунов, и объявили им волю богов для того, чтобы добровольная смерть консула во время боя не провела в ужас наши легионы. Между собою консулы условились, что чья часть войска станет первая уступать неприятелю, тот консул пусть обречет себя за народ Римский Квиритов. Притом на военном советь положено: во время настоящей войны возобновить во всей силе всю строгость прежней военной дисциплины. Нужно было принять особенные меры именно потому, что война была с Латинами; а они переняли у Римлян все их военные учреждения и языком, нравами, вооружением не представляли ни какой разницы. Их сотники, трибуны и воины сколько раз служили вместе с нашими в одних отрядах и занимали одни караулы. А потому, в предупреждение могших быть ошибок и замешательства, консулы объявили, чтобы никто из воинов сам по себе не вступал в бой с неприятелем.
7. В числе начальников конных отрядов, которые были разосланы для исследования местности, находился Т. Манлий, сын консула. Он со своим отрядом приблизился так к неприятельскому лагерю, что от ближайшего неприятельского поста был ближе, чем на полет стрелы. Там находились Тускуланские всадники под начальством Гемина Меция, человека знаменитого и знатностью происхождения и мужеством. Он, видя Римских всадников, узнав впереди ехавшего консульского сына (знатнейшие лица обоих народов постоянно водили между собою дружбу, и хорошо знали друг друга) и сказал ему: «так одним только конным отрядом Римляне хотят сразиться с Латинами и их союзниками? Что же делают оба консула и два их войска?» — Они придут еще во время — сказал Манлий — и с ними явится и сам Юпитер, свидетель и мститель нарушенных вами договоров, на которого наша главная надежда. Кажется довольно сражались мы с вами у Регилльского озера. Да здесь мы сделаем вам не очень приятными вашу встречу и столкновение с нами.» Тогда Гемин, на коне приблизясь несколько к Манлию, сказал ему: «не хочешь ли в ожидании дня, когда вы устремите на нас все ваши силы, пока сразиться со мною, и исход нашей встречи покажет, во сколько Латинский всадник превосходнее Римского.» Молодой Манлий принял вызов или вне себя от гнева, или стыдясь отказаться, или наконец следуя неизбежному року, забыв запрещение, сделанное обоими консулами и волю отца, Манлий слепо бросился на бой, почти равно пагубный для него и в случае поражения и в случае победы. Всадники с обеих сторон несколько отъехали в сторону, чтобы быть простыми зрителями единоборства. Оба противника на оставленной для них части поля, бросились на конях на встречу друг друга. Когда они ударили друг в друга копьями, то копье Манлия проскользнуло по вражескому шлему; а копье Метия по гриве коня. Обернули они снова коней и съехались: Манлий первый привстал на стременах и метким ударом вонзил копье между ушей коня противника. Раненный конь стал на дыбы и сбил с себя седока. Когда Метий хотел привстать, опираясь на копье и щит, Манлий ударом копья (оно от шеи прошло сквозь ребра) пригвоздил его к земле. Потом он снял оружие с противника и в сопровождении товарищей, радовавшихся его успеху, возвратился в лагерь. Пришед к преторию, где находился отец и не зная, что ему будет награда или наказание, Манлий сказал: «Отец мой! Чтобы все по истине знали, что я происхожу от твоей крови, я, будучи вызван неприятелем на бой, умертвил его и приношу сюда взятую с него добычу.» Услыхав это, консул отвернулся от сына и тотчас велел звуком трубы созвать воинов. Когда они стеклись в большом числе, то консул перед собранием их сказал сыну следующее: «Ты, Манлий, пренебрег и власть консульскую и волю отца, вопреки нашему повелению, ты сразился сам по себе без спросу с неприятелем, и тем нарушил уставы военной дисциплины, которые составляют основу нашего могущества. Этим ты поставил меня в печальную необходимость выбирать одно из двух: пожертвовать или тобою, или благом отечества. Но лучше ты получи достойное наказание за твое ослушание, чем отечество будет страдать безвинно за тебя. Ты будешь хотя грустным, но вместе и спасительным для молодежи примером. В твою пользу говорит мне и врожденное чувство любви к детям, и самый твой подвиг, к которому ты увлечен был ложным понятием о чести и непреоборимою жаждою воинской чести. Но или ты смертью должен запечатлеть святость консульских приказаний, или они на будущее время останутся пустыми словами без исполнения. Да и ты сам, если в тебе есть сколько-нибудь моей крови, должен сознаться, что наказать тебя необходимо для восстановления уважения к военной дисциплин, нарушения которой ты подал пагубной пример. Ликтор, возьми привяжи его к столбу.» Вне себя от страху и удивления, слушали воины столь жестокие слова, боясь не только что роптать, но даже перевести дыхание точно так, как бы секира ликтора угрожала всем им. Таким образом, среди всеобщего молчания, совершилась казнь молодого Манлия. Но когда голова его отлетела и кровь омочила землю, то громкий вопль негодования раздался по всему лагерю. Как бы вне себя воины не щадили не только жалоб, но и проклятий для жестокосердого консула. Покрыв тело юноши отнятою им у неприятеля добычею, которая ему так дорого стала самому, воины со всевозможными почестями предали его огню на костре, сооруженном вне вала. А название Манливых приказаний не только в то время, но и в последствии осталось навсегда для означения жестоких приказаний, как памятник общего против них омерзения.
8. Впрочем строгость наказания спасительно подействовала на воинов, сделав их послушнее. Не только караулы стали бдительнее, и воинские посты везде деятельнее исполняли свою обязанность, но и когда дело дошло до сражения, то и там страх, внушенный строгостью консула, принес большую пользу. Война эта совершенно представляла вид междоусобной: Латины ничем не отличались от Римлян, только уступали им в возвышенной доблести духа. Сначала у Римлян были в употреблении щиты, называемые клипеи, но с того времени, как войско стало получать жалованье, оно заменило клипеи — скутами. Прежде войско строилось в боевом порядке сплошною массою на подобие Македонской Фаланги; по потом стали располагать побатальонно (manipuli); а наконец разбивали войско на множество порядков или рот. Порядок состоял из шестидесяти воинов, двух сотников и одного знаменосца. Первую линию в боевом порядке составляли так называемые гастаты, разделенные на пятнадцать батальонов, стоявшие друг от друга в небольшом расстоянии. При каждом батальоне (manipulus) находмлось двадцать легковооруженных воинов, а прочие были снабжены скутами. Легковооруженные имели при себе только копье и гезу. Обыкновенно эта первая линия состояла из молодых людей, только начавших военную службу. Вторая линия, так называемых принципов, заключавшая, также как и первая, пятнадцать батальонов, состояла из воинов более зрелого возраста, отличавшихся красотою и отделкою оружия. Принципы также все носили скуты. Воины, составлявшие эти тридцать батальонов, назывались антепиланами, потому что под значками стояли еще другие пятнадцать порядков; из них каждый порядок делился на три отделения: каждое из них называлось примопил (primumpilum) и состояло из трех взводов (vexillum). Взвод заключал в себе сто восемьдесят шесть человек. Первый извод обыкновенно состоял из триариев, воинов опытных и заслуженных, уже доказавших на деле свою храбрость. Второй взвод состоял из рорариев, воинов, уступавших первым как в силе, так и в воинской доблести; а третий из акцензов, воинов, на которых всего менее надеялись, и потому они были в самом заднем ряду. Когда войско было расположено таким образом, то обыкновенно гастаты первые начинали бой. Если гастаты не в состоянии были своим натиском опрокинуть неприятеля, то они отступали в интервалы линии принципов, которые ускоренным шагом выдвигались вперед. Тогда принципы вступали в бой, а гастаты оставались позади их. Между тем триарии оставались недвижно под своими значками, левую ногу выставив вперед, прикрыв левое плечо щитами, а копья вонзив в землю перед собою остриями кверху. Они представляли собою живую стену покрытую щетиною из копий. Если и принципы действовали безуспешно, то они мало-помалу отступали к триариям. Отсюда выражение: «дело дошло до триариев» в означение, что оно принимает опасный оборот. Тогда триарии выдвигались вперед, приняв в свои интервалы гастатов и принципов, и потом, сомкнув свои ряды в сплошную массу, отчаянно (другой надежды не оставалось) нападали на неприятеля. Обыкновенно тот приходил в замешательство: он полагал преследовать по-видимому бегущих, и вдруг пред ним являлась, как бы из земли вырастала, новая масса неприятелей еще свежих и как бы более многочисленных. Обыкновенно набираемы были четыре легиона; каждый из них состоял из пяти тысяч пехотинцев при трехстах всадников. Обыкновенно столько же давали Латины вспомогательного войска. На этот раз они были нашими врагами. Войско свое они расположили в боевой порядок совершенно по образцу нашего. Не только взвод со взводом, все гастаты с гастатамп, все принципы с принципами; но каждый сотник знал, что будет иметь дело с сотником, если только не перемешаются ряды. Между триариями и с той, и с другой стороны, было по примипилу: Римлянин не слишком сильный телом, отличался храбростью и знанием военного дела. Латин вместе с чрезвычайною силою отличался испытанною воинскою доблестью. Оба знали друг друга потому, что постоянно водили первые ряды. Так как Римлянин не слишком доверял своим силам, то еще в Риме консулы ему позволили избрать себе в помощники сотника, который помигал бы ему в защите от назначенного ему врага. Этот молодой человек, встретясь во время боя с Латинским сотником, одержал над ним победу. Сражение между Римлянами и латинами происходило почти у подошвы горы Везувия, на пути к Везерису.
9. Консулы Римские, еще не выводя войска на поле сражения, принесли жертвы. В той, которую заколол Деций, верхняя часть печени оказалась, по осмотру гадателя, как бы надрезанною с одной стороны; во всех других отношениях жертва была приятна богам. Манлий принес жертву с полным успехом. — «И прекрасно — сказал Деций — если моему товарищу жертва удалась.» Устроив войско в боевой порядок, описанным выше, консулы вывела его в поле. Манлий начальствовал правым, а Деций левым крылом. Сначала обе стороны не уступали друг другу в силах и сражались с равным мужеством; но скоро, на левом крыле Римлян гастаты, не выдержав натиска Латинов, отступили к принципам. Видя расстройство своего крыла консул Деций громким голосом призывает М. Валерия: «Валерий — сказал он, время прибегнуть к помощи богов. Ты, как служитель общественного богослужения народа Римского, сказывай мне слова, которыми я, повторяя их за тобою, обреку себя за легионы.» Первосвященник велел ему надеть на себя тогу претексту, накрыть ею голову и держась рукою за подбородок, а ногами стоя на стреле, говорить за ним следующее: «Ян, Юпитер, Марс отец, Квирин, Беллона, Лары, божества Новенсильские, божества туземные, высшие силы, располагающие и нашею участью и врагов наших, божества царства подземного, Тени — поклоняясь вам, молю вас, ниспошлите вашу милость, на которую я надеюсь — пошлите силу и победу народу Римскому Квиритов; а на врагов народа Римского Квиритов обратите ужас, робость и смерть. Вот, что я высказал на словах; теперь на деле я обрекаю себя за народ Римский Квиритов, за войско, легионы и союзников народа Римского Квиритов, а легионы вражеские и их союзников обрекаю вместе с собою подземным божествам Теням и Земле.» Помолясь таким образом, Деций отправил ликторов к Т. Манлию предупредить его, что он Деций уже обрек себя за легионы; а сам в Габинском препоясании, вооружась, вскочил на коня и бросился в самую густую толпу неприятелей. Обеим сторонам казался он чем-то сверхъестественным — с неба ниспосланною очистительною для умилостивления богов жертвою, которая должна была гибель от своих отвратить на врагов. Грозное появление Деция сначала смутило только первые ряды Латинов, но вскоре расстройство не замедлило распространиться по всему их войску. Куда ни устремлялся Деций, то заметно неприятель приходил в ужас и оцепенение, как бы оглушенный небесным громом. А где он пал покрытый стрелами неприятелей, то там, на большое пространство кругом, телами их была устлана земля, и остальные обратились в бегство. А Римляне, освободясь от религиозных опасений, как бы только тут получив приказание действовать, перешли к наступлению и начали жаркий бой. Даже рорарии выбегали вперед из-за антепиланов, и помогали гастатам и принципам. Триарии, опустясь на правое колено, безмолвию ожидали приказания консула, чтобы вступить в дело.
10. Бой продолжался, и Латины в некоторых местах сражались с успехом вследствие численного перевеса сил. Консул Манлий, узнав о поступке своего товарища, слезами и похвалами воздал должную дань столь славной его кончине. Хотел было он уже ввести в дело триариев, но потом обдумал, что лучше их поберечь под самой исход сражения; а вместо того приказал акцензам, составлявшим задние ряды, выступить наперед. Увидя их и полагая, что это наши триарии, Латины и своих ввели в дело. Триарии Латинов утомились в упорном бое, и копья свои частью изломили, частью притупили, но сбили наших и считали сражение конченным. Тогда консул, обратясь к триариям, сказал: «Время вступить в дело вам, со свежими силами против утомленных. Помните же об отечестве, родителях ваших, женах и детях. Не забудьте, что консул пал для того, чтобы доставить вам победу.» Тогда триарии выступили вперед, сверкая оружием; они приняли в свои интервалы антепиланов, и громкими воинскими кликами поразили Латинских принципов, не ожидавших видеть перед собою свежие силы неприятеля. Только первые ряды его противоставили некоторое сопротивление; но наши триарии не замедлили сломить их, поражая неприятелей копьями прямо в лицо. Прочие батальоны неприятельские, находившиеся назади, почти не оказали сопротивления, как бы безоружные, и победа триариям не стоила почти никаких потерь. Побоище же неприятелей было так велико, что из его войска едва ли уцелела четвертая часть. Войско Самнитов, стоявшее в боевом порядке несколько поодаль у подошвы горы, много содействовало к приведению Латинов в ужас. Никакого сомнения не было ни в нашем войске, ни в союзном, что главная честь победы принадлежала консулам. Один на себя одного принял весь гнев и угрозы богов, и пал искупительною жертвою за войско и отечество. Другой показал такое мужество и вместе знание военного дела, что не только Римляне, но и Латины сознавались, что победа должна непременно принадлежать той стороне, которой вождем был Т. Манлий. Остатки разбитого Латинского войска бежали в Минтурны. По окончании боя, лагерь неприятельский взят и воины наши умертвили там многих неприятелей, особенно Кампанцев. Наступление ночи не дало в этот день найти тело Деция; а на другой день оно отыскано, заваленное неприятельскими стрелами, окруженное множеством неприятельских трупов. Похороны отправлены с честью, достойною великой его смерти; а товарищ прославил его память речью. Считаю не лишним присоединять здесь то, что консулу, диктатору и претору дозволяется, когда он обрекает на жертву легионы неприятелей, обречь вместо себя кого либо из граждан Римских, находящегося в списке воинов. Если обреченный умирает, то значит жертва принята; если же остается в живых, то вместо него изображение человека в семь футов вышины или, и больше, зарывается в землю и над ним приносится очистительная жертва. Сановнику Римскому по месту, где зарыто такое изображение, проходить не дозволяется. Если же консул, или диктатор, или претор хочет сам своею особою обречься за войско; то он поступает так, как Деций. Если же он останется в живых, то он не может участвовать более в совершении ни общественного, ни домашнего богослужения. Оружие свое он может пожертвовать Вулкану, или и другому какому божеству вместе с жертвою или другим даром. Стрела, на которой произносит консул, или диктатор, или претор слова обречения, не должна попадаться в руки неприятелей; если же каким-нибудь образом случится это, то в очищение надобно принести Марсу большую жертву, состоящую из свиньи, овцы и быка.
11. Хотя память этих уставов божественных и человеческих, завещанных нам предками, изгладилась давно, уступов место новым, взятым из чуждых стран, обычаям; но я не счел излишним сохранить их здесь для потомства. Я передал их здесь именно в том виде и даже теми словами, которыми они дошли до нас из отдаленной древности. Некоторые писатели говорят, что Самниты пришли на помощь Римлянам уже по окончании боя, которого исхода они нарочно поджидали. К Латинам также вспомогательный отряд пришел было уже после поражения, истратив много времени в бесполезных рассуждениях. Уже часть войска со знаменами вышла было из города, как получено известие о поражении Латинов. Вследствие этого, войско возвратилось в город, тут претор, по имени Милионий, говорят, сказал: «немного мы прошли, а за малый конец пути придется дорого заплатить Римлянам!» Остатки Латинского войска, уцелевшие от боя, рассеялись, потом собрались в одну толпу, которая и нашла убежище в городе Вецие. Здесь главный вождь Латинов в их собрании говорил: «исход сражения для обеих сторон почти равный. И то, и другое войско понесло жестокие потери. Только одна слава победы досталась Римлянам, а на деле они понесли сильное поражение, и упали в духе, как побежденные. Один консул обрек себя на смерть и погиб, другой потерял сына, которого убийцею сам же был. Войско Римлян почти все истреблено; гастаты и принципы были разбиты, убийство распространилось не только впереди знамен, но уже и за ними. Одни триарии восстановили дело. Латинам не трудно пополнить понесенный убыток в людях либо из Лациума, либо из земли Вольсков; как Лациум, так и Вольски много ближе Рима. А потому самое лучшее будет с их стороны немедленно призвать молодежь Латинов и Вольсков, и со свежим войском снова двинуться к Капуе. Неожиданное появление их войска поразит ужасом Римлян, менее всего теперь готовых к сражению. Разосланы были к Вольскам и по земле Латинов письма, наполненные ложными известиями. Им без труда поверили те, которые сами не участвовали в сражении. Поспешно собралось войско, составленное на скорую руку. Консул Торкват встретил его у Трифана (место это находится между Синуессою и Минтурнами.) Не тратя времени на укрепление лагеря, консул приказал своим воинам свалить тяжести в кучу, и немедленно вступил в бой с неприятелем, который и разбит на голову. Поражение было до того полное, что когда консул с победоносным войском двинулся вперед для опустошения полей неприятельских, Латины, а вслед за ними Кампанцы, изъявили безусловную покорность. Лаций и Капуя должны были лишиться части полей своих. Поле Латинов вместе с Привернатским и Фалернское, принадлежавшее Кампанцам, то есть все земли по сю сторону Вултурна, разделены народу Римскому. По две десятины на гражданина отведено в земле Латинов, при чем три четверти пополнено из Привернатского поля; а по три десятины в Фалернском; третья часть прибавлена, принимая в расчет отдаленность места. Наказанию не подверглись Лауренты и всадники Кампанские, так как и те и другие оставались нам верными. Сенат определил возобновить с Лаурентами союзный договор: вследствие этого он возобновляется каждый год на десятый день после Латинских празднеств. Всадникам Кампанским даровано право Римского гражданства; в память этого они привесили медную доску с надписью в храме Кастора в Риме. Кроме того положено, чтобы народ Кампанский платил ежегодно на каждого всадника (их было тысячу шесть сот) по четыреста пятьдесят мелких монет (nummum).
12. Таким образом, когда война была окончена, и каждому по его заслугам сделано или награждение или наказание, Т. Манлий возвратился в Рим. Навстречу ему — как достоверно известно — вышли только старики. Для молодежи же он и тогда и в последствии всю остальную жизнь, был предметом ужаса и омерзения. Антиаты сделали набег на поля Остийские, Арденские и Солонийские. Консул Манлий не мог, по расстроенному здоровью сам вести эти войны и назначил диктатором Л. Папирия Красса, который в то время был претором; предводителем всадников он назначил Л. Папирия Курсора. Диктатор в походе против Антиатов не сделал ничего замечательного; он только простоял в их земле несколько месяцев. За этим годом, ознаменованным поражением стольких сильных и могущественных народов, славною смертью одного консула и хотя жестоким, но заслуживающим удивления поступком другого, последовал год, в котором консулами были Ти. Эмилий Мамерцин и К. Публилий Филон. Их действия были далеко не столь замечательны, как по отсутствию великих событий, так и вследствие характера консулов, думавших более о собственных интересах, чем о благе отечества и действовавших в духе партии. Латины взбунтовались, скорбя об отнятом у них поле. Консулы встретили их на Фенектанских полях и разбили. Честь этой победы принадлежала Публилию, и он принял покорность Латинских племен, потерявших в сражении цвет своего молодого поколения; а Эмилий повел свое войско к Педу. Жителей этого города защищали Тибуртинцы, Препестинцы и Велитернцы; пришли также к ним на помощь войска от Ланувия и Акция. В открытом поле Римское войско имело успех над неприятелем, но предстояло взять город неприятельский и примыкавший к нему лагерь союзников, предприятие, которое должно было стоить больших усилий. Консул, услыхав, что сенат в Риме товарищу его присудил почести триумфа, вдруг, не приведши войну к концу, отправился и сам в Рим предъявить свои права на триумф за победу над неприятелем, им недовершенную. Сенат, как и следовало, с негодованием видел такое неосновательное честолюбие консула и отказал ему в почестях триумфа, пока он не покорит Педум. Раздраженный этим, Эмилий остальное время консульства действовал, как самый беспокойный трибун народный, не щадя нападков на аристократию. Он не переставал в речах перед народом чернить сенат, в чем не находил противоречия со стороны другого консула, происходившего из простого народа. Поводом к обвинению сената было то, что поля, Латинское и Фалернское, разделены гражданам не совсем беспристрастно. Когда сенат, желая скорее положить конец власти консулов, ему враждебных, определил назначить диктатора для ведения войны с Латинами взбунтовавшимися снова, то Эмилий, в то время бывший председательствующим консулом, избрал товарища диктатором; а тот предводителем всадников Юния Брута. Диктаторство Публилия, происходившего из простого народа, ознаменовано было и ожесточенными речами против сената и изданием трех законов, весьма выгодных для простого народа: первый гласил, чтобы все Квириты участвовали в определениях народного собрания. Второй — чтобы сенат вперед утверждал все законы, предлагаемые на голоса граждан при подаче голосов по сотням, прежде собрания их. Третий — чтобы один цензор непременно был из простого народа, так как уже оба консула вместе могли быть из того же сословия. Сенат был того убеждения, что оба консула и диктатор внутренним распоряжением сделали более вреда, чем сколько приобрели военной славы и приумножили извне могущество государства.
13. В следующем году консулами были Л. Фурий Камилл и К. Мений. Сенат всеми силами настаивал, желая яснее показать упущение прошлогоднего консула Эмилия, чтобы новые консулы употребили все усилия против Педума и взяли его. Консулы, оставив все прочие дела, немедленно отправились в поход. Лаций находился в таком положении, что, не хотя оставаться в мире, не мог продолжать войну. Для неё у него не доставало сил; а мир казался ему тягостным вследствие потери части нолей. А потому Латины сочли за лучшее оставаться в городах, чтобы не дать Римлянам поводу к войне; в случае же, если бы Римляне осадили какой из их городов, тогда все Латины должны были поспешить ему на помощь. Впрочем Педуму подали помощь весьма немногие народы. Тибурты и Пренестинцы, поля которых были смежны с полями Педуна, пришли ему на помощь. Арицины, Ланувины, Велитерны, соединясь с Антиатами и Вольсками, шли было на выручку Педума, но неожиданно встречены у реки Астуры консулом Мением и им разбиты. Камилл у Педума имел бой с многочисленным войском Тибуртинцев и одержал над ним победу, стоившую впрочем большего напряжения сил. Во время самого сражения осажденные сделали вылазку; нечаянностью своею она произвела было тревогу в наших рядах; но Камилл тотчас отделил против неприятеля часть войска, не только опять втеснил его в город; но и в тот же день, когда поразил войско Педумцев и их союзников, взял приступом город. Вследствие этого успеха положено было совершенно покорить Лациум и для того овладеть всеми их городами, приступая к ним одни за другим. Консулы так и сделали, и окончательно принудили Латинов к покорности, взяв или приступом, или на капитуляцию все их города. Расставив гарнизоны, где было нужно, консулы отправились в Рим принять почести триумфа, определенные им по общему и единодушному приговору. Сверх того положено — почесть в то время еще редкая, поставить конные статуи консулов на форуме. Не приступая к произведению выборов на следующий год, Камилл счел нужным доложить сенату об участи Латинских народов; по этому предмету он сказал следующее: «Почтенные сенаторы, дело войны окончено в Лацие по милости богов бессмертных и храбростью наших воинов. Войска неприятелей разбиты у Педума и Астуры. Все города Латинов и у Вольсков Акций взяты нами, и в настоящее время заняты нашими гарнизонами. Теперь остается нам подумать о том, какими средствами упрочить навсегда мир с Латинскими народами, уже не раз поднимавшими против нас оружие. Конечно, по милости богов бессмертных, от вас зависит решение вопроса: существовать ли Лацию или нет. Остается вам решить средствами снисхождения или жестокости, хотите вы удержать Латинов навсегда в повиновении. Хотите быть неумолимыми против тех, которые отдались на волю вашу, — вы можете разорить весь Лаций и обширные пустыни будут там, откуда столько раз пользовались вы вспомогательным войском, оказавшим вам важные услуги. Или не хотите ли вы последовать лучше в этом случае примеру предков ваших, этим средством упрочивших могущество Рима — принятием побежденных в число его граждан. Таким образом и слава ваша будет велика, и отечество выиграет в силе и могуществе. Только та власть прочна, которою довольны подчиненные. Но как бы вы не решили теперешний вопрос, решайте его скорее. Целые народы, колеблясь между страхом и надеждою, ждут решения своей участи. Для вас лучше заботу эту спять с себя и успокоить умы, тревожимые беспокойством — или милосердием и прощением, или грозою наказания. Мы свое дело сделали, доставили вам возможность и все средства решить этот вопрос по вашему благоусмотрению. Теперь вы решайте так, как будет полезнее для вас и отечества.»
14. Сенаторы в общем одобрили предложение консула; но находя, что не все Латинские народы заслуживают одной и той же участи, а желая и награду и наказание соразмерить со степенью виновности каждого, поручили консулу доложить сенату о каждом народ отдельно. Вследствие этого о каждом состоялся отдельный декрет. Ланувинцам дано право гражданства и возвращено право богослужения с тем, чтобы храм и священная роща Юноны Хранительницы были общим достоянием и Ланувинов и народа Римского. Арицины, Номептаны и Педаны приняты в число граждан Римских, с теми же правами, как и Ланувины. Тускуланцам оставлено право гражданства, которое они получили прежде; за возмущение наказаны немногие главные его виновники. Велитернцы, некогда граждане Римские, наказаны строго: стены города разрушены, сенат уведен и велено им жить только по ту сторону Тибра. В случае, если кто из жителей Велитерна попадется на этой стороне, то он обязан заплатить пеню в тысячу асс, а до тех пор оставаться в оковах у того, кто его захватит. Поле сенаторов отдано новым поселенцам; по приписании их, Велитры приняли опять вид многолюдного города. В Антий послана также новая колония, но в число колонистов дозволено записываться и прежним жителям. У них отняты их длинные суда (галеры), запрещено плаванье по морю; но даровано право гражданства. Тибуртинцы и Препестинцы должны были лишиться части полей своих не столько за участие в последнем возмущении, которое они разделяли со всеми Латинами, сколько за то, что некогда, из ненависти к Римлянам, они призвали на помощь дикий народ — Галлов. Прочие народы Латинские были лишены нрава взаимных брачных союзов, торговли и собраний народных. Кампанцам, за верность их всадников, а Фунданам и Формианам за то, что по их землям всегда был готов свободный и безопасный путь Римскому войску, дано право гражданства, но без права подачи голоса. Куманцам и Суессуланам даны те же права, что и жителям Капуи. Корабли, взятые у Антиатов частью введены в верфи Рима, частью сожжены, а медными носами их украшена эстрада, сделанная на форуме, с того времени получившая название Ростр.
15. В следующем году, при консулах К. Сульпицие Ланге и П. Элие Пэте, царствовал мир и спокойствие, обеспеченные не столько силою оружия, сколько умеренностью и милосердием Римлян к побежденным. Тут произошла воина между Сидицинами и Аврунками. Последние, с тех пор как покорились консулу Т. Манлию, оставались постоянно в покое и потому тем с большим правом могли рассчитывать на помощь со стороны Римлян. Но прежде, чем консулы вывели войско из города (сенат определил подать помощь Аврункам) — пришло известие, что Аврунки от страху оставили город и с женами и детьми ушли в Суессу, которую укрепили (теперь она известна под названием Аврунки). Прежний же город их разрушен до основания Сидицинами. Сенат, негодуя на консулов, что они своею медленностью были причиною несчастья, претерпенного союзниками, определил назначить диктатора. Таковым избран К. Клавдий Регилленский; а начальником всадников К. Клавдий Гортатор. Но явились суеверные опасения относительно этого выбора, и гадатели объявили, что действительно произведен он неправильно; а потому диктатор и предводитель всадников сложили с себя должность. В том же году Весталка Минуция была заподозрена вследствие излишней её заботливости о собственной наружности; на нее сделал показание один раб. Ей велено по этому сначала не касаться более святыни и строже смотреть за своими рабами. Потом по суду она зарыта в земле живая у Коллинских ворот на так называемом поле преступления (получившем название именно от этого происшествия). В том же году сделан первым претором из простого народа К. Публилий Филон несмотря на сопротивление консула Сульпиция, который говорил, что не считает выбор действительным. Что же касается до сената, то он не слишком обратил внимание на этот выбор, будучи уже вынужден делить и более важные должности с простым народом.
16. В следующем году, при консулах Л. Папирие Крассе и Кезоне Дуилие, случилась война не опасная, но с народом, с которым у Рямлян еще не было неприязненных столкновений, а именно с Авзонами, у которых главный город Калес. Они действовали против нас вместе со своими соседями Сидицинами; в произошедшем сражении без большего труда войска обоих народов были разбиты, но близость города дала бегущим безопасное убежище. Несмотря на неважность этой войны сенат решился обратить на нее внимание и положить конец дерзости Сидицинов, которые постоянно или сами были зачинщиками войны, или помогали другим при её ведении, или служили поводом к неприязненным действиям. А потому сенат употребил все старания, чтобы консулом был избран М. Валерий Корв, величайший полководец того же времени; он избран консулом в четвертый раз. Товарищем Корва сделан М. Атилий Регул; а, чтобы не случилось ошибки, консулы просили поручить М. Валерию ведение войны с Сидицинами не в очередь. Получив победоносное войско от прежних консулов, М. Валерий двинулся к городу Калес, как средоточию войны. Неприятель, не оправившийся еще от ужаса первого поражения, обратился в бегство при первом воинском клике и натиске Римлян, и войско наше, преследуя бегущих, осадило город. Усердие и воинский жар наших воинов были таковы, что они хотели тотчас же броситься к стенам города с лестницами и взять его приступом. Но Корв не хотел подвергать их опасности, и предпочел действовать хотя медленнее, но вернее и надежнее. Приступлено было к правильным осадным работам: выведена терраса, устроены крытые ходы и придвинуты к стенам башни; но все эти работы остались по одному благоприятному случаю бесполезными. Один пленный Римлянин, М. Фабий, во время празднества, случившегося в городе, высвободился из оков и с помощью веревки, укрепленной к зубцу стены, спустился с неё вниз между производимых Римлянами осадных работ; он сказал Римскому вождю, что теперь-то время напасть на сонных врагов, отяжелевших вследствие объедения и пьянства. Город Авзонов взят так же легко и без труда, как и разбито войско их в открытом поле. В городе найдена огромная добыча; в Калесе оставлен гарнизон, а легионы консул отвел в Рим, где вследствие сенатского определения, получил почести триумфа. Чтобы и Атилия не совсем устранить от участия в воинской славе этой компании, положено было — обоим консулам вести войско против Сидицинов. А для управления наступавшими выборами по сенатскому определению назначен диктатором Л. Эмилий Мамерцин; предводителем всадников сделал он К. Публилия Филона. На выборах, состоявшихся под председательством диктатора, избраны консулами Т. Ветурий и Сп. Постумий. Хотя война с Сидицинами и не была еще приведена к концу; но, желая привязать простой народ благодеяниями, сенат определял разделить поселенцам из Римских граждан земли города Калес. Число их назначено две тысяча пятьсот человек; составлена комиссия из трех членов для раздела земли и отведения туда поселенцев; членами её были Кезон Дуилий, Т. Квинкций и М. Фабий.
17. Новые консулы, приняв войско от прежних, вошли в пределы неприятельские и опустошая область достигли самого города. Под стенами его собрано было огромное войско Сидицинов и по всему было заметно, что они решились отчаянно защищать свою независимость. Вследствие этого и слухов, что Самниты замышляют с нами войну, оба консула по сенатскому определению назначили диктатором П. Корнелия Руфина; а предводителем всадников был М. Антоний. Возникло сомнение в религиозном отношении насчет правильности их выбора, и потому они оба сложили с себя возложенные на них звания. Так как вслед за тем началось моровое поветрие, то всем уже казалось очевидным, что боги раздражены несоблюдением их священных обрядов. Вследствие этого назначено временное правление. Уже пятнадцатым правителем, М. Валерием Корвом избраны консулы А. Корнелий вторично и Кн. Домиций. Господствовало совершенное спокойствие извне и внутри, но достаточно было распространиться слуху о нашествии Галлов, чтобы произвести тревогу, вследствие которой назначен диктатором М. Папирий Красс, а предводителем всадников П. Валерий Публикола. Они произвели набор тщательнее, чем как обыкновенно бывало в случае войны с соседственными народами. Впрочем отправленные нарочно лазутчики донесли, что по их разведыванию со стороны Галлов не угрожает ни малейшей опасности. Относительно Самнитов было подозрение, что они уже второй год задумывают против нас войну; вследствие этого наше войско не было выведено из земли Сидицинов. Впрочем Самниты приняли сторону Луканов в войне против Александра Эпирского. Союзные войска обоих народов встретили этого царя, когда он выступил из Пэста. Александр в произошедшем сражении остался победителем; он заключил мир с Римлянами; но еще подвержено сомнению, каковы были бы его отношения к ним, если бы во всем прочем все случилось по его желанию. В этом году была перепись, в состав которой поступили и вновь принятые граждане; из них составлены новые трибы: Мэция и Сканция. Производили перепись цензоры К. Публилий Филон и Сп. Постумий. Жители Ацерры по предложению претора Л. Папирия, приняты в число граждан Римских, но без права голоса. Вот внутренние и внешние события, случившиеся в этом году.
18. Следующий год, когда были консулами М. Клавдий Марцелл и К. Валерий, ознаменовал печальным событием, последствием или злобы человеческой, или вредоносного влияния атмосферы. Что касается до второго консула, то прозвание его в одних летописях Флакк, а в других Потит; впрочем это обстоятельство маловажное. Желательно было бы, чтобы также недостоверно было известие, сохранившееся впрочем не у всех летописцев, о том, что необыкновенная смертность в этом году была вследствие отравления. Впрочем считаю нужным передать подробности этого события, как они дошли к нам от писателей, в правдивости которых несправедливо было бы усомнится без основания. Знатнейшие лица в государстве стали умирать один за другим скоропостижно, и болезнь их сопровождалась одними и теми же явлениями. Одна служанка явилась к курульному эдилю Фабию Максиму и сказала, что откроет причину внезапной смертности, если она будет общественным ручательством уверена в собственной безопасности. Фабий тотчас дал знать консулам; те доложили сенату, который согласился дать ручательство доносчице. Тогда она объявила, что государство терпит вследствие преступной злобы Римских женщин, которые сами изготовляют яды; и бралась тотчас захватить на деле, буде ей дадут провожатых. Действительно, по указанию доносчицы, некоторых женщин застали варящими лекарства, а у других найдены таковые уже приготовленными; те и другие были вынесены на Форум, а двадцать женщин, у которых они найдены, приведены туда же посланным за ним сторожем. Две из них, Корнелия и Сергия, обе из роду патрициев, стали утверждать, что эти лекарства не вредные, а целебные. Тогда доносчица сказала им: если так, то выпейте их сами и докажите тем, что я солгала. Женщины просили, чтобы им позволили переговорить между собою. Народ поотдвинулся и они ввиду всех потолковали что-то между собою; все согласились испить приготовленные ими снадобья и когда выпили, то все померли жертвою своего же собственного адского умысла. Тотчас схвачены служанки этих женщин и по их указанию открыто множество их сообщниц. Сто семьдесят из них осуждены на смертную казнь. Это было первое следствие в Риме об отравлении; до того же о нем не было и слуху. Событие это навело даже суеверный ужас на современников; они думали видеть в нем что-то сверхъестественное и приписывали не столько человеческой злобе, сколько безумному ослеплению. Так как древние летописи сохранили память, что достаточно было диктатору вбить гвоздь с некоторыми священными обрядами для того, чтоб успокоить умы граждан, взволнованные внутренними раздорами; то положено и в этом случае назначить диктатора для вбития гвоздя. Диктатором на этот предмет избран Кн. Квинктилий; а предводителем всадников он назначил себе Л. Валерия. Исполнив возложенное на него поручение, то есть вбив гвоздь, он сложил с себя звание диктатора.
19. Консулами назначены Л. Папирий Красс во второй раз и Л. Плавтий Венно. Вначале этого года пришли послы Фабратерны из Вольсков и Луканы, прося принять их в подданство Рима. Они говорили, что будут верными и послушными подданными Римского народа, если только тот защитит их от Самнитов. Сенат Римский тогда же отправил к ним послов, требуя, чтобы они оставили в покое земли означенных народов. Самниты послушались не потому, чтобы желали мира, но не изготовясь еще к войне. В этом же году началась война с Привернатами; участие в ней приняли Фунданы, давшие из своих рядов ей вождя, по имени Витрувия Вакка, человека заслужившего известность не только у своих соотечественников, но и в Риме. У него в Риме был дом; он находился на Палатинской горе, был срыт до основания, и земля его продана с молотка; место это носит название лугов Вакка. Этот Вакк с войском внес опустошение на далекое расстояние в области Сетинскую, Норбанскую и Коранскую; против него двинулся Л. Папирий и остановился лагерем недалеко от неприятельского. Витрувий не имел ни довольно благоразумия, чтобы, видя перевес неприятеля в силах, держаться за лагерными окопами, ни присутствия духа, чтобы дать сражение подалее от них. Он устроил войско в боевом порядке почти у самого лагеря, но не принял никаких мер, внушаемых или благоразумием, или воинскою смелостью: воины его помышляли более о бегстве назад, чем о сражении с неприятелем; а потому поражение их было скорое и решительное. Впрочем самая теснота места и близость лагеря были причиною, что неприятельское войско не понесло большего урону. Почти ни один из неприятелей не убит в открытом поле во время битвы, а весьма немногие из задних рядов убиты во время бегства в лагерь. Неприятель не находил себя и здесь довольно безопасным; но, с наступавшем ночи, поспешно удалился в город Приверны. Другой консул, Плавтий, опустошил поля Привернатов и отогнал их стада; а потом двинулся в землю Фундан. Когда он вошел в их пределы; то на встречу ему вышел весь сенат их, говоря: «что он явился просить не за Витрувия и его сообщников, но за Фунданский народ; а что он в войне не принимал участия, то доказал сам Витрувий; он искал убежища в Приверне, а не в Фундах, хотя он сам родом из этого города. А потому пусть Римляне преследуют и казнят своих врагов, нашедших убежище в Привернах, заслуживающих большего наказания за двойную измену и тому и другому отечеству — и Фундам, и Риму. Что же касается до Фундан; то они никогда не думали о нарушении мира, всегда были расположены к Римлянам, а с благодарностью помнят, что еще не давно приняты в число граждан Римских. Сенат молит консула пощадить войною невинный народ, которого земли, город, жизнь граждан, их жен и детей в полной власти народа Римского.» Консул похвалил Фундан за их верность и, дав письмом знать сенату Римскому, что Фунданы изъявили покорность, двинулся опять к Приверну. Клавдий пишет, что сначала консул поступил строго с зачинщиками заговора: триста пятьдесят человек, принимавших главное участие в заговоре, отправлены в Рим связанными. Впрочем сенат Римский не был доволен покорностью Фундан, находя, что этот народ хотел отделаться казнью граждан самых бедных и незначительных.
20. Город Приверн был осаждаем обоими консульскими войсками; а потому один из консулов вызван в Рим для управления выборами. В этом году в первый раз устроены тюрьмы в цирке. Еще война с Привернатами не была приведена к концу, как распространился слух, весьма положительный, об угрожающей войне с Галлами. Как и всегда, сенат не оставил его без особенного внимания; он отдал приказание новым консулам Л. Эмилию Мамерцину и К. Плавтию, чтобы они в тот же день, как только вступили в отправление должности, а именно в Квинтильские Календы, разделили между собою провинции. Мамерцин, на часть которого досталась война с Галлами, должен быль произвести набор немедленно; даже ремесленники, народ мало способный к отправлению военной службы, были, как говорят, призваны к ней. В Вейях собралось огромное войско, которое должно было идти на встречу Галлам в случае их приближения. Идти далее их отыскивать нашли неблагоразумным, опасаясь, как бы неприятель иным путем не бросился к Риму. Несколько дней войско Римское пробыло в Вейях; но, видя, что с этой стороны все спокойно, оно всею массою обрушилось на Приверны. Здесь историки разнятся в своих показаниях: одни говорят, что город взят приступом и Витрувий живой достался в руки Римлян; а другие, что прежде окончательного приступа, жители Приверн через герольда изъявили покорность и сами выдали Витрувия. Сенат, когда ему было доложено о Привернатах и Витрувие, определил консулу Плавтию дать почести триумфа, после того как он разрушил стены Приверна и оставил в нем сильный гарнизон. Что же касается до Витрувия, то его велено держать в тюрьме до прибытия консула и потом его казнить смертью, высекши прежде розгами. Дом его, находившийся в Палатинской части города, положено разорить до основания, а имущество обречено Семону Санку: на деньги, вырученные за его продажу, сделаны медные круги, которые и положены в часовню Санка, против храма Квирина. О членах Привернатского сената постановлено: чтобы те из них, которые после измены Римлянам останутся в Привернах, жили по ту сторону Тибра точно так же, как и Велитернцы. Таковы были распоряжения сената Римского; но исполнение их оставлено было до триумфа Плавтиева. Тогда Витрувий и товарищи его измены были казнены; насытя народ зрелищем казней виновных, консул счел своевременным доложить сенату об участи остальных Привернатов; он сказал в собрании сената: «так как, почтенные сенаторы, виновники в измене приняли казнь, какую заслужили от богов бессмертных и от вас, то как вам угодно будет поступить с массою народа, невинного в умысле старейшин. Конечно, я знаю, что мое дело спрашивать вас о мнении, а не навязывать вам свое, но считаю нужным обратить внимание ваше на то обстоятельство, что Привернаты ближайшие соседи Самнитам, с которыми у нас самый ненадежный мир и потому благоразумие требует, чтобы между нами и Привернатами оставалось как можно менее поводов к взаимному раздражению.»
21. Относительно этого вопроса мнения были весьма различны: одни советовали употребить строгость, а другие снисхождение. Эту неизвестность еще увеличил ответ одного Приверната. Он, имея в памяти более то положение, в котором родился, чем принимая в расчет то, в котором в настоящее время находился, на вопрос одного из державшихся строгости: «какого, по его мнению, заслуживают наказания Привернаты?» — отвечал: «такого, какое прилично для людей, достойных пользоваться правами вольности.» Консул заметил, что такой ответ сделал еще неуступчивее тех из сенаторов, которые действовали против Привернатов и желая выманить от Привернантских послов ответ более мягкий, он их спросил: «если мы вас простим на этот раз, то как вы будете соблюдать мирный договор между вами?» — «Свято и ненарушимо, если он будет для нас выгоден; но если тягостен, то не долго.» Некоторые из сенаторов стали роптать против этого ответа, как явно содержащего в себе угрозу и возбуждающего к восстанию племена, с Римом замиренные. Но благороднейшая часть сената истолковала слова Приверната в лучшую сторону; тут говорили: «вот голос мужа, достойного вольности! Да и можно ли поверить тому, чтобы как целый народ, так и отдельный человек оставался в положении для него тягостном долее, чем сколько будет вынужден необходимостью. Только тот мир прочен, который заключен с согласия обеих сторон; а там, где хотят из побежденных сделать рабов, вотще было бы ждать с их стороны верности.» Сам консул много содействовал к распространению этого мнения. Обратясь к старейшим сенаторам, бывшим консулам, от которых по большей части зависело решение сената, он громко, чтобы всем было слышно — говорил: «Те, которые и в самых крайних обстоятельствах заботятся об одной вольности, достойны быть приняты в число граждан Римских.» Таким образом дело Привернатов было решено в сенате в их пользу и, по предложению сената, определением народного собрания, приняты они в число граждан Римских. — В том же году отправлено в Анксур триста Римских поселенцев; им отведено по две десятины земли на каждого.
22. Следующий за тем год, когда консулами были П. Плавтий Прокул и П. Корнелий Скапула, не ознаменован никаким замечательным событием ни внутри государства, ни извне. Впрочем тогда отведена колония в Фрегеллы (поле этого города сначала принадлежало Сидицинам, а впоследствии Вольском); в то же время М. Флавий сделал угощение народу по случаю похорон матери. Иные были того мнения, что Флавий, под предлогом почтить память матери, хотел отблагодарить этим пиршеством народ за то, что он оправдал его в обвинении прелюбодеяния с одною замужнею Римлянкою, по которому он был позван на суд эдилями. Угощение, данное Флавием народу за приговор его уже сделанный, было для него поводом к возвышению. На следующих же выборах он выбран заочно в трибуны народные мимо многих, лично искавших этого места. — Неподалеку от того места, где ныне стоит Неаполь, находился город Палэполис. Народонаселение обоих городов было одного происхождения, а именно из города Кум; а жители Кума были родом из Эвбей. С помощью того флота, на котором приплыли, они завладели многими пунктами по тому морскому берегу, на котором и теперь живут. Сначала они овладели было островами Энариею и Питекузами, а потом дерзнули утвердиться и на материке Италии. Жители Палэполиса, уверенные отчасти в собственных силах, отчасти в помощи Самнитов, которые весьма неверно соблюдали мирный договор с Римлянами, а может быть и под влиянием дошедшего к ним слуха, будто Рим опустошен моровым поветрием, начали неприязненные действия против Римских поселенцев, живших на Кампанском и Фалернском поле. Вследствие этого при консулах (оба они избраны были во второй раз) Л. Корнелие Лентуле и К. Публилие Филоне отправлены к жителям Палэполиса фециалы требовать возвращения награбленного; но они принесли ответ самый надменный: так как Греки вообще весьма бойки на словах, но не на деле. По предложению сената, народное собрание определило: объявить войну Палэполитанцам. По разделу провинций между консулами вести войну с Греками досталось Публилию. Корнелий с другим войском стал на границе Самнитов для того, чтобы в случае их движения действовать против них. Притом был слух, что Самниты тотчас подадут помощь взявшимся за оружие Кампанцам. Потому-то Корнелий за лучшее счел здесь расположиться лагерем.
23. Оба консула дали знать сенату, что мир с Самнитами весьма непрочен. Публилий донес за верное, что две тысячи Ноланцев и четыре Самнитов вошли в Палэполис почти против воли Греков. Корнелий со своей стороны писал, что по всему Самнию объявлен набор, что все Самниты берутся за оружие, уговаривая к восстанию соседние народы. Положено прежде начатия войны обослаться с Самнитами послами. Самниты дали ответ грубой; они сами жаловались на обиды со стороны Римлян, и тем слабее защищались от взводимых на них обвинений: «Они — Самниты — не помогали Грекам ни с общего совета, ни отдельно, их граждане. Фундан и Формианов они не возбуждали к войне, находя и своих собственных сил достаточными для ведения её. Впрочем, они не хотят скрывать, что народ Самнитов с неудовольствием видит, что город Фрегеллы, взятый Самнитами у Вольсков и разрушенный, восстановлен из развалин народом Римским и таким образом явилась на Самнитском поле Римская колония, под названием Фрегелл. Такого унижения и позора не снесет народ Самнитов и будет стараться всеми силами загладить его, если Римляне не окажут ему справедливого удовлетворения.» Римский посол предлагал им сослаться на третейский Суд общих их друзей и союзников, и получил на это следующий ответ: «К чему двоедушничать? Наши, Римлянин, взаимные споры не разрешатся ни словами послов, ни чьим либо посредничеством; но пусть решатся они оружием и общим жребием войны на Кампанском поле; там мы сойдемся. Станемте с вами лагерями между Капуею и Суессулою и решим, кому повелевать Италиею — Самнитам или Римлянам.» Послы Римские отвечали, что они пойдут туда, куда укажут им их вожди, а не туда, куда приглашает неприятель. Между тем Публилий, заняв войском выгодную позицию между Пэлэполисом и Неаполем, стал на перерез сообщениям неприятелей, и отнял у них возможность подать друг другу руку помощи, как было между ними условлено. Между тем приближался срок выборов, а несообразно было с выгодами отечества отозвать Публилия от стен неприятельского города, которым овладеть с каждым днем росла надежда; а потому через трибунов народных предложено народному собранию, чтобы Публилий Филон, по истечении срока его консульства, в должности проконсула привел к концу войну с Грециею. Другой консул, Л. Корнелий, проник с войском в землю Самнитов; положено и его не отвлекать от военных действий; а сенат письменно отнесся к нему о назначении диктатора для управления выборами. Л. Корнелий избрал диктатором М. Клавдия Марцелла; а тот правителем всадников при себе назначил Сп. Постумия. Впрочем, диктатору не привелось заведывать выборами вследствие возникшего сомнения о правильности его назначения. Прибегли к мнению гадателей; и те объявили выбор диктатора неправильным. С горечью отзывались об этом трибуны народные, находя такой отзыв гадателей подозрительным и пристрастным. Они говорили: «как могли гадатели узнать неправильность назначения диктатора, сделанного консулов при наступлении ночи, в молчании. Об обстоятельствах, сопровождавших назначение, консул не писал ни кому ни официально, ни частным образом. Кто из людей может похвалиться, что он или слышал, или видел что-либо, сделавшее выбор диктатора недействительным? Как гадатели, сидя в Риме, могли узнать, о том, что было неправильного в назначении диктатора, случившемся в лагере консула? Не ясно ли, что вся мнимая неправильность выбора в глазах гадателей заключается в том, что диктатором избран плебей.» Но такие и подобные им речи трибунов народных остались без действия. Дело дошло до временного правления: под разными предлогами выборы все откладывались; наконец уже четырнадцатый временный правитель Л. Эмилий назначил консулами К. Пэтелия и Л. Папирия Мугиллана: в некоторых летописях нахожу прозвание Курсора.
24. В этом году — как утверждают историки — построена Александрия в Египте; тогда же сбылось на деле предсказание оракула Додонейского Юпитера относительно участи Эпирского Царя Александра; он убит Луканским изгнанником. Отправляясь по призыву Тарентинев в Италию, царь Александр получил следующий ответ от оракула: «берегись города Пандозии и реки Ахеронта; там найдешь конец твоему земному поприщу.» Тем поспешнее перебрался Александр в Италию, желая быть как можно далее от города Пандозии, находящегося в Эпире и от реки Ахеронта, которая, начавшись в Молоссиде, теряется в адских болотах Феспротинского залива. Но, чаще всего случается, царь Александр, стараясь избегнуть своей судьбы, шел сам ей на встречу. Не раз поражал он полки Бруттийцев и Луканцев. Он овладел Гераклеею, Тарентинскою колониею, Консенциею и Сипонтом, городами Луканцев, Териною, городом Бруттийцев и другими городами Мессапиев и Луканцев. Триста знатнейших семейств он в виде заложников отослал в Эпир. Недалеко от города Пандозии, находящегося на границе Луканцев и Бруттийцев, царь Александр занял войском три холма, находившиеся в некотором один от другого расстоянии; с них он делал набеги во все стороны неприятельской области. В числе приближенных Александра находились двести Луканских изгнанников; народ этот характера вероломного и непостоянного и быстро меняет свое мнение, глядя по перевороту счастия. Сильные и беспрерывные дожди обратили поля в болота и прервали таким образом сообщение между разными отделениями царской армии, находившимися на трех холмах; таким образом два отделения войска Александрова были нечаянно захвачены неприятелем, и не могши подать друг другу помощи, истреблены им. Потом неприятель обратился всеми силами осаждать самого царя с остальным войском. Тогда Луканские изгнанники вошли в сношения со своими соотечественниками, и под условием возвращения обещались выдать им царя живым или мертвым. Царь с отборными воинами совершил славное дело: он пробился сквозь толпы неприятелей, собственной рукою умертвил вождя Луканцев, попавшегося на встречу и, собрав бегущие остатки своего войска, прибыл к реке, через которой остатки моста, снесенного половодьем, указывали путь. Не зная хорошо бродов, с трудом переходили воины Александра, и один из них под влиянием страха и усталости, проклиная реку, сказал: «вот уж по правде зовешься ты Ахеронтом!» Услыхав это название, царь, вспомнил предсказание, в раздумье остановился. Сотим, начальник царских телохранителей, сказал ему: «за чем медлишь ты в виду такой опасности?» — и показал на Луканцев, устраивавших засаду. Видя приближающуюся их толпу царь, извлекши меч, пустил коня в реку. Уже он был у берега, когда Луканский изгнанник издали поразил его дротиком. Волны реки отнесли бездыханное тело царя, пронзенное оружием, к постам неприятельским. Тут оно было перехвачено и подверглось гнусным оскорблениям. Разрубив его по полам, неприятели одну часть тела отослали в Консенцию, а над другою издевались сами, бросая издали в нее камни и пуская как в цель стрелы. Тогда одна женщина, вмешавшись в толпу, простершую злобу свою до неистовства, со слезами просила воинов остановиться. Проливая слезы, она говорила: «у меня муж и дети во власти неприятелей. Я надеюсь, что может быть им возвратят свободу хоть за истерзанные остатки царя.» Таким образом положен был конец гнусной потехе над трупом. Благодаря старанию одной женщины, остатки тела похоронены в Консенции, а кости отосланы в Метапонт к неприятелям; оттуда они отвезены к вдове Александра Клеопатре и сестре Олимпиаде. Одна из них была мать великого Александра, а другая сестра. Такова была печальная участь царя Эпирского Александра. Мы сочли нужным вкратце упомянуть о нем, хотя по воле судеб, ему не пришлось иметь непосредственного столкновения с Римлянами.
25. В том же году было в Риме постилание лож тем же богам, каким обыкновенно — для их умилостивления; это было пятое по построении Рима. Потом новые консулы, исполняя повеление народа, отправили нарочных герольдов к Самнитам — объявить им войну. Приготовления к ней делались с большим старанием, чем против Греков. Вдруг явилась помощь с той стороны, откуда вовсе ее не ожидали. Лукавцы и Апулийцы, дотоле не имевшие никаких отношений к Риму, предложили Римлянам союз, обещая помощь на войну оружием и людьми, вследствие этого с ними заключен дружественный союз. Начало компании в земле Самнитов ознаменовалось для Римлян успехами: три неприятельских города достались нам в руки и поля их на далекое пространство опустошены войсками обоих консулов по первом их прибытии в неприятельскую область. Между тем к этим счастливым событиям присоединилось и то, что приближался конец воины с Греками и осады их города. Со всех сторон окруженные нашими осадными работами и таким образом лишенные надежды на помощь, Греки в собственных стенах терпели худшее, чем чего могли ждать они от врага. Стоявший у них гарнизон обращался с ними, как с пленными, насиловал жен и детей и вообще вел себя так, как бы в городе взятом приступом. Когда в городе было получено известие, что придут вспомогательные войска из Тарента и земли Самнитов, то граждане были того мнения, что и без того у них в город — Самнитов более чем сколько нужно. Что же касается до Тарентинцев, которые были, также как и Палэполитанцы, Греческого происхождения, то последние ждали их с нетерпением, чтобы иметь в них защиту не столько против Римлян, сколько против Самнитов и Ноланцев. Наконец осажденные сочли за меньшее зло покориться Римлянам. Харилай и Нимфий, старейшины города, составили между собою заговор, разделив между собою роли так, что один должен был перебежать в Римский лагерь, а другой оставаться в городе выжидать удобного случая для предания его Римлянам. Харилай, явясь в стан к Публилию Филону, сказал консулу: «в добрый, благоприятный и счастливый час для жителей Палэполиса и для народа Римского явился он, чтобы отдать отечество в руки Римлян. От испытанного благородства этого народа будет зависеть, как счесть его дело, изменою или благом для отечества. Что касается до него, то он собственно для себя не просит ничего и не требует никакого условия. Что же касается до отечества, то не столько условие предлагает он за него, сколько просит, чтобы Римляне, в случае успеха, имели скорее в памяти, какого труда стоило и с какими опасностями было сопряжено для Палэполитанцев возвратиться снова к союзу с Римлянами, чем то, как неосмотрительно и безрассудно дерзнули Палэполитанцы оскорбить их.» Консул похвалил Харилая за его усердие и дал ему три тысячи человек для занятия той части города, которая была во власти Самнитов. Этим отрядом начальствовал военный трибун Л. Квинкций.
26. Между тем Нимфий с умыслом представлял начальнику самнитов, что в настоящее время, когда все почти войска римлян сосредоточены около Палэполиса, или в земле самнитов, весьма удобно будет с помощью флота опустошить не только прибрежье римской области, но и самые окрестности города. Чтобы замысел этот удался вполне, Нимфий советовал тотчас сесть на суда и именно ночью. Для удобнейшего и скорейшего исполнения этого предприятия вся молодежь Самнитская, кроме той, которая занимала самые необходимые караулы, отправлена была к берегу. Там Нимфий нарочно, противоречащими одно другому, приказаниями тянул время и увеличивал замешательство, и без того необходимое вследствие темноты и многолюдства. Между тем Харилай был впущен в город и когда Римские воины наполнили его верхнюю часть, то он приказал испустить громкие воинские клики. По этому сигналу Греки, как им было приказано от их начальников, положили оружие; а Ноланцы бежали через заднюю часть города по дороге, ведущей в Нолу. Самнитам, отрезанным от города, возможность уйти представлялась сначала счастливым обстоятельством; но когда они осмотрелись и увидели себя вне опасности, то они поняли, сколько в ней постыдного. Они, безоружные, оставив все во власти неприятелей, возвратились домой обнаженными и несчастными; не только для врагов, но и для соотечественников, они были предметом насмешек и укоризны. Не безызвестно мне и другое предание о том, будто бы город отдали Римлянам Самниты; но я рассказал выше это событие так, как его передают историки наиболее заслуживающие вероятия; притом мирной союз, заключенный около того времени с Неаполитанцами (война с Греками имела такой исход) сделает правдоподобнее то мнение, что они сами подали Римлянам первые руку примирения. Публилию определен триумф: не без основания полагали, что неприятель вынужден был к примирению упорною осадою города. Таким образом Публилий первый удостоился и отсрочки вверенной ему власти (до него этого не было) и почестей триумфа, тогда когда уже срок служения его окончился.
27. Тотчас вслед за тем вспыхнула воина с Греками другого прибрежья. Тарентинцы, обнадеживая Палэполитанцев помощью, были несколько времени причиною их упорства и продолжения войны. Узнав же, что Палэполис достался во власть Римлян, Тарентинцы пришли в страшное негодование; они считали себя оставленными, забыв, что сами не подали во время помощи своим союзникам. Гнев и зависть тарентинцев в отношении к римлянам не знали пределов; тем более когда они узнали, что луканцы и апулийцы сделались союзниками Римлян (и с тем и с другим народом союзные договоры заключены в этом году.) «Римляне — так толковали промеж себя Тарентинцы — добрались почти и до нас, и скоро нам придется видеть в них или своих врагов или повелителей. Теперь участь наша тесно сопряжена с Самнитскою войною и зависит вполне от её исхода. .Только этот народ один борется еще с Римлянами, да и борьба эта ему, оставленному Лукавцами, не под силу. Надобно, во что бы то ни стало употребить хитрость и, перессорив Лукавцев с Римлянами, разрушить связующий их союзный договор.» Такого рода толки не долго оставались без исполнения в народе, жадном до нового. Несколько молодых Луканцев, пользовавшиеся большою, хотя я не завидною известностью между своими соотечественниками, сделали себе сами рубцы, будто от от розог и явились обнаженные в собрание своих едниоземцев. Показывая знаки наказания, они громко жаловались, что консул Римский высек их безжалостно и едва не лишал было жизни за то, что они дерзнули войти в лагерь Римлян. дело это походило на правду, а не на хитрость; так по-видимому было чувствительно оскорбление теми понесенное, которые жаловалось. Приняв к сердцу такую обиду, граждане требуют от начальников, чтобы они собрали сенат. Одни, обступя место его заседаний, громкими кликами требовали объявления войны Римлянам. Другие разошлись по полям, призывая к оружию сельское народонаселение. Волнение сообщилось, даже самым спокойным гражданам: под влиянием общего одушевления определено возобновить союзный договор с Самнитами, и на этот предмет отправить к ним послов. Даже Самниты с недоверием смотрели на такую быструю и ничем не объяснимую перемену политики Лукавцев и потребовали от них заложников и того, чтобы они приняли их гарнизоны в свои укрепленные города. Ослепленные гневом и введенные в обман, Луканцы ни в чем не отказали. Весьма скоро обнаружился обман, когда виновники произведенной тревоги удалились в Тарент; но Луканцам, поставившим себя в совершенную зависимость от Самнитов, не оставалось ничего более, кроме бесплодного раскаяния.
28. С этого году началась для народа Райского как бы новая эра вольности вследствие того, что должники перестали отвечать за долги своею личностью. Закон был изменен вследствие преступной похоти одного кредитора и неумеренной его жестокости. То был Л. Папирий: ему отдал себя в рабство К. Публилий за отцовские долги. Он был еще в таких летах и так красив, что не должен был возбудить иного чувства кроме сострадания; но в душе Папирия они произвели только преступные желания воспользоваться красотою молодого человека, которую он, как бы в виде процента с вверенного капитала, считал своего собственностью. Сначала ласками и убеждениями склонял Папирий молодого человека удовлетворить его желание. Видя, что средства снисхождения остаются без действия, Папирий стал грозить своему должнику законною от чего зависимостью. Но и тут К. Публилий более помышлял о своем врожденном благородстве, чем о положении, в какое поставили его обстоятельства. Тогда безжалостный кредитор велел его обнажить и высечь розгами. Истерзанный ими, молодой человек вырвался на улицу, громко жалуясь на похотливость и жестокость кредитора. Скоро около него стеклась огромная толпа граждан, принимавших живое участие в судьбе его; они были тронуты, сколько состраданием к его летам и омерзением к гнусному оскорблению, столько опасались того же за себя самих и детей своих. Они сопровождали молодого Публилия на форум и о и туда несметною толпой к зданию сената. Консулы, при виде столь неожиданного волнения, созывают сенат. Когда члены его входило в курию, то юноша, валяясь у ног каждого, умолял о защите, показывая свою, обезображенную рубцами, спину. Таким образом, в этот день, вследствие неумеренной дерзости одною гражданина, пала одна из лучших опор кредита. По приказанию сената, консулы предложили народу закон: чтобы никто иначе, как по судному приговору, не был отдаваем в рабство или в оковы. За вверенные ему деньги должник отвечает имуществом, а не личностью. Так возымела конец кабала за долги и должники, находившиеся в распоряжении кредиторов, выпушены на волю.
29. В этом году сенат Римский был озабочен войною с Самнитами, неожиданною изменою Луканцев и участием, какое принимали в этом событии Тарентинцы. Случилось еще и то, что народ Вестинов вступил в союз с Самнитами. В этом году об этом событии происходили толки между частными людьми только; но в сенате о нем рассуждаемо не было. Но в следующем году новые консулы Л. Фурий Камилл, избранный во второй раз, и Юний Брут Скева, первым делом сочли доложить об этом сенату. Большое раздумье овладело сенаторами: опасно было и пренебречь новыми врагами и вступить с ними в открытую борьбу. В первом случае пример безнаказанности их, а во втором страх за себя и раздражение могли иметь вредное влияние на соседние народы и возбудить их к войне. А война, угрожавшая с этой стороны, была не менее значительна, как и с Самнитами: стоили только задеть Вестинов, то приходилось бы иметь дело, кроме их, с Марсами, Пелигнами и Марруцинами. Впрочем в сенате одолела та сторона, которая следовала более порывам великодушия чем благоразумия. Как бы то ни было, исход дела показал справедливость изречения, что само счастие на стороне смелого. Народное собрание, по предложению сената, утвердило войну с Вестинами. По жребию досталась она Бруту, а Самнитская Камиллу. Войска Римские двинулись в земли неприятелей и не дали им, вследствие опасения за себя, возможности соединить свои силы. Консул Л. Фурий, которому досталась важнейшая часть войны, скоро опасно занемог и таким образом судьба избавила его от тяжкой ответственности. Получив приказание сената назначить диктатора, он избрал Л. Папирия Курсора, знаменитейшего полководца того времени. Л. Папирий предводителем всадников при себе назначил К. Фабия Максима Руллиана. И тот и другой вели себя при отправлении должности с одинаковою славою; только, несмотря на то ознаменовали они себя большою ссорою, которая едва не имела самого печального конца. Что касается до другого консула, то он действовал против Вестинов разнообразно, но во всех отношениях счастливо. Он опустошил неприятельские поля: видя пожар своих сел и потребление посевов, неприятель вынужден был против воли выступить в открытое поле. Здесь в одном сражении, хотя весьма кровопролитном и для Римлян, консул разбил на голову Вестинов до того, что они искали убежища уже не в лагере, но, считая себя недовольно безопасными за его окопами, разбежались по городам, ища защиты за их стенами и надеясь на естественную крепость их местоположения. Консул стал приступать к городам неприятельским: сначала двинулся он к городу Кутине. Воины Римские с необыкновенным усердием, а может быть вследствие раздражения, причиненного ранами, полученными в последнем сражении (из которого едва ли кто вышел нераненым) с помощью лестниц взяли этот город приступом. Ту же участь имел и город Цингилия. Добычу, найденную в обоих городах, консул отдал воинам, как вполне заслужившим ее тем, что ни ворота, ни стены городов не могли их удержать.
30. При выступлении диктатора в поход против Самнитов, гадания не дали никакого определенного результата: впрочем исход дела показал, что это относилось к вражде, воспылавшей между обоими вождями, а не к войне. Диктатор Папирий, будний предостережен гадателем, отправился в Рим для производства вновь гаданий, приказал предводителю всадников, чтобы он не трогался с места и до его возвращения ни под каким видом не вступал в дело с неприятелем. Фабий, после отъезда диктатора, получил сведение, что неприятель так беспечен и незаботлив, как будто бы одного Римлянина нет во всей Самнитской области. Тогда Фабий, или по свойственной молодым людям заносчивости с негодованием видя, что все зависит от одного диктатора, или не желая пропустить удобного случая к славному делу, устроив войско в боевой порядок, двинулся к урочищу, называемому Имбриний, и тут сразился с Самнитами. Сражение окончилось так блистательно, что присутствие диктатора ничего не могло бы прибавить: и вождь был достоин воинов, и они себя показали его достойными. Конница наша долго не могла сломить стойкость неприятельской пехоты: трибун Л. Коминий присоветовал разнуздать коней. Пришпоренные, они слепо понеслись вперед с такою силою, что их напора ничто не могло выдержать. Путь конницы обозначился кучами тел неприятельских и оружия. Тогда пехота наша устремилась по следам конницы, и довершила поражение расстроенного неприятеля. Как говорят, потеря неприятелей в этот день простиралась до двадцати тысяч человек. Некоторые историки утверждают, что в отсутствии диктатора было два сражения и оба окончились блистательным успехом. Но у древнейших писателей говорится только об одном сражении: а в некоторых летописях здесь описываемое событие вовсе опущено. Предводитель всадников после победы велел собрать все оружие неприятельское в одну огромную кучу и предать его огню; это он сделал или вследствие обета, данного какому-нибудь божеству, или, если верить историку Фабию, не желая, чтобы плоды его победы достались диктатору, чтобы он мог надписать на добыче свое имя, или украсить ею свой триумф. Донесение о победе Фабий послал прямо в сенат, а не на пмя диктатора, обнаруживая тем, что он сам не хочет его делать участником собственной победы. Так по крайней мере понял это диктатор и между тем, как сенаторы с удовольствием слушали донесение о блистательной победе, лицо диктатора омрачилось печалью и гневом. Распустив тотчас сенат, диктатор отправился к войску, говоря, что предводитель всадников поразил не легионы Самнитов, но военную дисциплину и величие диктаторской власти в случае, если такое пренебрежение им оказанное, останется безнаказанным. Дыша гневом и изрыгая угрозы, диктатор длинными переходами спешил в лагерь; но не мог упредить слух о своем приближении. Вперед его явились из Рима в лагерь люди, давшие знать Фабию, что диктатор едет, грозя ему казнью и указывая прямо на поступок в подобном случае Т. Манлия, как на пример, достойный подражания.
31. Фабий, немедленно созвав собрание воинов, умолял их: «ту же доблесть, какую показали они в борьбе с самым ожесточенным врагом отечества, употребить и на защиту его Фабия, под начальством и по указанию которого они победили, от безумной жестокости диктатора. Оп спешит сюда из Рима с рассудком, омраченным злобою и завистью; доблесть другого и счастие — для него нож острый. Главный предмет досады его то, что в его отсутствие войско совершило славный подвиг на службу отечеству. Если бы в его власти было изменить уже случившееся, то он охотнее видел бы победу в руках врагов, чем союзников. Он говорит, что власть не уважена, но не тот ли дух зависти диктовал в нем запрещение сражаться, который теперь победу, нами одержанную, выставляет ему диктатору личною обидою. Завистью своею диктатор хотел поставить препоны доблести других; он, несмотря на то, что воины пылали усердием к битве, хотел, чтобы меч оставался без действия в их руках и потому запретил его обнажать в свое отсутствие. Да и теперь, то его диктатора оскорбляет, что без него, Л. Папирия, они воины не были трусами, недостойными носить оружие в своих руках. Избирая его Фабия предводителем всадников, неужели он считал его своим слугою? Что же бы стал делать диктатор, если бы, по переменчивости военного счастия, успех не увенчал бы на этот раз Римского оружия, если он теперь, когда отечество радуется восторжествовав над врагом, угрожает смертною казнью предводителю всадников, одержавшему победу, которую можно поставить на ряду с блистательнейшими когда-либо одержанными. Злоба диктатора относится не до одного предводителя всадников; она простирается на трибунов военных, на сотников, на всех без исключения воинов. Если бы только он был в силах, то он не пощадил бы никого; а теперь весь свой гнев сосредоточил на нем одном. Ведь зависть, все равно как огонь стремится к верху; она вся обращается на главу предприятия, на вождя. Но, если он Фабий падет жертвою своего славного подвига, тогда диктатор, торжествуя, будет смотреть на все войско, как на побежденное им и конечно та же участь, которой не избегнет предводитель всадников, ожидает и простых воинов. А потому, защищая его, они будут защищать себя самих. Если диктатор увидит, что войско ту же стойкость и твердость, каким одолжено победою, употребит и при защите её и, что жизнь одного дорога всем воинам, то по необходимости он сделается уступчивее. А потому он Фабий жизнь свою и судьбу вверяет чести и верности своих воинов.»
32. Со всех сторон раздались крики воинов вождю: чтобы он успокоился; пока живы легионы Римские, никто не осмелится наложить на него руку. Вскоре после того прибыл и диктатор; тотчас отдал он приказание звуком военной трубы созвать воинов на собрание. Когда все явились, то среди глубокого молчания, трубач, по приказанию диктатора, вызвал к его трибуналу, предводителя всадников, К. Фабия. Когда тот явился, тогда диктатор сказал ему: «Известно тебе, К. Фабий, как велика власть диктатора; ей беспрекословно повинуются консулы, преемники власти царей, и преторы, избираемые при одних с консулами предзнаменованиях свыше. Скажи, как полагаешь ты, следует ли предводителю всадников исполнять волю диктатора? Еще я тебя спрашиваю: зная, что я оставил Рим при сомнительных предзнаменованиях, должен ли я был подвергать отечество опасности, вступить в бой, не зная воли богов, или возвратиться в Рим, чтобы из новых гаданий положительнее узнать ее? И неужели то сомнение, которое остановило действия диктатора, для предводителя всадников не должно было иметь обязательной силы? Но к чему эти вопросы? Если бы я и ничего не объяснив тебе, оставил тебя, разве ты не обязан во всем сообразоваться с моею волею и приказаниями? Скажи, не запретил ли я тебе без меня, что либо начинать? Не положительно ли я не дозволил тебе вступать в дело с неприятелем? Но ты презрел власть мою и, при сомнительных предвещаниях, пренебрегши религиозными опасениями, дерзнул вступить в бой с неприятелем, поправ уставы, предками завещанные, воинскую дисциплину, ими установленную и обнаружив неуважение к воле богов. Отвечай на то, что тебя спрашиваю; кроме же не смей ничего говорить. Ликтор! возьми его.» Весьма понятно, что Фабию на эти вопросы трудно было отвечать, и потому он уклонялся, жалуясь, что один и тот же у него и обвинитель в уголовном деле, и вместе судья его. Он кричал, что скорее исторгнут у него жизнь, чем славу совершенных им деянии, и, не ограничиваясь оправдывать себя, обвинял диктатора. Тогда взбешенный Папирий велел обнажить предводителя всадников и приготовить розги и секиры. Фабий умолял своих воинов о защите и удалился от ликторов, сдиравших с него платье, к триариям, которые уже начали производить волнение в собрании. Сделался шум: слышны были и просьбы и угрозы. Те воины, которые близко стояли к трибуналу диктатора и потому могли быть узнаны в лицо, ограничивались просьбами, умоляя главного вождя пощадить предводителя всадников, и не подвергать вместе с ним осуждению целое войско. Но воины, находившиеся подалее и те, которые окружали толпою Фабия, порицали жестокость диктатора, и дело доходило до открытого бунта. Даже нельзя было вполне ручаться за безопасность трибунала. Легаты, окружили диктатора, умоляли его отложить это дело до следующего дня, для того, чтобы и успокоить себя от раздражения и обдумать его хорошенько: «Фабий — так говорили они — уже довольно проучен за свою опрометчивость: победа его уже достаточно омрачена: а потому пусть диктатор не требует его казни, которою он нанесет вечное клеймо бесславия и молодому человеку, дотоле примерному во всех отношениях, и отцу его, столь знаменитому мужу, и славному роду Фабиев.» Видя, что их просьбы и заступление не производят никакого действия, они делают представление диктатору о том, в каком раздражении воины. «не свойственно ни летам, ни опытности его диктатора давать пищу волнению воинов и без того раздраженных. Если он диктатор в слепом исступлении гнева вызовет на беззаконную борьбу с собою раздраженное войско, то могущие от этого быть вредные последствия припишут не Фабию, отстаивающему свою жизнь, но ему диктатору. Наконец, чтобы диктатор не подумал, что они легаты поступают так из участия к Фабию, то они готовы дать клятву такого рода: берут они на себя ответственность в том, что по их мнению противно интересам отечества в настоящее время требовать казни Фабия.»
33. Такого рода речами легаты не только не смягчили диктатора, но вооружили его против самих себя; он им приказал отойти от трибунала. Тщетно пытался диктатор через трубача водворить тишину: голос самого диктатора и исполнителей его воли терялся без пользы среди страшного шума и смятения, господствовавших в лагере. И тут, как в сражении, только наступление ночи прекратило борьбу. Предводитель всадников, которому велено было явиться и на следующий день перед судилище, слыша ото всех уверение, что Папирий еще более ожесточился вследствие происшедшей борьбы и потому будет действовать еще с большим против прежнего раздражением и гневом — тайно из лагеря убежал в Рим. По старанию М Фабия отца, три раза бывшего консулом и кроме того диктатором, немедленно созван сенат. В собрании его молодой Фабий горько жаловался сенаторам на насилие и обиды, причиненные ему диктатором. Вдруг раздались перед зданием сената голоса ликторов, раздвигавших толпу. Диктатор, услыхав об отъезде из лагеря предводителя всадников, поспешил и сам в Рим в сопровождении отборного отряда конницы, куда и явился в самом неприязненном расположении духа. Таким образом борьба, начатая в лагере, возобновилась в Риме с новою силою. Папирий приказал ликторам схватить Фабия. Ни просьбы первых лиц сената, ни всех его членов вообще, не могли склонить неукротимый дух диктатора к мерам снисхождения и кротости. Тогда М. Фабий отец, обратясь к Папирию сказал: «Не внимаешь ты ни просьбам членов этого почтенного собрания, не имеешь ты сострадания к моей старости, которой безжалостно готовишь одиночество, ни уважения к мужеству и благородству предводителя всадников, тобою же избранного, не действуют на тебя мольбы всех нас, мольбы, которые укрощают даже ожесточение неприятеля и коим внимая, и боги бессмертные обуздывают свой гнев. А потому я апеллирую к трибунам народным и к народу; пусть он, власть которого выше твоего диктаторства, будет судьею твоим и я увяжу, так ли ты пренебрежешь его приговором, как пренебрег мнением войска и от всего здешнего собрания. Неужели против тебя без силы будет то право апелляции, которому некогда уступил царь Римский Тулл Гостилий.» Из сената дело это перенесено на решение народного собрания. И диктатор, в сопровождении немногих приближенных, и предводитель всадников, окруженный огромною толпою знатных родичей, устремились к месту, откуда говорились речи. Папирий отдал приказание свести вниз Фабия с Ростр. Следуя за сыном, отец сказал: «прекрасно делаешь ты, диктатор, что указываешь нам место, откуда мы можем возвысить наши голоса как частные люди!» Сначала не было ни с той, ни другой стороны настоящих речей, но дело ограничивалось взаимными упреками и бранью. Впрочем, среди общего шума громко раздавался голос старца Фабия, дышавшего негодованием; в таких выражениях порицал он жестокость и надменность Папирия: «И он, Фабий, был диктатором в Риме, но он не показал насилия ни на ком, не только на воине или сотнике, но и ни на ком из плебеев. Папирий же домогается победы и торжества над Римским вождем точно, как над неприятельским войском в открытом поле. Какая разница между умеренностью древних и теперь обнаруженными надменностью и жестокостью. Диктатор Квинкций Цинциннат, освободив консула Л. Минуция из облежания неприятельского, ограничил свое мщение тем, что того же Минуция оставил легатом при войске за консула. М. Фурий Камилл, когда Л. Фурий, презрев права его лет и власти, сразился с неприятелем к собственному позору, до того умел обуздать гнев свой, что не только ничего не написал сенату или народу дурного о своем товарище, но, и по возвращении в Рим, получив от сената право по своему усмотрению из бывших трибунов с консульскою властью избрать себе товарища, обратил свой выбор на Л. Фурия. Да и народ, верховный распорядитель всего, ограничивал всегда наказание тех вождей, которые по неосторожности или самонадеянности теряли вверенные им войска, денежною пенею; и до ныне не было примера, чтобы вожди за неудачные на войне действия были казнены смертью. Теперь для вождей народа Римского, увенчанных лаврами блистательной победы, готовятся розги и секиры, которые доныне не были в употреблении и против разбитых на войне полководцев и вместо почестей столь хорошо заслуженного ими триумфа готовится для них позорная казнь. Могла ли еще худшая участь грозить сыну его в том случае, если бы он потерял все войско; если бы он был разбит, войско его обращено в бегство и даже вытеснено из лагеря. Гнев и насилие диктатора может ли сделать еще, что-нибудь более того, что наказать розгами и отсечением головы? И как будет прилично, между тем как, вследствие победы одержанной К. Фабием, государство радуется и воссылает благодарственные обеты и мольбы богам, тот самый, из-за кого отверсты храмы богов, жертвенники их дымятся от даров и приношений, в виду народа Римского будет безжалостно истерзан розгами. В виду Капитолия, пребывания богов, не вотще призванных К. Фабием в пылу битвы, погибнет он, на этот раз напрасно взывая к ним о помощи! Каково будет перенести казнь Фабия для войска, под его предводительством и его счастием одержавшего победу? Уныние и горе водворятся в лагере Римском; ликование и радость будут в неприятельском.» Так говорил старец Фабий. обнимал сына и заливаясь слезами, он переходил от жалоб к упрекам, взывая и к богам и к согражданам о защите.
34. В пользу Фабия говорили: авторитет сената, расположение к нему черни, намять об отсутствующем войске и заступление трибунов народных. Но со стороны диктатора против этого представляемо было то: «что власть и могущество народа Римского основаны на военной дисциплине, на безусловном повиновении власти диктаторской, приговоры, которой всегда считались за внушенные свыше» указываемо было на пример Манлия, где сердце родительское принесло свои чувства в жертву общественной пользе. Так же поступил и Л. Брут, виновник вольности Римской — в отношении к своим двум сыновьям. Теперь старые и заслуженные сенаторы шутя отзываются о правах попранной не в их руках власти и готовы из пагубного снисхождения к увлечению юности, разрушить военную дисциплину. Впрочем, он диктатор будет настаивать на своем и требовать неотступно заслуженной казни того, кто, пренебрегши его приказанием, вступил в бой с неприятелем против религиозных уставов при неверных предзнаменованиях. Не в его диктатора власти решить: уважение к власти должно ли быть прочно и незыблемо: но Л. Папирий не откажется добровольно ни от одного из своих прав, и просит трибунов народных, власть священную и неприкосновенную, не посягать на основы Римского могущества и не допускать, чтобы при нем Папирии, власть диктатора утратила свою силу и значение. Пагубные последствия такого приговора и осуждение за них потомства падут не на него Папирия, а на трибунов народных и на пристрастное суждение народа. Стоят только раз допустить нарушение военной дисциплины, и тогда ни воин сотнику не станет повиноваться, ни сотник трибуну. Трибун не станет исполнять приказаний легата, легат консула, а предводитель всадников диктатора. Уничтожится уважение к власти человеческой и к воле богов; никто не станет обращать внимания на распоряжения главных вождей, ни на толкования гадателей. Не нуждаясь в провианте и не считая для себя обязательною данную ими при вступлении в службу клятву, воины будут скитаться без разбору по земле союзников и врагов, руководствуясь только своим произволом, делая и забирая все, что им вздумается. Знамена уже не будут собирать около себя воинов; не нужно будет приказаний для сбора войска: воины будут сражаться, как и где придется, не разбирая днем ли, ночью ли, при выгодных или неблагоприятных условиях местности, по приказанию, или без ведома главного вождя. Не будет у воинов порядка в рядах, ни уважения к своим знаменам; вместо стройного и правильного войска, будет своевольная толпа грабителей. Ответственность за все это перед потомством падет на вас, трибуны народные: желая пощадить преступное своеволие Фабия, вы жертвуете своими собственными головами!»
35. Трибуны были испуганы такими речами и уже опасались более за себя, чем за того, в чью пользу просили их содействия. Из такого затруднительного положения вывел их поступок народа Римского; он весь единодушно стал просить диктатора, чтобы он для него простил предводителя всадников и помиловал бы его от заслуженного наказания. Трибуны со своей стороны присоединили и свои просьбы, внутренне радуясь такому исходу дела; они умоляли диктатора иметь снисхождение к слабостям, свойственным человеческой природе и юношескому возрасту: довольно уже и так К. Фабий пострадал за свой неосмотрительный поступок. Сам подсудимый и отец его, забыв о сопротивлении, припав к ногам диктатора, умоляли его укротить свой гнев. Тогда диктатор, среди всеобщего молчания, сказал: — Хорошо, Квириты! Итак военная дисциплина восторжествовала; уважение к власти, едва было не погибшее в этот день, победило! К. Фабий не избавляется от наказания, но, присужденный к нему, прощается в уважение просьб народа Римского, в уважение ходатайства трибунов, хотевших было оказать опасную помощь в несправедливом деле. Тебе, К. Фабий, даруется жизнь! Ты счастливее единодушным в твою пользу заступлением народа Римского, чем победою, которою ты еще недавно так необдуманно гордился. Наслаждайся жизнью, дерзнув на такой поступок, который не простил бы тебе и отец родной, если бы он был на месте Л. Папирия. Что касается до меня собственно, то я готов хоть сейчас помириться с тобою. Что же касается до народа Римского, который тебе ныне дарует жизнь, то ты ничем не можешь высказать ему свою признательность, как, наученный опытом нынешнего дня, будешь в состоянии покоряться и повиноваться узаконенным властям, как в мире, так и на воине !» Затем диктатор объявил, что ничего не имеет более против предводителя всадников и сошел с возвышения: за ним последовали сенаторы, весьма довольные таким окончанием дела и толпы народа еще более этим обрадованного: граждане наперерыв приветствовали и поздравляли то диктатора, то предводителя всадников; военная дисциплина не менее упрочена опасностью, которой избежал К. Фабий, как и печальною казнью молодого Манлия. Случилось так в этом году, что неприятель в Самние каждый раз приходил в движение, лишь только диктатор оставлял войско. Но перед глазами легата М. Валерия, оставленного диктатором начальствовать в Римском лагере, был пример К. Фабия как доказательство того, что гнев диктатора опаснее силы неприятельской. Вследствие этого, когда наши фуражиры были захвачены неприятелями из засады и перерезаны, то в народе было убеждение, что этого несчастья не случилось бы, если бы была подана помощь из лагеря; но легат опасался ответственности перед грозным диктатором за неисполнение его приказаний. Воины были сильно раздражены против диктатора, и, прежде питая к нему нерасположение за его немилосердие к К. Фабию. Теперь воины не могли простить диктатору того, что он в уважение просьб народа Римского пощадил Фабия, отказав прежде в том же ходатайству войска.
36. Диктатор оставил в Риме начальствовать нового предводителя всадников Л. Папирия Красса, а прежнему К. Фабию воспретил отправлять эту должность; за тем он возвратился в лагерь. Прибытие его не было ни радостно для его сограждан, ни грозно для неприятелей. На следующий же день неприятельское войско, или не зная о прибытии диктатора или ставя ни во что, налицо ли он или отсутствует, в боевом порядке подошло к Римскому лагерю. Но Л. Папирий показал, как много зависит от дарования одного человека; если бы усердие воинов поддержало бы его распоряжения, то нет сомнения, что этим же днем окончилась бы война с Самнитами: так хорошо расположил он войско, сообразно с условиями местности, подкрепил где нужно резервами, вообще привел в дело все указания военного искусства. Но воины с умыслом уступали неприятелю не желая содействовать славе нелюбимого вождя и тем не дали победе быть полною. Потеря Самнитов была более нашей, но и Римлян много переранено. Опытный вождь не мог не понять, что воспрепятствовало победе: он видел, что время смягчить свой характер и строгость умерить ласковым обращением. В сопровождении легатов, он обходил палатки раненых, и сам, приподнимая полог, спрашивал их, как они себя чувствуют, и каждого из воинов поименно поручал особенному попечению легатов, трибунов и префектов. Такое поведение вождя не могло не понравиться воинам; притом диктатор действовал так ловко, что, заботясь о физическом здоровье воинов, он к себе привязал их нравственно. Даже ласка диктатора, не менее лекарств, содействовала к выздоровлению многих воинов. Когда воины оправились от ран, диктатор повел свое войско снова против неприятеля, при одинаковой надежде на успех как своей, так и воинов. Поражение Самнитов было до того полное, что с того времени они не осмеливались более в открытом поле показаться диктатору. Победоносное войско двинулось в неприятельскую область туда, куда влекла его надежда добычи: оно прошло ее из конца в конец, не встречая нигде сопротивления; неприятель нигде не показывался ни в открытом поле, ни из засады. Усердие воинов возросло еще более от того, что диктатор всю добычу отдал воинам; а потому они сколько вымещали свое раздражение неприятелю, столько же и заботились о собственной выгоде. Доведенные до крайности, Самниты просили мира у диктатора; тот выговорил у них по платью для каждого война и годовое жалованье. Получив от диктатора позволение идти в Рим, Самниты сказали, что они последуют за ним, доверяя свое дело испытанной его верности и честности. Таким образом Римское войско было выведено из Самния.
37. Диктатор вошел в город с почестями триумфа: прежде чем сложить с себя власть, он по приказанию сената, избрал консулов К. Сульпиция Лонга во второй раз и К. Эмилия Церретана. Самниты не могли согласиться с Римлянами относительно условий мира, и потому получили только перемирие на год, с которым и возвратились домой. Но и того свято не соблюли: до того сильно было у них желание к возобновлению военных действий по получении известия о том, что Папирий сложил с себя должность. При консулах К. Сульпицие и К. Эмилие (некоторые летописи вместо его упоминают Авлия) присоединилась к отпадению Самнитов война с Апулийцами. В обе стороны отправлены войска: Сульпицию по жребию досталось иметь дело с Самнитами, а Эмилию с Апулийцами. Некоторые писатели утверждают, что не Апулийцы сами затеяли войну с Римлянами, но что Римляне взяли под свою защиту их, как своих союзников, от насилия и притеснении Самнитов. Впрочем это едва ли можно допустить; Самниты в то время находились уже в таком положении, что с трудом отстаивали самих себя, могли ли они следственно, ведя войну с Римлянами, угрожать нападением Апулийцам? А потому правдоподобнее полагать, что Римляне в одно и то же время вели войну и с Апулийцами, и с Самнитами. Впрочем компания эта не ознаменована ничем замечательным. Поля Самнитов и Апулийцев опустошены римскимъ войском, но ни тот, ни другой неприятель не показался в открытом поле. В Риме ночью какой-то внезапный ужас овладел гражданами, и возбудил их от сна: взявшись за оружие, заняли они Капитолий и крепость, стали на стенах и у ворот. Везде раздавались крики к оружию; суматоха была страшная: с наступлением дня открылось, что страх был совершенно напрасным и виновники тревоги не нашлись. В том же году, по предложению Флавия, было рассуждение о Тускуланцах. Трибун народный, М. Флавий, предложил народу о необходимости наказать Тускуланцев за то, что они возбудили к войне против Римлян Велитернов и Привернатов, и содействовали им в ней. Все народонаселение Тускула с женами и детьми прибыло в Рим. Толпы Тускуланцев в печальном одеяния, как подсудимые, обходили Римские трибы и у ног граждан просили пощады. Они были прощены более из сострадания, чем потому, чтобы дело их заслуживало прощения. Все трибы, за исключением одной Поллиевой, отвергли предложение Фабия. А Поллиева триба подала мнение: совершеннолетних мужчин высечь розгами и казнить смертью; а женщин и малолетних продать с публичного торгу, как военнопленных. Тускуланцы до времен отцов наших не могли забыть своего негодования против виновников столь жестокого против них приговора; а потому Папириева триба никогда не подавала голосов в пользу кандидатов, выставленных Поллиевою.
38. В следующем году, при консулах К. Фабии, и Л. Фульвие, диктатор А. Корнелий Арвина и М. Фабий Амбуст, предводитель всадников, опасаясь более серьезной со стороны Самнитов войны (прошел слух, что много молодых людей из соседних народов нанялись к ним служить) произвели набор весьма тщательно, и повели против Самнитов превосходное войско. Место для лагеря было занято необдуманно, без предварительного исследования так, как бы неприятель находился далеко. Вдруг явились легионы Самнитов и так решительно действовали, что свой вал довели почти до самих Римских караулов. Близость ночи воспрепятствовала им произвести нападение на Римские укрепления: не было сомнения, что с наступлением утра неприятель приведет непременно в действие свое намерение. Диктатор, видя перспективу решительного сражения перед собою прежде, чем он думал, опасался, как бы невыгоды местности не обратились ко вреду воинов; а потому он приказал разложить частые огни в лагере для того, чтобы ввести в заблуждение неприятеля, и потихоньку вывел легионы: впрочем лагери Римский и неприятельский так были близко один от другого, что неприятель не долго оставался в заблуждении. Конница его немедленно последовала за нашим войском, но, преследуя его по пятам, не вступала в бой до рассвета дня. И пешие войска неприятельские выступили из лагеря не прежде наступления дня. Конница неприятельская, как рассвело, стала теснить отступающих Римлян, нападая на их задние ряды, особенно в тех местах, где движение их было затруднительно, и тем задерживала наше войско на походе. Между тем пехота неприятельская подоспела на помощь, и Самниты всеми силами теснили наше войско. Диктатор, видя, что дальнейшее движение будет сопряжено с большими неудобствами, отдал приказание укрепиться лагерем на том самом месте, где остановилось войско. Но, при беспрерывном нападении неприятельской конницы, не было никакой возможности начать работы и возводить вал. Тогда диктатор, видя, что ни продолжать движение вперед, ни оставаться на месте невозможно, устроил войско в боевом порядке, поместив войсковые тяжести от строя особо. Неприятель со своей стороны готовится к бою, не уступая нам ни силами, ни усердием. Особенно придавало неприятелю духу то, что он преследовал наших, как бы бегущих и пораженных ужасом, не зная того, что они уступили не ему, а удалились вследствие неблагоприятных условий местности. Это обстоятельство на несколько времени поддержало бой: а дотоле Самниты привыкли уступать по первому военному клику Римлян. В этот же день, по дошедшим к нам сведениям, от третьего часа дня до восьмого, бой был до того ровный с обеих сторон, что ни та, ни другая сторона не возобновляла воинского крика с тех пор, как при начале боя он был испущен, значки не были ни вынесены вперед и назад не подвигались; ни с той, ни с другой стороны не была повторена атака. Но каждый стоял грудью на своем месте, теснил неприятеля щитами, сражаясь без отдыху и не озираясь назад. С обеих сторон воинские клики были одинаковы, и сражение в одном и том же положении должно было окончиться или общим истощением сил, или наступлением ночи. Уже у воинов не доставало силы в руках; мечи притупились; самые вожди не знали, что делать. Вдруг конница Самнитов получила сведение от одного отряда, зашедшего далеко вперед, что обоз Римского войска находится далеко вне их боевой линии, не прикрытый ни укреплениями, ни вооруженным отрядом. Привлеченная жаждою добычи, неприятельская конница бросилась на наш обоз. Поспешно гонец прискакал к диктатору с этим известием: «Хорошо, отвечает диктатор — пусть они обременят себя добычею!» одни за другим гонцы давали знать, что неприятель расхищает пожитки воинов. Диктатор, позвав к себе предводителя всадников, сказал ему: «Видишь ты, Фабий, что неприятельская конница уклонилась от боя и занялась разграблением нашего обоза. Ударь на неприятельских всадников, рассеявшихся в беспорядке, как то обыкновенно бывает при грабеже. Редких встретишь ты еще на конях, а еще менее с оружием в руках; большая часть навьючивает лошадей добычею, истреби безоружных, и ороси их же кровью захваченную ими добычу. Мое дело будет управлять здесь легионами и ходом битвы пеших войск; честь победы над конницею уступаю тебе!»
39. Конница наша в превосходном порядке ударила на рассеянных и обремененных добычею неприятелей, и произвела между ними страшное побоище. Бросив захваченные было вещи, неприятельские воины падали под ударами наших всадников, не имея возможности ни бежать, ни сражаться. Тогда М. Фабий, почти совершенно истребив неприятельскую конницу, повел далее свои эскадроны и с тылу ударил на пешее войско. Новые воинские клики, раздавшиеся сзади, поразили ужасом Самнитов. Диктатор, заметив волнение в рядах неприятельских (впереди стоявшие воины с робостью озирались назад, знамена колебались и везде заметны были беспокойство и тревога) обратился к воинам, убеждая их, а трибунов военных и колонновожатых поименно вызывая, следовать за собою к возобновлению битвы. С новым воинским кликом, Римляне понесли вперед знамена; чем далее проникали они в ряды неприятельские, тем более замечали смущения. Уже они могли видеть своих всадников, и Корнелий, обратясь к своим воинам, и голосом и жестами указывал им, что он видит впереди значки и щиты своих всадников. Слыша слова вождя и собственными глазами удостоверясь в их справедливости, воины Римские забыли усталость, забыли раны и с таким жаром, как бы только что вышли из лагеря, ударили на неприятеля. Тогда Самниты, пораженные ужасом, не могли вынести одновременного нападения нашей пехоты и конницы: частью обойденные кругом, были истреблены, частью рассеялись в беспорядочном бегстве. Пехота наша довершала истребление тех из неприятелей, которые стояли на месте обойденные кругом; а конница преследовала и убивала бегущих; тут погиб и главный вождь неприятельский. Сражение это окончательно сразило все силы Саммитов; на всех сходках твердили они: «что удивительного, если счастие им не благоприятствует в войне беззаконной, начатой вероломно против заключенного договора; не столько люди, сколько раздраженные боги, ведут с ними войну. Теперь дело в том, кровь ли немногих виновных должна смыть злодеяние, или и все невинные должны погибнуть.» Громко называли уже виновников воины; особенно единодушно в этом случае повторялось имя Брутула Папия. Это был человек знатный родом и могущественный, и не было сомнения, что он был главным виновником нарушения союзного с Римлянами договора. Преторы должны были доложить о нем народному собранию, которое и составило определение такого рода: «Брутул Папий должен быть выдан Римлянам и с ним вместе отослана в Рим вся добыча, захваченная у Римлян, и их пленные. Одним словом то самое удовлетворение, которого требовали Римские фециалы по смыслу союзного договора, должно быть теперь сделано со всеми установленными обрядами.» Фециалы отправлены в Рим вследствие состоявшегося определения и с ними отослано бездыханное тело Папия: он добровольною смертью избег позорной казни. Вместе с трупом его было положено выдать Римлянам и его имущество. Впрочем из всего этого Римляне не приняли ничего кроме пленных и того из добычи, что могли признать за свое; остальное все не было принято. Диктатор вследствие сенатского определения удостоился почестей триумфа.
40. Некоторые писатели утверждают, что войну эти вели консулы и что они получили почести триумфа над Самнитами; что Фабий прошел в землю Апулийцев и вынес оттуда огромную добычу. Вообще, по всем известиям диктатором в этом году был А. Корнелий; только в том разница: одни утверждают, что он выбран для ведения войны, а другие говорят, что диктатор был назначен по случаю опасной болезни претора Л. Плавция для того, чтобы, во время празднования Римских игр, было кому дать знак к поезду колесниц и что, исполнив эту обязанность весьма неважную, он сложил с себя звание диктатора. Трудно решить, какое обстоятельство и чье мнение предпочесть. Память прошедших времен затемнена, как я полагаю, надгробными похвальными речами в лживыми надписями на портретах, при чем каждое семейство из тщеславия старалось присвоить себе честь подвигов и должностей. Оттого то так мало достоверного как в истории отдельных лиц, так и всего народа. А писателя, современного событиям описываемым здесь, нет ни одного, кому бы можно верить вполне.

Книга Девятая

1. Наступил год, ознаменованный поражением Римлян и Кавдинским миром; консулами были тогда Т. Ветурий Кальвин и Сп. Постумий. Главным вождем Самнитов в этом году был К. Понций, сын Геренния. Сын человека, отличавшегося необыкновенным умом, он сам доказал великие способности, начальствуя войском. Когда послы, отправленные в Рим для оказания удовлетворения, возвратились без успеха и не получив мира, то К. Понций, в собрании своих соотечественников, сказал: «Не думайте, что посольство наше не принесло никаких плодов; напротив, оно положило конец гневу небесному, тяготевшему над нами за нарушение нами союзного договора. Я вполне убежден, что те же небесные силы, которые довели нас до необходимости выдать то, чего от нас требовали по смыслу союзного договора, теперь с негодованием видят, что Римляне с презрением отвергли законное предложенное нами удовлетворение. Что еще оставалось с нашей стороны, чтобы мы могли сделать для умилостивления богов и укрощения гнева людей? Мы возвратили добычу, захваченную у неприятеля, которую по праву войны должны были считать своею собственностью; виновников войны если не живых, то мертвых, выдали Римлянам; самые имущества их, дабы не оставалось на нас ни малейшей ответственности за преступление, мы отвезли в Рим. Чего же еще вправе требовать ты, Римлянин, от меня во имя союзного договора и богов, его свидетелей? Кого изберу я посредником между мною и тобою, кто положит конец твоему раздражению и моим пыткам? Отдаюсь на суд каждого человека и народа. Если же нигде на земле слабый не найдет управы против притязаний сильного, то мне остается прибегнуть к небесным силам, коим ничего нет неприятнее гордости. Я буду молить их, чтобы они свой праведный гнев обратили на тех, которым мало возвращения отнятого у пах и недостаточно даже удовлетворения, которое более того, чего они сами прежде требовали. Для жестокосердых Римлян мало казни виновных; они не довольствуются выдачею их бездыханных тел, вместе со всем имуществом виновных. Никакие мольбы не действуют на Римлян, они хотят насытиться нашею кровью, истерзать внутренности наши. Та война, Самниты, справедлива, которая условлена необходимостью; чист и прав обнажая меч тот, кому не осталось иных средств к спасению. Конечно, во всех делах человеческих самое важное то, совершаются ли они при Божьем благословении или нет; будьте же уверены, что в войнах доныне боги были к вам враждебнее людей; а теперь войну поведете вы под защитою и при содействии небесных сил.»
2. Так говорил Понтий, как бы предвидя будущее и слова его пролили утешение в души его соотечественников. Выступив с войском, Понтий стал лагерем близ Кавдина соблюдая наивозможную осторожность и скрытность. Зная, что вожди Римские и их войска находятся уже в Калацие (где они стояли лагерем), Понтий отправил туда десять воинов, переодетых пастухами. В разных местах, по близости Римских постов, он велел стеречь стада и пастухам; а когда они попадутся в руки неприятельских отрядов, на все расспросы отвечать одно и тоже: «легионы Самнитов в Апулии, всеми силами осаждают они Луцерио и уже почти готовы овладеть ею.» Слух этот, с умыслом распущенный, уже и прежде дошел до Римлян; но они поверили ему еще более на основании единогласных показании пленных. Итак, со стороны Римлян решено было немедленно подать помощь жителям Луцерии, как хорошим и верным союзникам. Даже это было необходимо: потеря Луцерии могла повлечь за собою отпадение всей Апулии. Вопрос только заключался в том, какою дорогою идти к Луцерии; а нужно было выбирать одну из двух: одна шла ровными и безопасными местами по берегу Верхнего моря, но представляла ту невыгоду, что была длиннее. Другая, много короче, шла через Кавдинские Фуркулы. А местность здесь такова: два глубоких, покрытых лесом, ущелья, тянутся между двумя непрерывными горными хребтами; посередине они расходятся, образуя довольно обширную поляну, орошенную водою и представляющую прекрасное пастбище: через эти то места надобно было проходить: сначала, чтобы проникнуть до поляны, нужно было идти сквозь первое ущелье; и, чтобы выйти из поляны, нужно было или вернуться опять тою же дорогою, или если идти дальше, необходимо было проходить сквозь ущелье еще более тесное, чем первое. Римляне сошли на поляну другою дорогою по уступам скал; когда же они тотчас хотели выйти оттуда через ущелье, то нашли его заваленным срубленными деревьями и огромными камнями. Тогда только поняли Римляне, что попали в засаду; в том они убедились еще более, когда на вершинах господствовавших над ними возвышений увидали неприятельских воинов. Обратясь назад, Римляне пытаются воротиться тою дорогою, которою зашли сюда; но и ее нашли загороженною засекою и вооруженными людьми. Сами собою, не дожидаясь приказания вождей, остановились наши воины. Тогда какое-то остолбенение овладело ими; судорожная дрожь пробежала по их членам. Как бы совершенно растерявшись, посматривали они друг на друга, как бы ища один в другом того совета и утешения, которого не представлял собственный рассудок. Наконец они видят, что разбиваются палатки консулов и делаются нужные распоряжения, чтобы стать лагерем. Хотя воины понимали, что нет надежды на спасение, и труды их будут напрасны; но, не желая присоединить к постигшему их несчастью еще ослушание, также не дожидаясь чьих-либо приказаний или убеждений, укрепили валом лагерь подле воды. Сквозь слезы издевались они сами над бесполезностью своей работы, с терпением выслушивая грубые насмешки неприятеля. Опечаленные вожди, видя, что тщетны были бы указания благоразумия, не созывали даже военного совета; но легаты и военные трибуны сами собрались к ним. И воины, обратясь к преторию, дожидались от вождей той помощи, на которую не могли рассчитывать даже от богов бессмертных.
3. Ночь застала Римлян, более жалующимися на судьбу, чем придумавшими что-либо к лучшему. Каждый говорил под влиянием своего характера: один хотел идти напролом через все преграды пути (per abices viarum), другой по горным ущельям и лесам, пролагая себе дорогу мечом: «Лишь бы только — так говорили воины — нам встретиться лицом к лицу с неприятелем, которого мы привыкли побеждать в продолжении тридцати лет. Для воина Римского везде будет удобно и хорошо сразиться с вероломным Самнитом " Другие возражали на это: «куда мы пойдем и какою дорогою? Можем ли мы сдвинуть горы с их основания? А иначе, как через эти каменные стены, можем ли мы проложить дорогу к неприятелю. Теперь, мы вполне во власти неприятелей и все равно с оружием ли мы или безоружны, одна участь ожидает и храбрых и трусов. Даже ненужно неприятелю, чтобы истребить нас, обнажать меча; не сходя с места, он приведет воину к концу.» В таких-то рассуждениях, забыв о пище и о сне, Римляне провели ночь. — Самниты со своей стороны не знали, как поступить при столь благоприятных для них обстоятельствах. Единогласно положили они обратиться письменно за советом к Гереннию Понцию, отцу вождя. Удрученный годами, Геренний отказался уже от всех должностей как военных, так и гражданских; но в слабом уже теле был еще великий дух. Узнав, что войско Римское окружено Самнитами в Кавдинском ущелья, Геренний сказал присланному от сына гонцу, что, по его мнению, надобно Римлян тотчас выпустить всех безо всякого вреда. Мнение это не понравилось, и снова послан гонец к Гереннию; на этот раз он подал совет Римлян всех до одного перерезать. Такие ответы, столь взаимно противоречащие, походили на изречения оракула, и поставили Самнитов в затруднение. Сам Понтий был того мнения, что рассудок уже изменил отцу его вместе с силами физическими: уступая однако общему желанию, он решился пригласить отца в лагерь. Как говорят, старик нисколько не потяготился приехать в повозке в лагерь; призванный на совет, он повторил оба свои мнения, только объяснил их причины: «первым и самым лучшим он хотел навсегда благодеянием упрочить дружественный союз Самнитов со столь могущественным народом, как Римляне. Другим — сделать войну надолго невозможною, сокрушив силы Римлян истреблением двух войск. Третьего, по его убеждению, мнения не может быть никакого.» Молодой Понтий и старейшины Самнитов спрашивали Геренния: «а что он думает о среднем между двумя крайностями мнении — и Римлянам не сделать вреда и отпустить их, применив к ним, как к побежденным, закон войны.» — На это Геренний отвечал: «Такой образ действия и не приготовит вам друзей и не обезоружит неприятеля. Вы сбережете для себя же мстителей позора, вами нанесенного. Римляне не тот народ, чтобы побежденными оставаться в бездействии. Навсегда неизгладимо останется в их памяти то, что вы вынудите от них теперешним их крайним положением и не прежде успокоятся Римляне, как когда заплатят нам за теперешнее свое бесчестие многими страданиями.»
4. Ни то, ни другое мнение не было принято; Геренний отвезен домой. В стану Римлян было уже не одно тщетное покушение пробиться вперед и начал чувствоваться уже недостаток во всем. Уступая необходимости, Римляне отправили послов просить мира на сколько-нибудь сносных условиях; если же это будет невозможно, то вызвать Самнитов на бой. Понтий дал послам следующий ответ: «война уже кончилась; но если Римляне, будучи побеждены и, находясь, в его власти, все еще не могут сознать этого положения, в какое поставила их судба, то он пошлет их безоружных и в одних рубашках под ярмо. Прочие же условия мира будут равно безобидны и для победителя, и для побежденного: «Римские войска должны очистить землю Самнитов, вывести оттуда заведенные было поселения, и отныне оба народа должны жить в дружественном союз, каждый под сенью собственных законов. На этих условиях готов он заключить мирный договор с консулами. В случае же их несогласия он запретил послам Римским возвращаться к себе.» Когда получен был в Римском лагере ответ неприятеля, то такое горе овладело всеми и такой вопль отчаяния поднялся повсюду, что самое известие о неминуемой смерти всех воинов не могло бы произвести худшего впечатления. Долго господствовало общее молчание: консулы не смели ничего говорить ни в пользу столь постыдного договора, ни против него, сознавая впрочем его необходимость. Тут П. Лентулл, старейший из легатов как по времени службы, так и по своим заслугам, сказал следующее: «Консулы, не раз слышал я от отца моего, что во время осады Галлами Капитолия, он один в сенате подал свой голос против мнения о выкупе от Галлов отечества ценою золота. Но тогда ни валы, ни рвы не загораживали нас от неприятеля, которому нет труда тяжелее и противнее, как возводить укрепления. Тогда была еще возможность выйти из крепости и пробиться сквозь ряды неприятеля, предприятие хотя и опасное, но не сопряженное с верною гибелью. Если бы для нас была хоть малейшая возможность, какая еще оставалась для наших предшественников, осажденных в Капитолие (они могли сверху ударить с успехом на неприятеля, как тому не раз бывали примеры в истории), если бы мы только могли встретиться с неприятелем и помериться с ним силами при выгодных ли или неблагоприятных условиях, то я остался бы верен образу мыслей отца моего. Прекрасна и честна, нет слова — смерть за отечество: и я готов обречь себя за спасение народа Римского и его легионов, и броситься за них в самую средину врагов. Но здесь то я и вижу отечество, здесь все легионы Римские, сколько их есть; гибель их, если они устремятся на смерть, не принесет никакой пользы. Скажет иной: смертью своею спасут они стены города, его здания и толпу безоружных граждан, оставшуюся в городе. Но — свидетельствуюсь Геркулесом, в случае гибели этого войска не только Рим не избегнет опасности, но подвергнется ей неминуемо. Кто будет защищать его? Оставшаяся в нем толпа мирных граждан и безоружна, и неспособна к войне. Не так ли и она защитит город, как и при вступлении Галлов в него? Останутся ли Вейи, и войско Камилла для выручки в случае опасности? Все наши силы и надежды здесь; спасая себя, мы спасаем отечество: отдаваясь на избиение, мы изменяем отечеству и приготовляем ему верную гибель. Но условия нашего спасения бесчестны и позорны: из любви к отечеству, должны мы перенести и стыд позора также, как бы встретили смерть, если бы она была нужна для отечества. Итак, с терпением вынесем тяжкое испытание, покоримся судьбе, которой неумолимых приговоров не могут избежать и боги наши. Идите, консулы, выдачею оружия спасите отечество, как предки ваши некогда хотели искупить его ценою золота.»
5. Консулы отправились к Понтию для переговоров. Здесь когда победитель говорил о торжественном заключении мира, то они сказали, что без согласия народа невозможно его заключить, а равно что он, если бы и был заключен, будет недействителен без участия фециалов и других установленных обрядов. А потому несправедливо господствующее мнение, высказанное и историком Клавдием, о том, будто мы у Кавдии заключили торжественный мирный союз, а не мирный трактат на поручительстве. Будь первое, не предстояло бы нужды ни в поручительстве, ни в заложниках и к чему они там, где все заключается в заклинании: «которая из двух договаривающихся сторон нарушит заключаемый договор, то да поразит его Юпитер так, как фециалы поражают жертвенную свинью?» Поручились консулы, легаты, квесторы, военные трибуны; самые имена всех поручителей дошли до нас; но если бы заключен был торжественный союзный договор, то нам известны были бы только имена двух фециалов. Так как заключение торжественного мирного договора было по необходимости отложено, то взяты в заложники шесть сот всадников; они должны были отвечать жизнью в случаи неисполнения обязательства. Назначен срок, в течение которого должны были быть выданы заложники, а войско Римское отпущено безоружным. Возвращение консулов в лагерь послужило поводом к новому взрыву общей горести и негодования. Воины едва удержались, чтобы не наложить руки на них, через неосмотрительность которых попали они в такое затруднительное положение и по милости которых они должны были подвергнуться такому позору. «Не было при них ни вожатого, не было сделано предварительного исследования местности: как звери несмысленные попали они в приготовленную для них яму.» Воины, то переглядывались друг с другом, то глазами прощались с оружием, которое должны были скоро выдать, посматривали они на свои правые руки, скоро безоружные и на тела, имеющие быть во власти неприятеля. Живо рисовали они перед собою в воображении: уже готовое ярмо неприятельское, насмешки победителя, его надменное обращение и предстоящий для них безоружных путь сквозь вооруженные ряды неприятелей; дальнейшее движение их обесславленной толпы, прибытие в города союзников, наконец возвращение в Рим к родным, куда они и предки их привыкли возвращаться не иначе, как победителями. «Они здесь одни побеждены, не получив даже ран, без помощи меча, не в открытом бою; им даже не было возможности ни обнажить меч, ни померяться с неприятелем в поле: вотще было у них оружие, была и сила в руке и дух, достойный храбрых.» Тщетно роптали воины; судьбою назначенный час бесславия их уже наступал, и печальная действительность должна была превзойти грустные ожидания воинов. Сначала приказано было им всем в одних рубашках без оружия выйти за вал; тут выданы заложники и уведены под военным караулом. Потом, от консулов отняты ликторы и военная одежда, присвоенная их сану, снята с них. И таково было грустное впечатление этого зрелище, что войны, еще недавно проклинавшие консулов я готовые растерзать их, видя такое величие поруганным, не снесли этого и, забыв каждый о своем несчастном положении, с печалью и прискорбием отвратили глаза от столь гнусного зрелища.
6. Сначала консулы полуобнаженные проведены под ярмом; за ними все прочие военные чины подверглись бесславию в том порядке, как они друг за другом следовали; наконец простые воины по легионам. Неприятельские войны стояли кругом, осыпая римлян злыми насмешками и ругательствами и грозя мечами. Иные из наших воинов, лица которых слишком высказывали ненависть ко врагу, были ранены и даже умерщвлены. Таким образом все наши воины были проведены под ярмом в глазах неприятеля — обстоятельство для них самое тяжкое. Когда они вышли из ущелья, то хотя, можно сказать, как бы впервые увидали свет дневной, вырвавшись из объятий земли, но это чувство возрождения к жизни омрачено было воспоминанием, какою ценою куплена была жизнь и память об этом была для них тяжелее самой смерти. Вследствие этого, хотя воины наши еще до наступления ночи могли достигнуть Капуи, но сомневаясь в верности союзников, а главное сгорая от стыда, воины наши не вошли в город, по неподалеку от него расположились ночевать на голой земле, лишенные всего. Когда известие об этом получено было в Капуе, то чувство сострадания восторжествовало в душах Кампанцев над врожденною им гордостью. Немедленно со всею готовностью отправляют они к консулам знаки их достоинства: ликторов, пуки, а воинам оружие, коней, одежды и провиант. Когда Римское войско входило в Капую, то сенат и все граждане встретили его со знаками расположения и участия, и оказали ему самое радушное гостеприимство. Но ни ласковое обращение союзников, ни их приветствия, ни, полные нелицемерного участия, речи не могли вызвать ни одного слова от наших воинов. Потупя очи в землю, они даже не смотрели в глаза друзьям, которые хотели их утешить. Горе и сознание стыда заставляло наших воинов избегать людского общества и собеседничества людей. На другой день молодые люди первых семейств в городе, которые были посланы проводить Римское войско до границ Кампании, возвратясь домой, в сенате на вопросы старейшин, сказали: «печаль и грустное отчаяние Римлян не только не уменьшились, но кажется увеличиваются; в глухом молчании идут Римские воины. Замолк неукротимый дух Римлян и вместе с оружием оставила их доблесть. Не отвечают они на приветствия, молчать на заводимые с ними речи. Страх сковал им уста; как бы и теперь чувствуют они на своих плечах бремя того ига, под которое проведены. Победа Самнитов не только славна, но и прочна, и выше победы Галлов; эти последние взяли Рим; но Самниты — что гораздо труднее — сокрушили чувство доблести и благородного сознания своих сил в Римлянах!»
7. Такие речи произвели грустное впечатление на наших верных союзников. они готовы были оплакать величие имени Римского как павшее на веки. Тут, как говорят, некто Офилий Калавий, сын Овия, украшенный почтенною сединою и памятью многих подвигов на войне и в мире, высказал мнение, совершенно противоположное вышеизложенному: «упорное молчание римлян, потупленные в землю очи, совершенное невнимание ко всем утешениям, стыд воззреть на свет дневной — все это признаки не отчаяния, упадка духа, по глубоко сдержанного и затаенного гнева, накопившегося в их груди. Или я ошибаюсь в Римлянах, или молчание их скоро будет стоить дорого Самнитам, и память о Кавдинском мире будет печальнее для них, чем для самих Римлян. Доблесть, и мужество, и настроение духа последних везде будут с ними, а ущелья Кавдинские не везде будут для Самнитов.» Уже в Риме получено было известие о постыдном поражении. Сначала услыхали, что наше войско в облежании у неприятеля; вслед за тем прискакал гонец с известием, еще более печальным, о постыдном мире. Когда получено было известие о том, что войско наше в облежании у неприятеля, то начали было производить набор; но когда пришло уведомление о позорном мире с неприятелем, то, пришедшие на помощь, союзные войска отпущены домой. Это уведомление было, по общему побуждению граждан, безо всякого со стороны начальства распоряжения, сигналом к публичному трауру. Лавки на форуме заперты, все дела прекращены прежде, чем последовало на этот предмет распоряжение правительства: пышные одежды, золотые кольца отложены в сторону. Граждане едва ли не были еще более опечалены, чем самое войско: они не знали меры своему негодованию не только против вождей, виновников и поручителей мирного договора, но и высказывали ненависть против воинов ни в чем невинных, говоря, что их не следует впускать в город. Впрочем такое раздражение умов затихло с прибытием войска: до того жалок был вид его, что вместо ненависти родилась жалость. Воины вовсе не походили на людей, избегших крайней опасности и неожиданно увидевших вновь отечество; наружность их и поступь были — людей потерявших все и самую свободу. Поздно вошли они в город и скрылись каждый тотчас под свой домашний кров. Ни на другой день, ни в последующие за тем никто из них не явился на Форум и не показался в других общественных местах. Консулы также удалились в свои дома; они отказались от своих обязанностей, назначив только по сенатскому декрету диктатора для управления выборами: то был — К. Фабий Амбуст; предводителем всадников при себе он назначил П. Элия Пэта. Так как выбор этот оказался неправильным, то вместо прежних назначены диктатором М. Эмилий Пан, а предводителем всадников Л. Валерий Флакк. Впрочем выборы произведены не ими; народу были неприятны все должностные лица, в текущем году избранные. Назначены временные правители: К. Фабий Максим и М. Валерий Корв. Этот последний избрал консулами К. Публилия Филона и Л. Папирия Курсора; оба во второй раз были избраны консулами и на этот раз единогласно всеми гражданами, как первые по общему мнению полководцы того времени.
8. Новые консулы, по распоряжению сената, вступили в отправление должности в самый день выбора. По окончании чтения обычных сенатских определений, они доложили сенату о Кавдинском договоре. Публилия, в этот день старший из консулов, обратясь к Постумию, сказал: «тебе говорить, Си. Постумий!» Тот встал с места и не изменясь ничего в лиц и наружности с той минуты, как прошел под ярмом неприятельским, как бы имея его постоянно у себя в памяти, сказал следующее: «понимаю очень хорошо, консулы, что спрошен первый о мнении не для чести, но в знак позора, не как сенатор, но как причина несчастного исхода войны, как виновник постыдного мирного договора. Не стану защищаться — доложено не о казни и об суждении нас — хотя и не трудно сослаться мне на превратность всех дел человеческих; но в немногих словах выскажу мое мнение о теперешнем вопросе. И пусть мое мнение покажет вам, за себя ли или за легионы ваши я боялся, когда связал себя или постыдным или необходимым договором. Впрочем, он, как заключенный без согласия народа Римского, не имеет для него обязательной силы и теперь в силу его остается только выдать нас Самнитам. Фециалы должны отвести нас к неприятелю обнаженными и связанными; пусть на нас обрушатся священные клятвы, если мы какие дерзнули произнести за народ. Пусть ни в памяти людей, ни богов не останется ничего, что бы могло служить препятствием к начатию сызнова войны честной и справедливой. Между тем консулы пусть пока произведут набор, вооружат войско и выведут его в поле, но пусть они не прежде войдут в пределы неприятельские, как когда исполнены будут все формальности нашей выдачи. Боги бессмертные! Об одном молю вас, если вам не было угодно даровать консулам Сп. Постумию и Т. Ветурию успех в войне с Самнитами; то да утолится гнев ваш тем, что вы видели нас проведенными под ярмом, связанными позорным обязательством, обнаженными и скованными в руках врагов, готовыми принять на себя всю их злобу. А пусть преемники наши, консулы, с новым войском ведут с благословения высших сил войну с Самнитами так, как вели ее все консулы, до нас бывшие.» Когда Постумий окончил, то все присутствовавшие были поражены удивлением, и тронуты жалостью: казалось, это был не тот Постумий, который еще недавно заключил постыдный и мирный договор с неприятелем. Чувство жалости проникло в сердца всех бывших тут при мысли, что на столь великодушном человеке обрушится вся злоба неприятелей, ошибшихся в своих расчетах и вместо ожидаемого выгодного мира угрожаемых новою войною. Осыпая похвалами Гиостумия, все сенаторы единодушно приняли его мнение. Только трибуны народные, Л. Ливий и К. Мэлий, пытались было воспротивиться этому решению; они говорили: «что народ не прежде будет свободен от принятого на себя обязательства, как когда приведет все в прежнее положение, как было у Кавдия до заключения с Самнитами договора. Что же касается до консулов, обещанием мира спасших войско народа Римского, то они не заслуживают никакого наказания; да притом же они и потому уже не могут быть выданы неприятелю, что особа их священна.»
9. Постумий на это сказал следующее: «выдайте нас покамест; мы теперь частные люди, и вы можете это сделать без ущерба для религии. Да и этих трибунов, ищущих безнаказанности под защитою своего священного сана, как только кончится срок их служения, выдайте также неприятелю, предварительно — если вы меня послушаете — наказав их здесь на площади розгами, как заслуженный процент отсроченного их наказания. Они говорят, что выдача нас не освободит народ от данного обязательства; ясно, что это только с их стороны предлог остановить выдачу. Каждый, сколько-нибудь знакомый с правом фециалов, понимает это. Не отрицаю, почтенные сенаторы, что у всех народов, имеющих религиозное уважение к святости данного слова, в одинаковом почтении как самый договор союзный, так и его поручители. Но и то не подвержено сомнению, что не имеет обязательной силы для всего народа, данное от лица его без его ведома, одним или несколькими гражданами обещание. Если бы Самниты, употребя то же насилие, что и теперь, исторгли у нас заветные слова, которыми города и области отдаются в подданство, то вы, трибуны, согласились бы, исполняя безумное условие, отдать во власть Самнитов город, храмы, капища, область, землю и воду? Но не стану говорить о совершенной покорности, дело идет здесь о поручительстве. Что же, если бы мы обещались и поручились, что народ Римский оставит здешний город? Сожжет его, не будет более иметь никакого начальства, ни сената, ни законов, признает над собою власть царей? Боги да сохранят вас от этого — вы скажете. Но обязательство должно иметь одинаковую силу, дано ли оно в вещи доступной к исполнению или затруднительной. Если только в одном обещание, нами данное, имеет обязательную силу для народа, то и во всем, и здесь все равно, хотя некоторые может быть иначе об этом думают, консул ли, диктатор или претор дал обещание. Сами Самниты признали это: им недостаточно было слова консульского; они потребовали еще сверх того поручительства легатов, квесторов и военных трибунов. Да почему теперь никто меня не спросит: на каком основании дал я обещание, которого давать не имел никакого права? Не мое дело ни обещать мир, тем более за вас, которые не дали мне на этот предмет полномочия. Под Кавдием, почтенные сенаторы, человеческому благоразумию нечего было делать. Боги бессмертные затемнили рассудок, наш и вождей неприятельских. Мы не взяли мер предосторожности, обыкновенно соблюдаемых во время воины. А Самниты не умели воспользоваться так дурно приобретенною победою. Они не верили как бы сами своему успеху, опасались за самые горы, как бы они не выпустили нас из своих тесных объятий и спешили прежде всего отнять оружие у людей, рожденных для того, чтобы носить его. Если бы благоразумие руководило намерениями неприятелей, то не лучше бы для них было отправить послов в Рим, чем посылать за старцами для совета? Разве они не могли вести переговоры о мире с нашим сенатом, с самим народом Римским:' Всего тут пути на три дня, если ехать налегке, Пока послы их принесли бы из Рима или верную победу, или прочный мир, могло быть заключено перемирие. Вот если бы тогда мы, с разрешения народа, поручились, то поручительство это имело бы и для всего государства обязательную силу. Но и вы никогда бы не согласились, да и мы не дали бы тогда поручительства. Судьбе угодно было, чтобы успех Самнитов был для них не более как счастливым сном, который они, вне себя от радости, приняли за действительность. Нашему же войску помогло то самое обстоятельство, которое по-видимому было ко вреду его. От победы неприятельской остались только одни пустые слова и несбывшаяся надежда на мир. Самниты утвердилась на обещании и поручительстве тех, которые могли обещать только за себя. Знали ли вы об этом что-нибудь, почтенные сенаторы? Спрашивали ли мы, действуя таким образом, соизволения народа? Кто дерзнет указать на вас или сказать, что вы не сдержали данного слова? Никто, ни из врагов, ни из граждан ваших. Врагу вы ничего не обещали, а гражданину вы не давали права ручаться вашим именем. Итак вам нет дела ни до нас: нам вы не давали никакого полномочия; — ни до Самнитов: с ними вы не имели никаких на этот предмет сношений. Мы за себя дали слово Самнитам и сдерживаем его на том, что в нашей власти: предаем самих себя, тела наши и жизнь. Пусть они изливают на нас свою злобу, на нас пусть острят мечи свои. Что же касается до трибунов, то от вас зависит решить, выдать ли их теперь неприятелю, или отложить выдачу до другого времени. А мы с тобою, Ветурий и прочие наши единомышленники, принесем наши опозоренные головы на жертву за данное нами неприятелю слово и смертью нашею очистим дорогу мечу Римскому.»
10. Речь эта произвела сильное впечатление на сенаторов, тем более, что она выходила из уст такого человека. Самые трибуны народные отдались в полное распоряжение сената. Они немедленно сложили с себя должность, и вместе с прочими отданы фециалам для отведения в Кавдин. Когда состоялось на этот предмет сенатское определение, то, казалось, воссиял новый свет для всех граждан. Имя Постумия было в устах всех: его до небес превозносили похвалами; подвиг его ставили наравне с подвигом П. Деция и другими самыми высокими примерами самоотвержения и доблести: «его советом и содействием государство вышло из затруднительного положения: а он сам, как очистительная жертва за спасение народа Римского, отдается на мучения и истязания врагов.» Все граждане дышали желанием войны. «Скоро ли придет время говорили они — когда мы лицом к лицу сойдемся с Самнитами в чистом поле?» — При таком воодушевлении всех граждан, дышавших гневом и ненавистью к неприятелю, набор произведен был почти весь из волонтеров. Те же воины распределены в новые легионы и войско наше двинулось к Кавдию. Впереди шли фециалы; у ворот они приказали совлечь одежды с поручителей мира и связать руки назад. Когда служитель связал слабо руки Постумия из уважения к нему, то Постумий сказал ему: «свяжи руки покрепче, чтобы все формальности выдачи были строго соблюдены. Когда фециалы привели своих узников в собрание Самнитов к трибуналу Понтия, то фециал, А. Корнелий Арвина, сказал: «так как эти люди без дозволения народа Римского дали слово и ручательство, что будет заключен мир, и в этом случае заслужили наказание, то народ Римский, отклоняя от себя ответственность в их беззаконном поступке, выдает вам этих людей.» Тут Постумий со всей силы ударил коленом в ногу фециала, говорившего это и сказал громким голосом: «что он Самнитский гражданин, а ты посол; что фециал оскорблен вопреки народного права; а потому война может быть возобновлена с полною справедливостью.»
11. Понтий на это отвечал: «я не принимаю этой выдачи и уверен, что Самниты не сочтут ее правильною. Почему ты, Сп. Постумий, буде веруешь в существование богов, или не сочтешь всего за неслучившееся или не соблюдаешь строго обязательства? Или надлежит народу Самнитов возвратить всех тех, кто находился в его власти, или вместо них даровать мир? Но к чему я отношусь к тебе? Ты с такою добросовестностью, какая от тебя зависела, возвращаешь себя во власть нашу. Обращаюсь к народу Римскому: буде ему не правится договор, заключенный у Фуркул Кавдинских, то пусть он возвратит легионы в то ущелье, в котором они были нами окружены. Пусть никто из нас не жалуется на обман; пусть все случившееся как бы не случилось; пусть воины ваши получат обратно оружие, которое выдали нам по договору и возвратятся в свой лагерь. Пусть дела придут в то положение, в каком были накануне заключения договора. Предпочитайте тогда войну и решительные намерения; отвергайте мир и условия договора. Пусть война начнется снова при тех условиях и отношениях, какие существовали для каждого из нас прежде заключения мира: тогда народ Римский не вправе будет винить консулов за данное ими обещание и поручительство; ни мы не можем обвинять народ Римский в нарушении данного слова. Впрочем, у вас всегда найдется оправдание, если вы, быв побежденными, не желаете исполнить обязательства. Вы дали заложников Порсене и потом коварно увели их у него. Денежною платою искупили вы было у Галлов право существования, и изменнически напали на них во время выдачи окупа. Вы заключили с нами мирный договор для того, чтобы мы возвратили вам легионы ваши, находившиеся в нашей власти. Теперь этот договор считаете вы ничтожным и, что всего хуже, прикрываете беззаконие личиною правды. Народу Римскому не нравится, что спасение легионов куплено ценою позорного мира? Пусть он не признает договора, а легионы возвратит во власть нашу. Такое поведение достойно было бы честного народа, святости договоров, священных обрядов, исполняемых фециалами. Ты, Римлянин, не признавая договора, воспользовался плодом его, имея твои легионы в целости; а я не могу наслаждаться миром, вследствие которого возвратил их тебе? И неужели такое поведение, и ты, А. Корнелий, и вы, фециалы, найдете согласным с народным правом? Что касается до меня, то я не могу принят этой притворной выдачи и самой выдачи тут не вижу. Не стану препятствовать этим Римлянам возвратиться в отечество, которое они связали данным ими словом и уверен, что боги не потерпят такого наглого посмеяния над всем, что есть у людей священного. Пусть возгорится снова война, оправданная тем, что Сп. Постумий, облеченного в звание посла фециала ударил коленом. Боги так и поверят, что Постумий Самнитский гражданин, а не Римский и что Римский посол потерпел оскорбление от Самнита и вследствие этого сочтут войну, вами снова нам объявляемую, законною. И не стыдно вам так издеваться над священными уставами! Неприятно видеть, что почтенные и заслуженные старцы в оправдание нарушенного слова прибегают к постыдным ухищрениям и изворотам, которые впрочем не могут ввести в заблуждение и ребенка. Ликтор, подойди, развяжи руки Римлянам; пусть они идут, куда хотят и никто их пусть не задерживает.» Таким образом Римляне безо всякого оскорбления возвратились от Кавдия в Римский лагерь, освободясь за себя по крайней мере, если не за отечество, от обязательства данного ими слова.
12. Самниты с прискорбием видели, что вместо ожидаемого ими выгодного мира, война загорелась с новым ожесточением. Тогда только ясно они поняли все, как было, и почувствовали справедливость советов Понтия, горько раскаиваясь, что они им не последовали. А они, избегая крайностей, променяли верную победу на сомнительный мир, да и тот исчез как призрак. Потеряв случай или привязать к себе Римлян великодушным в отношении к ним поступком или надолго запугать жестокостью, Самниты должны были возобновить борьбу с теми же, кого могли или навсегда сделать друзьями, или совершенно истребить. Несмотря на то, что еще счастие на поле сражения не склонилось еще ни в чью сторону, после Кавдинского мира расположение умов обеих сторон изменилось до того, что Постумий вследствие добровольного вызова его отдаться неприятелю, приобрел между Римлянами более славы, чем сколько Понтию между Самнитами доставила чести его победа, обошедшаяся без пролития крови. Римляне уже самую возможность вести войну с Самнитами считали за верную победу; да и для Самнитов, по их убеждению, возобновление войны с Римлянами значило то же, что и поражение. — Между тем Сатриканы пристали к стороне Самнитов, отпав от Римлян; а выселки Римские — Фрегеллы — ночью нечаянно захвачены Самнитами (довольно достоверно, что в числе их находились и Сатриканы). Взаимное опасение, по случаю темноты ночи, было причиною, что обе стороны оставались в бездействии до наступления дня. С рассветом началось сражение. Несколько времени Фрегелланы защищались с успехом, отстаивая свои дома и родное пепелище; много содействовала им помощь хотя безоружной толпы женщин и детей, с крыш старавшихся вредить неприятелю. Самниты восторжествовали хитростью; их герольд прокричал: «кто положит оружие, тот безо всякого насилия может уйти куда хочет.» В надежд на это некоторые отказались от мысли о сопротивлении и побросали оружие. Те, которые сопротивлялись упорно, проложив себе дорогу мечом, вышли из города в задние ворота. Храбрость их спасла, а те из граждан, которые, в надежд спасти жизнь свою, положили оружие, погибли мучительным образом. Вотще призывали они на помощь богов и указывали на святость данного слова. Самниты, обложив их огнем, сожгли вместе с жилищами. Консулы разделили между собою провинции: Папирий двинулся в Апулию к Луцерии, где всадники Римские, данные в заложники договора, заключенного у Кавдия, находились под стражею; а Публилий остановился в Самние против легионов, стоявших у Кавдия. Это обстоятельство поставило Самнитов в затруднительное положение: они не могли двинуться к Луцерии, не оставив у себя в тылу неприятеля. Оставаться же на месте значило — потерять Луцерию. А потому за лучшее они сочли — вверить судьбе решение этого вопроса и для того вступить в бои с Публилием. Вследствие этого, полки Самнитов выступили в открытое поле в боевом порядке.
13. Видя, что предстоит необходимость сразиться, консул Публилий счел нужным прежде ободрить воинов речью и потому отдал приказание созвать их на собрание. С удивительною готовностью сбежались воины к преторию громкими криками требуя сражения; среди шума не слышен был даже голос полководца. Не было надобности в убеждениях; сильнее всех их говорил в каждом воине голос его чести, требовавший отмщения за посрамление нанесенное неприятелем. Воины не пошли, а бросились к сражению торопя знаменосцев: чтобы не терять времени пускать дротики и потом извлекать мечи, воины вдруг, как бы по данному знаку, все вместе бросили дротики и взялись за мечи. Бегом пустились они к неприятелю. Не было здесь почти места распоряжениям главного начальника; не было устроено войско в боевой порядок, и не поставлено резервов. Воины наши по увлечению гнева как бы в исступлении бешенства следовали только собственному побуждению. Неприятель не только обращен в бегство, по не смел искать убежища в своем лагере, а, рассеявшись по полям, стремился в Апулию. Собравшиеся в одну толпу, остатки неприятельского войска удалились в Луцерию. Римляне, под влиянием того же воодушевления, с каким сражались, сломив и потоптав центр неприятельской армии, бросились и на неприятельский лагерь. Здесь более пролито крови и пало более жертв, чем в сражении; в ослеплении гнева, войны наши погубили большую часть своей добычи. Другое войско, с консулом Папирием, берегом моря достигло Арпов местами, совершенно мирными и спокойными. Жители этих мест действовали не столько под влиянием каких-либо благодеяний народа Римского, которых они еще не испытали, сколько выведенные из терпения притеснениями Самнитов, возбудивших их справедливую ненависть. Самниты в то время жили более в горах отдельными деревнями; с презрением смотрели они на обитателей ровной прибрежной страны, которые вели образ жизни более роскошный, сообразно с природою мест, в которых они жили; сходя с гор, они беспрерывными набегами тревожили мирных прибрежных жителей. Если бы они были на стороне Самнитов, то войско Римское или вовсе не могло бы проникнуть к Арпам, или погибло бы жертвою голода, удалясь от своих сообщений и лишенное возможности получать подвозы из Рима. Да и тогда крайняя нужда во всем господствовала в Римском войске, когда оно двинулось к Луцерии; впрочем неприятель терпел такую же крайность. Арпы доставляли Римлянам все, что могли: но этого было так мало, что воины, изнуренные работами, бессонницею и военными трудами, должны были довольствоваться тем хлебом, какой всадники наши привозили верхом с собою в мешках из Арпов. Не раз встретясь с неприятелем, всадники чтобы отразить его нападение, бросали свою ношу. Что касается до осажденных, то прежде чем другой консул подошел с войском к городу, в него взошел вспомогательный отряд и большой транспорт хлеба из Самнитских гор. Прибытие Публилия совершенно связало неприятеля в его действиях: поручив осаду товарищу, Публилий с войском, ходя вокруг города, уничтожил всякую возможность подвозов. Видя, что нет надежды более на то, чтобы осажденные долее выносили страдания голода, Самниты, стоявшие в лагере близ Луцерии, собрали со всех сторон отряды свои и приготовились вступить в бой с Папирием.
14. В это время, когда обе стороны готовились к сражению, прибыли послы Тарентинцев. Они требовали от Самнитов и от Римлян, чтобы и те, и другие отказались от ведения воины; в противном случае они угрожали действовать против той стороны, которая окажет наиболее упорства к ведению военных действий. Папирий, выслушав Тарентинских послов, сделал вид, будто слова их на него подействовали, и отвечал, что он посоветуется с товарищем. Он послал за ним, делая все нужные приготовления к бою. Переговорив о деле, в решении коего не было и сомнения, Папирий подал знак к битве. Между тем, как консулы занимались совершением богослужебных обрядов, обыкновенно предшествующих вступлению в бой и другими нужными распоряжениями, Тарентские послы поспешили к ним в ожидании ответа. Папирий дал им следующий: «Тарентинцы! Гадатель дает знать, что предзнаменования по полету птиц все в нашу пользу; внутренности жертв также для нас благоприятны. Таким образом вы видите, что мы с благословения самих богов идем в бой!» Сказав это, консул велел знаменосцам идти вперед и вслед за ними вывел в поле и все войско, осыпая ругательствами тщеславный народ, который, не будучи в состоянии устроить порядок в своем городе вследствие внутренних смут и неурядицы, вздумал предписывать законы войны и мира другим народам. Что же касается до Саммитов, то они исполнили требование Тарентинцев и отказались от мысли о войне, или чистосердечно желая мира или имея в виду задобрить такою готовностью в свою пользу Тарентинцев. Видя, что Римляне выступили в поле, готовые к бою, Самниты стали громко вопиять: «что они отдались на волю Тарентинцев и, исполняя их желание, не выведут войска в поле и не станут действовать оружием вне вала. Будучи жертвою обмана, они готовы скорее все вытерпеть, чем пренебречь посредниками мира Тарентинцами.» Консулы отвечали на это: «слова неприятеля принимаем мы, как счастливое для нас предзнаменование, и молим богов бессмертных вселить в неприятеля такое расположение духа, чтобы он не был в состоянии защитить самого вала лагерного.» Разделив между собою войска, оба консула со всех сторон напали на неприятельский лагерь: одни воины засыпали рвы, другие обрушивали часть вала в ров, приготовляя таким образом дорогу в лагерь. Мужество и раздражение воинов вследствие еще свежей обиды неприятеля, восторжествовали над всеми препятствиями, и они ворвались в неприятельский лагерь. Римляне говорили друг другу: «это не то, что Фуркулы Кавдинские, где так нагло коварство употребило в свою пользу неосторожность нашу; нет тут непроходимых ущельев. Полный разгул Римскому мужеству, для которого ни валы, ни рвы не могут служить препятствием!» В лагере воины наши ожесточась убивали и тех, которые сопротивлялись, и тех, которые искали спасения в бегстве. Равно гибли и вооруженные, и безоружные; свободные и рабы, взрослые и малодетные, не только люди, но даже лошади и вьючные животные падали жертвою исступления наших воинов. Ничего живого не осталось бы, если бы консулы не велели играть отбой; с трудом приказаниями и угрозами главные начальники вынудили своих воинов очистить неприятельский лагерь. Так как воины с неудовольствием приняли то, что их остановили среди выполнения ими их страшного мщения, то консулы, созвав их на собрание, объяснили им: «что они не уступят им воинам в ненависти, какую питают к неприятелю. Искренно желая войны, они не положили бы пределов своему мщению, если бы их не озабочивала участь шести сот Римских всадников, находящихся заложниками у неприятеля в Луцерии: а потому нельзя доводить неприятеля до отчаяния; в противном случае, видя для себя неминуемую гибель, он прежде изольет свою злобу на несчастных заложников.»
15. Распустив воинов, вожди имели между собою совещание о том, всеми ли силами теснить Луцерию, или одним войском покорить соседний народ Апулийцев, несовсем к нам расположенный. Консул Публилий двинулся в Апулию, прошел ее с оружием в руках вдоль и поперек и одним походом многие племена её принудил или силою к покорности, или склонил к союзному с Римлянами договору. Папирий остался под стенами Луцерии, и успех скоро увенчал его усилия. Он отрезал все пути, которыми подвозы съестных припасов из Самния поступали в город. Терпя страдания голода, осажденные прислали послов к консулу, предлагая ему возвратить Римских всадников, бывших у них в заложниках (из-за которых происходила война) под условием снятия осады города. Папирий на это отвечал: «следовало бы им осажденным спросить об участи, ожидающей побежденных у Понтия, Геренниева сына, который присоветовал Римское войско послать под ярмо. Впрочем, теперь Римляне считают долгом отплатить Самнитам тем же, и потому послы их пусть возвратятся в Луцерию с таким ответом: оружие, обоз, лошади, все неспособные носить оружие граждане — все это должно остаться в городе, что же касается до воинов, то они, в одних рубашках, должны быть проведены под ярмом. Бесчестие это будет должным возмездием Самнитам за нанесенное ими прежде Римлянам.» Эти условия были приняты осажденными. Семь тысяч Самнитских воинов проведены под ярмо; в Луцерии найдена огромная добыча. Оружие наше и военные значки, отобранные у нашего войска под Кавдием взяты там обратно. Но более всего приятно Римлянам было благополучное возвращение шестисот всадников Римских, оставленных в заложники исполнения Кавдийского договора. Таким образом много счастливых событий и успехов загладили минутный ущерб Римского оружия. Торжество Римлян было и без того полно; но некоторые историки хотят сделать его еще полнее, прибавляя обстоятельство (которое находится впрочем не во всех летописях), что при этом и Понтий, сын Геренния, главный вождь Самнитов, проведен под ярмо, как бы в искупление подобного бесчестия, которого жертвою были наши консулы. Впрочем, не столько я удивляюсь тому, что не совсем разъяснено то обстоятельство, действительно ли главный вождь Самнитов достался во власть Римлянам и проведен ими под ярмо; сколько тому, что не решено и то: честь подвигов, совершенных у Кавдия и потом у Луцерии, здесь описанных, принадлежит ли диктатору Луцию Корнелию с Л. Папирием Курсором, предводителем всадников (в таком случае Л. Папирий является мстителем за честь Римского оружия и героем, достойным славы, первым в то время после Л. Фурия Камилла) или просто консулу Папирию. Не менее сомнительно и другое обстоятельство: на первых, вслед за тем, выборах консулов, вместе с К. Авлием Церретаном выбран Папирий ли Курсор в третий раз, как бы в награду за подвиги, совершенные у Луцерии, или Л. Папирий Мугиллан; сходство имен, при разности прозваний, подало повод к ошибке.
16. Кажется, не подвержено сомнению, что война приведена к концу консулами. Авлий поразил Форентан в одном счастливом сражении и самый город, куда удалились бегущие, принудил к покорности, взяв заложников. Также удачно действовал другой консул против Сатрикан; эти поселенцы Римские после заключения Кавдийского договора, перешли на сторону Самнитов, и гарнизон их приняли в свой город. Когда войско наше явилось под стенами Сатрика, то к консулу пришли послы со стороны жителей, умоляя о мире. Они получили от консула весьма печальный для них ответ: «чтобы они не смели являться, пока не выдадут Самнитского гарнизона, или не истребят его!» Такие слова консула привели наших поселенцев в больший ужас, чем самое приближение нашего войска. Тщетно послы с горестью представляли консулу, могут ли они, будучи так малочисленны и слабы, справиться с сильным вооруженным отрядом Самнитов? Консул отвечал: чтобы они за советом, как поступить в этом случае, обратились к тем, по чьему наущению впустили в город неприятельский гарнизон. Едва послы могли исходатайствовать у консула позволение явиться к нему с тем ответом, какой даст сенат. Здесь мнения разделились на две партии: одна, во главе которой стояли виновники отпадения города от Римлян, другая жителей, остававшихся нам верными. Впрочем, обе партии соревновали одна перед другою в доставлении консулу средств овладеть городом. Первая, зная, что Самнитский гарнизон, неприготовленный выдержать осаду, в следующую же ночь выйдет из города, уведомила консула, в каком именно часу ночи, в какие ворота выступит неприятель, и по какой дороге будет идти. Другая партия, без ведома которой город предан Самнитам, не считая этого достаточным, в туже ночь отворила ворота консулу, и тайно припала в город вооруженных Римлян. Вследствие такой двойной измены, нечаянно для него захвачен Самнитский отряд, так как с нашей стороны устроена была засада в окружающих дорогу лесистых местах; а в городе вдруг раздались торжествующие клики наполнивших его Римлян. В продолжении одного часа Самнитский гарнизон истреблен. Сатрик взят, и все было во власти консула. Он произвел следствие о тех, которые предали город неприятелю и, нашед их виновными, казнил смертью, предварительно наказав телесно розгами. Затем консул отобрал оружие у жителей Сатрика и оставил в нем сильный гарнизон. Те, которые приписывают Папирию Курсору взятие Луцерии и окончательное унижение Самнитов проведением их под ярмо, говорят, что, по взятии Сатрика, он отправился в Рим получить почести триумфа. Этот человек был достоин вполне воинской славы; не только отличался качествами души, но и силами тела. Особенно замечательна была в нем быстрота ног, от которой он получил прозвание. По преданию, он побеждал всех своих сверстников быстротою бега. Вследствие или именно необыкновенной силы телесной или постоянного движения, в котором он находился, Папирий ел чрезвычайно много и пил в соразмерности. Не было вождя столь неумолимого в отношении к труду телесному как для пешего, так и для конного воина. Раз всадники дерзнули просить его за совершенные ими подвиги облегчить им часть трудов. Он им отвечал: «чтобы вы не сказали, что я вас не облегчил ни в чем, позволяю вам, когда вы слазите с коней, не тереть спину рукою.» Его приказаний ужасно боялись как граждане, так и союзники. Один Пренестинский претор, вследствие робости, не слишком торопился вывести свой отряд из резерва в боевую линию. Ходя перед палаткою, Папирий велел позвать к себе провинившегося претора и в присутствии его приказал ликтору изготовить секиру. Слыша это, Пренестинец онемел от страха: «Сруби, ликтор, сказал Папирий — этот пенек; он мешает ходить.» Сделав претору, которого уже от страха смерти обливал холодный пот, строгой выговор, Папирий отпустил его. И в то время, обильное великими деятелями, Папирий был главною опорою Римского могущества, Его считают достойным померяться оружием с Александром Великим, если бы тот, покорив Азию, двинулся в Европу.
17. С самого начала этого труда держался я строгого порядка в рассказе и избегал отступлений, хотя они, доставляя удовольствие читателю, для меня составляют как бы отдохновение. Но здесь, по поводу столь знаменитого царя и полководца, позволю себе изложить мои размышления, невольно представляющиеся уму. Любопытно исследовать, хотя в виде предположения, какой был бы исход событий для Римлян, если бы дошло дело до борьбы с Александром Великим. В войнах первые условия успеха представляют: число воинов и их мужество, искусство полководцев, счастие, играющее первую роль во всех делах человеческих и особенно в военных обстоятельствах. Если рассмотреть все эти условия и все вместе, и каждое порознь, то ясно будет, что государство Римское, восторжествовавшее над столькими царями и народами, не уступило бы и Александру Великому. Сравнивая главных вождей, не могу не согласиться, что Александр был великий полководец. Впрочем слава его много более от того, что он был один из великих вождей, который умер во цвете молодости, не испытав на себе превратностей счастия земного. А замечательные примеры в этом случае представляет нам история: Киру, которого так хвалят Греки, равно как у нас Помпею, счастие, постоянно им благоприятствовавшее, изменило уже под конец их долгой жизни. Исчислю здесь полководцев Римских, не всех, но тех, которые при жизни Александра были консулами или диктаторами и потому были бы в случае войны ему соперниками; таковы были. М. Валерий Корв, К. Марций Рутил, К. Сульпиций, Т. Манлий Торкват, К. Публилий Филон, Л. Папирий Курсор, К. Фабий Максим, два Деция, Л. Волумний, М. Курий. За ними последовал длинный ряд великих деятелей, с которыми пришлось бы иметь дело Александру Великому в том случае, если бы он уже в летах преклонных, упредя первую Пуническую войну, внес оружие в Италию. В каждом из вышепоименованных героев была сила духа и соображения, не уступавшая способностям ума Александра Великого. Военная дисциплина, предания коей от самого построения Рима верно сохранялись от одного поколения к другому, с течением времени обратилась в науку, соблюдение правил коей делало оружие Римское непобедимым. Так вели войны еще цари; так же вели их изгнавшие царей Юний и Валерий; и за ними Фабий, Квинкций и Корнелий. Ими руководствовался в походах Фурий Камилл, которого застали еще старцем современники Александра. Сойдясь с ним на поле битвы (к чести Александра, по рассказу его историков, относится и то, что он и сам сражался во главе своих воинов) неужели уступили бы ему Манлий Торкват или Валерии Корв, заслужившие подвигами, как простые воины, звание вождей? Оробели бы перед ним Деции, обрекавшие себя на смерть в рядах неприятельских за отечество? Дал бы себя победить Папирий Курсор, человек обладавший вместе с великим духом необыкновенною силою телесною? Но довольно говорить об отдельных людях. Благоразумие одного юноши могло ли восторжествовать над советами того почтенного собрания (сената Римского), о котором сколько-нибудь верное понятие дает то выражение, что оно состоит из царей? Не того ли нужно было опасаться, что Александр старательнее чем кто-либо из вышепоименованных вождей, изберет место для лагеря, возьмет лучшие меры к обеспечению продовольствия войска, наблюдет меры предосторожности против нечаянного нападения, более во время вступит в бой, лучше расположит войско в боевой порядок и с большею предусмотрительностью подкрепит его резервами? Испытав Римлян, Александр увидел бы, что с ними иметь дело не то, что с Дарием: тот, окруженный не войском, а толпою рабов и евнухов, весь погрязший в роскошь и сладострастие, был не столько враг, сколько готовая добыча. Александр победил его без большого кровопролития, презрев издали громадный призрак его величия. Не те места в Италии показались бы Александру, что в Индии, где он шел вперед с полупьяным войском, проводя время в пирах. Здесь увидал бы он Апулийские теснины и горы Лукании, ознаменованные еще недавно семейным его несчастьем: здесь преждевременно погиб дядя его по имени также Александр, царь Эпира.
18. Притом мы говорим об Александре, когда еще у него не вскружилась голова от избытка счастия. Если же припомнить его поведение и образ действий, принятый им после его побед, то он является более похожим на Дария, чем на прежнего Александра. Что же было бы, если бы он в таком виде пришел в Италию и привел туда Македонское войско уже не прежнее, а почти усвоившее привычки и нравы Персов? С прискорбием припоминаем в столь великом государе стремление к надменной пышности, обнаружившееся в перемене одежды и в требовании от Македонян таких знаков лести и подобострастия, которые, как например земные поклоны, были бы тягостны для них в том случае, если бы они и были побеждены, а не только для победителей. С презрением отводим глаза от зрелища гнусных казней, от пиршеств, облитых кровью его бывших приближенных и друзей и от тщеславия победителя, выдумавшего для себя неземное происхождение. Чего бы ждать, если бы страсть к вину с каждым днем развивалась все больше и больше, если бы дикий и необузданный гнев более и более торжествовал бы над рассудком (говорю только о том, что не подвержено сомнению, не припоминая того, что некоторые писатели приводят, как не вполне верное)? Неужели надобно полагать, все это осталось бы без вредных последствий для самих действий полководца? Неужели можно согласиться с мнением некоторых Греческих писателей, менее всего отличающихся основательностью (они охотно берут под свою защиту военную славу Парфян против Римлян), которые утверждают, будто народ Римский не мог бы устоять против одной славы имени Александра Македонского, тогда как он, будучи его современником, по всей вероятности, о нем и не слыхали. Но если в Афинах, городе, испытавшем силу Римского оружия, видевшем подле себя дымящиеся развалины Фив, и то смели свободно рассуждать о действиях Александра Македонского ораторы (как видно из дошедших до нас речей), то неужели из такого множества знатных Римлян никто не дерзнул бы возвысить голос в защиту вольности? Какое бы мы ни вообразили величие человека, оно все-таки будет величием одной личности, основанным на постоянстве счастия в течение девяти лет. Говорят, что народ Римский хотя торжествовал во всех войнах, но испытывал в продолжении их и неудачи и перемены военного счастия, тогда как, что касается до Александра, то военное поприще его состоит из ряда блестящих успехов. Но можно ли сравнить действия одного человека, так рано окончившего свое поприще, с деяниями народа, подвизающегося на военном поле уже в продолжении восьмого столетия? Что же удивительного, если в продолжении столь долгого времени (более почти веков с нашей стороны прошло, чем с той годов) счастие военное было менее постоянно, чем в продолжении одного века человеческого? Не лучше ли для сравнения с человеком брать человека, и вождю противоставлять вождя, счастие одного со счастием другого? Сколько можно припомнить Римских вождей, которым никогда не изменяло военное счастие. В списках сановников и в летописях на каждой страниц встречаете вы имена консулов и диктаторов, которых и доблести, и счастие ни разу не подали повода к сомнению. И нации великие люди тем более заслуживают удивления сравнительно с Александром или иным каком-либо царей, что никто из первых не отправлял более десяти или двадцати дней должности диктатора, ни один более года не был консулом! Народные трибуны останавливали производство наборов: иногда наши полководцы шли на войну, упустив уже благоприятный случаи действовать. Прежде времени отзызаемы были консулы для того, чтобы управлять выборами. Не редко год проходил в одних сборах и приготовлениях. Не раз неосторожность или неблагоразумие одного консула портили все действия другого. Иногда, вступая на место, новый консул прежде всего должен был исправить вредные последствия дурного управления прежнего консула. Большою частью наши вожди имели под рукою войско или уже испорченное прежним начальником, или еще вовсе неопытное и не бывшее в деле. Что же касается до царей, то они действуют не только независимо от всех случайностей и препятствий, но всем управляют сами, ни от кого и ни от чего не завися. Непобедимому Александру пришлось бы иметь дело и с нашими вождями, ни разу не испытавшими поражений и от судьбы зависело бы при равных условиях склонить победу на чью-либо сторону. Притом для Македонян борьба эта была бы более опасною, чем для нас: они имели одного Александра, подверженного всем превратностям человеческого счастия, которое он не раз, можно сказать, искушал. Что же касается до Римлян, то многие из них могли сравниться с Александром или славою или величием подвигов: из них каждый мог умереть, исполняя долг природы, без вредных последствий для общего блага.
19. Теперь остается сравнить войска обеих сторон и относительно численности и рода войск, и вспомогательных сил. По переписям того времени число граждан превышало двести пятьдесят тысяч. Таким образом, и в случае совершенного отпадения союзников Латинского племени, собственно из городского населения можно было набрать десять легионов. В то время нередко уже действовали в разных местах по четыре и по пяти армий наших: в одно и тоже время вели мы воину в Этрурии, в Умбрии, где к нашим врагам пристали и Галлы, в Самние, в земле Лукавцев. Что же касается до всего Лациума вместе с Сабинами, Вольсками и Эквами, то он, равно как и вся Кампания, и часть Умбрии и Этрурии, вместе с Пицентинами, Марсами, Пелигнами, Вестинами и Апулийцами, весь берег Нижнего моря, населенный выходцами из Греции от Турий до Неаполя и Кум, а также от Антия и Остий до Самния, все это представляло или верных нам союзников или хотя и врагов, но совершенно утративших силы в борьбе долговременной. Что же касается до Александра, то он мог бы появиться в Италию с армиею, ни в каком случае не превышавшею 30 тысяч пехоты, состоявшею из старых опытных Македонян и с 4 т. конницы, состоявшей по большей части из фессалийцев; вот все главные силы Александра! Если же бы он вздумал взять с собою вспомогательные войска Персов, Индов и других Азиатских народов, то они не столько бы принесли ему пользы, сколько затруднили бы движения. Нельзя упустить из виду и того обстоятельства, что вспомогательные силы Римлян были у них под рукою. Что же касается до войска Александрова, то с ним случилось бы тоже, что и с войском Аннибала, а именно, что оно в продолжении войны состарилось бы на чуждой ему почве. Оружие Македонян состояло в щите и длинных копьях. Щит Римский был больше и потому лучше прикрывал воина; что же касается до Римского дротика, то, не уступая копью при рукопашном бое, он представлял ту еще выгоду, что им можно было действовать вдаль, бросая его. И в том, и в другом войске солдат не выходил из фронту и не оставлял рядов; но в Македонском войске употребителен был только один род построения — фалангою, а именно одною сплошною и густою массою, тогда как боевой строй Римлян, состоя из многих отдельных частей, представлял более удобств для действования сообразно требованию обстоятельств или массою, или отдельными отрядами. Что же касается до способности переносить труды и лишения, то в этом случае Римский воин далеко превосходил всякого другого; а также он не имел себе равного при производстве работ. Одно, неудачно кончившееся, сражение погубило бы Александра; во какого поражения можно было страшиться Римлянам, мощь которых не сокрушили ни несчастье, понесенное у Кавдия, ни побоище Каннское. Притом Александр, после первых удачно совершенных подвигов, имел дело с изнеженными народами Азии, С Персами и Индами, как бы отыскивая себе женоподобных противников. Потому-то, как говорят, царь Эпирский, Александр, умирая, позавидовал жребию своего юного племянника, которому судьба указала поле для его действий в Азии. Стоит припомнить, что первая война с Карфагенянами, большою частью совершавшаяся на море, продолжалась двадцать четыре года; на такую продолжительность времени недостало бы всей жизни Александра. Легко могло случиться, что Римляне и Карфагеняне, в то время связанные еще тесным союзом дружбы, в виду общей опасности, стали бы действовать за одно и подавили бы соединенными силами самонадеянного юношу. Хотя уже по смерти Александра и во время упадка Македонского могущества, а Римляне имели дело с Македонянами при Антиохе, Филиппе и Персее, и не только, во время войны с ними, ни разу не потерпели поражения, но и самую войну считали неважною. Не станем возбуждать тяжелых воспоминаний и забудем о междоусобных войнах, где граждане наши обнажали меч друг на друга. Но, за исключением их, ни разу не уступила мы при равных условиях времени и местности неприятелю как пешему, так и конному. А тяжело вооруженный воин, какова бы ни была его доблесть, может опасаться стрел неприятельских, теснин, где ему развернуться не где, мест, где ему может быть отрезан подвоз съестных припасов. Если же нет этих неблагоприятных условий, то он восторжествует над многими и многими неприятелями, опаснее Македонян, предводимых Александром. Лишь бы на век продлились у нас любовь к миру и взаимное согласие между гражданами, необходимое условие безопасности и существования нашего государства!
20. Консулами были вслед за тем М. Фослий Флакцинатор, и Л. Плавтий Венокс. В этом году пришло в Рим многочисленное посольство от Самнитских народов ходатайствовать о мирном союзе. Просьбы их и земные поклоны подействовали было на сенаторов, и они предоставили их дело на суд народа. По граждане были не так уступчивы и после многих усильных просьб, с которыми послы Самнитов приставали к каждому гражданину в продолжении нескольких дней, едва дано им было перемирие на два года. В Апулии Теанензы и Канузины, доведенные до крайности опустошениями со стороны нашего войска дали заложников консулу Л. Плавтию и изъявили совершенную покорность. В этом году в первый раз стали в Капуе выбирать префектов; а претор Л. Фурий сделал нужные на этот предмет распоряжения. Все это сделано по желанию самих жителей Капуи, которым наконец надоели внутренние несогласия и беспорядки. В Риме прибавлены две трибы Уфентинская и Фалеринская. Мало-помалу вся Апулия склонилась к покорности. Театы прислали послов к вновь избранным консулам К. Юнию Бубулку и К. Эмилию Барбуле о просьбою о мире, ручаясь за покорность всей Апулии. Вследствие такого смелого обещания Театам дарован мир, но не иначе как на условиях подданства. Таким образом Апулия находилась уже вся в нашей власти (что касается до значительного города Форента, то он взят Юнием). Тогда войско наше двинулось в землю Луканцев. Консул Эмилий неожиданно напал на город Нерулу и взял его приступом. Скоро везде между нашими союзниками пронесся слух, что при содействии Римлян в Капуе восстановлен порядок и благоустройство. А потому Антиаты вошли в сенат с жалобою, что у них нет ни хороших законов, ни надежных сановников. Вследствие этого поручено патронам этой колонии написать для нее законы. Таким образом не только оружие наши, но и законы с каждым годом распространяли крут своих действий,
21. В конце этого года консулы К. Юний Бубулк и К. Эмилий Барбула передали легионы не вновь избранным консулам Сп. Плавтию и М. Попилию, а диктатору Л. Эмилию. Он, вместе со своим предводителем всадников, Л. Фульвием, стал осаждать Сатикулу, и тем подал повод Самнитам к возобновлению военных действий. Римляне не без опасений увидели себя между двух огней. С одной стороны возле лагеря нашего расположилось лагерем многочисленное войско Самнитов, поспешивших на выручку своих союзников. В то же самое время жители Сатикула сделали с всевозможным шумом вылазку на наши аванпосты. И там и здесь неприятель рассчитывал не столько на собственные силы, сколько на затруднительное положение, в которое поставил Римлян. Но войско наше несмотря на то, что должно было действовать на обе стороны, нигде не уступало неприятелю. Диктатор расположился в местности где не мог быть обойден и противоставил войска на обе стороны неприятелю. Впрочем, большую часть своих сил диктатор обратил против горожан, сделавших вылазку; не трудно было втеснить их назад в город. Тогда он всеми силами ударил на Самнитов; несмотря на упорное сопротивление, победа была наша, хотя и к самому концу дня. Самниты принуждены были искать убежища в своем лагере, но и оттуда ушли втихомолку ночью погасив огни. Потеряв надежду отстоять Сатикулу, Самниты осадили Плистию, союзный Римлянам город, желая им отплатить тою же монетою.
22. По окончании года ведение войны поручено диктатору К. Фабию. Вновь избранные консулы, как и прежние, остались в Риме. Фабий с вновь набранным вспомогательным войском прибыл к Сатикуле для принятия войска от Эмилия; да и Самниты не долго оставались у Плистии. Получив из дому подкрепление, обнадеженные многолюдством, они остановились на прежнем месте. Беспрерывными нападениями тревожили они Римлян, стараясь их отвлечь от осады. Диктатор со своей стороны все силы свои обратил против города, стараясь овладеть им, а со стороны Самнитов поставил только отряды для защиты лагерных укреплении, достаточные для того, чтобы удержать Самнитов. Те со своей стороны не оставались в покое; всадники их подъезжали к самому лагерному валу. Видя, что неприятель находится уже почти в лагерных воротах, предводитель всадников К. Авдий Церрстан, не спросись диктатора, со всею конницею сделал вылазку из лагеря и отбросил неприятеля от наших укреплений. Схватка по-видимому незначительная и неупорная, по воле судеб окончилась смертью вождей с обеих сторон и отчаянным побоищем. Вождь Самнитов с досадою видел смелую вылазку Римлян, поражение и бегство своих всадников и потому употреблял все усилия, чтобы остановить их и ободрить, и наконец у с цел восстановить бой. Видя его в первых рядах Самнитского войска, как он возбуждал его к бою, Римский вождь припустил коня и с такою силою ударил копьем в Самнитского вождя, которого он узнал по его одежде, отличной от прочих, что тут же выбил его из седла уже бездыханным. Гибель вождя не только не расстроила, как обыкновенно бывает, воинов, но еще более их ожесточила. Стеснясь густою толпою около Авлия, занесшегося самонадеянно в середину рядов неприятельских, Самниты бросали в него стрелы; но честь главного мщения за убитого вождя поручили они его брату. Стащив с коня Римского вождя, он заколол его под влиянием гнева и огорчения. Самое тело Авлия, павшего в середине рядов неприятельских, едва не досталось в руки Самнитов. Видя это, Римляне спешились и вынудили Самнитов сделать тоже. Упорное сражение завязалось около трупов вождей; оно окончилось в пользу Римлян. Те, взяв тело Авлия, возвратились в лагерь в горести, услажденной торжеством победы. Самниты, потеряв вождя и испробовав неудачно свои силы в схватке конницы, видели невозможность подать помощь Сатикуле и возвратились к осаде Плистии. Через несколько дней город Сатикула сдался Римлянам на капитуляцию; а Самниты приступом взяли Плистию.
23. Вслед за тем место военных действий переменилось: легионы наши из Самния и Апулии двинулись к Соре. Жители этого города пристали к Самнитам, умертвив находившихся у них Римских колонистов. Едва только Римское войско, горевшее желанием отмстить за смерть своих сограждан и возвратить под свою власть утраченную колонию, длинными переходами достигло Соры, как наши разъезды, во множестве посланные по дороге, принесли известие, что войско Самнитское идет вслед и так сказать по пятам нашего. Тогда Римляне двинулись на встречу неприятелю, и у Лавтул произошло сражение, которого исход сомнителен. Ночь положила конец сражению, прежде чем потери или бегство обнаружили побежденную сторону, и потому осталось неизвестным, кто был победителем и кто побежденным. Некоторые писатели говорят, что этот бой окончился не в пользу Римлян, и что тут-то пал предводитель всадников К. Авлий. Заступивший место Авлия, новый предводитель всадников, К. Фабий с вновь избранным войском прибыл из Рима. Приблизившись к Соре, он послал гонцов к диктатору, ожидая от него приказаний где остановиться и в какое время и с какой стороны ударить на неприятеля; а сам пока остановился в скрытом месте, узнав через разъезды положительно о расположении неприятельских сил. После происшедшего сражения, диктатор, в продолжении нескольких дней, держал войско за валом, походя более на осажденного, чем на пришедшего осаждать. Вдруг он дал знак готовиться к битве. Желая более воодушевить воинов мужеством отчаяния, не оставив им иной надежды кроме на собственные силы, диктатор скрыл от воинов прибытие предводителя всадников с вспомогательным войском. Он сказал воинам следующее (представляя им всю надежду на спасение в удачной вылазке): «Воины, будучи захвачены в местах тесных, мы отсюда себе дороги иначе не можем проложить как победою. Лагерь наш имеет сильные укрепления, но они не спасут нас от недостатка во всем. Везде крутом, откуда к нам бывают подвозы, все вооружилось против нас; да и при готовности окрестных жителей помочь нам, ничего невозможно сделать вследствие неудобств местности. Итак не стану я обольщать вас тщетною надеждою, что останется у нас еще лагерь, который даст нам, как несколько дней тому назад, верное убежище в случае неудачного сражения. Не укрепления должны воинам служить защитою, но и вся сила укреплений заключается в самих воинах. Лагерь нужен тем, которые хотят длить войну; а для нас все заключается в одной победе. Итак, несите знамена на встречу неприятелю: когда войско выступят из лагеря, то он будет предан огню нарочно на этот предмет оставленными в нем людьми. Воины! Потери ваши при этом случае должны пополниться добычею всех окрестных народов, дерзнувших обнажить против нас меч!» Такая речь диктатора, внушенная крайностью, не могла не подействовать на воинов, а когда, вышед из лагеря, они увидали, что его часть, ближайшая к ним, пылает (таково было распоряжение диктатора), то с бешенством отчаяния, бросились они на неприятеля. Тот не мог выдержать первого их натиска и смешался. Между тем предводитель всадников, видя вдали пламя пылающего лагеря (это был у него с диктатором условленный сигнал к нападению) выступил с войском из засады и ударил на неприятеля с тылу. Видя себя между двух огней, Самниты старались спастись бегством, каждый куда и как умел. Большая часть столпилась в одно место под влиянием робости; она погибла под мечом Римлян, так как самая теснота не давала возможности бежать. Лагерь неприятельский взят и разграблен. Диктатор отвел войско, обремененное добычею, обратно в лагерь. Кроме победы воины имели и другой повод радоваться, нашед сверх всякого чаяния лагерь совершенно целым, кроме самой малой части его преданной огню.
24·. После этой победы, войско наше возвратилось к осаде Соры. Вновь избранные консулы, М. Пэтелий и К. Сульпиций, приняли войско от диктатора М. Фабия; они отпустили большую часть заслуженных воинов, заменив их вновь набранными, приведенными ими с собою из Рима. Местоположение осажденного города было таково, что его можно было взять только или долговременным облежанием, или приступом, но не иначе, как с большою для осаждающих опасностью. Один житель Соры, тайно ушед из города, явился на наши аванпосты, и приказал вести себя прямо к консулам. Туг он объявил, что может предать им город в руки. Когда его стали спрашивать о том, как он намерен это сделать, то он дал столь удовлетворительные ответы, что следуя его наущению, лагерь Римский, находившийся почти у стен города, отнесен на шесть миль от него дальше. Это сделано было с тою целью, чтобы сделать горожан не столь бдительными на их денных и ночных караулах вследствие отдаленности Римского войска. Сам перебежчик в следующую за тем ночь скрыл под городом в перелесках несколько когорт, а сам с отборными десятью воинами взобрался по местам крутым и почти непроходимым, на самую вершину возвышения к крепости. Они захватили с собою сколько могли более метательных снарядов. Притом там было много камней, как разбросанных самою природою там и сям, что обыкновенно бывает в местах гористых, так и собранных в кучи горожанами с целью укрепить еще более это место. Здесь перебежчик поставил Римлян и, указав им узкую и крутую тропинку, ведшую от города к крепости, сказал: «в этом месте трое вооруженных воинов могут задержать всякое войско, как бы оно ни было многочисленно; а вас десять, притом вы Римляне, из храбрых храбрые! За вас и условия местности и темнота ночи, во время которой предметы, внушающие страх, кажутся еще ужаснее. Я сейчас встревожу жителей, а вы обращайте все ваше внимание на крепость.» Сбежав оттуда, перебежчик бросился в город, производя сколько можно более шуму: «К оружию! Спасайтесь, граждане, кричал он. Крепость во власти врагов, стремитесь к её защите!» Это повторял он перед дверьми домов старейшин, это твердил попадавшимся на встречу гражданам, этими словами вселял окончательное смущение в тех, которые под влиянием робости итак не знали куда деваться. Слух этот, от одного передаваемый другим, скоро распространился но всему городу. Власти городские в смущении отправили лазутчиков к крепости. Те, возвратясь, принесли известие, подробности которого преувеличили соразмерно степени своего страха, что действительно крепость в руках многочисленного неприятеля. С получением этого известия не осталось у горожан никакой надежды спасти крепость. Все стали помышлять об одном бегстве; безоружные и полусонные жители бросились к городским воротам: в одни из них проникла когорта Римская, стоявшая вблизи и слышавшая необыкновенный шум в городе. По дороге истребляла она безоружных граждан. Сора была уже в нашей власти, когда к ней с наступлением дня приблизились консулы. Граждане, оставшиеся в городе и пощаженные мечом наших воинов, изъявили покорность. Двести пятьдесят человек, с общего согласия признанные виновниками отпадения города и бесчеловечного избиения наших поселенцев, связанные отведены в Рим. Прочие жители оставлены в покое. Снабдив город гарнизоном, консулы вышли из него. Приведенные в Рим жители Соры высечены розгами и потом казнены отсечением голов к великому удовольствию черни. Весьма понятно, что для неё очень важно было обезопасить существование поселенцев, отправляемых в разные колонии.
25. Консулы, двинувшись от Соры, внесли войну в поля и города Авзонов. Вследствие прибытия Самнитов и неудачного для нас сражения при Лавтуле, здесь повсюду обнаружилось сильное волнение и заговоры против Римлян стали обнаруживаться по всей Кампании. Даже Капуя не была чужда новым замыслам; по крайней мере подозрение об этом возникло в Риме и наряжено было следствие против некоторых знатнейших лиц Кампании. Впрочем народ Авзонов не замедлил быть удержан в повиновении предательством самих жителей городов, как то случилось в Соре. Такая же участь постигла города Авзон, Минтурны и Весцию. Из них двенадцать молодых людей первых фамилий, решась погубить своих соотечественников, явились к консулам и сказали им следующее: «соотечественники их постоянно с нетерпением ожидали прибытия Саммитов, а после сражения при Лавтуле считали Римлян побежденными, а потому оказывали пособие Самнитам и людьми и оружием. Теперь, вследствие поражения Самнитов, они не знают что делать: не осмеливаются запереть ворота Римлянам, опасаясь навлечь на себя их мщение и вместе решились защищаться в случае прихода войска Римского к их городам. При такой нерешительности их весьма легко будет захватить врасплох.» Вследствие этих убеждений Римский лагерь подвинут ближе к этим городам. В одно и то же время отряды воинов посланы ночью туда с приказанием скрыться в засаде по близости самих городов, а другие воины, переодетые в одежду мирных граждан, имея скрытое под платьем оружие, на рассвете проникли в городские ворота. Туг они стали избивать стражу и, по данному ими сигналу, находившиеся в засаде, наши вооруженные отряды поспешили к ним на помощь и овладели городскими воротами прежде, чем граждане успели опомниться и принять меры к защите. Таким образом в одно и то же время по одному и тому же плану все три города Авзонов достались в руки Римлян. Так как при этом не было вождей, которые могли бы управлять действиями воинов, то они не знали меры в кровопролитии и несчастный народ Авзонов пострадал за одно подозрение в измене так же, как если бы он вел самую ожесточенную борьбу на смерть с Римлянами.
26. В этом году Самниты предательским образом овладели Луцериею, истребив находившийся там Римский гарнизон. Не долго изменники оставались без наказания. Войско Римское, находившееся неподалеку от города, овладело им без труда приступом, так как он находился на ровном и открытом месте. Жители Луцерии и захваченные там Самниты истреблены все до одного. Ожесточение Римлян было так сильно, что когда в сенате был предложен проект закона об отправлении поселенцев в Луцерию, то многие из сенаторов были такого мнения, что город этот нужно разрушить до основания. Ненависть эта была понятна, вследствие двукратной измены жителей Луцерии; притом самая отдаленность города и местоположение его среди племен, к нам враждебных, делали отправление туда колонии обстоятельством, не совсем желательным. Впрочем как бы то не было, а закон об отправлении туда колонистов состоялся; они и посланы в числе двух тысяч пяти сот. В этом году, среди общего колебания верности наших союзников, в Капуе открыты тайные соглашения знатнейших фамилий. Когда это обстоятельство доложено сенату, то сенат обратил на него особенное внимание и повелел произвести следствие, назначив на этот предмет особого диктатора. Им сделан Т. Мений; предводителем всадников при себе назначил он М. Фослия. Такие чрезвычайные меры произвели всеобщий страх: или опасаясь за себя или сознавая может быть свою вину, оба Калавия — Овий и Новий (стоявшие всегда во главе всяких новых замыслов) добровольною смертью (обстоятельство это не подвержено сомнению) избегли диктаторского суждения. С окончанием следствия в Кампании, оно перенесено в Рим вследствие того, что иначе перетолкован был самый закон об этом предмете. Говорили, что декрет сенатский касается не только Кампанских старейшин, но вообще направлен против всех тех лиц, которые, где бы то ни было, составляют партии, и имея замыслы, вредные для общего блага; что в этом случае все интриги, замышляемые с целью достижения власти и почестей, надобно назвать противными общественному благу. Таким образом следствие обняло предмет самый обширный и задевший весьма много лиц. Диктатор со своей стороны не признавал границ своему праву исследования. Вследствие этого многие аристократы были требуемы к суду; вотще призывали они в защиту трибунов народных; при молчании их записывались имена подсудимых. Тогда вся аристократия, не ограничиваясь теми лицами, против которых направлено было следствие, возопияла против этого исследования, говоря, что оно должно быть обращено не против знатных лиц, которым и без интриг открыт путь к почестям, а против людей, вышедших из ничтожества; в таком случае диктатор и его предводитель всадников могут быть виновнее тех, против кого производят следствие; что они и испытают, когда сложат с себя власть, правами которой они злоупотребляют. Тогда Мений, дорожа более своею доброю славою, чем должностью ему порученною, явясь в народное собрание, сказал следующее: «Квириты? В пользу мою, в защиту моей невинности говорит как вся прошлая жизнь моя, проведенная среди вас, так и самая честь, которою я облечен в настоящее время по воле вашей. При этом случае для производства следствия требовался не так, как при других обстоятельствах отечества, человек знаменитый на войне, но именно такой, который чужд был бы всех партий и интриг. Некоторым аристократам весьма не полюбилось начатое исследование (не стану говорить почему — как должностное лицо я должен говорить только то, что верно знаю, а предоставляю вам самим догадываться); они сочли его как бы личною для себя обидою и направила все свои усилия против него. Видя невозможность остановить исследование, они, будучи патрициями прибегли к средствам защиты, всегда им ненавистным, к содействию трибунов и праву верховного суда народа. Одним словом, они готовы были скорее решиться на все, чем доказать свою невинность. Видя по всему неудачу, они, будучи частными людьми, не постыдились обвинять меня, диктатора. Этим они только обнаружили перед богами и людьми, что для них нет ничего священного, лишь бы не дать отчета в своих действиях. Что же касается до меня, то иду на встречу взведенных на меня обвинений и, слагая с себя диктаторство, отдаюсь на суд своим врагам. Л вас, консулы, прошу, если вам будет поручено это дело сенатом, прежде всего произвести следствие надо мною и М. Фослием. Пусть обнаружится, ищем ли защиты за правами вверенной нам власти или надеемся на одну нашу невинность.» Сказав это, Мений сложил с себя власть диктатора; а вслед за ним М. Фослий отказался также от своей должности. Будучи обвинены перед консулами (которым это дело поручено сенатом) — Мений и Фослий оправданы народом с большою честью от обвинений аристократов. Также Публилий Филон, совершивший столько подвигов на пользу отечества и в военное и в мирное время и увенчанный за это столько раз почестями, навлек на себя недоброжелательство аристократии и потому подвергся исследованию, по которому оправдан. Сначала исследование касалось лиц значительных, но потом перешло на лица менее заметные и скоро само собою окончилось, подавленное теми же самыми партиями и интригами, против которых было направлено.
27. Ободренные слухами о смутах в Риме, а всего более о приготовлявшемся в Кампании восстании, которое замышлялось не без их ведома, Самниты, обратившиеся было к Апулии, возвратились к Кавдию. Здесь они решились дожидаться случая овладеть Капуею по соглашению с её жителями. Да встречу Самнитам пришли консулы с сильным войском. Не мало времени без пользы истратили они в теснинах, стараясь найти удобную дорогу к неприятелю и место выгодное для лагеря. Самниты, сделав небольшой обход по весьма удобным местам, спустились в равнины Кампании. Туда же явилось и Римское войско, и остановилось лагерем подле неприятельского. Чуть не каждый день происходили с обеих сторон небольшие стычки чаще конницы, чем пехоты. Они оканчивались по большой части в пользу Римлян, которые вообще не имели причин раскаиваться, что война тянулась медленно. Но Самнитские вожди оставались весьма недовольны и почти ежедневными потерями, а всего больше упадком духа, вследствие того обнаружившемся в их войске. А потому они вывели свои войска в поле и устроили их в боевом порядке. Конница была распределена по крыльям: ей приказано было главное — наблюдать за безопасностью лагеря и не столько озабочиваться участью сражения, которая вручена пехоте. Римские консулы разделили между собою войско: правое крыло вел Сульпиций, а левое Пэтелий. Первому дано было большее растяжение вследствие растянутости стоявшего против него крыла Самнитского войска (Самниты поступили так или опасаясь сами быть обойденными, или намереваясь обойти с флангу наше крыло). Левое крыло наше представляло более плотности; а план Пэтелия придал ему необыкновенную силу. Он вздумал вдруг ввести разом в дело все резервные когорты, обыкновенно приберегаемые к концу сражения на случай его продолжительности. Разом сбита была на этом фланге пехота Самнитов; на защиту ей устремилась конница. Когда она неслась с боку между двух неприязненных строев, Римская конница ее встретила, дружным натиском смешала ее с пехотою и гнала неприятелей в беспорядке, сбив их совершенно с позиции. На этом крыле действовал не один Пэтелий, но и Сульпиций ободрял воинов, оставив свою часть войска еще не вступавшую в дело для того, чтобы поспешить туда, где раздавались воинские клики. Видя же, что победа в этом месте уже обеспечена за нами, Сульпиций с 1200 человек возвратился к своему крылу. Тут он нашел совершенно другое: Римляне уступали неприятелю, который смело стремился вперед. Прибытие консула не замедлило и здесь дать совершенно иной оборот делу. Воины ободрились при виде вождя и подкрепление им приведенное, незначительное числом, было весьма важно, состоя из храбрейших воинов. Притом слух о победе, одержанной на другом крыле, в которой воины не замедлили удостовериться собственными глазами, воодушевил их новым жаром и они возобновили бой. Тогда на всей боевой линии победа досталась Римлянам; а Самниты гибли под их мечами и доставались в плен. Немногие ушли в город Малевент, ныне известный под именем Беневента. По дошедшим к нам сведениям в этом бою убито и взято в плен до тридцати тысяч Саммитов.
28. После этой блистательной победы, консулы двинулись прямо осаждать неприятельский город Бовиан. Здесь они расположились зимовать, и тут вновь избранные консулы, Л. Папирий Курсор в пятый раз и К. Юний Бубулк во второй, сдали войско назначенному ими диктатору К. Пэтелию; предводителем всадников у него был М. Фослий. Диктатор, узнав, что Фрегелланская крепость взята Самнитами, оставив осаду Бовиана, двинулся к Фрегеллам. Самниты бежали отсюда ночью, и таким образом Фрегеллы снова заняты Римлянами без боя. Оставив здесь сильный гарнизон, диктатор возвратился в Кампанию, имея главною целью овладеть Нолою. С приближением диктатора, в стенах этого города искали убежища множество Самнитов и поселян Ноланской области. Диктатор, осмотрев местоположение города, с целью облегчить доступ войску к стенам, предал огню все находившиеся вблизи строения, которых было довольно много. Немного времени спустя Нола взята, одни говорят — диктатором Пэтелием, а другие консулом К. Юнием. Те, которые честь взятия Нолы приписывают консулу, присовокупляют, что он же взял Атену и Калатию; а относительно диктатора говорят, что он, по случаю начавшегося морового поветрия, назначен для вбития гвоздя. В том же году отведены колонии в Суессу и Понтии. Суесса — город Аврунков; а Вольски населили остров Понтии, лежащий против берега, на котором они жили. Состоялось сенатское определение об отводе колоний в Интерамну и Казин. Впрочем избрание на этот предмет трех особых сановников и отправление четырех тысяч поселенцев сделано уже вновь избранными консулами М. Валерием и П. Децием.
29. Самнитская война была уже почти приведена к концу; но прежде, чем сенат Римский избавился заботы о ней, прошел слух о войне, замышляемой Этрусками. В то время после Галлов не было противника опаснее для Рима, как вследствие близости его области, так и многочисленности жителей. Между тем, как один консул преследовал в Самнитской области разбитые остатки неприятелей, другой П. Деций, задержанный в Риме тяжкою болезнью, по воле сената назначил диктатором К. Юния Бубулка. Соразмеряясь с требованием обстоятельств, диктатор всех молодых людей обязал воинскою присягою, с особенным тщанием изготовил оружие и все, что требовалось для ведения войны. Но, не ослепленный столь громадными приготовлениями, диктатор не думал о наступательной войне, а только приготовился встретить неприятелей в случае, если бы они напали. Точно также распорядились и Этруски; сделав приготовления к войне, они остались в своих пределах. — В этом году цензорами были замечательные люди, Ап. Клавдий и К. Плавтий; но имя первого более приобрело славы в потомстве, так как ему одному принадлежит честь приведения к концу каменной дороги, носящей его имя и водопроводов, снабдивших Рим водою. Пересмотр сената цензорами вызвал против них общее негодование и порицание; уступая ему, К. Плавтий отказался от должности. Но Аппий, по врожденному в его семействе упорству характера, оставался один цензором. С дозволения этого Аппия, род Потициев, которому принадлежало издревле священнослужение у большого жертвенника Геркулесова, поручил исправление этой обязанности нарочно на этот предмет обученным рабам. Предание сохранило нам известие, которое должно бы действовать спасительно на нарушителей священных уставов, что из двенадцати отраслей рода Потициев, в которых находилось более тридцати взрослых лиц мужеского пола, в продолжении одного года все перемерли до того, что самый род совершенно прекратился и самое имя Потициев исчезло. Цензор Аппий не избег также наказания богов; через несколько лет он лишился зрения.
30. Избранные вслед за тем консулы К. Юний Бубулк в третий раз и К. Эмилий Барбула во второй, с самого начала года жаловались в народном собрании, что сенат искажен пристрастным пересмотром бывших цензоров, по которому лучшие люди обойдены безо всякой причины, говорили, что назначение цензорами сенаторов, как сделанное безо всякого основания и совершенно произвольное, не должно быть обязательно и объявили, что, считая пересмотр цензоров Аппия Клавдия и К. Плавтия недействительным, они при созвании сената будут руководствоваться списком сенаторов, какой был до этого пересмотра. В этом году простой народ присвоил себе право избирать в две должности, обе относящиеся к военному ведомству. Первым законом постановлено, чтобы шестнадцать человек военных трибунов в четыре легиона было избираемы голосами народа; а прежде за исключением весьма немногих этого рода мест, прочие замещаемы были по произволу консулов и диктаторов. Проект этого закона был предложен народными трибунами Л. Атилием и К. Марцием. По другому закону народу предоставлено право избрания двух сановников, обязанностью которых было снаряжать суда и содержать флот в порядке. Закон этот предложен трибуном народным М. Децием. Не могу умолчать об одном незначительном событии этого года, как имеющем отношение к богослужению. Музыканты, игравшие на флейте, обидясь тем, что последние цензоры запретили им участвовать в жертвенных пиршествах в храме Юпитера, как навыкли было они с незапамятных времен, все вместе оставили Рим и удалились в Тибур; в Риме не осталось ни одного музыканта для того, чтобы играть во время жертвоприношений. Религиозные опасения взволновали сенат; отправлены послы в Тибур просить тамошних жителей употребить зависящие от них средства к возвращению музыкантов в Рим. Тибуртинцы, видя, что убеждения их остаются без действия, сообразуясь с характером людей, с которыми имели дело, придумали следующее. Случился праздник, на который были приглашены поиграть музыканты; их тут подпоили вином, до которого они большие охотники так, что они поснули крепким сном. Тогда их сонных положили в повозки и отвезли в Рим. Не прежде очнулись от тяжкого сна музыканты, как при наступлении дня, который застал их на телегах на форуме Римском. Народ собрался и упросил музыкантов остаться, предоставив им право в продолжении трех дней в лучших одеждах с песнями ходить по городу и свободно веселиться, как они делают и по ныне; а тем из музыкантов, которые играют во время жертвоприношении, предоставлено право участвовать в жертвенных пиршествах в храме Юпитера. Вот, что происходило в Риме в промежутке приготовлений к двум важным войнам.
31. Консулы разделили между собою провинции: Юнию по жребию пришлось иметь дело с Самнитами, а Эмилию с Этрусками, угрожавшими Риму войною. В земле Самнитов, в Клувие, находился гарнизон Римский. Самниты, видя невозможность взять его приступом, вынудили голодом к сдаче и после больших истязаний умертвили наших воинов. Юний, горя желанием отмстить за такое зверство, обратил все свои силы на Клувий; в тот же день, как подошел к нему с войском, взял его приступом и всех взрослых неприятелей предал острию меча. Оттуда наше победоносное войско двинулось к Бовиану. Город этот, отличавшийся богатством и многолюдством, был главным у Пентров-Самнитов. Здесь воины действовали не столько под влиянием раздражения, сколько привлеченные приманкою добычи; но тут же приступом овладели городом. С жителями здесь было поступлено снисходительнее чем с Клувийцами; добычи же в одном городе найдено едва ли не больше, чем во всей области Самнитской, и она вся предоставлена великодушно воинам. Старейшины Самнитов, видя, что Римляне торжествуют везде в открытом поле, что ни укрепленные лагери, ни стены городов не могут удержать их, всю надежду стали полагать на воинскую хитрость и искали случая заманить Римлян в засаду. Перебежчики из поселян и пленные, частью случайно доставшиеся нам в руки, частью нарочно подосланные, все повторяли одно и тоже известие — впрочем верное, что в одном ущелье, к которому доступ весьма затруднителен, неприятель скрыл огромные стада. Вследствие этого Римские легионы налегке туда отправились. Многочисленное неприятельское войско скрыто было в засаде подле дороги, по которой нужно было идти Римлянам, и когда те проникли в ущелье, неприятельские силы вдруг показались на возвышениях, давая знать о своем приближении громкими кликами и шумом. Сначала произошло было некоторое смятение, пока воины брались за оружие и сбрасывали с себя принесенные тяжести. Когда же они вооружились и освободились от принесенных тяжестей, то, не дожидаясь ничьего приказания, а следуя уставам военной дисциплины, твердо им известным, строились в ряды около своих значков. Консул, видя опасность, прискакал к войску, сошел с коня. Он, громко призывая в свидетели Юпитера, Марса и других богов тому, что «если попал в засаду, то увлеченный не жаждою собственной славы, а желанием доставать воинам добычу. А потому его можно упрекнуть разве в излишней заботливости об участи бедных воинов. Теперь, во что бы то ни стало, необходимо снасти их воинскую честь; для этого пусть они действуют дружно и смело, и тогда не устоит перед ними робкий неприятель, который, будучи разбит в открытом поле, утратив лагери, города укрепленные, нашел последнее прибежище в низкой хитрости, стараясь из-за угла вредить там, где не смеет прямо. Но есть ли местность столь неудобная, где бы не могла развернуться и показать себе доблесть Римская?» Ободряя воинов, консул припоминал взятие Фрегелланской и Соранской крепостей и других неприступных мест. Воины, воодушевленные словами полководца, смело и дружно двинулись против неприятеля, занимавшего возвышения. Стоило некоторого труда вооруженным воинам взбираться на гору, но когда они достигла вершины и твердою ногою на ней стали, то ужас овладел неприятелем. Побросав оружие и оставив ряды, Самниты искали убежища в тех же местах, где только что перед тем скрывались в засаде. Тут затруднения местности, на которые они рассчитывали в надежде на успех, обратились к их собственному вреду. Немногим удалось уйди, а до двадцати тысяч неприятелей пало под оружием Римлян. Они, довершив победу, овладели огромною, заключавшеюся в стадах добычею, которая неприятелем назначена была служить приманкою для их погубления.
32. Пока такого рода события происходили в Самние, уже все народы Этрурии, кроне одних Арицин, взялись за оружие; война, весьма опасная, началась с их стороны, осадою Сутрия; город этот, союзный Римлянам, был так сказать ключом Этрурии. Консул Эмилий двинулся с войском к Сутрию на выручку союзников. Когда Римское войско подошло к городу, жители его с большим усердием и радостью снабдили провиантом, и всем нужным лагерь Римский, расположенный возле стен. Этруски первый день после своего прибытия к городу провели в совещании о том, в предстоящей войне действовать ли решительно или медленно. На другой день — так как вожди Этрусков предпочли действовать смелее, чем осторожнее — на рассвете дан был знак к сражению, и Этруски с оружием в руках выстроились в боевом порядке. Консул, узнав об этом, тотчас отдал приказ воинам завтракать и, подкрепив силы пищею, браться за оружие. Так было сделано. Консул, видя, что все его воины вооружились и совсем готовы, велел выносить знамена за вал и выстроил войска в боевом порядке неподалеку от неприятеля. Нисколько временя оба войска стояли без движения, ожидая друг от друга первого воинского крика и сигнала к бою. Таким образом время прошло почти до полудня, прежде чем с той, или другой стороны пущена была хоть одна стрела. Этруски наконец для того, чтобы не возвратиться в лагерь ни с чем, при звуке воинских труб выступили вперед. Римляне не с меньшею готовностью встретили неприятеля. Бой завязался при сильном с обеих сторон воодушевлении: Этруски превосходили числом, а Римляне мужеством. В упорном бою пало много жертв и преимущественно смерть поражала храбрейших. Не прежде неприятель уступил нам победу, когда с нашей стороны вторая линия была введена в дело; у Этрусков же не было резервов, а первые ряды воинов перед знаменами и около их были почти вовсе истреблены. Ни в одном сражении неприятель не обнаруживал столько упорства; умирая на месте, но и не помышлял о бегстве. Наступление ночи прекратило страшное побоище; победители первые прекратили бой, не чувствуя более сил продолжать резню. Уже после захождения солнца дан сигнал к отбою: с наступлением ночи оба войска возвратилась в лагери. Остальное время года прошло без замечательных событии под Сутрием: в неприятельском войске все лучшие воины погибли и едва осталось достаточно сил для обороны лагеря. В Римском войске было так много раненых, что более умерло после боя от полученных в нем ран, чем сколько пало в самом сражении.
33. В следующем году ведение войны у Сутрия поручено консулу К. Фабию; товарищем консульства дан ему К. Марций Рутил. Фабий привел подкрепление из Рима и войско Этрусков также усилилось вспомогательным отрядом присланным из Этрурии. Много уже лет прошло спокойно без борьбы между сановниками из Патрициев и трибунами народными. Открылась она снова по поводу того семейства, по-видимому, которое самою судьбою назначено было служить бичом вольности и простого народа. Цензор Аппий Клавдий, по истечении срока года и восьми месяцев, назначенного для отправления должности цензора по Эмилиеву закону, ни за что не хотел отказаться от должности, хотя товарищ его К. Плавтий и отказался от неё. Трибуном народным был в то время П. Семпроний. Он взял на себя дело справедливости, заслужившее ему благодарность не только от простого народа, но и ото всех благонамеренных граждан. Он перед народным собранием прочитал Эмилиев закон, осыпая похвалами его виновника за то, что он положил конец продолжительности цензуры, вследствие этого сделавшейся было сильнее всех других властей, ограничив срок ее отправления годом и шестью месяцами. Обратясь к Ап. Клавдию, трибун спросил его. «Скажи нам, Ап. Клавдий, как бы ты поступил, будь ты на месте цензоров того времени К. Фурия и М. Гегания?» Аппий на это отвечал: «вопрос трибуна его Аппия не касается. Эмилиев закон был обязателен только для тех цензоров, при которых он издан; так как он состоялся уже тогда, когда эти цензоры были избраны, а то народное определение имеет законную силу, которое по времени последнее. Впрочем этот закон не имеет обязательной силы ни для него, ни для кого либо из цензоров, избранных по издании этого закона.»
34. Такая низкая уловка Аппия никого не могла ввести в заблуждение. Трибун, по этому поводу, сказал следующее: «Квириты, в этом человеке видите вы достойного потомка того Аппия, который, будучи избран децемвиром на один год, на другой избрал сам себя, а на третий своевольно, без чьего либо утверждения, будучи частным человеком, присвоил себе власть и её торжественные атрибуты, не прежде отказался он от своего сана, как когда пал под бременем незаконно присвоенной, преступно употребленной и насильственно за собою удержанной власти. И здесь, Квириты, слышите вы голос той самой крови, которая течет в жилах семейства, вынудившего вас оскорблениями и насилиями оставить отечество и искать убежища на Священной горе. Это то самое семейство, которое два раза вынудило вас занять войском Авентинский холм; в нем находили себе постоянно противников законы об уменьшении роста и о разделе полей гражданам. Это то семейство ожесточенно противилось допущению смешанных браков между патрициями и плебеями; оно всегда загораживало путь лицам из простого сословия к курульным должностям. По истине имя Аппиев для вашей вольности ненавистнее, чем Тарквиниев. Скажи нам, Аппий Клавдий: вот уже сотый год исходит с того времени, как Мам. Эмилий был диктатором, неужели с тех пор и поныне из числа цензоров (многие из них были люди во всех отношениях отличные и умные) никто не читал законов 12 таблиц? Неужели никто не знал, что последнее по времени определение народа имеет силу закона? нет! Давно уже это всем известно; на этом то основании все руководствовались Эмилиевым законом, а не прежним, но которому установлено самое цензорство, так как Эмилиев закон получил после утверждение народа. А на какой случай есть два взаимно противоречащие и один другой исключающие законы, то последний по времени отменяет прежний. Но ты говоришь, Аппий, что закон Эмилиев не может стеснить волю народа. По истине — для тебя одного; ты один ставишь себя выше закона. Власть его признали над собою и те, не знавшие меры своей власти, цензоры К. Фурий и М. Геганий, которые действиями своими обнаружили, сколько власть эта может наделать зла будучи в руках людей неблагонамеренных: с досады, что Мам. Эмилий ограничил срок их власти, они этого достойного гражданина, совершившего великие подвиги на службу отечеству и в военное и в мирное время, причислили к самому последнему классу граждан. Закон Эмилиев имел обязательную силу для всех цензоров в продолжении ста лет; наконец для самого товарища твоего, Аппий, К. Плавтия, избранного под одними с тобою гаданиями, равного с тобою правами власти. Или при выборе вас обоих народ сделал какое-нибудь невыгодное исключение для твоего товарища? Ты один муж столь достойный, что тебе должна быть предоставлена исключительная власть и особые права. Остается нам дождаться, что человек, которого ты избираешь в должность царя-жертвоприносителя, поймает нас на слове и скажет, опираясь на самое название своей должности, что он по истине и по всем правам царь Рима? После этого, кто будет довольствоваться диктаторскою властью на кратковременный срок, кто ограничится в исправлении должности временного правителя пятью днями? Опасно будет избирать диктатора на один предмет вбития гвоздя или празднования игр. Аппий, надобно полагать, не может надивиться простоте и безрассудству тех, которые, быв диктаторами в продолжении трех недель и совершив великие подвиги, добровольно за тем отрекались от власти или без противоречия слагали ее с себя, не пользовавшись ее правами вследствие не правильного избрания. Не стану в этом случае указывать на примеры, представляемые отдаленною древностью. Но десяти лет еще не прошло, как К. Мений был диктатором: производя исследование, он поступал строже, чем сколько то нужно было для безопасности некоторых аристократов. Слыша на себя обвинение в том же, что он по обязанностям своего звания должен был преследовать в других, Мений не только не искал безнаказанности, ограждаясь правами диктатора, по сам предупредил обвинения противников, поспешив сложить с себя власть диктатора, и добровольно предавшись суду своих сограждан. Бесполезно было бы искать в тебе подобной умеренности, не свойственна она с кровью надменного и жестокого рода, текущею в твоих жилах. Тщетно было бы требовать от тебя, чтобы ты, хоть одним днем или часом до срока, отказался от своей власти. По крайней мер не пользуйся ею далее узаконенного срока. Притом, для тебя недовольно прибавить ко времени твоего служения день или месяц. Нет! Ты хочешь три года и шесть месяцев сверх времени, положенного Эмилиевым законом, быть цензором и притом быть им один. Но так поступать, значит присваивать себе права царской власти. Не сам ли ты себе выберешь товарища, тогда как и в случае смерти одного из цензоров запрещено законом его замещать? Тебе мало того, что ты, как цензор, допустил исполнять священные обряды древнего богослужения, установленные тем самим богом, в честь которого они совершаются — рабов вместо знатных граждан, коим по праву принадлежала эта обязанность и тем был причиною гибели в продолжении одного года целого знаменитого рода, превосходившего древностью самый Рим, пользовавшегося некогда милостью и распоряжением богов бессмертных. Тебе этого недовольно; ты все отечество хочешь вовлечь в беззаконие, которого последствия нельзя припомнить без содрогания. Город наш достался в руки неприятелей в продолжении того пятилетия, когда цензор Л. Папирий Курсор вместо умершего товарища цензора К. Юлия, не желая отказаться от должности, избрал себе вновь в товарищи М. Корнелия Малугиненза. Но и тут Л. Папирий далеко превзошел тебя, Аппий, умеренностью: он не один был цензором и не продолжил срок служения далее узаконенного времени. Впрочем с того времени никто уже не следовал более примеру Папирия; в случае смерти одного из цензоров и другой слагал с себя власть. Только тебе ни почем, что срок служения твоего истек, что товарищ твой сложил с себя власть; ты потерял и совесть, и уважение к закону. По твоему доблесть заключается в надменности, а добродетель — в пренебрежении всего, освященного уставами божескими и человеческими. Что касается до меня собственно, Ап. Клавдий, то из уважения к твоему сану и званию, не только не хотел бы я употребить против тебя насилия, но даже и словом тебя оскорбить. Упрямство твое и надменность вынудили меня сказать то, что я уже здесь говорил. Объявляю впрочем тебе: буде ты не исполнишь Эмилиева закона, то я велю тебя заключить в оковы и не допущу, чтобы ты вопреки закона оставался цензором один, тогда как ты не мог бы и избран быть один. Предки наши установили законом относительно цензорских выборов, что оба цензора должны вместе иметь положенное число голосов; если же один получил их, а другой нет, то выборы недействительны и должны быть произведены снова.» Сказав в таком смысле речь, трибун приказал схватить цензора и вести его в тюрьму. Шесть трибунов поддерживали в этом случае Семпрония; но трое остальных взяли сторону Аппия по его призыву, и он остался цензором один, к великому негодованию благонамеренных граждан всех сословий.
35. Пока это происходило в Риме, Этруски уже осадили Сутрий. Консул Фабий отправился, держась подошвы гор, с войском для того, чтобы подать помощь союзникам и если представится возможность, атаковать укрепления неприятеля. На встречу Фабию явилось неприятельское войско в боевом порядке; со склона гор далеко видно было Римлянам широко раскинувшееся многочисленное неприятельское войско. Фабий, видя малочисленность своего, расположил его по склону горного возвышения (самая же вершина его была покрыта большими каменьями) и приготовился к бою. Этруски, надеясь на свою многочисленность, тотчас бросились вперед на наших с такою поспешностью и усердием, что, бросив дротики как вещь излишнюю, схватились за мечи, готовясь к рукопашному бою. Но Римляне встретили их градом стрел, дротиков и камней, которых самая местность представляла в изобилии. Многие из неприятелей были ранены, а другие оглушены ударами; в нерешительности колебались ряды их: двигаться вперед препятствовала местность и дождь метательных снарядов, которым осыпали их Римляне и на который они не имели чем сами отвечать. Свободно поражаемые сверху ударами наших воинов, Этруски пришли в замешательство; тогда первая и вторая линии нашего войска извлекли мечи, испустив вновь громкий воинский клик, бросились вперед на неприятеля. Не выдержали Этруски натиска наших и, обратив тыл, бросились было бежать по направлению к лагерю; но конница наша, обойдя по равнине неприятельское войско с флангу, принудила бегущих неприятелей вместо лагеря, к которому дорога была преграждена, искать убежища в горах. Таким образом войско Этрусков израненное и почти безоружное ударилось беспорядочною толпою в Циминский лес. В этом сражении пало несколько тысяч Этрусков, сорок два военных значка неприятельских достались в руки Римлян; самый лагерь неприятельский с огромною находившейся в нем добычею достался победителям. Консул стал изыскивать средства, как бы преследовать расстроенные остатки неприятельского войска.
36. Поросший лесом, горный хребет Циминский в то время был более дик и неприступен, чем теперь горные возвышенности Германии; даже купцы не дерзали проникать туда. У одного вождя Римлян доставало смелости думать о вступлении в Циминский лес; что же касается до прочего войска, то оно страшилось, воспоминая несчастье, случившееся у Кавдия. Впрочем один из воинов (одни говорят, что то был брат консула М. Фабий, другие, что Кезон, а некоторые, что К. Клавдий по матери брат консула) вызвался отправиться вперед для исследования местности, обещаясь возвратиться в самом скором времени и принести обо всем самые верные известия. Будучи воспитан у знакомых в городе Цере, он с детства навык Этрусскому языку, и знал его очень хорошо. Некоторые писатели говорят, что в то время молодых Римлян обучали Этрускому языку точно также, как теперь Греческому. Но надобно полагать, что Римлянин, который так смело пустился в середину врагов, особенно хорошо изучил и язык их и правы. Его провожал один невольник, вместе с ним воспитанный и также в совершенстве знавший Этруский язык. Во время своего путешествия они старались в главных чертах заметить местность страны и узнать имена старейшин живших там племен; много говорить — они боялись, опасаясь быть узнаными. Они шли одетые, как поселяне, с косами и палицами. Но ни знание языка, ни одежда и принятая ими наружность не столько помогли им не быть узнанными, как именно невероятность самого предположения, чтобы какой-нибудь иноземец дерзнул войти в Циминский лес. По сохранившемуся известию смелые Римляне проникли до Умбров Камертов. Только здесь открылись они и, явясь в сенат от имени консула, предложили союз мира и дружбы. Послы Римские приняты были весьма ласково, им оказано радушное гостеприимство и поручено передать консулу, что для его войска, если оно проникнет в эти места, будет изготовлен провиант на 30 дней, и молодежь Камертских Умбров с оружием в руках готова будет исполнить приказания консула. Получив такой ответ, он на рассвете отправил вперед обоз, а легионам приказал выступить вслед за ним; а сам с конницею остановился. На другой день, на рассвете, выступя с конницею, консул тревожил нападениями неприятельские аванпосты, находившиеся по его сторону горного хребта. В продолжении долгого времени задержав неприятеля, консул возвратился в лагерь и тотчас выступя в другие ворота последовал за остальным войском. На другой день на рассвете, войско его завяли вершины Циминского горного хребта. Отсюда консул отправил часть войска для грабежа в расстилавшиеся у подошвы горного хребта богатейшие поля Этрурии. Войско Римское гнало большую добычу, когда на выручку подоспели сформированные местными старейшинами на скорую руку из поселян Этрусские когорты; но они так мало были обучены и так плохо вооружены, что вместо того, чтобы отбить от Римлян добычу, были сами для них готовою добычею. Римляне без труда поразили и прогнали неприятелей и возвратились в лагерь с победою и огромною всякого рода добычею. В то время явились из Рима в лагерь пять депутатов со стороны сената, в сопровождении двух трибунов народных; они должны были именем сената объявить консулу, чтобы не решался переходить Циминский горный хребет. Послы были весьма довольны, что уже дело сделалось без них и возвратились в Рим с известием о победе консула.
37. Впрочем такой поступок консула только распространил театр военных действий, но ни как не содействовал к скорейшему окончанию войны. Места Этрурии, лежащие у подошвы Циминского горного хребта, дотоле нетронутые, не избегли опустошения; вследствие этого не только все народы Этрурии, раздраженные в высшей степени, взялись за оружие, но и к ним присоединились соседственные племена Умбрии. Вследствие этого войско неприятельское, многочисленнее всех прежних, явилось у Сутрия; не только лагерь расположен уже не под прикрытием леса; но войско неприятельское не замедлило выступить в открытое поле. Расположась в боевом порядке, оно дожидалось того же и со стороны Римлян, оставив им перед собою довольно места для того, чтобы развернуться. Видя, что Римляне остаются без движения в лагере, неприятель подходит к лагерным окопам; тогда, по приказанию консула, стоявшие впереди, наши сторожевые отряды удаляются внутрь лагеря. Ободренные этим еще более, неприятели, требуют громкими кликами от вождей: «чтобы им пища на этот день была принесена сюда из лагеря; что они останутся под оружием, и ночью или на рассвете атакуют приступом Римский лагерь.» Римское войско обнаруживало не менее усердия к бою; но усилиями вождя было сдерживаемо. В десятом часу дня консул приказал своим воинам подкрепить силы пищею и притом отдал приказ, чтобы они во всякое время дня и ночи готовы были по данному сигналу немедленно выступить из лагеря. В немногих словах консул ободряет воинов, восхваляет Самнитов, как неприятелей и унижает Этрусков: «последние — говорил он между прочим — нейдут и в сравнение с первыми: что у него есть верное средство против неприятеля, теперь еще скрытое; а они в свое время узнают; пока нужна тайна.» Такими таинственными словами консул давал воинам возможность догадываться, что в рядах неприятельских есть измена и тем ободрял их умы, устрашенные значительным превосходством сил неприятельских. То обстоятельство, что неприятель остался ночевать в открытом поле, не прикрытый укреплениями, по-видимому, служило доказательством справедливости слов консула. Подкрепив силы пищею, воины наши предаются отдохновению, и в четвертую стражу ночи, пробужденные без шуму, берутся за оружие. Армейским прислужникам даны в руки заступы для срытия вала и засыпания рвов. Войско Римское построилось в боевой порядок внутри лагерных укреплений; отборные когорты стояли у ворот. По данному сигналу немного прежде рассвета, когда в летние ночи обыкновенно самый крепкий сон овладевает людьми, войско наше двинулось вперед через срытый уже вал; оно ударило на неприятелей, в беспорядке предавшихся сну. Неумолимая смерть застала неприятельских воинов, одних бездвижных от крепкого сна, других в состоянии, среднем между бодрствованием и сном, а большую часть, уже вскочивших с мест, где они спали и хватавших оружие: немногие успели вооружиться. Они пытались сражаться беспорядочною толпою без вождя, без знамен; таким образом без труда Римляне обратили их в бегство и преследовали; одни искали убежища в лагере, а другие спешили скрыться в лесах. Последние поступили лучше, потому что лагерь неприятельский, расположенный на месте ровном и открытом, в тот же день взят Римским войском. Золотые и серебряные вещи велено было приносить к консулу; прочая вся добыча уступлена воинам. В этот день неприятель потерял убитыми и взятыми в плен до шестидесяти тысяч человек. Некоторые писатели говорят, чао это сражение происходило по ту сторону Циминского горного хребта около Перузии, и что все граждане были в большом страхе за войско: окруженное превосходными силами Этрусков и Умбров, оно было отрезано от Рима неудобопроходимым Циминским горным хребтом. Впрочем, в каком бы месте ни происходило сражение, верно то, что Римляне остались победителями; вследствие этого явились в Рим послы жителей городов Перузии, Кортоны и Арреция, в то время стоявших во главе Этруского союза, прося мира и союза. Они получили перемирие на тридцать лет.
38. Между тем как эти события происходили в Этрурии, другой консул К. Марций Рутил взял у Самнитов приступом город Аллифас. Много и других неприятельских городов и сел было или разорено нашим войском, или взято в совершенной целости. В то же время Римский флот отправлен в Кампанию П. Корнелием, которому сенат поручил начальство надо всем приморьем. Когда флот наш пристал к Помпеям, то, находившиеся на судах, люди отправились грабить Нуцеринское поле; захватив добычу в близлежащих местах, они могли бы безопасно возвратиться к судам; но соблазненные, как обыкновенно случается, надеждою большей добычи, они зашли далеко. Рассеявшись по полям, они без труда могли быть истреблены все до одного; но толпы туземцев захватили их уже собравшихся вместе и возвращавшихся в беспорядке к судам. Они отняли у наших добычу и причинили значительный урон убитыми; остальных неприятель гнал расстроенных и бегущих до самых кораблей. — Между тем переход К. Фабия с войском по ту сторону Циминского горного хребта сколько встревожил Римлян, столько обрадовал Самнитов. С восхищением говорили они друг другу: «Римское войско находится в облежании у неприятеля, ему путь домой прегражден и угрожает та же участь, что и у Кавдинских Фуркул. Беспокойный народ, горя честолюбием далее распространить свои владения, не отступает ни перед какими естественными преградами, и войско его попалось в такое положение, где против него столько же и оружие неприятеля, сколько и невыгодные условия местности. К радости примешивалось и чувство сожаления и зависти, что честь унизить Римлян, как они надеялись, перешла от Самнитов к Этрускам. Не желая отстать от них, Самниты собирают все силы, чтобы подавить консула К. Марция; они решились в случае, если бы К. Маций не принял сражения, двинуться в Этрурию через земли Марсов и Сабницев. Но консул выступил к ним на встречу. Произошло сражение упорное, где успех решительный не склонился ни на одну сторону. Потери с обеих сторон были равные; но слух распространился о поражении Римлян вследствие того, что в числе убитых было несколько всадников, военных трибунов и даже один легат; а, что всего важнее, сам консул был ранен. Молва об этом сражении, как обыкновенно бывает, с преувеличенными подробностями достигла Рима. Сенат, встревоженный этим известием, определил немедленно назначить диктатора. Все были того мнения, что выбор должен пасть на Папирия Курсора, как на первого полководца того времени. Но приказание об этом передать в наш лагерь, находившийся в Самнитской земле, невозможно было с безопасностью, так как там все было вооружено против нас; да и неизвестно было положительно, в живых ли консул Марций. Что же касается до другого консула Фабия, то он был частным образом в неприязненных отношениях к Папирию. Чтобы личные отношения консула не повредили общественной пользе, сенат поручил некоторым почтенным лицам, бывшим консулам, отправиться к Фабию и убедить его своим влиянием забыть на этот раз свое неудовольствие ввиду требования отечества. Послы сената приехали в лагерь и вручили Фабию сенатский декрет, сопровождая его приличными случаю убеждениями. Консул потупил глаза в землю и, не говоря ни слова, ушел, оставя послов в совершенной неизвестности насчет того, как он намерен поступить. Ночью среди глубокой тишины по установленному обычаю, консул назначил Л. Папирия диктатором. Когда послы сената благодарили Фабия за победу, им самим над собою одержанную, Фабий отвечал на все упорным молчанием, и безо всякого ответа отпустил послов домой, и не намекая на свой поступок. Этим Фабий обнаружил, как ему тяжело было в этом случае поступить против себя. Папирий предводителем всадников назначил К. Юния Бубулка. Когда он стал вызывать курии граждан для утверждения закона о вступлении его в должность, то вынужден был отложить это до другого дня. Очередь первой подавать голос была Фавцинской курии печального предзнаменования, так как ей же приходилось быть первою при двух важнейших несчастьях, постигших Рим, при взятии города Галлами и при поражении нашего войска у Кавдинских Фуркул. Историк Лициний Мацер делает название этой курий еще более страшным, приписывая ей ответственность и за третье несчастье нашего оружия, а именно за Кремерское побоище,
39. Диктатор на другой день произвел новые гадания, и наконец обнародовал закон о вступлении его в должность. Тогда двинулся он вперед с легионами, вновь набранными вследствие опасений, возникших от смелого движения Фабия в Циминский лес, и достиг Лонгулы. Приняв от консула Марция его прежнее войско, диктатор вывел его в боевом порядке в открытое поле. Неприятель со своей стороны не отклонял по-видимому сражения. Ночь застала оба войска совершенно готовыми, в виду друг друга; но ни то, ни другое не решалось первое начать бой. Несколько дней прошло, и та, и другая сторона, надеясь на свои силы, не презирала и противника, и потому оставалась в лагере. В Этрурии дело дошло до решительного сражения. Сначала Умбры попались на встречу нашему войску; победа над ними не стоила больших усилий; неприятель не выдержал первого натиска наших воинов и рассеялся, потеряв мало убитыми. Иначе было с Этрусками у Вадимонского озера. Они составили войско, обязав священными клятвами каждого воина стоять за избранного им товарища, и встретили Римское войско ополчением, и многочисленнее всех прежних и воодушевленным небывалым мужеством. С обеих сторон ожесточение было так велико, что воины не имели времени бросит дротики. Сражение началось мечами; долго победа не склонялась ни на чью сторону и взаимное упорство разжигало мужество воинов. Нашим воинам казалось, что они имеют дело не с Этрусками, столько раз побежденными, а с какими-нибудь новыми противниками, которых сил они дотоле не испытывали. Ни с той, ни с другой стороны не было и мысли о бегстве; первые ряды пали, но в защиту знамен вторая линия выступила вперед, и заняла место первой. Мало-помалу все резервы были введены в дело: опасность и истощение сил нашего войска были так велики, что всадники наши, оставив коней, по кучам оружия и трупов устремились вперед к первым рядам пехоты ей на помощь. Такое неожиданное появление свежих противников поколебало стойкость Этрусков. Римляне, ободренные нечаянным подкреплением, собрали последние усилия, напрягли все силы, и наконец сломили ряды неприятелей. Упорство их ослабело, и некоторые роты подали пример бегства; вслед за тем последовало полное поражение неприятеля. Этот день сокрушил, столько времени процветавшие, силы Этрурии. В сражении пали храбрейшие воины; лагерь неприятельский взят в тот же день и предан разграблению.
40. Не менее упорная и славная борьба происходила с Самнитами. Они, среди обыкновенных военных приготовлений, обратили особенное внимание на красоту и отделку оружия. У них было две армии: щиты воинов одной были украшены резною золотою работою, а другой серебряною. Фигура щита была к верху шире для того, чтобы прикрывать грудь и плечи; а к низу уже для того, чтобы он был поворотливее. Грудь была защищена подкладкою на меху; а левая нога обута в сапог. Шлем был украшен гривою, что придавало воинам вышину роста, и вид более страшный. Верхняя одежда у воинов с золотыми щитами была пестрая, а у воинов с серебряными щитами белая полотняная. Последние составили правое крыло боевой линии, а первые левое. Но Римляне уже не раз узнала на опыте, что значит блестящее оружие; притом вожди им внушали: «воин должен быть не столько красив, сколько страшен; в бою надейся он на мужество и силу рук, а не на красоту и отделку оружия: без первых качеств вся эта роскошь есть готовая добыча врага. Оружие и одежда воина красивы только до начала боя; но, покрытые кровью и пылью, они имеют все, и роскошные и не роскошные, одинаковый вид. Доблесть есть главное украшение воина, а прочее все есть необходимое последствие победы. Как бы ни был богат побежденный, все, что ему принадлежит, составляет достояние победителя, как бы он ни был беден.» Курсор, ободря своих воинов такими речами, повел их в бой. Сам он стал на правом крыле; а начальство над левым вручил предводителю всадников. В самом начале боя обнаружилось все его упорство; диктатор и предводитель всадников спорили друг с другом, кто первый сломит неприятеля. Случайно на стороне Юния неприятель стал подаваться, хотя против Юния, командовавшего левым крылом Римской армии, стояло правое Самнитское, состоявшее из священных по обычаю этого народа воинов, вследствие этого облеченных в белые одежды и имевших оружие, отличавшееся белизною и блеском. Юний, со словами: «обрекаю их в жертву смерти», бросился вперед, велев следовать за собою знаменосцам, и дружным натиском сломил неприятельские ряды. Диктатор, получив известие об успехе левого крыла, сказал: «Неужели левое крыло даст знак к победе, а правое, где сам диктатор, только воспользуется успехами других, тогда как оно должно бы указывать путь к победе и славе?» Эти слова воодушевили воинов, конница не хотела отстать от пехоты, и легаты соревновали усердию, воодушевлявшему главных вождей. М. Валерии с правого крыла и П. Деций с левого, оба бывшие консула, прискакали к всадникам, которые прикрывали с боков крылья нашей армии: они убедили их принять деятельное участие в битве и славе ожидающей их победы, и вместе с ними ударили с боков на неприятельское войско. Оно пришло в ужас, видя нападение с двух сторон; заметив замешательство неприятеля, легионы Римские, испустив громкие воинские клики, возобновили нападение с новым жаром. Тогда Самниты обратились в бегство; поле было усеяно блестящим оружием, и побросавшими его бегущими неприятелями. Сначала устрашенные Самниты искали было убежища в лагере, но и того не могли удержать за собою. Он был взят, разграблен и предан огню прежде наступления ночи. Вследствие сенатского определения диктатор удостоился почестей триумфа; торжественному шествию много красоты придало блестящее неприятельское оружие, которое несли во множестве, как трофеи победы. Их нашли столь великолепными. что позолоченные щиты были розданы хозяевам лавок серебряных и золотых вещей, окружавших форум, для того, чтобы служить им вывесками. Вследствие этого, как говорят, вошло в обычай эдилям украшать форум в то время, когда по нем шли священные ходы. Таким образом Римляне блестящее оружие неприятелей употребили, как украшение служащее к почести богам; но Кампанцы до того ненавидели Самнитов, главное вследствие их высокомерия, что их оружием украсили своих гладиаторов, потешавших их борьбою во время пиршеств, и назвали их Самнитами. В том же году у Перузии, жители которой также приняли участие в войне против нас, остатки Этруской армии были без большего труда разбиты и рассеяны консулом Фабием. Он подступил к городу, и непременно взял бы его, если бы не явились послы с изъявлением готовности сдать его. Консул оставил гарнизон в Перузие и двинулся к Риму, предпослав посольства Этруских народов, с его дозволения отправившиеся в Рим просить мира. Он вошел в город с почестями триумфа, едва ли не больше им заслуженного, чем самим диктатором. Притом честь поражения Самнитов принадлежала также легатам М. Валерию и П. Децию; вследствие этого народ на первых за тем выборах огромным большинством избрал одного консулом, а другого претором.
41. Фабий за успехи, полученные в Этрурии, вновь избран консулом; товарищем ему назначен Деций. Валерий в четвертый раз сделан претором. Консулы разделили между собою провинции: Этрурия досталась по жребию Децию, а Самний — Фабию. Он двинулся к Нуцерии Алфатернской; с презрением отверг он условия мира, ему жителями предложенного и еще недавно ими же отвергнутого, и осадою города принудил их к совершенной покорности. С Самнитами дело дошло и до боя в открытом поле; неприятели поражены без большего труда. Вряд ли бы память об этом сражении и сохранилась для нас, если бы не случилось то обстоятельство, что Марсы тут в первый раз имели неприязненное столкновение с Римлянами. Вслед за отпадением Марсов, и Пелигны последовали их примеру, и имели ту же самую участь. Другой консул Деций вел войну также с успехом: Тарквинийцев он вынудил страхом дать провиант нашему войску и просить перемирия на сорок лет. Несколько Вольсинийских укреплений он взял открытою силою; некоторые из них он разорил для того, чтобы они не представляли убежища неприятелю. Своими успешными действиями в разных местах, консул внушил неприятелю такой ужас, что весь союз Этруских народов просил мира у консула. Он не согласился ни на что, кроме перемирия на год. Неприятель должен был выдать годовое жалованье Римскому войску и по две верхних одежды на каждого воина; только с этим условием даровано перемирие неприятелю. Таким образом со стороны Этрурии водворилось было совершенное спокойствие; как вдруг за оружие взялся народ Умбров, дотоле еще не принимавший никакого участия в войне, исключая того, что через их земли проходило войско. Собрав всю молодежь и подстрекнув множество Этрусков взяться снова за оружие, неприятель собрал столь многочисленное войско, что, оставив позади себя в Этрурии войско Деция, в ослеплении гордости мечтал уже прямо идти к Риму, с пренебрежением отзываясь о его жителях. Деций, получив известие о намерении неприятеля, усиленными переходами двинулся к Риму. Он остановился на Пунийском поле, ожидая приближения неприятеля. В Риме начавшаяся война с Умбрами возбуждала также опасения; пример Галльского нашествия показал, как не безопасен Рим от внезапного нападения неприятеля, и как не надобно пренебрегать никакими угрозами. Вследствие этого сенат распорядился немедленно отправить послов к Фабию с приказанием, если со стороны Самнитов нет ни какой опасности, — спешить немедленно с войском в Умбрию. Консул тотчас же исполнил приказание сената, и длинными переходами поспешил к Мевании, где тогда находились войска Умбров. Внезапный приход консула, о котором Умбры думали, что он далеко и занять войною с Самнитами, до того поразил ужасом Умбров, что некоторые из них хотели отступить к укрепленным городам, а другие предлагали и вовсе отказаться от мысли о войне. Одно колено Умбров, известное у и их под названием Материнского, не только успело удержать прочих Умбров под оружием, но и настояло на том, чтобы немедленно дать сражение. Умбры напали на войско Фабия, между тем как оно занималось укреплением лагеря. Консул, видя, что неприятель слепо бросается на наши лагерные работы, повелел воинам оставить их и выстроил войско в боевой порядок так, как дозволяли краткость времени и условия местности. Он ободрил воинов краткою речью и осыпав заслуженными похвалами их недавние подвиги на войнах с Этрусками и Саммитами, приказал им окончить поспешно и этот последний краткий акт, так сказать добавочный к войнам с Этрусками, и отмстить неприятелю за его дерзкие речи, которыми он хвалился взять самый Рим. Усердие воинов наших было так велико, что, не дав вождю договорить, они испустили громкие воинские клики. Прежде чем было отдано приказание, при звук труб и рогов, воины наши поспешным шагом бросились к неприятелю. Впрочем самое сражение едва можно было так назвать, оно скорее походило на борьбу. Трудно поверить, но по достоверным сведениям воины наши вырывали военные значки у носивших их неприятелей, а самих влекли к консулу; неприятельских воинов, как будто безоружных, живьем перетаскивали в наши ряды. Да и где дело доходило до борьбы, то оно более решалось телесною силою, чем оружием. Неприятельские воины уступали поражаемые в грудь щитами наших воинов. Более неприятельских воинов взято в плен, чем умерщвлено; по всему неприятельскому строю раздался громкий приказ всем положить оружие. Таким образом, среди самого сражения, главные виновники войны сами же первые изъявили пример покорности, положив оружие. На другой и в последовавшие за тем дни и прочие племена Умбрии изъявили покорность. С Окрикуланцами заключен на поручительств союз мира и дружбы.
42. Фабий, окончив победоносно войну в чужом участке, отвел войско в свой. Вследствие этого по примеру прошлого года, когда народ продлил еще ему срок служения, избрав его вторично консулом, сенат еще на год оставил власть в руках Фабия и при вновь избранных консулах Ап. Клавдие и Л. Волумние; это распоряжение встретило жестокого противника в Аппие. В некоторых летописях я нахожу, что цензор Аппий искал консульства; но Л. Фурий, трибун народный, воспротивился его искательству, пока он не откажется от цензорства. По избрании консулом Аппий остался в Риме, усиливая свое значение мирными средствами; а товарищу его досталось вести войну с Саллентинцами, вновь обнаружившимся неприятелем. Волумний не имел повода раскаиваться в возложенной на него обязанности; он имел несколько удачных сражения с неприятелем, и взял у него приступом много укрепленных городов. Он добычу всю предоставлял воинам и щедрость его, вследствие ласкового обращения, получала, в глазах воинов двойную цену. Вследствие этого воинам стали ни по чем и труды и опасности. Проконсул К. Фабий имел сражение с Самнитами под городом Аллифасом. Дело окончилось блистательно в пользу Римлян; неприятель разбит и искал убежища в лагерь, который непременно взят был бы приступом, если бы не позднее время дня: впрочем войско наше прежде наступления ночи обложило неприятельский лагерь; ночью бдительные караулы не давали уйти кому-либо из неприятелей. На другой день, еще на рассвете, неприятель изъявил покорность. Было условлено, чтобы Саммиты были выпущены из лагеря в одних одеждах и проведены под ярмо. Союзники Самнитов предоставлены в полное распоряжение победителя: до семи тысяче человек из них проданы в рабство. Что же касается до тех из пленных, которые показали себя Герниками, то они все особо отданы под стражу народам Латинского племени, пока произведено будет следствие, охотниками ли они, или по распоряжению своего Правительства приняли участие в войне против Римлян. Вновь избранные консулы П. Корнелий Арвина и К. Марций Тремул получили от сената приказание, доложить снова об этом вопросе. Герники с неудовольствием встретили такое распоряжение нашего сената. На общем собрании Герников, под председательством Анагнинцев, в цирке, называемом Морским, все народы Латинского племени, кроме Алатринатского, Ферентинатского и Веруланского, объявили войну Римлянам.
43. В земле Самнитов с удалением Фабия неприятель поднял голову: Калация и Сора взяты им вместе с находившимися в них гарнизонами Римскими, и с пленными поступлено весьма жестоко. Вследствие этого туда отправлен консул И. Корнелий с войском. Марцию досталось вести войну с недавнообнаружившимся неприятелем (уже и народ определил вести войну с Анагнинцами и прочими Герниками). Сначала неприятель захватил все выгодные пункты, находившиеся между двумя лагерями консулов, и прервал совершенно между ними сообщение до такой степени, что ни один гонец даже налегке не мог пройти из одного лагеря в другой. Несколько дней прошло и консулы, не получая друг от друга известия, было встревожились, не зная что подумать. Известие об этом дошло и в Рим, и там возникли опасения так, что все молодые люди были приведены к присяге, и на случай какого неожиданного происшествия собраны два значительных войска. Впрочем события войны с Герниками далеко не соответствовали ни страху, ими было возбужденному, ни древней славе народа. Нигде не сделали они ничего замечательного; в короткое время потеряли три лагеря. Перемирие на тридцать дней даровано им для того, чтобы они имели возможность между тем отправить послов в Рим к сенату; за то выговорен у них провиант на два месяца, и по верхней одежде на воина. Сенат отправил Герникских послов обратно к Марцию, так как ему дано было право окончить войну по своему усмотрению. Марций даровал Герникам мир под условием совершенной покорности. Находившийся в земле Самнитов, другой наш консул с превосходными силами быль связан в своих действиях условиями местности. Неприятель, став на сообщениях нашего войска, преградил ему все пути к подвозу провианта: тщетно консул вызывал неприятеля на бой, каждый день предлагая ему сражение. Ясно было, что ни Самниты не выдержат открытого боя, ни Римляне подобного осадного положения. Прибытие Марция, который, усмирив Герников, поспешил прийти на помощь товарищу, вывело неприятеля из такого нерешительного состояния. Он прежде не считал себя в состоянии противостать одному нашему войску; а, допустив соединение обоих консульских войск, неприятель устранил всякую надежду на успех и как бы в отчаянии бросился на войско Марция, которое шло в беспорядке, Поспешно тяжести снесены в одно место, и войско устроено в боевом порядке, согласно условиям местности. Сначала воинские крики достигли другого нашего лагеря, а скоро густое облако пыли не оставило консулу сомнения о близости его товарища. Немедленно консул приказал своим воинам взяться за оружие и поспешно вывел свою армию в поле; он ударил с боку на неприятеля, занятого сражением с другой стороны. Обратясь к своим воинам, консул при этом громко сказал: «постыдно для них будет, если победу и над этим неприятелем они уступят другому и без того победоносному войску и не заслужат никакого участия в воинской славе!» Куда устремилось наше войско, там сломило неприятеля, через расстроенные ряды неприятеля проникло в неприятельский лагерь, оставленный безо всякой защиты, и предало его пламени. Когда пожар этот увидали воины Марция и сами неприятели, тогда Самниты предались совершенному бегству. Но везде грозила им смерть и нигде не было довольно безопасного убежища. Тридцать тысяч неприятелей погибло. Консулы велели заиграть отбой, собирая свои войска в одно место и поздравляя друг друга с победою. Вдруг вдали показались когорты неприятельские, составленные из вновь набранных солдат в подкрепление коренному войску. Вследствие этого побоище началось сызнова. Не дожидаясь ни приказания консулов, ни условленного сигнала, воины наши бросились вперед со словами: «надобно дать новичкам Самнитам горький урок военного искусства.» Консулы далеки были от мысли удерживать воинский жар легионов, будучи вполне убеждены, что после поражения ветеранов вновь набранные солдаты Самнитов не могут противоставить серьезного сопротивления. Так и случилось; все войска Самнитов как старые, так и вновь набранные в полном расстройстве удалились бегом в близлежащие горы. Вслед за ним устремились туда Римляне, и для побежденных не было достаточно безопасного места. Они сбиты с возвышений, которые они было заняли, а в один голос стали просить мира. Им приказано было выдать провиант нашему войску на три месяца, годичное жалованье и по одежде на каждого воина. С этими условиями дозволено отправить к Римскому сенату послов о мире. Корнелий остался в земле Самнитов; а Марций возвратился в город получить почести триумфа над Герниками. По сенатскому определению удостоен он конной статуи, которая и поставлена перед храмом Кастора. Трем народам Герникского племени Алатринатам, Веруланам и Ферентинам возвращены их собственные законы, что они предпочли предложенным им было правам гражданства. Сверх того дано право взаимных браков, которым в течение некоторого времени они пользовались одни изо всех Герникскнх народов. Анагнинцам и другим народам Герникского племени, принимавшим участие в войне с Римлянами, даровано право гражданства без права голоса; право народных собраний и взаимных браков отнято, а равно отменены все сановники кроме лиц, необходимых для совершения общественного богослужения. В том же году положено цензором К. Юнием Бубульком основание храму Спасения, воздвигнуть который консул дал обет во время войны с Самнитами. Тот же цензор вместе с товарищем М. Валерием Максимом провел дороги по области Римской на общественный счет. В том же году в третий раз возобновлен союзный договор с Карфагенянами и послам их, пришедшим для этой цели в Рим, посланы из вежливости подарки.
44. Диктатором в этом году был П. Корнелий Сципион, а предводителем всадников П. Деций Мур. Они были избраны для производства консульских выборов, по случаю невозможности которому-либо консулу отлучиться от места военных действий. Консулами выбраны Л. Постумий и Тит. Минуций. Пизон этих консулов ставит вслед за К. Фабием и П. Децием, пропустив два года, в течение которых, как мы упомянули выше, были консулами Клавдий с Волумнием и Корнелий с Марцием. Случилось ли это по ошибке, или Пизон не признает этих консулов за действительно бывших, решить трудно. В том же ходу Самниты произвели набег на Стеллатское поле Самнитской области. Таким образом оба консула двинулись в землю Самнитов разными путями: Постумий пошел к Тиферну, а Минуций к Бовиану. Первый Постумий имел дело с Самнитами под Тиферном. Но одним, дошедшим до нас, сведениям Самниты были разбиты на голову и потеряли пленными двадцать тысяч человек. По другим, в сражении ни одна сторона не имела решительного успеха и Постумий, будто бы обнаруживая мнимую робость, ночью удалился с войском в горы. Неприятель преследовал его и остановился лагерем милях в двух от него, в весьма укрепленном месте. Консул, отыскав для лагеря место безопасное и обильное всем нужным, каким оно и было в самом деле, укрепил его как только мог и снабдил припасами всякого рода. Оставив в лагере сильный гарнизон, Постумий с войском налегке, в третью стражу ночи, двинулся ближайшим путем к товарищу, против которого также находилось неприятельское войско. Тут, по совету Постумия, Минуций вступил в бой с неприятелем. Долго бой упорный продолжался с переменным счастием, когда Постумий со свежими силами ударил на утомленные ряды неприятелей, не ожидавшие такого нападения. А так как усталость и раны препятствовали неприятелям бежать, то они гибли толпами; двадцать один военный значок достался нам в руки. Немедленно оба наши войска двинулись к Постумиеву лагерю; тут без труда разбили они неприятеля, пораженного смущением при известии о поражении другого войска. Захвачено двадцать шесть военных значков, взят в плен главный вождь Самнитов Стаций Геллий, множество воинов и оба лагеря. Вслед за тем взят Бовиан, осажденный на другой день сражения. Консулы удостоились с большою славою почестей триумфа за совершенные ими подвиги. Некоторые писатели утверждают, что консул Минуций умер от последствий тяжкой полученной им раны, будучи отнесен в лагерь; его место замещено консулом М. Фульвием и он-то, будучи послан к войску Минуция, взял Бовиан. В том же году взяты Самнитами Сора, Арпин и Цезенния. Большая статуя Геркулеса поставлена в Капитолие и освящена.
45. В консульство П. Сульпиция Саверриона и П. Семпрония СоФа, Самниты прислали послов в Рим с просьбою о мире, или чистосердечно желая положить конец войне, или желая только иметь временный отдых. На мольбы послов Самнитских им дан был следующий ответ: «Если бы Самниты. уже не раз предлагая мир, не готовились в то же время к более ожесточенной войне, то можно бы окончить переговоры и здесь в Риме на словах: теперь же, так как слова не служат доказательством, необходимо удостовериться на деле. Консул П. Семпроний в самом непродолжительном времени явится в землю Самнитов и безошибочно убедится в искренности миролюбивого расположения Самнитов, о чем согласно найденного и донесет сенату; послы Самнитов пусть последуют за консулом, когда он выйдет из земли Самнитов.» Так как войско Римское, пришед в область Самнитов, нашло там все на мирной ноге, и жители в избытке доставляли все ему нужное, то Самнитам и возвращен в том же году мирный союз на прежних условиях. За тем оружие Римлян обратилось против Эквов, коренных врагов Римского имени, но в течение многих лет оставались они спокойными, лицемерно и не искренно соблюдая мир с Римлянами. Пока Герники оставались еще независимыми, то Эквы вместе с ними посылали помощь Самнитам; а когда Герники были побеждены, то Эквы уже явно, не скрывая задуманного ими умысла, все перешли на сторону Самнитов. Когда же в Риме заключен был мир с Самнитами, и фециалы явились просить удовлетворения; то Эквы стали говорить: «это им только делается испытание для того, чтобы страхом войны принудить их сделаться Римскими гражданами. Герники уже показали пример, как должно быть желательно это право. Те из них, которые имели возможность выбирать, предпочли остаться под собственными законами, чем сделаться Римскими гражданами. Те же, которым не была предоставлена возможность выбора, приняли право гражданства, как наказание.» Так как известно было в Риме, что такие речи говорятся в народных собраниях Эквов, то народ Римский определил объявить им войну. Оба консула отправились против этого, вновь обнаружившегося, неприятеля и остановились в четырех милях от его лагеря. Войско Эквов (этот народ в продолжении длинного ряда годов не вел войны сам от себя) походило на наскоро собранное беспорядочное ополчение; оно не имело хороших вождей и плохо повиновалось начальникам. Одни воины были того мнения, что нужно принять сражение в открытом поле; другие, что оборонять лагерь. Большая же часть неприятелей страшились опустошения нив своих и падения городов, где были оставлены незначительные гарнизоны. Таким образом из многих мнений восторжествовало то, где забота об общем благе была принесена в жертву опасениям каждого за себя. В первую стражу ночи Эквы должны были разойтись по своим городам, для того чтобы снести в них что успеют с полей и защищать их стены. Мнение это принято единодушными криками одобрения. Неприятель рассеялся по полям. На рассвете Римляне вынесли знамена, и расположились около них в боевом порядке; так как неприятель не шел на встречу, то наше войско двинулось прямо к лагерю. Но так как не было ни вооруженных отрядов перед воротами, ни на окопе не видно было никого и в лагере не слышно шуму и не заметно обычного движения то, под влиянием такого необыкновенного случая, Римляне остановились, опасаясь воинской хитрости. Перешед потом через вал и найдя там совершенное безлюдье. Римляне хотели преследовать неприятеля; но заметили, что следы его расходятся почти одинаково во все стороны; сначала это было ввело наших воинов в заблуждение: они полагали, что неприятель рассеялся совершенно. Лазутчики не замедлили сообщить известие о том, куда девался неприятель. Вследствие этого войско наше принялось за осаду городов, и в продолжении пятидесяти дней взяло приступом сорок один город. Большая часть из них были сожжены и разрушены до основания; народ Эквов истреблен почти совершенно. За победу над ними консулам даны почести триумфа; видя участь постигшую Эквов и опасаясь подобной, Марруцины, Марсы, Пелигны и Френтаны прислали послов в Рим просить мира и дружбы; с этими народами заключен согласно их прошения союзный договор.
46. В этом году Кн. Флавий, сын Кнеев, публичный писец, избран был курульным эдилем. Он происходил из низкого звания (отец его был отпущенником), но несмотря на то был человек умный и обладавший даром слова. Я нахожу в некоторых летописях, что Флавий, видя, что трибы выбирают его эдилем, a эдили не соглашаются допустить его как публичного писца, то он тут же сложил с себя это звание и дал клятву, что навсегда от него отказывается. Но Мацер Лициний утверждает, что Флавий еще до этого отказался от занятий писца, и был трибуном и членом Комиссий Трех два раза, первый — ночной, а второй для отвода поселенцев. Впрочем (в этом согласны все историки) деятельность Флавия заключалась главное в том, чтобы бороться с аристократиею и стараться ее унижать. Он открыл во всеобщее сведение гражданское право, дотоле составлявшее исключительную собственность первосвященников, я на общественной площади вывесил список праздничных дней, чтобы показать гражданам, когда они могут по закону хлопотать о своих делах. К великой зависти аристократов он освятил храм Согласия на Вулкановой площади; единогласное мнение народа принудило великого первосвященника Корнелия Карбата участвовать в этой церемонии произнесением заветных слов. Тщетно первосвященник указывал на завет предков, что кроме консула или диктатора, никто не вправе освятить храм. Вследствие этого состоялось сенатское определение, представленное на утверждение народного собрания: чтобы впредь никто не мог освятить ни храма, ни жертвенника без дозволения сената, или согласия большинства трибунов народных. Расскажу здесь обстоятельство, само по себе пустое, но могущее служить доказательством, как упорно отстаивали плебеи свои права от гордых притязании патрициев. Флавий пришел навестить больного товарища: у него сидело несколько молодых людей знатных фамилий. Они сговорились не вставать перед Флавием, и не уступать ему места. Видя это, Флавий велел принести свое курульное кресло и воссел на него, с насмешкою посматривая на своих недоброжелателей, мучимых бессильною завистью. Флавий обязан своим возвышением площадной партии, получившей особенное значение вследствие цензорства Ап. Клавдия. Он посрамил сенат, первый допустив в него отпущенников. Так как это распоряжение Аппия, вследствие общего негодования, осталось без исполнения, и он не приобрел того значения в сенате, на какое рассчитывал. Тогда он рассеял по всем грибам самых бедных граждан и таким образом испортил влиянием черни определения народных собраний. Вследствие выбора Флавия, негодование патрициев было так велико, что многие с досады сняли с себя золотые кольца и ожерелья. С того времени народ распался на две части: одна состояла из зажиточных и благонамеренных граждан, а другая из площадной черни. Это продолжалось до цензорства К. Фабия и П. Деция. Первый имел в виду сохранить общественное спокойствие и ограничить влияние площадной черни на выборы; он исключил ее изо всех триб особо, и образовал из нее отдельные четыре трибы, назвав их городскими. До того большинство граждан было благодарно Фабию за это, что он таким мудрым распоряжением заслужил имя Великого, которого не мог прежде стяжать столькими победами. Говорят, что он же Фабий установил в честь всадников конные ристания в июльские Иды.

Книга Десятая

1. При консулах Генуцие и Сер. Корнелие не было почти вовсе внешней войны. Отведены поселения в Сору и Альбу; в Альбу, в землю Вольсков, записалось шесть тысяч поселенцев. Сора находилась в земле Вольсков; а владели ею Самниты; туда отправлено четыре тысячи человек. В том же году дарованы права гражданства Арпинатам и Трибуланцам. У Фрузинатов отнята третья часть поля за то, что, как узнали достоверно, они возбуждали Герников взяться за оружие. По сенатскому определению консулы произвели об этом следствие и виновников заговора наказали розгами, и потом отсечением головы. Впрочем, чтобы год не прошел совершенно мирно, отправлена была небольшая экспедиция в Умбрию. Получено было известие, что шайка вооруженных людей, скрываясь в пещере, делает оттуда опустошительные набеги. Отряд нашего войска силился было проникнуть в пещеру; но там, в темноте, много воинов было переранено, особенно каменьями. Так как пещера была сквозная, то не замедлили найти наши воины другое её устье; они, завалив оба отверстия дровами, зажгли их. Задушаемые дымом, неприятели, ища спасения, бросались в огонь и все погибли числом до двух тысяч. При консулах М. Ливие Дентре и М. Эмилие война с Эквами началась с новою силою вследствие негодования Эквов на основание Римской колонии в их рубежах. Всеми силами напали они на нее, но были отбиты одними поселенцами. Впрочем известие о возмущении Эквов, совершенно неожиданное — так как считали этот народ обессиленным последнею войною, возбудило большие опасения в Риме: думали, за ними не скрывается ли другой враг опаснее. Вследствие возникшей по этому поводу тревоги назначен диктатором К. Юний Бубульк. Он двинулся в поход вместе с предводителем всадников М. Титинием и разбил на голову Эквов при первой встрече. В восьмой день по избрании, диктатор с почестями триумфа возвратился в Рим и освятил храм Спасения; обет воздвигнуть сто он дал, будучи консулом, положил основание будучи цензором, а исполнил обет диктатором.
2. В этом же году Греческий флот, командуемый Клеонимом из Лакедемона, пристал к берегам Италии и взял город Турий в земле Саллентинцев. Консул Эмилий двинулся против пришельцев, разбил их в первой встрече на голову и заставил искать убежища на кораблях. Турии возвращены прежним жителям и Саллентинское поле обезопасено от неприязненного вторжения. В некоторых летописях я нахожу, что диктатор Юний Бубульк был посылаем в землю Саллентинцев, и что Клеоним удалился из Италии прежде, чем имел неприязненное столкновение с Римлянами Отсюда Клеоним с флотом обогнул Брундизийский мыс и был занесен ветрами в средину Адриатического моря. По левую руку ею были берега Италии, в этих местах не представляющие безопасных пристаней; по левую руку приморье, населенное Иллирийцами, Либурнами и Истрами, народами дикими, воинственными, главное занятие которых были морские разбои. Под влиянием страха Клеоним достиг до приморья, населенного Венетами. Здесь они послал несколько человек для исследования местности; возвратясь, они показали, что берег тянется узкою полосою, позади которой находятся озера и болота, во время прилива имеющие сообщение с морем; за ними простирается равнина, позади которой начинаются горные возвышения. Немного подалее находится устье весьма глубокой реки (то была река Медунк), представляющее удобную пристань для введенных в нее судов. Приблизившись к устью её с флотом, Клеоним отдал приказание судам попытаться войти в нее против течения. Мелководье русла не пропустило судов позначительнее; вследствие этого воины пересели на суда меньшего размера, и таким образом проникли до обитаемых мест, где находились три приморских села Падуанцев. Здесь Греки пристали к берегу, оставили у судов небольшой отряд, а сами силою захватили большую добычу пленными и скотом и увлеченные жадностью, зашли далеко от судов. Когда в Падуе было получено об этом известие (а жители ее всегда были готовы к воине вследствие постоянно угрожавшей опасности со стороны Галлов), то всех молодых людей, вооружа их, разделили на два отряда: один двинулся туда, где по полученным известиям неприятель предавался грабительству; другой, чтобы не встретить неприятелей, пошел иною дорогою в обход к тому месту, где Греки оставили свои суда (место это находилось милях в четырнадцати от города). Тут нападение было произведено нечаянно; небольшой, защищавший суда, отряд был истреблен. Устрашенные корабельщики вынуждены были суда причалить к противоположному берегу. С другой стороны с неменьшим успехом произведено было нападение на рассеянных по полям грабителей. Тщетно ища убежища, стремились они к своим судам; тут встретили они также преградивших им путь Венетов. Окруженные со всех сторон, Греки были истреблены, немногие, взятые в плен, показали, что царь Клеоним с флотом находится в трех милях расстояния. Отправив пленных под караулом в ближайшее село, Венеты сели тотчас на суда, одни — на отбитые у неприятеля, другие на свои собственные, плоскодонные, приспособленные к плаванию по мелям. Все вместе устремились они на неприятельской флот, стоявший не подвижно и опасавшийся более незнакомой ему местности, чем неприятелей. Не думая о сопротивлении, Греческий флот спешил возвратиться в открытое море. Венеты преследовали его до самого устья реки, взяли и сожгла несколько неприятельских судов, которые второпях сели на мель, и победителями возвратились домой. Клеоним, не находя нигде довольно безопасного убежища в Адриатическом море, оставил его едва с пятою частью судов. Военная добыча, взятая у Лакедемонян и медные носы отбитых у них судов были помещены в древнем храме Юноны, и поныне еще живы некоторые из жителей Падуи, которые их видели. В память этой знаменитой битвы день её и поныне празднуется примерным боем судов среди реки, протекающей через Падую.
3. В этом году в Риме заключен мирный союз с Вестинами, искавшими нашей дружбы. Вслед за тем возникла опасность с разных сторон. Получено известие, что Этруски снова берутся за оружие, главное вследствие внутренних смут, возникших у Арретинцев. Здесь народ хотел силою прогнать могущественный род Цильниев, навлекший себе общую зависть своим богатством. Марсы с оружием в руках обороняли свое поле и не дозволяли Римским поселенцам, записавшимся в числе четырех тысяч, идти в Карсеолы, куда они были назначены. Вследствие этих опасений диктатором назначен М. Валерий Максим; он предводителем всадников избрал себе М. Эмилия Павла. Это мнение считаю я более правдоподобным, чем то, что К. Фабий, уже удостоившийся стольких почестей, мог быть подчинен Валерию. Вероятно, ошибка в этом случае произошла от того, что оба и Валерий, и Фобий носило прозвание Великих. Диктатор выступил в поход с войском, в первом сражении разбил Марсов и принудил их искать убежища по укрепленным городам. В течение нескольких дней диктатор овладел тремя из них: Малиониею, Плестиною и Фрезилиею. Марсы изъявили покорность и получили мир, по которому за вину потеряли часть своего поля. Тогда все силы Римлян обратились на Этрусков. Между темь как диктатор отправился в Рим для того, чтобы произвести новые гадания, предводитель всадников неосторожно отправился на фуражировку и наткнулся на неприятельскую засаду. Войско наше было смято, потеряло много убитыми, нисколько военных значков и предалось постыдному бегству, ища убежища в лагере. Уже это самое происшествие делает невероятным то, чтобы предводителем всадников был Фабий: во всех отношениях достойный похвалы, он и в отношении воинской славы не заслужил ни одного пятна. Притом не мог он забыть пример строгости Папирия, и ни за что не решился бы он вступить в бой с неприятелем без дозволения диктатора.
4. Известие об этом поражении возбудило в Рим большие опасения, чем каких оно заслуживало как будто дело шло об истребления целого нашего войска: объявлено прекращение гражданских дел; у ворот поставлена стража; но улицам расставлены караулы; на стены снесено оружие и метательные снаряды. Все молодые люди приведены к воинской присяге и диктатор немедленно отправился к войску. Он нашел там дела в лучшем, чем ожидал, положении. Предводитель всадников благоразумными распоряжениями все привел в порядок. Лагерь перенес в место более безопасное, а когорты, потерявшие свои значки, были за наказание оставлены вне лагеря и без палаток. Войско жаждало боя, желая смыть свой позор. Вследствие этого диктатор немедленно двинулся вперед и расположился лагерем на Русселанском поле. За ним последовал и неприятель; хотя он надеялся на успех в открытом поле, возгордясь своим прежним успехом, однако решился лучше прибегнуть к воинской хитрости, которая уже раз удалась ему вполне. Не вдалеке от лагеря Римского находилось полуразрушенное и оставленное жителями вследствие опустошения полей селение. Скрыв там вооруженный отряд, неприятель выгнал стада по близости лагеря Римского, в котором находился легат Кн. Фульвий со сторожевым отрядом. Никто из Римлян не давался в эту ловушку. Один из пастухов закричал другим, которые, не торопясь, отгоняли стада от развалин селения: «к чему они напрасно беспокоятся, когда стадо можно прогнать безопасно через самый лагерь Римский?» Слова эти были переведены легату одним Церитом, и когда воины узнали их смысл, то пришли в сильное негодование, но не смели тронуться без дозволения вождя. Легат приказал людям, знавшим хорошо Этруский язык, обратить внимание на то, речь пастухов действительно ли свойственная поселянам, или не напоминает ли она речь горожан. Те сказали, что язык пастухов, самая их наружность и манера изысканнее, чем простых поселян. Тогда легат сказал: «ступайте же, скажите неприятелю, что военная его хитрость останется без пользы, потому что она открыта. Римлянам все известно, и хитростью их так же трудно победить, как и открытою силою.» Когда неприятель услышал это и дал знать находившимся в засаде, то они вышли из места, где скрывались и со знаменами выступили в открытое поле. Легат увидал перед собою войско неприятельское столь многочисленное, что не мог надеяться с успехом ему противиться со своим небольшим отрядом. Поспешно послал он гонца к диктатору с просьбою о немедленной помощи, а сам между тем выдерживает напор неприятеля.
5. Получив это известие, диктатор тотчас отдал приказание нести вперед знамена и следовать за ними войску. Немедленно воины бросились к знаменам и оружию; с трудом можно было удержать их, чтобы они не бросились тотчас же в беспорядке на неприятеля. Они были под влиянием раздражения, причиненного прежним их поражением и не могли равнодушно слышать воинские клики своих товарищей, которые все становились громче по мере того, как разгорался бой. Порываясь вперед, воины торопили друг друга, и упрекали знаменосцев в медленности движения. Чем больше воины спешат, тем больше диктатор старается сдержать их торопливость, отдавая приказание идти медленнее. Этруски же всеми силами напали на нашего легата. Один за другим гонец его дает знать диктатору, что все легионы Этрусков одни за другим вступили в дело, и что отряду легата нет более сил сопротивляться. С возвышенного места, где в то время находился диктатор, он и сам мог видеть, что войско легата находится в самом критическом положении. Впрочем, зная, что и легат будет защищаться до последней крайности и что в случае неминуемой опасности выручка уже близко, диктатор с умыслом тянет время, чтобы дать возможность неприятельскому войску хорошенько утомиться и потом напасть на него со свежими силами. Хота войско диктатора двигалось медленно, но оно все таки было уже так близко от неприятеля, что и развернуться коннице для атаки по-видимому не было места. Впереди несены были все значки легионов для того, чтобы не дать неприятелю возможности подозревать воинскую хитрость; но позади между рядами пехоты оставлены были большие интервалы, в которых свободно могла действовать конница. Дружно раздались воинские крики нашего войска и конница, пропущенная вперед, быстрою атакою смяла неприятеля, не ожидавшего такой случайности. Таких образом воины легата, уже едва-едва выдерживавшие напор неприятеля, были им совершенно оставлены в покое. Неприятелю было довольно дела и с подоспевшими нашими свежими силами. Бой продолжался недолго, да и результат его не мог быть сомнительным. Разбитый наголову неприятель искал убежища в лагере; значки Римские проникли вслед за ним туда же и воины неприятельские сбились в беспорядочную толпу в одном углу лагеря. Бегущие стеснились в лагерных воротах, не давая прохода друг другу; большая же часть взобралась на лагерный вал с целью или с большим успехом защищаться с возвышенного места, или лучше высмотреть оттуда место куда бежать. Случилось, что в одном месте вал, вероятно плохо укрепленный, уступил тяжести находившихся на нем воинов и осыпался в ров. Тогда неприятельские войны с криком, что это сами боги указали им средство к спасению, бросились бежать, и гораздо более было в том числе безоружных, чем вооруженных. В этом сражении еще раз сокрушены силы Этрусков. Под условием заплатить годовое жалованье Римскому войску и выдать ему провиант на два месяца, они испросили у диктатора позволение отправить в Рим послов просить мира. В нем им отказано, а дано только перемирие на два года: диктатор возвратился в Рим с почестями триумфа. По другим сведениям, Этрурия умирена диктатором безо всяких замечательных военных действий: он только положил конец внутренним смутам Арретинцев, помирив род Цильниев с простым народом. Некоторые того мнения, что М. Валерий был сделан из консула диктатором, не ища этой должности и даже заочно, когда он находился в отсутствии из Рима. Выборы диктатора произведены были временным правителем. Одно, что не подвержено сомнению, что во время консульства М. Валерия товарищем ему был Аппулей Пайса.
6. При консулах М. Валерие и К. Аппулее извне государства было довольно спокойно. Этруски ничего не предпринимали под влиянием претерпенного ими урока и будучи связаны перемирием. Самниты чувствовали многократные поражения и не соскучились еще недавно заключенным миром. Чернь в Риме также оставалась довольно покойною; так как множество граждан было выслано в недавно основанные колонии. Впрочем совершенное спокойствие продолжалось не долго; трибуны народные К. и Кн. Огульнии вкинули семена раздора между главными лицами аристократии и простого народа. Долгое время, но без успеха, искали они разных предлогов чернить патрициев в глазах простого народа; наконец нашли он вопрос, которым задели уже не одну чернь, но знатнейших лиц плебейского сословия. Увенчанные почестями консульскими и неоднократно полученными триумфами, они не имели только участия в почестях жречества, доселе еще принадлежавших исключительно одним патрициям. Вследствие этого трибуны предложили следующий проект закона: так как в то время было четыре авгура и четыре первосвященника, и число тех и других положено было удвоить, то вновь избрать и тех и других из плебейского сословия. Каким образом число авгуров дошло до четырех, я иначе не могу объяснить как тем, что двое из них умерли. Число авгуров должно было быть постоянно четным; три древних трибы — Рамнеская, Тициейская и Луцерская — должны были иметь по одному авгуру, а в случае умножения их числа оно должно быть для каждой одинаково; таким образом когда, вследствие прибавления пяти новых авгуров к четырем прежним, их сделалось девять, то каждая из означенных триб имела их по три. Впрочем предложение избрать авгуров из сословия плебейского, патриции встретили с таким же неудовольствием, с каким некогда подобное предложение относительно обобщения консульства. Патриции делали вид, что они озабочиваются в этом случае не столько собственными интересами, сколько страшатся гнева богов за поругание их священных таинств, опасаясь, как бы не последовало вследствие этого какой беды над отечеством. Сопротивления большего патриции не оказывали, привыкнув уже терпеть поражение в подобных столкновениях с плебейским сословием. Они видели, что противники их имеют то, до чего прежде едва дерзали касаться они самыми смелыми надеждами, что они уже столько раз получили почести консульства, цензорства и триумфов, за смутную только надежду получить которые, они вели прежде отчаянную борьбу.
7. По поводу означенного проекта закона происходили особенно ожесточенные прения, по сохранившимся для нас известиям, между Ап. Клавдием и П. Децием Муром. С обеих сторон повторялось здесь почти все тоже о правах патрициев и плебеев, что некогда высказано было в защиту их по поводу Лициниева закона, когда плебеи домогались консульства. Деций привел в пример своего предка таким, каким его видели многие из тех, которые присутствовали в собрании: он припомнил его как он в Габинском препоясании, стоя на стреле, обрек себя на жертву за народ и легионы Римские: «Так тогда — сказал он — П. Деций консул был для богов столь же чистою и угодною жертвою, как и товарищ его Т. Манлий в случае, если бы он был вместо него. А теперь признали бы его недостойным быть избранным для принесения жертв богам? Есть повод опасаться, что мольбам его боги будут менее внимать, чем Апписвым? Или может быть Аппий Клавдий с большею душевною и телесною чистотою, чем он Деций, совершает обряды домашнего богослужения и лучше его умеет чтить богов? Да имел ли повод кто-нибудь раскаиваться в том, что столько диктаторов и консулов из плебейского сословия, идя на воину и среди самых военных действии, столько раз давали обеты за отечество? Пусть припомнят имена вождей с тех пор, как плебеи приняли участие в ведении дел общественных и как звезда их счастия взошла на горизонт! Пусть сочтут триумфы имя полученные! Теперь плебеи не завидуют патрициям в благородстве их рождения. Верно только то, что в случае войны, отечество найдет столько же искусных и надежных вождей в рядах плебеев, сколько и патрициев. А если все это правда, как вы не можете не согласиться с этим, то кто же из людей или богов может что-либо сказать против того, чтобы те самые люди, которых вы признали достойными курульных кресел, тоги претексты, туники пальмовой (palmata), туники разноцветной, торжественного венка лаврового, украсились еще знаками почестей авгурской и жреческой? И так того же самого человека, который в одеянии, в каком мы привыкли изображать Юпитера Всесильного и Всеблагого, на позлащенной колеснице по городу едет к Капитолию, противно вам будет видеть, как он с покровенною головою, украшенный знаками своего сана, будет закалать жертву? И так равнодушно читаете вы под изображением плебея, что он был консулом и диктатором, что он получил почести триумфа; но не вынесут ваши глаза, если там же будет написано, что он же был жрецом или авгуром. Что же касается до меня, то смело могу сказать (и да простят меня в этом боги бессмертные!), что, как теперь поставлены мы благодеяниями к нам народа Римского, не менее принесем мы чести должностям жреческим занимая их, сколько и они нам. Не столько ищем мы здесь собственной чести, сколько велико в нас желание, сверх нашего домашнего служения богам, участвовать и в общественном.
8. «Но что же я говорю так, как будто жречество есть исключительная принадлежность патрициев, тогда как одно из самых важнейших уже нам доступно? Разве мы не видим плебеев в числе десяти мужей, назначенных для совершения священных таинств, истолкователей книг Сивиллиных и судеб нашего народа, служителей Аполлона и исполнителей других священных обрядов. И тогда патриции не сочли для себя обидою, что число этих служителей богов от двух увеличено до десяти для того, чтобы допустить туда плебеев. Теперь трибун, человек дельный и решительный, предлагает прибавить места пяти авгуров и четырех жрецов для того, чтобы занять их плебеями. Мы, Аппий, не вытесняем вас с мест, прежде вами занимаемых; домогаемся только, чтобы плебеи были помощниками вашими и при отправлении общественного богослужения точно также, как они разделяют труды ваши во всех прочих отношениях. Не красней, Аппий, принять себе товарищем в жреческий коллегий того же самого человека, который может по праву быть твоим сотрудником в консульстве, в цензорстве, которого ты можешь быть предводителем всадников, когда он будет диктатором, и который, если ты будешь диктатором, может исправлять под тобою ту же должность. Ведь древние патриции не побрезгали же принять в свои ряды пришельца Сабинского, родоначальника вашей знатности, Атта Клавза или Аппия Клавдия, если вы так лучше хотите. Не пренебрегайте же и вы принять нас в число служителей алтаря. Много прав на славу принесем мы с собою; и именно все те же, которыми вы некогда гордились, как своим исключительным достоянием. Л. Секстий был первым консулом из сословия плебеев. К. Лициний Столо первым предводителем всадников; К. Марций Рутил первым и диктатором и цензором; К. Публилий Филон первым претором. Постоянно повторяют патриции одно и то же, что и тогда: вы одни имеете право гордиться родом, вам одиним должна принадлежать власть по праву, и только ваши предзнаменования в мирное и военное время законны. Но на деле оказалось и будет так всегда — что сановники из плебеев действовали не с меньшим счастием, как и из патрициев. Не безызвестно вам, что патриции не с неба упали такими, а что так названы в древнее время те, которые могли указать отцов своих и дедов, или другими словами, были свободного происхождения. Я могу указать на отца моего, консула, а сын мой уже и на деда. Дело заключается в том, Квириты, что мы все свои права должны доставать себе силою. Патриции именно ищут только волнений; они не смотрят на то, какой они будут иметь результат. Что касается до меня, то я, будь это сказано в добрый и счастливый час для вас и отечества, согласно предложения трибуна, мнением полагаю его принять.»
9. Народ уже определил созвать трибы и по-видимому предложение Огульниев должно было быть принято; но вмешательство других трибунов не допустило в этот день состояться на этот предмет народному определению. На другой день трибуны уступили убеждениям и угрозам и закон принят огромным большинством. В должность первосвященника назначены: П. Деций Мус, так горячо защищавший этот закон, П. Семпроний Соф, К. Марций Рутил, М. Ливий Дентер; а пятью авгурами избраны из плебейского сословия: К. Генуций, П. Элий Пэт, М. Минуций Фесс, К. Марций, Т. Публилий. Таким образом число первосвященников было восемь, а авгуров девять. В том же году М. Валерий консул издал закон об апелляции, подтвердив его с большею силою. В третий раз, таким образом, по изгнании царей издавался этот закон и все по предложению членов, происходивших из одного и того же семейства. Причина частого повторения этого закона заключалась в том, что постоянно притязания некоторых сильных лиц торжествовали над правами вольности всех. А личность граждан была защищена одним Порциевым законом. В силу его тот, кто наказал бы телесно или умертвил Римского гражданина, подвергается строжайшему наказанию. А Валериев закон, запрещая гражданина, апеллирующего к народу, наказывать розгами или смертью, о тех, которые нарушат его, говорит: «те поступят дурно». Опасение это дурного мнения других может быть в древние времена и служило достаточною уздою; а в настоящее время страх одного только такого наказания не больше, как смешон. Война против взбунтовавшихся Эквов, у которых от прежних сил осталось разве одно раздражение, ведение которой было поручено консулу Валерию, не представляла ничего замечательного. Другой консул, Аппулей, осадил в Умбрии город Неквин; он стоит на крутом возвышении, с одной стороны обрывистом, где теперь находится Нарния, и не мог быть взят ни приступом, ни осадными работами. Таким образом вновь избранные консулы, М. Фульвий Патин и Т. Манлий Торкват, должны были продолжать осаду, начатую их предшественниками. Историки Мацер Лициний и Туберон рассказывают, что когда во время выборов этого года все сотни единогласно назначили консулом К. Фабия, хотя он и не искал этого, то он просил поберечь его к году более важному в военном отношении, говоря, что теперь он больше пользы может принести отечеству в гражданских должностях. А потому К. Фабий избран курульным эдилем вместе с Л. Папирием Курсором (К. Фабий и не искал этой должности и не скрывал, что если его выберут, то он примет ее с удовольствием). Достоверность этого известия заподазривает древнейший историк Пизон; он говорит, что в этом году были курульными эдилями К. Домиций Ко. Ф. Кальвин и Си. Карвилий К. Ф. Максим; я полагаю, что сходство этого последнего наименования подало повод к этой ошибке; а уже в объяснение ее придумана басня о бывших одновременно выборах в должности консулов и эдилей. В этом году, по дошедшим к нам известиям, закончен был люстр цензорами П. Семпронием Софом и П. Сульпицием Саверрионом; прибавлены две трибы: Аниенская и Терентинская. Таковы были события в Риме.
10. Между тем осада Неквина продолжалась с чрезвычайною медленностью. Двое горожан, дома которых примыкали к самой городской стене, сделали подземелье, и через него прошед тайно, явились к Римским аванпостам. Будучи приведены к консулу, они взялись ввести в город вооруженный Римский отряд. Такое показание по своей важности не могло быть пренебрежешь и слепо на него нельзя было полагаться. Одного оставили в лагере заложником, а с другим отправили через подкоп двух лазутчиков для исследования. Удостоверившись в справедливости показания означенных горожан, триста Римских воинов, по указанию одного из них, вошли в город и ночью захватили ближайшие ворота. Они были выбиты, и консул Римские с войском беспрепятственно проник в город; таким образом Неквин достался во власть народа Римского. Туда были отправлены поселенцы для того, чтобы защищать город от Умбров; новая колония названа Нарниею от реки Нары; войско с большою добычею возвратилось в Рим, В том же году Этруски, нарушив перемирие, стали готовиться к войне. Между тем, как они задумали это, многочисленные полчища Галлов, явясь в их пределы, заставили их озаботиться собственною безопасностью. Надеясь на свои богатства, Этруски попытались большою денежною платою сделать из Галлов союзников вместо врагов, и склонить их действовать заодно против Римлян. Варвары не отказываются от дружественного союза; начались переговоры о цене его. Когда о ней условились и Галлы ее получили, между тем военные приготовления были все окончены. Этруски приказали Галлам идти вслед за ними. Тогда те стали отказываться под разными предлогами, говоря: «что деньги они взяли не за то, чтобы вести войну с Римлянами; а получили они их за то, чтобы не опустошать Этруских полей. Впрочем, буде Этруски хотят, они станут им помогать и против Римлян; но не иначе, как с условием, чтобы им уступлена была часть земли и чтобы они могли иметь здесь постоянную оседлость.» Не раз собирались на совещание об этом предмете народы Этрурии; но решительного ничего положить они не могли, не столько потому, чтобы им жаль было уступить часть своих полей, сколько опасаясь иметь близкими соседями таких диких и необузданных варваров. Таким образом Галлы были отпущены домой, взяв большую сумму денег безо всякого с их стороны труда и опасности. В Риме возникли было опасения при известии о том, что Галлы присоединились к Этрускам; вследствие этого когда Пицентины просили дружественного союза, то он им дан с большою готовностью.
11 Консулу Т. Манлию по жребию досталась провинция Этрурия. Едва только проник он в пределы неприятельские, как во время воинских упражнений с всадниками, он на всем скаку слетел с лошади, вследствие чего скоропостижно умер на третий день после этого случая. Этруски сочли это событие благоприятным для себя предзнаменованием в начинавшейся кампании. Они говорили, что сами боги стали за них ратовать. В Риме известие о случившемся произвело общую печаль: жалели умершего консула, страшились за будущее. Сенат было хотел назначить диктатора; но оставил это намерение по совету старейшин, и вместо того объявил выборы для замещения умершего консула. Все сотни единогласно назначили консулом М. Валерия, того самого, которого сенат хотел назначить диктатором. Немедленно он велел ему отправиться в Этрурию к легионам. Прибытие его до того стеснило Этрусков, что никто из них не смел выходить за окопы и они находились, как бы в облежании, под влиянием распространившегося между ними ужаса. Впрочем их новый консул не мог вызвать на бой в открытом поле ни опустошением полей ни истреблением городов и деревень; весьма многие из них сделались добычею пламени. Между тем как события этой войны по своей важности далеко не соответствовали возбужденным ею опасениям, получено известие о возобновлении опасной борьбы, так дорого стоившей обеим сторонам. Пицентины, недавние наши союзники, принесли это известие. Они говорили: «Самниты замышляют возобновление воины и их приглашали действовать заодно.» Послам Пицентинским изъявлена благодарность, а сенат стал озабочиваться угрожающею войною с Самнитами более, чем тою, которая происходила с Этрусками. Правительство было кроме того еще озабочено обнаружившимся недостатком в хлебе. Те историки, по мнению которых в это время курульным эдилем был Фабий Максим, утверждают, что этот великий человек, заслуживший такую славу своими подвигами на воине, и в этом случае, среди великой крайности, постигшей государство, был в высшей степени полезен, обнаружив необыкновенную деятельность в скупке хлеба и доставке его в Рим. По дошедшим к нам известиям в этом году было временное правление, но по какому поводу это неизвестно. Сначала временным правителем был Ап. Клавдий, а потом П. Сульпиций. Под председательством последнего состоялись консульские выборы: консулами избраны Л. Корнелий Сципион и Кн. Фульвий. В начале этого года к новым консулам явились послы Луканцев с жалобою: «Самниты, видя, что все их усилия вовлечь Луканцев в союз оборонительный и наступательный против Римлян тщетны, с войском вошли в их землю, опустошая ее и вынуждая их бедствиями войны принять участие в ней согласно их желания. Но Луканский народ не может себе простить еще и прежнего заблуждения; и теперь он твердо решился скорее вытерпеть все, чем поднять когда-либо оружие против Римлян. А потому теперь, обращаясь через послов к Римлянам, он просит их не сомневаться в их верности и оборонить их от насилия и притеснений Самнитов. Хотя уже и самая война Лукавцев с Самнитами может служить доказательством искренности их слов, но они сверх того готовы дать заложников.»
12. Сенат не долго рассуждал об этом вопросе; он определил заключить дружественный союз с Луканцами, а от Самнитов требовать удовлетворения. Вследствие этого послам Луканцев дан ласковый ответ и заключен с ними союзный договор: отправлены к Самнитам фециалы, которые должны были им сказать: чтобы они вышли из земель союзников Римского народа, и чтобы вывели войско из земель Луканцев. Самниты послали на встречу Фециалам сказать им: «если только появятся они в народном собрании Самнитов, то не избегнут насилия.» Когда получено об этом известие в Риме, то сенат определил, а народ подтвердил — объявить войну Самнитам. Консулы разделили между собою провинции: Сципиону досталась Этрурия, а Фульвию Самний. Каждый из консулов отправился в свой участок. Сципион полагал по примеру прошлого года, что война будет тянуться медленно без решительных с обеих сторон действий; как вдруг неприятельское войско, совершенно готовое к бою, встретило его у Волатерры. Большая часть дня прошла в упорном сражении, при чем с обеих сторон пало много убитыми. Ночь наступила прежде, чем решительный успех обнаружился на чьей либо стороне; но рассвет следующего дня показал кто был победителем и кто был побежденным: в тишине ночи Этруски очистили свой лагерь. Римское войско, выйдя в поле, увидело, что удаление неприятеля предоставило ему бесспорную победу. Оно двинулось к неприятельскому лагерю и овладело им (там не было ни одного человека) и большою в нем добычею; лагерь этот был долгое время постоянными квартирами войска Этрусков и притом неприятель очистил его с крайнею поспешностью. Оттуда Римское войско двинулось в землю Фалисков; тяжести войсковые под небольшим прикрытием оставлены в Фалерах, а войско наше налегке двинулось в неприятельские пределы для их опустошения. Все предано огню и мечу; со всех сторон гнали добычу. Не ограничась опустошением полей, войско наше предало огню укрепленные городки и села неприятелей; только большие города, куда удалились в страхе Этруски, уцелели от Римского оружия. Консул Кн. Фульвий с большою славою сразился с Самнитским войском у Бовиана; победа здесь не была сомнительна. Вслед за тем консул взял приступом Бовиан и не много спустя Авфидены.
13. В том же году отведена колония в Карсеолы в землю Эквиколов. Консул Фульвий получил почести триумфа над Самнитами. Наступало уже время консульских выборов; между тем распространился слух, что Этруски и Самниты собирают огромные войска; что на всех Этруских сеймах ставится в вину старейшинах, что они не пригласили на помощь Галлов под какими бы то ни было условиями; что правительство Самнитов винят также в том, что оно войско, приготовленное против Луканцев, противоставило Римлянам. Таких образом неприятель наш готовился на войну со всеми своими силами и союзников, и угрожавшая борьба не имела еще себе подобной. Вследствие таких опасений несмотря на то, что знатнейшие мужи Рима искали в это время консульства, взоры и ожидания всех граждан обратились на К. Фабия Максима. Он и сначала не искал, а, видя общее желание избрать его консулом, старался всячески его отклонить от себя; он говорил: «Зачем тревожить его, старика; довольно уже он потрудился на своем веку за отечество, и за труды получил наград. Уже и силы тела, и силы духа у него не таковы как прежде: он опасается превратности самого счастия, которое против своего обыкновения было слишком для него постоянно и может показаться кому-нибудь из богов излишним. Он не забыл, что своим возвышением обязан другим и без зависти смотрит на то, что звезда счастия других горит ярче по мере того, как его тускнет. Есть в Риме и высокие почести, достойные великих людей, и не без замечательных людей, которые бы их заслуживали.» Самая скромность Фабия только увеличивала общее желание иметь его консулом; намереваясь уважением к законам положить конец этому стремлению, Фабий велел громко прочесть закон, которым запрещалось одно и то же лицо избирать в другой раз консулом до истечения десяти лет. Шум тут поднялся такой, что он заглушил чтение закона. Трибуны народные говорили: «что это не может служить препятствием; что они предложат народу освободить Фабия от обязательной силы этого закона.» Фабий продолжал упорствовать в отказе, говоря: «Какая польза издавать законы, если те самые люди, которые их предложили, будут хлопотать об их отмене. Это значит, не мы будем управляться законами, а законы будут по нашей прихоти.» Несмотря на то, народ стал подавать голоса и каждая сотня, когда доходила до нее очередь, назначала консулом Фабия. Уступая общему и единодушному согласию граждан, Фабий сказал: «Квириты, пусть то, что вы делаете и что станете делать, боги направят к хорошему концу. Впрочем предоставляю себя вашему благоусмотрению, прошу вас сделать мне милость дозволить мне назначить себе товарища. Прошу вас назначьте вместе со мною консулом П. Деция, опытного и хорошего товарища; поверьте мне, он достоин своего знаменитого товарища и достоин вашего выбора.» Просьба Фабия показалась всем гражданам основательною; все, находившиеся налицо, сотни назначили консулами К. Фабия и П. Деция. В этом году эдили потребовали на суд многих граждан за то, что они владели количеством земли свыше положенного законом. Все подсудимые признаны виновными, и таким образом строгостью закона наложена на время крепкая узда жадности к приобретению многих.
14·. Новые консулы К. Фабий Максим в четвертый раз и П. Деций Мус в третий, сначала толковали промеж себя, кому иметь дело с Самнитами и кому с Этрусками, и с какими силами действовать против того и другого неприятеля. Тут явились послы из Сутрия, Непета и Фалерии; они донесли, что Этруски держат народные собрания о том, чтобы просить у Римлян мира. По получении этого известия, вся тяжесть воины обращена против одних Самнитов. Консулы разделили свои силы, чтобы лучше обеспечить себя насчет продовольствия войска, и неприятеля держать в неизвестности, и вошли разными дорогами в землю Самнитов: Фабий через Соранское, а Деций через Сидицинское поле. Когда они пришли в пределы неприятелей, то оба стала опустошать поля на далекое пространство; но при этом они действовали весьма осмотрительно, производя рекогносцировку далее, чем самые опустошения. Таким образом открылось, что у Тиферна неприятели скрывались в одной долине в засаде; они собирались нечаянно напасть на Римлян с высот, когда бы те проникли в эту долину. Фабий сложил тяжести в безопасное место и оставил для них небольшое прикрытие; а сам двинулся с войском, устроенным в виде карре, предупредив его об ожидающем его бое, к месту, где неприятель скрывался в засаде. Самниты, видя, что напасть врасплох на наше войско им не удалось и что дело не может иначе решаться как открытым боем, сами предпочли принять его. Таким образом они сходят в равнину и с мужеством, достойным лучшей участи, вступают в бой. Впрочем, или потому, что здесь были собраны все силы Самнитов, цвет их молодежи, или потому что мужество их росло по мере опасности, как бы то ни было, но Самниты не только несколько времени с успехом выдерживала бой, но даже заставили Римлян некоторое время страшиться за его исход. Фабий, видя, что неприятель нигде не подается, приказывает М. Фульвию и М. Валерию, трибунам военным, вместе с которыми он находился в первых рядах воинов, отправиться к коннице, и убедить ее так: «если когда-нибудь помощь её нужна для отечества, то именно в настоящую минуту; в этот день представляется всадникам случай стяжать бессмертную славу для своего сословия. Неприятель не уступает напору пехоты; вся надежда теперь на атаку конницы.» При этом консул чрезвычайно ласково говорил этим молодым людям, не щадя для них ни похвал, ни обещаний. Впрочем и это средство употреблено было без пользы. Видя, что надобно хитростью действовать там, где недостаточно открытой силы, консул приказал легату Сципиону взять из боевого фронта гастатов первого легиона и обвести их как можно скрытнее к ближайшим горам; потом неприметно взобраться на них с противоположной стороны и потом вдруг показаться в тылу неприятеля. Всадники, под предводительством трибунов, явясь впереди знамен, произвели гораздо больше замешательства в рядах собственного войска, чем неприятельского. Строй Самнитов стоял неподвижно, и с твердостью выдержал напор нашей конницы; ни на одном пункте не подался он назад ни на шаг. Видя безуспешность своих усилий, конница отретировалась за пехоту. Вследствие этого неприятель ободрился духом, и первая линия не могла бы выдержать упорный и долговременный натиск неприятеля, который действовал все смелее, если бы вторая линия, по приказанию консула, не заступила место первой. Таким образом свежие силы остановили напор Самнитов, с каждым часом выигрывавших более и более места. Как вдруг в то самое время нечаянно показались на горах наши воины и значки, и раздались воинские клики; Самниты оробели, не имея истинного понятия о том, кто был этот неприятель. И Фабий громко закричал своим воинам, что приближается товарищ его П. Деций с войском, и воины наши ободряли друг друга, повторяя с радостью: что вот другой консул, вот и его легионы!» Этот обман как нельзя более был полезен для Римлян; он распространил ужас и замешательство в рядах Самнитов; они, будучи утомлены боем, опасались совершению быть подавленными свежим войском другого консула. Таким образом Самниты рассеялись куда попало, и вследствие этого потеря их была не так значительна как следовало бы ожидать по продолжительности и упорству боя. Неприятель потерял убитыми три тысячи четыреста человек; взято в плен восемь сот тридцать; военных значков взято двадцать три.
15. Апулийцы успели бы присоединиться к Самнитскому войску еще до сражения, если бы консул П. Деций не преградил им путь, став лагерем у Малевента; он вызвал неприятеля на бой в открытом поле и разбил его. И здесь войско неприятельское рассеялось совершенно, а потому потеря его убитыми была не так значительна; две тысячи Апулийцев пало в сражении. Считая Апулийцев незаслуживающими более внимания, Деций повел легионы в область Самнитов. Там оба Римские войска разошлись в разные стороны, предавая все опустошению в продолжении пяти месяцев. Сорок пять раз Деций переносил свой лагерь с места на место в земле Самнитов; а другой консул восемьдесят шесть раз. И не одни только следы окопов и рвов свидетельствовали об этом; но гораздо более развалины сел и деревень, и опустошенные нивы. Фабий притом взял приступом город Циметру; там он захватил в плен две тысячи четыреста вооруженных воинов: погибло неприятелей от меча четыреста тридцать. Оттуда Фабий отправился в Рим председательствовать на консульских выборах, которые он произвел весьма поспешно. Все. сотни при первой подаче голосов назначили снова консулом К. Фабия; тогда Аппий Клавдии, человек честолюбивый и ума острого, бывший в числе искателей консульства, домогаясь не столько чести для себя собственно, сколько того, чтобы оба консульских места были замещены патрициями, успел как своими собственными усилиями, так и про содействия аристократии, изо всех сил хлопотавшей в его пользу, в том, что его выбрали консулом вместе с К. Фабием. Этот последний сначала отказывался от консульства, отговариваясь тем же, чем и на прошлогодних выборах. Патриции окружили место, где сидел Фабий и умоляли его извлечь консульство из плебейской грязи и возвратить прежнее величие как самому консульству, так и знатнейшим родам патрициев. Фабий, когда по его просьбе воцарилось общее молчание, сказал в духе умеренности, к примирению обеих партий, следующее: «мог бы он Фабий еще согласиться признать выбор обоих патрициев действительным в том случае, если бы он сам не находился в числе их. Но теперь он не может вопреки закону утвердить выбор себя самого; подобный пример может иметь в будущем самые печальные последствия.» Таким образом вместе с Ап. Клавдием назначен другим консулом из сословия простого народа Л. Волумний; они уже были раз вместе консулами. Вся аристократия была в большом негодовании против Фабия, обвиняя его в том, что он не пожелал служить вместе с Ап. Клавдием, зная его превосходство в красноречии и знании тайн внутренней политики.
16. По закрытии выборов, прошлогодним консулам сенат приказал вести войну в земле Самнитов, продолжив им срок служения на шесть месяцев. Таким образом и в следующем году при консулах Л. Волумние и Ап. Клавдие, П. Деций, оставшись при войске по отъезде товарища проконсулом, опустошал всю область Самнитов, и наконец войско их, не решавшееся принять сражение, преследуя его вытеснил за пределы Самнитской области. Изгнаное Самнитское войско удалилось в Этрурию. Оно надеялось своим вооруженным вмешательством, столько же страхом оружия, сколько и просьбами исторгнуть у Этрусков то, чего они домогались и прежде у них неоднократными посольствами; Самниты настоятельно требовали собрания всех старейшин Этрурии. Когда оно было созвано, то Самниты представили там: «в продолжении скольких лет упорно отстаивают они свою вольность от притязаний Римлян. Ни одно средство не оставили они неиспытанным на тот случай, могут ли они своими собственными средствами вынести такую тяжесть войны. Пытались они просить помощи и содействия соседних народов, которые сами не имеют больших сил. Не раз просили они мира у народа Римского, испытав невозможность выносить долее войну. Снова брались за оружие, находя мир под условием рабства несносным, и предпочитая пользоваться хотя ценою войны вольностью. Последняя надежда для них теперь осталась в Этрусках. Не безызвестно им, что изо всех народов Италии, они богаче всех оружием, людьми и деньгами. соседями у них Галлы, народ, который вырос на поле брани с оружием в руках, народ и сам по себе храбрый и сильный, а в особенности страшный для Римлян. Не пустым они хвалятся, говоря, что они были в их руках и откупились только ценою золота. Если у Этрусков тот же дух, который действовал некогда в Порсене и его сподвижниках, то не трудно тотчас же прогнать Римлян за Тибр и принудить их заботиться о собственной безопасности, а не о господстве надо всею Италиею. Им содействовать готово все Самнитское войско, находящееся здесь; оно сражается само за себя, не нуждаясь ни в оружии, ни в деньгах. Оно последует за Этрусками, куда бы они не повели их, хотя бы то было под самые стены Рима.»
17. Такие речи и домогательства Самнитов в Этрурии сделали только то, что военные действия со стороны Римлян в их области продолжались еще с большим ожесточением. П. Деций, узнав от лазутчиков об удалении Самнитского войска, созвал военный советь: «Зачем — сказал он там — блуждаем мы по полям, ограничиваясь опустошением сел? Зачем не нападаем на города и не приступаем к их стенам? В Самние нет более войска. Оставив свои пределы, оно удалялось в добровольную ссылку.» Предложение Деция было встречено общим одобрением, и Римское войско двинулось к Морганцие, городу сильно укрепленному: таково было усердие воинов и из любви к начальнику и в надежде на добычу большую, чем какую они находили в полях, что город в тот же день взят приступом. Там две тысячи сто Самнитов были окружены и взяты с оружием в руках; найдена огромная добыча всякого рода. Деций, опасаясь, чтобы воины, взяв ее с собою, не затруднили тем быстроту движений своих, созвал их к себе и сказал им: «Неужели вы будете довольны только этою одною победою и этою одною добычею? Соразмеряйте ваши надежды с вашим мужеством и знайте, что все города Самнитов со всем, что в них находится — ваша готовая добыча буде вы сами захотите: так как теперь вы легионы их, столько раз пораженные вами, прогнали наконец из их пределов. Продайте вашу добычу и дешевизною цены привлеките купца, чтобы он последовал за вами: мое дело озаботиться, чтобы у вас было, что продать. Отсюда пойдем к городу Ромулее, где вас ждет труд не больший, а добыча еще больше, чем найденная вами здесь.» Продав добычу, воины сами, увлекая за собою полководца, стремились к Ромулее. Здесь, не начиная ни осадных работ, не прибегая к метательным снарядам, Римское войско, подошед к городу, первым приступом с помощью лестниц взошло на стены. Город взят и разрушен; до двух тысяч трех сот неприятелей пало в бою; шесть тысяч взято в плен, и нашим воинам досталась огромная добыча. Продав по настоянию вождя и эту добычу, воины Римские, не зная отдохновения, но тем не с меньшим жаром, двинулись к Ферентину. Здесь встречено было больше опасности и понесено более труда: неприятель стены оборонял с величайшим упорством, и город был сильно укреплен и стенами и самою местностью; воин, в надежде на добычу, преодолел все препятствия. До трех тысяч неприятелей легло около стен; добыча была отдана воинам. В некоторых летописях честь взятия большой части Самнитских городов отнесена к Максиму: по их показанию Деций взял Мурганцию, а Фабий Ферентин и Ромулею. Другие историки приписывают честь взятия Самнитских городов консулам нынешнего года, и притом некоторые не обоим, а одному Л. Волумнию, которому по жребию будто бы досталась Самнитская война.
18. Между тем как эти события совершались в Самние под чьим бы то ни было предводительством, для Римлян готовилась в Этрурии ожесточенная воина; многие племена приняли в ней участие: главным зачинщиком войны со стороны Самнитов был Геллий Эгнаций. Этруски стояли во главе этого воинственного движения; их заразительный пример увлек за собою народы Этрурии и приманкою денежной платы склоняемы были Галлы принять участие в воине против Римлян. Лагерь Самнитов был сборным местом всего этого многолюдства. Когда известие о неприятельских замыслах пришло в Рим, немедленно приказано Ап. Клавдию, как можно поспешнее идти в Этрурию; а консул Л. Волумний уже двинулся в землю Самнитов с легионами вторым и третьим, и пятнадцатью тысячами союзного войска. С Ап. Клавдием отправились два легиона, первый и четвертый и двенадцать тысяч союзников. Римское войско стало лагерем неподалеку от неприятельского; оно сделало весьма хорошо, что ускорило своим прибытием, удержав в повиновении страхом Римского имени некоторые народы Этрурии, собиравшиеся было взяться за оружие; но не сделало оно ничего особенно замечательного, что можно было бы приписать к чести вождя. Несколько сражений происходило у Римлян с неприятелем, при неблагоприятных для них условиях времени и места. Оттого дух неприятеля рос с каждым днем; а в Римском войске ни главный начальник не полагался на своих воинов, ни воины не имели веры в начальника. В трех летописях нахожу я показание, что Аппий послал письмо к своему товарищу, действовавшему в Самние, приглашая его к себе на помощь. К сожалению нет возможности разъяснить совершенно это событие; а это было бы важно особенно потому, что оно-то послужило поводом к большому недоразумению и распре между консулами народа Римского, уже вторично служившими вместе. Аппий утверждал, что он и не думал приглашать товарища к себе на помощь, а Волумний доказывал, что он получил на этот предмет письмо от Аппия. Уже Волумний взял в Самние три укрепленных городка неприятельских, при чем пало до трех тысяч неприятелей и до полуторы тысячи взято в илен. Притом Волумний, через проконсула К. Фабия, начальствовавшего над войском ветеранов, к величайшему удовольствию аристократии Луканской, положил конец волнениям низшего и беднейшего класса народа, которым управляли честолюбцы. Волумний предоставил Децию опустошать поля неприятельские; а сам со всеми войсками двинулся в Этрурию к товарищу на соединение; прибытие его встречено было всеми с радостью. Аппий именно, сознавая свое бездействие, должен был не без основания рассердиться, если товарищ его пришел без приглашения с его стороны; но если он его приглашал, и потому отказался по чувству ложного стыда, то с его стороны это был поступок не благородный и низкий. Вышед на встречу Волумнию и едва отвечав на его приветствие, он сказал: «все ли в добром здоровье, Волумний? Каковы твои дела в Самние? Что тебя понудило оставить твою провинцию?» — На это Волумний отвечал: «что в Самние дела идут очень хорошо, а что если он явился сюда, то по его Аппия письменному приглашению. Если же оно подложное и в нем и его войске не предстоит надобности, то он готов тотчас вернуться назад.» — «Ступай же отсюда тотчас — сказал Аппий — и не оставайся здесь ни под каким видом. Ни с чем несообразно было бы тебе, которому едва по силам неприятель, против которого ты действуешь, тщеславиться тем, что ты поспешил на выручку своему товарищу.» — «И пусть Геркулес обратит это к доброму концу — отвечал на это Волумний. — Всегда лучше желаю, чтобы мои труды пропали понапрасну, чем чтобы в Этрурии случилось бы что-нибудь такое, что требовало бы присутствия другого консульского войска на помощь первому.»
19. Уже Волумний отправлялся было в обратный путь, когда легаты и трибуны Аппиева войска окружили обоих консулов. Одни умоляли своего вождя: «чтобы он не отталкивал руку помощи товарища, как нельзя более кстати протянутую.» Гораздо большее число легатов и трибунов Аппиевых препятствовали удалению Волумния, и удерживали его говоря: «не простительно будет обоим консулам, если их частные несогласия будут причиною какого-либо ущерба для отечества. Если случится несчастье, то за гибельные последствия его ответит более тот, кто покинул другого на жертву, чем сам оставленный. Дела теперь в таком положении, что ответственность за удачные или неудачные действия против неприятеля в Этрурии падет на одного И. Волумния. Каждый гражданин спросит его о том, куда девал он войско, а не о том, что говорил ему Аппий. Хотя Аппий и отсылает его, по голос отечества и войска его удерживает; пусть на этот предмет испытает желание воинов.» Так убеждали обоих консулов и почти насильно увлекли их перед собрание воинов. Здесь говорены были довольно длинные речи в том же смысле, в каком делаемы были и прежние краткие увещания. При этом Волумний, которого дело было справедливо, нашелся отвечать дельно и выразительно на слова своего противника, отличавшегося умением красно выражаться. Аппий с обидною насмешкою заметил это, говоря: «ему-то обязаны тем, что консул, дотоле почти немой и косноязычный, сделался красноречивым. В течении первых месяцев первого консульства он не умел рта раскрыть, а теперь уже умеет говорить речи перед народным собранием.» — «Предпочел бы я гораздо охотнее то, чтобы ты научился от меня хорошо действовать, чем то, что я, как ты говоришь, перенял от тебя красно выражаться. Предлагаю условие, которое покажет нам не то, кто из нас может быть лучшим оратором (для отечества это обстоятельство неважное), но кто из нас на деле лучший полководец. В двух местах происходит война: в Этрурии и в Самние; выбирай любую; а я буду со своим войском действовать в той провинции, которую ты мне оставишь, будет ли то Этрурия, или Самний.» Тут раздались громкие голоса воинов, требовавших, чтобы оба консула вместе вели войну с Этрусками? Заметив расположение умов воинов, Волумний сказал: «не понял я настоящего желания моего товарища Аппия; не желаю ошибиться еще относительно вашего образа мыслей в этом вопросе. Итак, воины, криками вашими покажите, желаете ли вы, чтобы я остался или чтобы удалился.» Столь громкие раздались крики наших воинов, что неприятель, схватясь за оружие, поспешно выступил из лагеря в открытое поле. Волумний отдал приказание своим воинам по сигналу заигравших труб со знаменами выступить из лагеря. Аппий говорят долго не решался, принять ли участие в деле, или оставаться спокойным зрителем победы своего товарища. Наконец, опасаясь как бы воины его, не дождавшись его приказания, по собственному побуждению, не приняли участия в деле, он дал и сам знак к битве к живейшему удовольствию своих воинов. Ни с той, ни с другой из сражающихся сторон не было принято особенных мер к тщательному устройству войска в боевом порядке. Вождь Самнитов Геллий Эгнаций еще до начала битвы отправился с немногими когортами на фуражировку, а потому воины его, вышед на поле сражения, следовали более собственному побуждению, чем распоряжению вождя. Что же касается до Римских армий, то они действовали не единодушно, да и не в одно время вступили в дело. Воины Волумния уже сражались с неприятелем, прежде чем воины Аппия явились на поле сражения. Таким образом самый боевой фронт не представлял прямой линии. Случай перемешал противников и, между тем как Волумний сражался уже с Этрусками, Самниты, медлившие было принять участие в деле вследствие отсутствия вождя, выступили на встречу Аппию. Говорят, что Аппий в самом пылу сражения, подняв руки к небу, в первых рядах своего войска, громко произнес следующую молитву: «Беллона! Буде ты ныне даруешь мне победу, я тебе даю обет воздвигнуть храм.» Когда он произнес эту молитву, то, как бы вдохновенный богинею, сам стал действовать с мужеством, которое не уступало Волумниеву и исполнил все обязанности хорошего вождя, а воины старались изо всех сил не уступить честь первой победы армии другого консула. Таким образом неприятель, не привыкнув иметь дело со столь превосходными силами, приведен в совершенное расстройство и бежал. Наши преследовали ею по пятам и принудили искать убежища в лагере. Прибытие Геллия и Сабелльских когорт восстановило на некоторое время бой; но и они были разбиты и победитель приступил к лагерю. Между тем как Волумний завладевал воротами, Аппий, восхваляя богиню Беллону, даровавшую ему победу, воодушевлял тем воинов; они вломились в лагерь через валы и рвы. Лагерь взят и разграблен; в нем найдена огромная добыча, которая и уступлена воинам. До семи тысяч трех сот неприятелей пало в бою; две тысяча сто двадцать взято в плен.
20. Между тем как оба консула и все силы Рима были заняты войною с Этрусками, в области Самнитов набраны были вновь войска; они выступили для опустошения Римских земель: через область Весцинов, они проникли в Кампанское и Фалернское поле, и собрали там большую добычу. Волумний длинными переходами возвращался в Самний (срок продолженной власти Фабия и Деция уже истекал), как на пути получил известие об опустошениях, произведенных Самнитами в Кампании и потому обратился на защиту союзников. Когда он прибыл в землю Каленов, то сам увидал следы недавнего неприятельского нашествия, и сами Калены рассказали, что неприятель повлек за собою столь огромную добычу, что она связала его в движениях; что вожди его громко говорили: «время спешить домой, так как с войском, обремененным такими тяжестями, опасно было бы встретить неприятеля в открытом поле.» Хотя показания Каленов были по-видимому весьма правдоподобны; но, желая узнать поверите положение дел, Волумний послал конные разъезды захватить кого-нибудь из рассеянным по полям грабителей и привести к нему. Из расспросов их консул узнал, что неприятель стоит у реки Вултурни и выступит оттуда в третью стражу ночи по направлению в Самний. Получив таким образом все, какие нужны были ему, сведения, консул двинулся с войском к неприятелю и расположился от него в таком расстоянии, что и не дал ему заметить своего приближения, и всегда готов был напасть на нею при выступлении из лагеря. Перед рассветом консул приблизился к неприятельскому· лагерю: он послал туда вперед лазутчиков, хорошо знавших язык Осков, узнать, что делает неприятель. Благодаря ночной темноте и беспорядку, господствовавшему в неприятельском лагере, наши лазутчики смешались с неприятельскими воинами и узнали, что знамена уже выступили из лагеря в сопровождении небольшой вооруженной толпы; что за ними не замедлит последовать добыча и те, которые ее ведут; что в действиях неприятеля нет никакого порядка и единодушия, что никто не слушает начальников, а каждый действует по собственному благоусмотрению. Итак время действовать против неприятеля было самое благоприятное: уже приближался рассвет дня. Консул отдал приказание заиграть трубам и ударил с войском на неприятеля. Самниты, дурно вооруженные, а многие и вовсе без оружия, были связаны в своих движениях добычею; одни спешили вперед, угоняя добычу; другие остановились, не зная, что безопаснее: спешить ли вперед или возвратиться в лагерь; в такой нерешительности они без труда были подавлены нашим войском. Римляне уже перешли через вал; убийство и смятение неописанные господствовали в лагере. Войско Самнитов, уже совершенно пришедшее в беспорядок, было окончательно смущено восстанием, вовсе неожиданным, пленных. Они развязали друг друга, хватали оружие, находившееся в обозе и произвели тем ужас на Самнитов, больший, чем от самого нападения консула. Освободясь, пленные совершили великое дело: они напали на вождя неприятелей Стая Минация, между тем как он ездил по рядам Самнитов, ободряя их. Рассеяв окружавших его всадников, пленные схватили его и на коне привели к Римскому консулу. На шум происшедшей битвы возвратились ушедшие вперед со знаменами Самниты; бой, уже было окончившийся, возобновился на некоторое время; но впрочем не на долго. Убито неприятелей до шести тысяч; две тысячи пятьсот взято в плен, в числе их четыре военных трибуна и тридцать военных значков. А приятнее всего для победителей было то. что отбито пленных ими тысяча четыреста и возвращена назад огромная добыча, взятая было неприятелем у наших союзников. Приглашены по распоряжению консула хозяева для узнания принадлежавших им вещей и получения их обратно. Назначен срок, но истечении которого вещи, которым не нашлось хозяина, разделены в добычу воинам; притом консул заставил их тут же продать ее для того, чтобы воины заботились об одном оружии, а не о посторонних предметах.
21. Это опустошение Кампанского поля причинило было большую тревогу в Риме. В то же почти время получено известие, что по удалении Волумния с войском из Этрурии, все её народы снова берутся за оружие; что Геллий Эгнаций, вождь Самнитов, приглашает Умбров к содействию и обещанием большой денежной платы склоняет Галлов к содействию. Встревоженный такими слухами, сенат делает немедленно распоряжение о прекращении гражданских дел и о производстве поголовного ополчения. Не только все молодые граждане Римские свободного происхождения приведены к присяге, но даже из стариков сформированы когорты, и из вольноотпущенников составлены сотни. Обдумывали средства к обороне города; главная забота об этом возложена на попечение претора И. Семпрония. Впрочем часть опасений сената рассеялась, когда получено было письмо консула Л. Волумния, который донес о совершенном поражении хищников, грабивших Кампанию. Сенат определил от имени консула благодарственное молебствие; прекращению гражданских дел, продолжавшемуся восемнадцать дней, положен конец и молебствие было совершено среди общего ликования. Тогда сенат озаботился о мерах к безопасности страны, подверженной набегам Самнитов; положено было основать две колонии по близости Весцинского и Фалернского поля: одна у устья реки Лириссы, получившая название Минтурны; а другая в Весцинском лесу, близ Фалернского поля, на том месте, где по преданию был Греческий город Синоп, получившая от Римских поселенцев название Синуессы. Поручено было трибунам народным составить определение народного собрания, которым поручено было претору П. Семпронию избрать трех чиновников для отвода колоний. Немного из граждан было желающих записаться; они понимали, что их отправляют не для возделывания полей, а чтобы оберегать страну, почти постоянно тревожимую неприятельскими набегами. От этих забот сенат был отвлечен войною с Этрусками, которая час от часу получала более и более важности, и частыми письмами Аппия, который убеждал не пренебрегать опасностью, грозившею с этой стороны: «четыре народа берутся за оружие: Этруски, Самниты, Умбры и Галлы. Уже они расположились в двух лагерях, так как один не вмещает их многолюдства.» Вследствие этого и наступавших выборов, которым время уже пришло, консул Л. Волумний отозван в Рим. Он, не призывая еще сотни к подаче голосов, созвав народное собрание, говорил не мало о важности войны с Этрусками: «уже в то время, когда он с товарищем вместе вел там войну, она была так важна, что недостаточно было для её ведения ни одного вождя, ни одной армии. А после того, как говорят, присоединились еще Умбры, и огромное войско Галлов. Потому народ должен помнить, что в этот день он выбирает консулов, которым придется вести войну с четырьмя народами. Что касается до него, то, если бы он не был убежден, что народ Римский назначит консулом именно того человека, который бесспорно признается первым вождем нынешнего времени, — он назначил бы немедленно диктатора.»
22. Не было ни у кого и тени сомнения в том, что по общему согласию всех граждан будет назначен консулом К. Фабий. Первые как по преимуществам, так и по жребию сотни назначали консулом его вместе с Л. Волумнием. Фабий говорил к народу в том же духе, как и за два года прежде; наконец, видя единодушное желание граждан, стал просить их, чтобы они товарищем ему назначили П. Деция: «Он будет подпорою его старости. Бывши вместе цензором и два раза консулом, он испытал, что лучше товарища для упрочения согласия, столь нужного для блага отечества, не может быть. Ему старику поздно уже приноравливаться к характеру нового товарища: а с человеком, которого он хорошо знает, ему легче будет делиться мыслями.» Сам консул одобрил речь Фабия, признавая похвалы Децию вполне им заслуженными и говоря: «что для успеха на воине первое условие взаимное согласие консулов, а раздоры их гибельны для отечества; так недавно размолвка между ним и товарищем едва было не имела самых вредных последствий.» За тем он убеждал Деция и Фабия, чтобы они жили согласно и действовали единодушно. Есть люди, которые как бы созданы для военной службы; будучи велики своими подвигами, они мало имеют способности к состязаниям словесным; такие люди созданы быть консулами. Что же касается до людей красноречивых и с умом оборотливым, хорошо знающих законы и ухищрения речи, каков например Ап. Клавдий, то таким нужно давать первые места в городе и форуме и сделать их преторами для оказания гражданам правосудия·" В таких-то рассуждениях прошел день. На третий после этого день, по предписанию консула были выборы в должности консулов и преторов. Консулами избраны К. Фабий и П. Деций: претором Ап. Клавдий; все заочно. Л. Волумнию, вследствие сенатского определения, утвержденного народным собранием, власть продолжена на год.
23. В этом году были многие чудесные явления: чтобы отклонить вредные их последствия, сенат определил молебствие на два дня. Граждане от себя дали вино и ладан, и весьма много было мужчин и женщин, принявших участие в молебствии. Оно было особенно замечательно вследствие состязания, происшедшего между Римскими женщинами в храме Стыдливости патрициев; этот небольшой храм находится на форуме, где торгуют быками, у круглого храма Геркулеса. Римские женщины устранили от совершения священных таинств Виргинию, дочь Авла, за то, что она, происходя из фамилии, принадлежащей к патрициям, вышла замуж за плебея Л. Волумния консула. Мало-помалу, вследствие перебранки на словах, столь обыкновенной у раздражительных женщин, возникло и взаимное ожесточение умов. Виргиния громко свидетельствовала, что она из роду патрициев, всегда целомудренною входила в храм Стыдливости патрициев и женою одного мужа, в объятия которого приведена непорочною; притом она имеет основательный повод не стыдиться мужа, его деяний и полученных за них им почестей, но гордиться им. К великодушным словам она присоединила прекрасный поступок. В своем доме, находившемся в Длинной улице, она отделила часть покоев, достаточную для образования небольшого святилища и поставила там жертвенник. Созвав женщин плебейских, она жаловалась на обиду, причиненную ей женами патрициев, и потом сказала: «этот жертвенник я посвящаю Плебейской Стыдливости и убеждаю вас иметь то же соревнование, которое мужья наши имеют к славе (им-то и велико отечество наше), в целомудрии и чистоте. Постарайтесь, если это возможно, чтобы про нас сказали, что этот жертвенник имеет более набожных и целомудренных служительниц, чем тот.» Богослужение при этом жертвеннике совершаемо было с тени же самыми обрядами, с какими и при прежнем. В нем принимали участие женщины, имевшие одного только мужа и нравственность которых не была заподозрена. Мало-помалу строгость эта ослабела; стали допускать не только женщин порочной жизни, но и всех состояний и таким образом богослужение это пришло наконец в совершенное пренебрежение. В том же году, курульные эдили Кн. и К. Огульнии позвали на суд некоторых ростовщиков; имения их по судебному приговору описаны в общественную казну и насчет вырученных чрез продажу их денег сделаны медные врата, в Капитолие, серебряные сосуды на три стола в храме Юпитера, наверху его медное литое изображение Юпитера на колеснице, запряженной в четыре лошади; а у Руминальской смоковницы поставлено изображение двух близнецов у сосцов волчицы. Эти же эдили выложили четырехугольными камнями улицу от Капенских ворот до храма Марсова. Эдили из плебейского сословия, Л. Элий Пэт и К. Фульвий Курв, насчет штрафных денег, взысканных с осужденных содержателей общественных пастбищ, дали игры, и сделали золотые чаши, поставленные в храме Цереры.
24. Таким образом консулы К. Фабий в пятый раз и П. Деций в четвертый вступили в отправление этой должности. Уже они были товарищами в службе цензорской и два раза консулами вместе. Не только совокупное правление их было покрыто славою, вследствие совершенных ими подвигов, но и замечательно — взаимным их согласием. Оно омрачилось на этот раз спором, где не столько высказывались личные убеждения каждого, сколько дух партий, к которым они принадлежали. Патриции домогались, чтобы Этрурия была назначена провинциею Фабию не по очереди; а плебеи настаивали, чтобы она отдана была по жребию, к метанию которого допустить и Деция. Спор этот начался в сенате; но как перевес Фабия был там слишком очевиден, то дело перенесено на решение народного собрания. Здесь оба главные действующие лица, привыкшие более полагаться на самые деяния чем на слова, были весьма трезвы на речи. Фабий сказал: «не справедливо было бы, если бы другой стал собирать плоды под деревом, им посаженным; он первый открыл Римскому войску Циминский лес и провел его по местам, дотоле неприступным. Зачем тревожили его старость, если эту войну хотели поручить другому вождю?» С упреком намекнул Фабий: «что искал он себе сотрудника на службе, а не противника; что Децию наскучило единодушие, с которым они служили три раза вместе.» «Наконец, говорил Фабий, домогаюсь я одного, чтобы мн дали провинциею Этрурию, если считают меня её достойным. Дело это мог решить сенат и сам по себе, но он ссылается на утверждение народа.» П. Деций указывал на мнение об этом предмет сената, как на обидное для себя: «Патриции сначала усиливались, сколько могли, не допускать плебеев к большим почестям. А когда доблесть восторжествовала и права её были признаны и уважены в каждом сословии, то и тут патриции изыскивали средства, не только сделать волю народа в сущности ничтожною, но и то даже, что должно решаться приговором судьбы, предоставить в исключительное пользование немногих. Прежде все консулы делили между собою провинции по жребию; а теперь сенат назначает Этрурию провинциею Фабию не в очередь. Если это делается Фабию в знак к нему общего уважения, то он и сам признает доблесть Фабия и заслуги, отечеству им оказанные, столь значительными, что готов сам содействовать его славе, на сколько это неоскорбительно для него самого. Теперь, когда предстоит одна только важная и затруднительная война, и ведение её поручается одному из консулов не по очереди, не ясно ли, что этим самым другой консул признается за бесполезного и ненужного человека? Фабий гордится подвигами, совершенными в Этрурии; пусть же он предоставить и П. Децию возможность совершить их и может быть он, Деций, будет столько счастлив, что ему удастся совершенно затушить тот огонь войны, который Фабий оставил только под пеплом, и который то и дело вспыхивает. Если бы дело только шло о почестях и наградах, то первенство в них охотно уступил бы он товарищу, снисходя его летам и из уважения к его заслугам; но где дело идет о его Деция участии в трудах и опасностях, там нелегко дозволит он себя пренебречь. И в случае неудачи настоит на том, чтобы народ решил вопрос, принадлежащий ему по праву, а не сенат, хотевший его решение сделать исключительною своею собственностью. Он, Деций, молит Юпитера всемогущего и богов бессмертных, чтобы они, если дадут ему с товарищем одинаковое мужество и счастие на воине, допустили его и к равному участию с ним в приговорах судьбы. Самая строгая справедливость, пример имеющий принести в будущем самые благие плоды, слава народа Римского требуют, чтобы оба консула были признаны достойными вести войну в Этрурии.» Фабий, попросив граждан, чтобы они прежде своего приговора, выслушали донесения претора Ап. Клавдия, присланные из Этрурии, удалился с площади. Народ, также единодушно, как и сенат, определил Фабию провинциею Этрурию не в очередь.
25. Молодые люди толпами стекались к Фабию и спешили записываться: все жаждали служить под начальством столь знаменитого вождя. Окруженный многочисленною толпою охотников, Фабий сказал им: «намерен я набрать войско, которое состояло бы только из четырех тысяч пехоты и шестисот всадников: итак я возьму с собою только тех, которые запишутся сегодня и завтра. Первый предмет заботы для меня, чтобы сделать всех воинов, которые со много пойдут, богатыми, а не то, чтобы набрать их с собою как можно больше.» Сформировав отличное войско, имевшее тем более смелости и надежды на успех, что оно видело себя малочисленным и потому полагало, что в большом числе воинов не предстоит нужды, Фабий двинулся к городу Агарне, где находилось в лагере войско Аппия, и где вблизи расположены были неприятели. В небольшом уже от них расстоянии Фабий встретил отряд воинов, под вооруженным прикрытием вышедших за дровами. Они видя, что впереди идут ликторы и из расспросов узнав, что тут находится консул Фабий, весьма обрадовались, ободрились и не знали как благодарить и богов бессмертных и народ Римский за то, что они дали им такого вождя. Радостною толпою окружили войны консула, приветствуя его. Фабий спросил их: «куда они идут?» Получив в ответ, что за дровами, Фабий спросил: «разве у вас лагерь не обнесен тыном?» На это воины ему отвечали: «даже двойным палисадом и рвом, и несмотря на это все-таки неприятель внушает им ужас.» Тогда Фабий сказал воинам: «довольно у вас своих дров в лагере, возвратитесь туда и разберите тын.» По возвращении в лагерь воины исполнили приказание консула, и тем навели ужас на оставшихся в лагере воинов и на самого претора Аппия. Воины же ободряли друг друга, говоря: «что они поступают так по приказанию консула К. Фабия.» На другой день после того лагерь снят и претор Аппий отослан в Рим. С того времени для Римского войска не было постоянного лагеря. Фабий говорил: что для войска весьма вредно долгое время оставаться на одном месте; в постоянном движении и с переменою стоянок, и состояние здоровья его в лучшем состоянии и самые воины бодрее. Переходы войска были такие, какие возможны были по зимнему времени, еще несовершенно окончившемуся. В самом начале весны Фабий оставил второй легион у Клузия (некогда носившего название Камарса), а начальство над лагерем вверил пропретору Л. Сципиону; сам же отправился в Рим для совещания о предстоявшей компании. Одни говорят, что так поступил Фабий по собственному побуждению, видя, что война важнее и опаснее, чем он предполагал сначала; а другие, что он приглашен был в Рим письмом сената. Некоторые историки приписывают отозвание Фабия, главное, влиянию претора Ап. Клавдия. Он повторял перед собраниями сената и народа все то же, что прежде твердил в донесениях, а именно преувеличивал опасения войны с Этрусками. Между прочим говорил он: «недостаточно одного вождя и одного войска против четырех народов. Станут ли они действовать все вместе, — они легко раздавят Римское войско своею массою. Будут ли они действовать в разных местах, — одно войско не может везде поспеть и остановить их. Он оставил там два легиона Римских; число пеших и конных воинов, пришедших с Фабием, не простирается и до пятя тысяч человек. А потому он, Аппий, полагает необходимым, тотчас же отправить консула П. Деция в Этрурию на помощь товарищу; а Л. Волумнию должна достаться провинциею область Самнитов. Если консул предпочтет отправиться в назначенную ему провинцию, то Волумнил надобно послать в Этрурию с войском, какое прилично иметь консулу.» Так как на многих речь претора произвела впечатление, то, как говорят, П. Деций подал от себя мнение: «не решать этого вопроса до прибытия Фабия, если ему можно будет оставить войско без ущерба интересов отечества; если же ему нельзя будет самому побывать в Риме, то пусть он пришлет одного из своих легатов на этот предмет: он принесет сенату верное сведение, как о важности войны с Этруриею, так и о том, с какими силами следует ее вести и во скольких вождях предстоит надобность.
26. Фабий, по возвращении в Рим, говорил и в сенате и перед народным собранием в духе умеренности, и не преувеличивая опасностей воины и не уменьшая их. Соглашаясь на необходимость отправить в Этрурию другого вождя, он скорее оказывал этим как бы снисхождение опасениям других, чем сознавал это существенно необходимым для пользы своей и отечества. «Буде же — говорил Фабий — граждане желают ему дать на предстоящую компанию товарища и сотрудника, то может ли он Фабий при этом случае не вспомнить консула П. Деция, который уже столько раз был ему сослуживцем? Всего охотнее он и на этот раз воспользовался бы его содействием: вместе с П. Децием ему, Фабию, достаточно тех сил, какие теперь есть, и многочисленность врагов не будет внушать опасений. Если же Деций сам не пожелает, то пусть ему Фабию дадут в сотрудники Л. Волумния.» И сенат, и народ, и Деций, отдали все это дело в полное распоряжение Фабия. Когда П. Деций изъявил полную готовность отправиться как в Этрурию, так и в Самний, то это было знаком общей радости и поздравлений. У всех граждан было как бы предчувствие победы и консулы казалось отправлялись на верное торжество, а не на войну. У некоторых историков я нахожу, что Фабий и Деции тотчас по назначении их консулами отправились в Этрурию, что между ними не было никакого спора относительно раздела провинций по жребию. Другие же историки не ограничиваются рассказом об этих прениях, но присоединяют к тому, что Аппий не переставал заочно перед народом чернить Фабия и даже в глаза упорно не щадил для него обвинений, что между консулами возник было еще спор о том, чтобы каждый оставался в своей провинции. В одном согласны все историки, а именно в том, что оба консула отправились вместе на войну. — Еще до прибытия консулов в Этрурию, Галлы Сеноны многочисленными полчищами прибыли к Клузию, собираясь напасть на легион Римский и на лагерь, в котором он находился. Сципион, начальствовавший в лагере, счел нужным, по малочисленности своего отряда, перевести его на местность более безопасную, и потому стал с ним подниматься на холм, находившийся между городом и лагерем. Второпях не было сделано предварительного осмотра местности, а между тем неприятель с другой стороны уже занял вершину холма. Таким образом легион наш вдруг нашел у себя в тылу неприятеля, и был окружен его войсками со всех сторон. Некоторые писатели говорят, что этот легион наш был истреблен неприятелем совершенно, так что не осталось даже кому принести известие о поражении. Консулы уже находились близ Клузия, когда узнали о несчастье, постигшем наш легион и увидали Галльских всадников; у их коней на шеях привешены были головы убитых Римлян, и на копьях они же торчали; а Галлы, по своему обычаю, пели победную песнь. По словам некоторых историков, то были Умбры, а не Галлы; и поражение наше не было так полно. Эти историки рассказывают, что отряд наш, отправившийся под начальством легата Л. Манлия Торквата для фуражировки, был окружен неприятельскими полчищами; но что легат Сципион, исправлявший должность пре тора, вовремя поспешил на помощь из лагеря, восстановил бой и разбил Умбров, уже гордившихся победою; он у них отнял всех пленных и добычу. Впрочем правдоподобнее, что поражение это причинено нам Галлами, а не Умбрами; и постоянно всегда и на этот год в особенности, Рим был весьма встревожен войною с Галлами. Не только против них отправлены были оба консула с четырьмя легионами и многочисленною Римскою конницею, с тысячею человек отборных Кампанских всадников, нарочно отправленных на эту войну и с вспомогательным войском Латинов, которое многочисленностью превышало Римское; но и еще два войска прикрывали Рим со стороны Этрурии: одно стояло в области Фалисков, а другое на Ватиканском поле. Кн. Фульвию и Л. Постумию Мегеллу, обоим за преторов, приказано было оставаться там на постоянных квартирах.
27. Консулы, перешед через Апеннины, пришли в Сентинатское поле и тут нашли неприятеля. Один лагерь от другого был на расстоянии четырех миль. Неприятель имел между тем совещания; результатом их было: решение не оставаться в одном лагере и в сражении действовать не всем вместе. Галлы должны были поддерживать Самнитов, а Умбры Этрусков. Назначен день решительного сражения; участие в нем должны были принять Самниты и Галлы; а между тем Умбры и Этруски должны были произвести нападение на Римский лагерь. План этот не был приведен в исполнение вследствие того, что трое Клузшщев ночью перебежали к консулу Фабию и открыли ему замыслы неприятелей. Их отпустил он назад, дав им большие подарки с тем, чтобы они тотчас дали знать, если неприятель задумает что-либо новое. Консулы немедленно написали Фульвию и Постумию, чтобы они, первый из земли Фалисков, а другой с Ватиканского поля, двинулись к Клузию и всеми силами опустошали неприятельскую область. Услыхав об опустошении своих земель, Этруски с Сентинатского поля двинулись защищать их. Консулы тогда стали наступать на неприятеля, желая его принудить к сражению прежде, чем подоспеют Этруски. В продолжении двух дней наше войско беспрестанно тревожило неприятельское; впрочем особенно замечательного тут ничего не произошло. Потеря с обеих сторон была незначительна; но рвение к бою дошло до высшей точки; ни с той, ни с другой стороны дела не были доведены до крайности. На третий день все силы и наши, и неприятельские выступили в открытое поле. Между тем как оба строя стояли готовые к бою, лань, преследуемая волком, сбежала с горы на равнину между обоих войск. Тут лань побежала в ту сторону, где находились Галлы, а волк к Римлянам; они расступились и пропустили волка безо всякого вреда; а Галлы застрелили лань. Тут один из передовых Римских воинов сказал: «смерть и бегство обратятся в ту сторону, где виднеется пронзенное стрелами животное, посвященное Диане. У нас же остался целым и непобедимым предвозвестник победы волк, посвященный Марсу; он напомнил нам нашего родоначальника и то, чьей мы крови!» На правом крыле стали Галлы, а на левом Самниты. Против них Фабий поставил первый и третий легионы, составив из них правое крыло. А против Галлов Деций расположился левым крылом, составив его из легионов пятого и шестого. Второй и четвертый легионы, под начальством проконсула Л. Волумния, действовали в Самние. При первой встрече обеих армий, упорство их было так велико и одинаково, что будь только Этруски и Умбры на лицо, то где бы они ни действовали, в открытом ли поле или в лагере, успех склонился бы на сторону неприятеля.
28. Хотя еще успех сражения был не известен и судьба еще не решила, какой стороне дать перевес; однако ход самой битвы был не одинаков на том и на другом крыле. Там, где находился Фабий, Римляне не столько действовали наступательно, сколько оборонялись сами; они старались, как можно долее протянуть дело. Вождь Римлян действовал так под влиянием того убеждения, что Самниты и Галлы страшны при первом натиске, но что стоит только выдержать его; а при дальнейшем ходе боя дух мужества Самнитов остывает. Что же касается до Галлов, то они менее всего способны переносить продолжительные труды и усилия в бою. При начале его они так горячи и мужественны, что кажутся выше чем людьми, но в конце его они походят более на женщин, чем на мужчин. С таким намерением Фабий приберегал свежие силы своего войска для той минуты, когда неприятель утомленный легко уступит ему победу. Что же касается до Деция, то более пылкий и по характеру и по годам, он истощил все силы при начале боя. Видя, что неприятель не уступает натиску пехоты, он ввел в дело и конницу. Он сам вмешался в толпу храброй молодежи, ее составлявшей и умолял главных из неё с ним вместе ударить на неприятеля; он прельщал их славою, которая увенчает их вдвойне, если честь первой победы будет принадлежать левому крылу и коннице. Два раза обращала в бегство наша конница Галльскую. Уже наша конница занеслась далеко вперед, и врезалась в середину рядов неприятельских, как вдруг она приведена в ужас невиданным дотоле родом сражения. Вооруженные неприятельские воины на телегах и колесницах, стоя и управляя лошадьми, обскакали нашу конницу и устрашили коней, непривычным дотоле стуком колес и топотом коней. Таким образом конница наша, уже было торжествовавшая победу, рассеялась под влиянием сверхъестественного ужаса; в беспорядочном бегстве кони увлекли за собою всадников. Самая пехота наша вследствие этого пришла в замешательство; многие воины первых рядов погибли под ногами коней и под колесницами. Видя замешательство наших, Галлы наступают сильнее и не дают опомниться нашим. Тщетно Деций, обратясь к своим воинам, восклицал: " куда бежите? Какую пользу принесет вам бегство? " Тщетно останавливал он бегущих и разуверял устрашенных. Видя наконец всю безуспешность своих усилий, Деций привел себе на память пример отца и сказал: «Зачем медлю я исполнить то, что судьбою определено нашему роду? Пусть будет он очистительною жертвою в минуты великой общественной опасности. Принесу и себя я на жертву и вместе с собою обреку легионы врагов Земле и богам Теням.» Сказав это, Деций обратился к первосвященнику М. Ливию, который по его желанию не оставлял его ни на минуту с начала сражения, и велел ему говорить слова, которые он Деций произносил когда обрекал себя за войско народа Римского Квиритов. Обречение совершилось с теми же самыми обрядами и изречениями, с какими П. Деций отец обрек себя у Везериса во время войны с Латинами. К обыкновенным в этом случае словам молитвы присовокуплены были следующие: «перед собою погонит он страх и бегство, убийство и кровопролитие, гнев богов земных и небесных; наметит он знаком пагубы знамена, стрелы и оружие врагов; одно и то же место пусть будет ознаменовано и его гибелью, и гибелью Галлов и Самнитов.» С такими клятвами на себя и врагов, Деций устремился на коне в самую густую толпу Галлов и, поражая неприятелей, пронзен их стрелами.
29. Тут сражение приняло оборот, какого нельзя было ожидать от одних человеческих усилий. Римляне, потеряв вождя, не только не пришли в ужас, как то обыкновенно бывает в подобных случаях, но возобновили бой с новым жаром. Галлы, особенно те, которые окружали тело консула, как бы в затмении рассудка пускали стрелы без пользы; а некоторые пришли даже в совершенное остолбенение; они не помышляли ни о сопротивлении, ни о бегстве. С другой стороны первосвященник Ливий, которому Деций передал своих ликторов, и приказал быть за претора, громко кричал воинам: «Римляне, благодаря искупительной жертве консула, победили. Галлы же и Самниты сделались достоянием матери Земли и богов Теней. Зовут они и насильственно влекут обреченное им Децием войско. Неприятель теперь жертва безумного ослепления и слепого страха.» Между тем, как здесь Римляне стали приходить в себя под влиянием таких увещаний, явились к ним на помощь Л. Корнелий Сципион и К. Марций с отрядом; их прислал консул К, Фабий на помощь товарищу. С умилением услыхали вновь прибывшие воины о добровольной жертве Деция и возгорелись усердием на всевозможные подвиги для общественной пользы. Между тем Галлы стояли плотною стеною, тесно сдвинув щиты; казалось трудно было сломить эту живую стену. Легаты отдали приказание воинам собрать дротики, которые во множестве лежали на поле сражения. Эти дротики были брошены в неприятеля; они частью вонзились во множестве в щиты, частью переранили самих воинов, которые пришли в замешательство, и в живой стене их явились большие проломы. Некоторые из неприятелей в испуге упали на землю, не быв ранеными. Таковы были изменения воинского счастия на левом нашем крыле. Между тем Фабий на правом крыле сначала медленностью старался выиграть более времени; когда же он заметил, что неприятель стал нападать с меньшим жаром, что стрелы летают уже не столь часто, и что воинские клики его уже не так громки, то приказал начальникам эскадронов конницы обойти неприятеля с флангу, и по данному знаку ударить на него как можно сильнее; а сам велел своей пехоте мало-помалу трогаться с места и перейти к наступлению. Видя, что неприятель оказывает весьма слабое сопротивление и изнемог от усталости, Фабий велел принять участие в сражении всем резервам, доселе оставленным без действия, приказал легионам действовать всеми силами и дал сигнал коннице ударить на неприятеля. Самниты не выдержали натиска; оставив на жертву союзников (Галлы еще держались на поле сражения), они в беспорядке устремились к лагерю. Галлы, прикрывшись черепахою из щитов, упорно стояли на месте сражения. Фабий, узнав о смерти товарища, приказал эскадрону Кампанцев отделиться от строя прочего войска и, обошед с тылу Галльское войско, ударить на него оттуда, а за конницею должны были следовать первые ряды третьего легиона; их дело было проникнуть в проломы, которые должны были последовать в рядах неприятеля за натиском конницы, пользоваться замешательством и ужасом неприятелей и убивать их. Сам консул Фабий дал обет воздвигнуть храм Юпитеру победоносцу и обречь ему неприятельскую добычу; а потом двинулся к лагерю Самнитов, куда в беспорядке стремились бегущие остатки неприятельского войска. Под самым валом, находившиеся вне лагеря неприятели (по тесноте ворот они не могли все вдруг войти туда) пытались было оказать сопротивление. Здесь пал вождь Самнитов Геллий Эгнаций. Самниты были сбиты за вал; лагерь их взят после не весьма упорного боя, и Галлы обойдены с тылу. В этот день неприятель потерял убитыми двадцать пять тысяч, а взятыми в плен восемь. Победа стоила и Римлянам не дешево; Римляне потеряли убитыми в войске П. Деция до 7000, а в войске Фабия до 1700 человек. Фабий разослал воинов отыскать тело своего убитого товарища; а добычу, взятую у неприятеля, велел сложить в кучи и сжечь в честь Юпитера Победоносца. В этот день тело консула Деция не было найдено, так как оно было завалено кучами неприятельских тел. На другой день оно найдено и принесено в лагерь при большом плаче воинов. Все прочие дела оставлены на это время; Фабий отдал последний долг товарищу со всеми подобающими почестями и осыпал память его похвалами.
30. В то же время, бывший в Этрурии за претора, Кн. Фульвий вел дела очень удачно: не только причинил он неприятелю страшный вред опустошениями его полей, но и сразился очень счастливо: в происшедшем бою пало более трех тысяч Перузинцев и Клузинцев, и взято до двадцати тысяч военных значков. Остатки Самнитского войска бежали через земли Пелигнов; Здесь жители напали на них, и из пяти тысяч одну положили на месте. Велика слава победы, одержанной на Сентинатском поле, и в том случае, если мы ограничимся одними достоверными сведениями. Некоторые писатели, стараясь увеличить ее, своими показаниями превзошли меру вероятия. Они говорят, будто войско неприятельское состояло из сорока тысяч трех сот тридцати тысяч человек пехоты, шести тысяч четырехсот конницы и тысячи колесниц; что в том числе были Умбры и Этруски, участвовавшие также в сражении. Увеличивая соразмерно и войско Римское, эти писатели присоединяют к нему Л. Волумния проконсула с войском, и заставляют его действовать вместе с обоими консулами. Впрочем большая часть летописцев приписывают эту победу только двум консулам. Между тем Волумний действовал сам по себе в Самние; он загнал войско Самнитов на Тифернскую гору и, несмотря на затруднения местности, разбил его и обратил в бегство. К. Фабий оставил войско Деция в Этрурии, а со своими легионами возвратился в Рим, где получил почести триумфа над Галлами, Этрусками и Самнитами; во время торжественного шествия войско сопровождало вождя. В наскоро и грубо сложенных стихах воины превозносили похвалами победу Фабия и вместе отдавали должную дань удивления смерти П. Деция. При этом вспомнили славную кончину его отца; трудно было отдать предпочтение подвигу сына или отца; и тот и другой был велик по последствиям для блага отечества. Из добычи роздано воинам по 1800 асс, по верхней одежде и по рубашке, — награда, но тому времени считавшаяся довольно значительною.
31. Несмотря на все эти события, миру еще не было ни с Самнитами, ни в Этрурии. По удалении консула с войском, Перузины не замедлили снова взяться за оружие; а Самниты сделали грабительский набег, один в область Весцинскую и Формианскую; а другие в Эзернинскую и места, прилежащие к реке Волтурну. Против них выслан претор Ап. Клавдий с войском, которым прежде командовал Деций. Фабий, действуя снова против возмутившихся Этрусков, умертвил четыре тысячи пять сот Перузинцев; а в плен взял тысячу семьсот сорок человек; за каждого из них был заплачен выкуп триста десять асс. Вся остальная добыча предоставлена воинам. Легионы Самнитов, преследуемые с одной стороны претором Ап. Клавдием, с другой Л. Волумнием проконсулом, пришли на Стеллатское поле. Тут расположились все силы Самнитов, и Аппий и Волумний соединили свои войска в одном лагере. Произошел самый упорный бой; с одной стороны Римляне действовали под влиянием раздражения, вследствие столько раз повторенных измен; с другой Самниты сражались отчаянно, так как последняя надежда осталась им в оружии. Самнитов пало в сражении шестнадцать тысяч триста, а взято в плен две тысячи семь сот человек. Этот год, ознаменованный блистательными военными событиями, к несчастью посещен был моровым поветрием, и разные чудесные явления встревожили суеверие народа. Получено было известие, что по разным местам шел дождь землею и, что в войске Ап. Клавдия многие воины были убиты молниею. Вследствие этого обратились за советом к священным книгам. В этом году К. Фабий Гургес, сын консула, обличил нескольких Римских женщин в развратном поведении и по приговору народного собрания они подвергнуты денежному штрафу; из полученных таким образом денег, К. Фабий Гургес постарался выстроить храм Венеры, находящийся подле цирка. Войны с Самнитами еще тем не кончились, хотя оне уже продолжались сорок шесть дет, со времени консулов М. Валерия и А. Корнелия (они первые внесли Римское оружие в область Самнитов) и доставили уже нам материалу на четвертую книгу нашей истории. Не стану напоминать ни страшных потерь обоих народов, ни их напряженных усилий в продолжении столь длинного ряда годов; всего этого не было достаточно, чтобы поколебать неумолимую стойкость этих народов. Довольно припомнить события последнего года, когда Самниты четыре раза: на Сентинатском поле, в земле Пелитов, у Тиферна, на Стеллатском поле, потерпели поражение и сами, и в лице своих союзников от четырех полководцев и от четырех армии Римских. Они потеряли тут лучшего своего полководца; принявших их сторону Этрусков, Умбров и Галлов они вовлекли в то же крайнее положение, в какое поставила их самих судьба. Самниты не были в состоянии вести с нами войну ни собственными средствами, ни при содействии других; несмотря на все это, они упорно продолжали войну. Вольность и самостоятельность были им дороже всего, хотя защита их и была несчастлива. Они предпочитали быть побежденными, чем не попытать счастия в бою. Итак можно ли самому писателю или читателю соскучиться над рассказом этих бесконечных войн, когда они не надоели тем самым, кто были в них непосредственными деятелями.
32. За К. Фабием и П. Децием консулами были Л. Постумий Мегелл и М. Атилий Регул. Обоим провинциею дан Самний; слух было, что неприятель собрал три войска: с одним он намеревался идти в Этрурию, с другим возобновить набеги на Кампанию, а с третьим отражать Римлян от собственных пределов. Постумий по нездоровью остался в Риме; а Атилий тотчас же вышел из него с войском для того, чтобы подавить неприятелей, пока они еще не совсем изготовились и не вышли еще из своей области; таково же было и мнение Сената. Впрочем Римское войско встретило Самнитское уже совершенно готовым, и не только не могло внести опустошения в землю Самнитов, но и войти в нее. С другой стороны Римское войско удерживало неприятеля и не допускало его проникнуть в пределы Римлян и их союзников. Когда оба враждебные лагеря были расположены друг от друга в недальнем расстояния, то Самниты (до того отчаяние придало им дерзости) решились на то, что колебались сделать Римляне, столько раз бывшие победителями, а именно напасть на Римский лагерь. Хотя такое безрассудное предприятие и не было увенчано успехом, однако оно и не осталось совершенно без полезных последствий. Туман с утра оставался весьма долго и был до того густ, что невозможно было не только видеть далеко с валу, но даже и вблизи человека трудно было приметить. Самниты, пользуясь столь благоприятным обстоятельством, подкрались на рассвете дня, скрытые в тумане, к Римскому посту; стража Римская у ворот лениво исправляла свою обязанность. При нечаянном нападении неприятеля она не имела ни довольно сил, ни довольно присутствия духа, чтобы сопротивляться с успехом, и была истреблена. Таким образом через задние ворота неприятель ворвался в лагерь, овладел палаткою квестора, где квестор Л. Опимий Панза убит. Везде по Римскому лагерю раздавались крики к оружию.
33. Консул, видя общее замешательство, велел двум когортам союзников Луканской и Суессанской, которые случайно находились вблизи, оберегать преторий; а отделения легионов повел главною лагерною улицею. Второпях воины и оружие едва успели приготовить и шли нестройными рядами. Неприятеля они узнавали по его крикам, но видеть его почти не могли, а тем менее определить, как велики его силы. Вследствие этого воины наши продолжали отступать, и впустили неприятеля почти в самую середину своего лагеря. Тогда консул, обратясь к воинам, кричал им: «неужели вы допустите, чтобы вас вытеснили из вашего лагеря и неужели вам придется ваш же собственный лагерь брать снова приступом у неприятеля?» Пристыженные Римляне, испустив дружные воинские клики, прекратили отступательное движение; потом они перешли к наступлению и стали сильно теснить неприятеля. Тот стал отступать под влиянием того же самого ужаса, который было сначала внушил Римлянам. Скоро Самниты были оттеснены за ворота и за вал. Римляне не решились далее преследовать неприятеля; мрак тумана заставлял опасаться засады со стороны неприятеля и потому Римляне, удовольствуясь тем, что очистил свой лагерь от неприятелей, остались внутри вала, умертвив около 300 человек неприятелей. Римляне потеряли убитыми воинов сторожевого отряда и бывших около претория, всего до семисот тридцати человек. Удача такой дерзкой попытки придала духу Самнитам. Не только они не давали Римлянам возможности перенести далее их лагерь вглубь Самнитской области, но и не допускали наших фуражиров пользоваться тем, что находилось на их землях так, что они принуждены были брать все нужное из Соранской области, с жителями которой Римляне находились в мирных отношениях. Слух об этих неблагоприятных событиях проник в Рим в виде еще преувеличенном и произвел там тревогу. Вследствие этого консул Л. Постумий, еще несовершенно оправившись от болезни, должен был немедленно выступить из города. Не выходя еще из Рима, Л. Постумий отдал приказ воинам всем собраться в Соре; а сам освятил храм победы, который его попечением выстроен в то время, когда он был курульным эдилем, из штрафных денег. Потом Постумий отправился к войску, и от Сори двинулся в Самнитскую область к месту, где находился другой консул. Тогда Самниты стали отступать, сознавая свое бессилие сопротивляться двум соединенным Римским войскам; а консулы разошлись в неприятельской земле по разным направлениям для того, чтобы опустошать ее и брать приступом города.
34. Постумий осадил Милионию; сначала он пытался было взять ее прямо приступом открытою силою; но видя безуспешность подобного предприятия, он овладел этим городом при помощи осадных работ и скрытых ходов, доведенных до стены. Здесь уже по взятии города, во всех его частях происходил отчаянный бой от четвертого до восьмого часу, бой, которого исход долго оставался сомнительным. Наконец Римляне овладели городом. Самниты потеряли убитыми три тысячи двести человек; пленными четыре тысячи семь сот; притом Римляне нашли в городе большую добычу. Оттуда консул повел легионы к Ферентину. Жители этого города со всем скотом, какой только можно было угнать, и имуществом, какое только успели унести, в тишине ночи в глубоком молчании вышли из города в задние ворота. Консул подошел было к стенам Ферентина с войском устроенным и совершенно готовым к бою, ожидая встретить и здесь столь же упорное сопротивление, как и в Милионии. Но замечая, что везде по городу господствует совершенная тишина и что ни на стенах, ни на башнях не видно ни людей, ни оружия, он сдержал рвение воинов, которые с жадностью хотели было броситься на оставленный город: консул опасался опрометчиво броситься в засаду, которая могла быть скрытно приготовлена неприятелем; а потому он отдал приказание двум эскадронам союзным Латинского племени объехать кругом стен и подробно все исследовать. Всадники увидали двое ворот, обращенные в одну и туже сторону и находившиеся неподалеку одни от других отворенными и по дороге, шедшей от них, следы ночного бегства неприятеля. Мало-помалу всадники наши приблизились к воротам и увидали, что город совершенно пуст и войти в него не сопряжено ни с какою опасностью. Тогда они возвратились к консулу и донесли ему, что город действительно оставлен неприятелем, что сомнения на этот счет не может быть ни какого, как вследствие совершенной пустоты царствующей в городе, так и из признаков поспешного и беспорядочного бегства неприятеля во время ночи; вследствие чего он усеял дорогу вещами, ему принадлежавшими. Получив это известие, консул повел войско к той части города, которую осмотрели всадники. Приказав водрузить значки неподалеку от ворот, консул велел пяти всадникам войти в город и осмотрев не много, в случае если они найдут все безопасным. они должны трое остаться в городе, а двое явиться к нему с донесением. Возвратясь, воины донесли, что они были в таком месте, откуда можно обозреть все части города, но повсюду нашли только совершенную пустоту и безмолвие. Немедленно консул с легкими когортами вступает в город; а прочим между тем велит укреплять лагерь. Воины наши, вошед в город, вламывались в дома, где нашли только престарелых или больных и из имущества то, что неудобно было унести поспешно. Что найдено в городе, отдано в добычу воинам. Пленные передали, что жители нескольких соседних городов согласились вместе бежать; что их сограждане оставили город в первую стражу ночи; они полагают, что Римляне и в прочих городах найдут такую же пустоту. Слова пленных оказались верными; консул овладел городами, жители коих их оставили.
35. Другому консулу М. Атилию предстояла война много труднее. Он повел было легионы к Луцерии, которая, по дошедшим до него слухам, была осаждена Самнитами; на Луцерийском рубеже встретило его неприятельское войско. Здесь взаимное ожесточение уравняло силы обеих сторон. Сражение было упорное и результат его остался сомнительным; впрочем исход его имел худшие последствия для Римлян, как потому что они не привыкли быть побежденными, так и потому, что они, удалясь с поля сражения, почувствовали то, чего в пылу сражения не заметили, сколько они понесли потерь убитыми и ранеными. Вследствие этого Римлянами в лагере овладел такой ужас, что, случись это на поле битвы, поражение наше было бы страшное. Ночь прошла в постоянной тревоге; Римлян озабочивала мысль, что Самниты нападут на лагерь и что во всяком случае бой с ними на рассвете необходим. Хотя неприятель потерпел менее урону, но он был не в лучшем состоянии духа; на рассвете он вознамерился удаляться с поля битвы без бою; но ему для этого предстояла одна дорога мимо нашего лагеря. Когда заметили движение неприятельского войска по ней, то подумали, что неприятель прямо идет на наш лагерь. Консул отдал воинам приказание браться за оружие и выступать из лагеря; а легатам, трибунам и начальникам союзных войск напомнил, чтобы они добросовестно исполнили свою обязанность. Все отозвались: «что исполнят они в точности то, что следует им; но что воины совершенно упали духом. Всю ночь провели они без сна и везде слышны были только стоны раненых и умирающих. Если бы неприятель прежде наступления дня ударил на лагерь, то воины была в таком страхе, что они бросили бы и военные значки: теперь один лишь стыд удерживает их от бегства; но они заранее считают себя побежденными.· Услыхав это, консул счел за лучшее обойти воинов и ободрить их словами. Некоторым, медлившим браться за оружие, он говорил: «к чему они ленятся и оказывают мало усердия!' Неприятель сам придет к ним в лагерь, если они не выйдут к нему на встречу, придется им, не желающим теперь сражаться впереди вала, иметь дело с неприятелем перед самыми палатками. Если же они возьмутся за оружие и станут сражаться, то еще неизвестно, чья будет победа. А кто обнаженный и без оружия ждет неприятеля, тому остается только терпеть смерть или рабство.» На такие увещания и выговоры консула войны отвечали: «что вчерашний бой совершенно изнурил их силы: что не осталось у них ни сил в теле, ни крови в жилах. Число же неприятелей по-видимому еще сделалось больше, чем накануне " Между тем неприятельское войско подходило все ближе в ближе: чем промежуток становился менее, тем воины наши по-видимому более и более удостоверялись, что Самниты несут с собою палисадины в намерении обнести тыном наш лагерь. Тогда консул, обратясь к волнам, громко стал им говорить: «по истине будет постыдным делом принять такой позор и бесславие от неприятеля столь трусливого. Неужели мы — говорил консул — предпочтем, осажденные неприятелем в лагере, умереть голодом и жаждою, чем с доблестью умереть, если уж это неизбежно от меча в открытом поле? Пусть боги обратят мысли их на добро и пусть каждый действует так, как он считает себя достойным. Он, консул М. Атилий, пойдет и один, если никто за ним не последует, на встречу неприятелю; он падет лучше между рядами Самнитов, чем увидит, как неприятель станет обносить тыном Римский лагерь.» Слова консула встречены были одобрением легатов, трибунов, всех эскадронов конницы и сотников первых рядов. Под влиянием стыда воины лениво взялись за оружие и неохотно выступили из лагеря. В печальном расположении духа и почти сознавая себя побежденными, Римляне длинным, но беспорядочным строем вышли на встречу неприятеля, который и сам находился не в лучшем положении и состоянии духа. А потому лишь только показались значки Римлян, тотчас по всему строю Самнитов пронеслось известие: «случилось то, чего опасались. Римляне вышли преградить путь. Теперь нет даже средств к бегству. Надобно или пасть на этом месте или, поразив противников, по трупам их проложить себе путь.»
36. Воины складывают свои ранцы в середину; потом, взявшись за оружие, строятся по местам в боевом порядке. Уже между двумя неприязненными войсками оставался небольшой промежуток; но и то и другое дожидалось, чтобы противник испустил первый воинский клик и дал знак к нападению. Ни та, ни другая сторона не желала боя: охотно обе разошлись бы, если бы были убеждены, что это можно сделать с безопасностью, так как в таком случае противник стал бы преследовать отступающего. Сам собою начался наконец бой не упорный между противниками, сражавшимися против воли и думавшими только о том, как бы уйти с поля сражения; воинские клики были не громки и не единодушны, и никто из воинов не думал о движении вперед. Тогда консул Римский, стараясь придать сражению ход более решительный, велел нескольким эскадронам конницы, вышед из-за боевой линии, ударить на неприятеля. Многие из наших всадников упали с коней; остальные замешались. Тогда Самниты бросились вперед, чтобы довершить поражение наших; а Римляне поспешили на выручку своим. Тут бой немного ожесточился; впрочем Самниты и действовали дружнее и с большею смелостью, а испуганные лошади нашей конницы внесли беспорядок и замешательство в ряды наших воинов, поспешивших к ней на помощь. Вследствие этого весь было строй нашего войска поколебался и обратился в бегство; уже Самниты поражали тыл бегущих, когда консул бросился на коне к лагерным воротам и поставил там отряд конницы с приказанием: «поступать как с неприятелем с каждым кто бы ни шел к лагерном валу, будет ли то Римлянин, или Самнит.» Произнося и сам угрозы в том же смысле, консул приостановил движение своих воинов, толпами стремившихся в лагерь. Консул говорил им: «Куда спешишь, воин! И здесь встретишь ты меч и людей, достойных носить его. Пока жив твой консул, иначе как победителем не возвратишься ты в лагерь. Тебе только остается выбирать, с кем сражаться с врагами, или с соотечественниками.» Между тем как консул это говорил, всадники с готовыми копьями окружили пехоту, и пехотинцам приказывают возвратиться на поле сражения. Не только мужество консула принесло в этом случае помощь, но и самая судьба. Самниты не преследовали наших воинов по пятам, и им было довольно места оборотить значки и весь строй от лагеря снова к неприятелю. Наши воины ободряли друг друга возобновить бой; сотники, отняв у знаменосцев значки, сами их несли вперед в небольшом числе и беспорядке. Между тем консул, подняв руки к небу, во всеуслышанье громким голосом дал обет воздвигнуть храм Юпитеру Остановителю в том случае, если войско Римское устоит на поле сражения и, восстановив бой, поразит и победит легионы Самнитов. Все употребили общие усилия к тому, чтобы восстановить сражение — вожди, воины, пешие и конные. Казалось самые боги приняли сторону Римлян: так легко поправились наши дела, неприятель отбит от лагеря и отступил на ту позицию, где был при самом начале сражения. Здесь в отступательном движении, наткнувшись на кучи своих тяжестей, сваленных в средине, неприятель вынужден был остановиться и вооруженными толпами прикрыл свой обоз. Тут с фронта начала теснить его наша пехота, а в обход с тылу ударила конница. Таким образом неприятель, окруженный со всех сторон, разбит был совершенно, и почти все его войско было или избито, или досталось в плен. Число пленных простиралось до семи тысяч двух сот человек; все они обнаженные пропущены под ярмом; убитых тел собрано четыре тысячи восемь сот. И Римлянам победа не легко досталась: когда консул стал приводить в известность урон, понесенный в обоих неудачных сражениях, то оказалось, что потеря наша простиралась до семи тысяч двухсот человек. Между тем как это происходило в Апулии, Самниты пытались было овладеть Интерамною, Римским поселением, находящимся на Латинской дороге; но не успели взять города. Они произвели опустошение на его полях; но когда гнали добычу пленных и стада, то встретились с консулом, который, только что одержав победу, возвращался от Луцерии. Не только неприятель лишился взятой им добычи, но как он двигался длинным и беспорядочным строем, то и разбит на голову. Консул объявил, чтобы хозяева отбитой у неприятеля добычи собрались в Интерамну для признания и получения обратно их собственности. Оставив здесь войско, консул отправился в Рим по случаю предстоявших выборов. Здесь он просил почестей триумфа; но ему отказали как вследствие значительной потери, понесенной им в людях, так и того, что он без договора взятых в плен неприятелей пропустил под ярмо.
37. Другой консул Постумий, видя, что в Самнитской области с войском делать нечего, перевел его в Этрурию и сначала опустошил Вольсинийскую область; когда жители вышли в поле для защиты своих пределов, то он разбил их неподалеку от стен их города. Две тысячи восемьсот Этрусков убито; прочие одолжены своим спасением близости города. За тем войско переведено в Руселланскую область. Здесь не только поля были опустошены; но самый город взят приступом, причем досталось пленных более двух тысяч человек и около двух тысяч неприятелей пало при защите стен. Впрочем в этом году заключен славный мир, далеко затмивший собою военные события этого года в Этрурии. Три самых сильных города Этрурии, можно сказать столицы её — Вольсинии, Перузия и Арретий просили мира. Получив от консула за выдачу одежд и провианта на его воинов дозволение отправить в Рим послов, жители означенных городов исходатайствовали себе перемирие на сорок лет. На каждый город наложена немедленно пеня в пятьсот тысяч асс За совершение всего консул просил сенат удостоить его почестей триума не столько в надежде получить его, сколько во исполнение заведенного уже обычая. Видя, что в триумфе ему отказывают как за то, что он поздно оставило Рим, так и зато, что он без позволения Сената перешел из Самния в Этрурию (тут действовали как недоброжелатели консула, так и друзья его товарища, не желавшие предоставить одному ту почесть, в которой было отказано другому) консул сказал: «Почтенные сенаторы! Как ни велико мое к вам уважение, но оно не простирается до самозабвения; я помню, что я консул; а потому тою же властью, которою вел войны, по счастливом приведении их к концу, по усмирении Самнитов и Этрусков, стяжав победу и мир, я буду иметь почести триумфа.» С этими словами консул оставил сенат. Вслед за этим между народными трибунами произошел спор: одни говорили, что своею властью будут препятствовать триумфу консула, а другие вознамерились его поддерживать. Вопрос этот представлен на обсуждение народного собрания: консул, явясь туда, приводил в пример консулов Л. Валерия, М. Горация и, вовсе недавно бывшего, К. Марция Рутила, отца того самого, который в то время был цензором; все они получили почести триумфа не по распоряжению сената, но по приказанию народа. «И я сам — прибавил консул — сослался бы на волю народа, если бы не знал, что трибуны народные, рабы патрициев, воспротивятся закону. Мне вместо всех декретов и повелений, довольно знать волю и согласие расположенного ко мне народа.» На другой день, при помощи трех трибунов народных, к общей радости народа, консул имел торжественный въезд несмотря на оппозицию семи трибунов народных и нежелание всего сената. События этого года сохранились нетвердо в памяти народной. Клавдий утверждает, что Постумий сначала овладел было несколькими городами в Самние, но потом в Апулии разбит неприятелем и с остатками войска искал спасения бегством в Луцерию; что Атилий в Этрурии действовал удачно, и что он-то удостоен почестей триумфа. Фабий пишет, что оба консула вели войну в Самние и у Луцерии, что войско потом переведено в Этрурию, но кем из консулов, того он не упоминает и что у Луцерия с обеих сторон урон был очень велик; что в этом сражении дан обет воздвигнуть храм Юпитера Остановителя, по примеру Ромула, поступившего так при подобных обстоятельствах; при чем консул, произнося обет, вместо храма обмолвился было часовню. Впрочем сенат постановил выстроить храм, так как произнесение в продолжение года два раза одного и того же обета возбудило суеверные опасения.
38. Вслед за этим годом был год, ознаменованный консульством Л. Папирия Курсора (сын славного отца, он и сам был славен) и великими военными событиями и победою такою, какой еще никто не одерживал над Самнитами, кроме Л. Папирия, отца консула. Неприятель опять употребил все усилия, и воины его отличались блестящим оружием и пышностью одежд. Он не преминул призвать содействие высших сил и как бы освятить воинов каким-то древним священным обрядом. По всей Самнитской области произведен набор по новому закону: каждый молодой человек, который не явился бы к военачальнику или ушел бы, не спросясь его, подвергался смертной казни и голова его обречена Юпитеру. Сборное место всего войска назначено в Аквилонии; все силы Самнитов, числом до сорока тысяч человек, собрались туда. Здесь в средине лагеря было одно место окружено плетнями, а сверху покрыто парусиною; во все стороны одинакового размера, оно имело по двести футов в каждом боку. Здесь совершены были священные обряды по древней холстинной книге каким-то жрецом Овием Пактием, который хвалился, что он возобновил древнее богослужение Самнитов, то самое, которое было в употреблении их предков в то время, когда они задумали отнять у Этрусков Капую. По совершении жертвоприношения военачальник через урядника вызывал по именно каждого Самнита, знаменитого или родом или делами; вводили туда по одному. Употреблено было в дело все, что могло суеверным страхом произвести наиболее сильное впечатление на воображение воинов: в месте, отовсюду запертом и покрытом сверху, везде валялись окровавленные жертвы и стояли сотники с обнаженными мечами. Воина, более похожего на жертву, чем на участника священного обряда, подводили к алтарю; тут прежде всего давал он клятву, что никогда никому не выскажет того, что увидит или услышит. Потом он должен был произнести самое отчаянное заклинание, коим страшным казням обрекал он себя самого, семейство свое и весь род в том случае, если не последует за вождями в тот бой, куда они его поведут, если или сам побежит с поля битвы или, видя кого либо из своих бегущего, тотчас не убьет его. Сначала некоторые пытались было отказаться от произнесения этих страшных клятв; они были тотчас умерщвлены и бездыханные трупы их, лежавшие между остатками жертв, служили примером другим и сделали их сговорчивее. Знатнейшие Самниты были связаны этими клятвами; военачальник, избрав из них десять, велел каждому выбрать по человеку и т. д., пока не набралось таких шестнадцать тысяч человек. Легион этот назван парусинным, от парусины, которою было покрыто место, где совершались священные обряды приведения к присяге дворянства. Воинам этого легиона дано особенно украшенное оружие и шлемы с гривами, чтобы они были заметнее среди прочих. Немного более двадцати тысяч человек было в другом войске, и наружным видом, и военною славою, и роскошью одежд и оружия малоуступавшем первому так называемому парусинному легиону. Таковы были отборные силы неприятеля, собравшиеся у Аквилонии.
39. Консулы вышли из города: первый Сп. Карвилий, которому назначены были старые легионы, оставленные прошлогодним консулом М. Атилием на Интерамнском поле. Двинувшись с войском в Самний, Карвилий, пока неприятель занят был таинственными священными обрядами, взял приступом его город Амитерн. Воинов неприятельских пало здесь около двух тысяч восьмисот человек, взято в плен две тысячи семьдесят. Папирий, собрав новое войско (таково было сенатское определение) взял приступом город Дуронию. Он взял в плен менее неприятелей, чем товарищ ею, но положил на месте более. И в том, и в другим месте взята большая добыча. Вслед за тем консулы прошли с огнем и мечом весь Самний; особенно вследствие опустошения пострадали Атинатские поля. Карвилий подошел к Коминию, а Папирий к Аквилонии, где сосредоточены были главные силы Самнитов. Здесь, в продолжении нескольких дней, не было никаких решительных военных действий, а с другой стороны совершенно они не прекращались. Римляне тревожили неприятеля, когда он оставался в бездействии, отступали перед ним, когда он оказывал сопротивление, вообще не столько вели войну, сколько грозили ею, а время все уходило. После неоднократного то возобновления, то прекращения военных действий, результат самих незначащих событий отлагался со дня на день. Другой лагерь Римский находился от первого в расстоянии двадцати миль; все дела управлялись советами отсутствующего консула. Карвилий, следя тщательно за положением дел у Аквилонии, тем более что находил его опасным, обращал более внимания туда, чем на Коминий, который сам осаждал. Папирий, решась кончить дело одним ударом, послал гонца к товарищу, сказать: «готов он, буде гадания дозволят, на следующий день сразиться с неприятелем. А потому пусть Карвилий всеми силами атакует Коминий, чтобы не дать Самнитам времени и возможности отправить к Аквилонию подкрепление. Гонец употребил день на исполнение возложенного на него поручения; он возвратился ночью с ответом, что другой гонец вполне одобряет принятое им решение. Папирий, отправив гонца, немедленно созвал собрание воинов; много говорил он здесь, как вообще о случайностях войны, так и о тогдашних приготовлениях неприятеля, находя, что они не принесут пользы на деле и более страшны по наружности: «пустые украшения не нанесут смерти. Римский дротик найдет себе путь и сквозь позолоченные и разрисованные щиты. Там, где дело решается мечами, обагрится кровью ослепительная белизна одежд неприятельских. Отец его Папирия разбил некогда на голову залитое в золото и серебро войско Самнитов; добыча принесла более пользы неприятелю, чем оружие тем, в чьих руках оно было. Верно судьбе угодно, чтобы из нашего роду являлись вожди, которым суждено противостать Самнитам в минуты самого большего напряжения сил с их стороны и брать от них добычу, которая служила бы для украшения общественных мест города Рима. Боги бессмертные будут нам помощниками против неприятелей, которые столько же раз нарушали мир, сколько его просили. Если только возможно сколько-нибудь проникнуть в советы божества, то против кого может быть оно враждебнее, как не против людей, которые, будучи окроплены смешанною кровью людей и животных, обрекли себе во всяком случае праведному гневу небесных сил? Воин неприятельский с одной стороны не мог забыть о существовании божеств, бывших свидетелями его клятвенных обязательств Римлянам данных, с другой стороны с ужасом вспоминает страшные заклятия против тех, которые остались бы верны тем обязательствам. Колеблясь между двух крайностей воин против воли дал требуемую присягу, ему ненавистную, будучи исполнен в одно и тоже время чувством страха к богам, согражданам и врагам.»
40. Так говорил консул, зная расположение умов неприятелей из показаний их пленных. Воины с жадностью слушало консула, горя нетерпением сражаться. Будучи исполнены надежды на содействие божества и вместе сознания собственных сил, воины Римские единодушными криками требуют, чтобы их вели в бой. С огорчением услыхали они, что он отложен до следующего дня; ненавистен был им день и ночь, отсрочивавшие бой. В третью стражу ночи, уже получив от товарища ответ на свое письмо, Папирий встал и приказал смотрителю над священными птицами произвести гадание. Желание скорейшего боя было обще всем воинам без исключения, находившимся в лагере; его жаждали с нетерпением как сами начальники, так и последние из воинов. Главный вождь видел воодушевление воинов; а они понимали усердие вождя. Общее воодушевление и желание боя заразило даже тех, кому поручено было производство гаданий. Таким образом между тем как птенцы не касались вовсе до корму, гадатель сказал консулу самое хорошее предзнаменование. Обрадованный консул, видя в возвещенном ему благоприятном предзнаменовании знак содействия богов бессмертных, дал знак к сражению. Между тем как наше войско выходило из лагеря и строилось в боевом порядке, консул получил от перебежчика известие, что двадцать Самнитских когорт (по четыреста человек каждая) двинулись к Коминию. Немедленно консул послал гонца к товарищу передать ему это известие, а сам подкрепил боевую линию резервами, дав им особых начальников. Правое крыло вверил он Л. Волумнию, левое Л. Сципиону; начальство над конницею поручил легатам Каю Цедицию и Требонию. Сп. Навцию консул приказал с легко-вооруженными воинами, посаженными на мулов, с которых сняты были вьюки, занять обходом самый возвышенный холм и показаться там в самом пылу битвы, производя как можно более пыли. Между тем как все внимание консула было обращено на эти распоряжения, между смотрителями священных птиц возникла распря по поводу гадания того дня. Всадники Римские, услыхав это и считая это обстоятельство заслуживающим внимания, передали племяннику консула (сыну его брата) Сп. Папирию, что насчет верности гадания возникло сомнение. Молодой человек, не знавший еще науки пренебрегать всем священным, удостоверясь в справедливости слов всадников, чтобы не беспокоить консула пустым слухом, передал дяде то, что слышал. На это консул сказал: «спасибо тебе на твоем усердии и деятельности. Впрочем, если гадатель и передал мне неверно, то ответственность за ложное гадание падает на его голову. Я знаю одно только, то что мне передано предзнаменование, в высшей степени благоприятное для народа Римского и для его войска.» Вслед за тем консул отдал приказание — смотрителей над священными птицами поставить перед войсковым строем. И Самниты со своей стороны вступили на поле сражения; впереди несены были значки, а за ними шло нарядно и красиво одетое их войско. Даже неприятелю оно представляло прекрасное зрелище. Еще воинские клики не были возглашены и схватки не было, как случайно вылетевший от неприятеля дротик пронзил гадателя; он пал впереди значков. Консулу дали знать об этом: «сами божества присутствуют на поле битвы — сказал он — виновный получил достойное за свою вину возмездие.» Когда консул это говорил, ворон над его головою покричал громким голосом. Обрадованный благоприятным предвозвестием, консул, говоря, что еще никогда боги так ясно не высказывали своего присутствия и участия в делах человеческих, велел играть трубам, а воинам испустить воинские клики.
41. Бой был упорный и жестокий; впрочем расположение умов сражающихся сторон было далеко не одинаковое. Римляне жаждали крови неприятелей; они действовали под влиянием гнева, надежды, воинского упоения. Совсем иначе думали Самниты; большая часть из них не желали боя, а сопротивлялись под влиянием необходимости и суеверных опасений. В течение стольких лет привыкнув быть побежденными, Самниты вряд ли бы устояли перед первыми воинскими кликами и натиском Римлян, если бы в душе их не господствовал иной страх, имевший верх над всеми другими опасениями; он один удерживал их от бегства. В воображении воинов свежи еще были страшно таинственные обряды, которых они были свидетелями и участниками; в глазах их были еще и вооруженные жрецы, и груды перемешанных тел человеческих и животных, жертвенники, орошенные обычною и преступною кровью. Они вспоминали страшную, данную ими, присягу и грозное заклинание, коим обрекали себя и семейства гибели. Связанные этими клятвами, Самнитские воины не думали о бегстве, опасаясь более своих сограждан, чем Римлян. А те теснили их с обоих крыльев и в центре и поражали их, колебавшихся между одинаковыми опасениями богов и людей. Неприятель сопротивлялся слабо, так как один суеверный страх удерживал его от бегства. Уже около значков падали неприятельские воины, как вдруг с боку показались страшные облака пыли, означавшие по-видимому приближение большого войска. То был Сп. Навтий (другие называют его Октавием Мецием) с легкими когортами. Они производили пыль далеко не соответствовавшую их числу; но впереди сидели на мулах военные прислужники, таща за собою по земле зеленые сучья дерев; за ними в облаках пыли мелькали вооруженные воины; а в заключение густое облако пыли заставляло догадываться о присутствии конницы, оканчивавшей собою движение армии. Не только Самниты, но и сами Римляне, введены были этим явлением в заблуждение. Консул старался поддержать его; в передних рядах воинов, он кричал им громко, так чтобы слова его долетали к неприятелю: «Коминий взят, и это идет его товарищ с войском, увенчанным победою. Старайтесь победить скорее, чтобы не разделить славу победы с другим войском.» Разъезжая на коне, консул повторял эти слова воинам; потом он отдал приказание трибунам и сотникам, чтобы они открыли путь коннице; а еще заблаговременно консул сказал Цедицию и Требонию, что когда они увидят, что он сильно потрясет копьем в воздухе, то пусть тотчас дружно атакуют неприятеля. Все исполнено было в точности по мановению консула. Ряды нашего войска расступились перед конницею и она устремилась вперед, держа копья в упор. Куда она ни двинулась, везде сломила ряды неприятелей. Волумний и Сципион идут за нею по пятам и поражают смятых ею неприятелей. Тут сокрушилась мощь неприятеля и все, употребленные им средства, обыкновенные и сверхъестественные, оказались безплодными. Священные когорты обратились в бегство; воины, как давшие присягу, так и не давшие ее вместе показали тыл. Страх неприятеля осилил все прочие опасения. Пехота неприятельская, уцелевшая от побоища, искала убежища в лагере у Аквилонии. Аристократия и всадники удалились в Бовиан. Наша конница погналась за неприятельскою, а пехота преследовала пехоту. Правое крыло Римское двинулось к Самнитскому лагерю, а левое к городу. Волумний несколько вперед успел овладеть неприятельском лагерем. Сципион встретил у города сопротивление сильнее, не потому, чтобы осажденные были здесь смелее и решительнее, потому что стены защищали их лучше, чем лагерные окопы. Бросая со стен каменья, неприятель отражал наших. Сципион, понимая, что надобно воспользоваться страхом неприятеля и не дать ему времени опомниться (в противном случае осада города будет гораздо затруднительнее), спросил воинов: «неужели могут они равнодушно вынести: что между тем как другое крыло уже овладело неприятельским лагерем, они, победители, отбиты от стен города?» Поддерживаемый общими криками воинов, Сципион сам впереди их, прикрыв голову щитом, бросился к стенам; за ним воины, сделав из себя черепаху; они прорвались в город и, сбив Самнитов, прикрывавших ворота, овладели ими и стеною. Проникнуть тотчас внутрь города — наши воины по своей малочисленности не решились.
42. Консул сначала этого не знал и заботился только об одном, чтобы сосредоточить свои силы; солнце уже садилось; а приближавшаяся ночь причиняла опасения даже победителю и внушала ему меры осторожности. Отправившись на правое крыло, он увидел, что лагерь неприятельский взят; с левого доносились к нему смешанные крики как сражающихся, так вместе и робких; в то самое время происходило сражение у ворот. Приблизившись на коне и видя стены уже во власти своих воинов, консул понял, что надобно воспользоваться удачною смелостью малочисленного отряда; а потому он велел войску, которое было отозвал к лагерю, двинуться вперед к городу и вступить в него. Таким образом войско наше провело ночь в занятой им части города, ближайшей к воротам. Ночью неприятель совершенно очистил город. В этот день Самнитов пало у Аквилонии тридцать тысяч триста сорок человек; взято в плен три тысячи восемь сот семьдесят; военных значков досталось в руки Римлян девяносто семь. Сохранилось до нас сведение и о том, что главный вождь во все время боя исполнен был уверенности в себе и успехе сражения, и довольство его высказывалось на лице. Со свойственною ему твердостью характера, Папирий не отступил и перед неблагоприятным предзнаменованием. И в самом пылу боя, в ту минуту, когда обыкновенно даются обеты воздвигать храмы богам, он нашелся дать обет Юпитеру, дарователю побед, в случае благоприятного исхода сражения, сделать ему возлияние. Обет этот пришелся по сердцу богам, и неблагоприятное гаданье обратил к хорошему исходу.
43. С таким же успехом действовал другой консул под Коминием. На рассвете придвинул он все войска к городу, с целью одновременно со всех сторон произвести нападение; против ворот для предупреждения вылазок поставил он сильные отряды. Уже он подавал знак к сражению, когда поспешно прискакал юнец от другого консула с известием о приближении двадцати когорт; получив его, консул должен был приостановить нападение и оторвать часть войск, назначенных было для атаки города. Он велел Д. Бруту Сцеве легату с первым легионом, десятью легкими когортами и конницею идти против вспомогательного неприятельского отряда и, где бы он его ни встретил, противодействовать ему и задерживать, хотя бы для этого нужно было вступить в решительное дело; одним словом — не допускать этого вспомогательного отряда до Коминия. А сам консул немедленно приказал нести к стенам со всех сторон лестницы и воинам, прикрывшись черепахою, приступать к стенам. В одно и то же время воины и отбивали ворота, и отовсюду лезли на стены. Самниты сначала, прежде чем увидели наших воинов на стенах, имели довольно мужества, чтобы отражать их; когда же нужно было действовать рукопашным боем (с уменьшением расстояния нельзя было рассчитывать на метательные снаряды) и пришлось иметь дело с неприятелем, который уже победил самое главное для него — затруднение местности, то Самниты очистили стены и башни; они сосредоточились было на форуме и думали было здесь еще раз испытать воинское счастие. Наконец они бросили оружие и, в числе одиннадцати тысяч четырех сот человек, сдались консулу; погибло их здесь в бою четыре тысячи восемьсот восемьдесят человек. Таковы были события у Коминия и у Аквилонии. На средине расстояния между ними, где ожидали еще боя, неприятеля не оказалось. Он находился было уже в расстоянии семи миль от Коминия, когда получил приказание возвратиться назад. В самые сумерки этот отряд был уже в виду лагеря и Аквилонии, как вдруг приостановили его одинаковые воинские клики, которые неслись из обеих мест. Наконец пламя, широкими струями пожиравшее взятый Римлянами лагерь, не оставляло никакого сомнения о претерпенном поражении; вследствие этого Самниты не двигались дальше. Они провели в тревоге всю ночь, лежа под оружием, вместе и ожидая с нетерпением, и опасаясь наступления дня. На рассвете, между тем как Самниты не решались в какую сторону направить путь, вдруг увидали их наши всадники; это было знаком к беспорядочному бегству со стороны неприятеля. Наши всадники, преследовавшие Самнитов, вышедших ночью из города, удивились, видя толпу вооруженных людей, не прикрытых ни окопами, ни караулами. Со стен Аквилонии также заметили неприятеля и появились когорты легионов — преследовать бегущих. Но пехота не могла сделать этого с успехом, всадники же в задних рядах неприятеля убили около двух сот восьмидесяти человек. В страхе неприятель во время бегства побросал много оружия и оставил двадцать два военных значка. Остатки этого отряда без больших потерь поспешным бегством спаслись в Бовиан.
44. Войско Римское обрадовано было и другим счастливым для него исходом событий. По обоюдному соглашению и тот, и другой консул отдали взятые им города воинам на разграбление, и потом предали их огню. В один и тот же день Аквилония и Коминий обращены в пепел. Консулы, при взаимных поздравлениях своих легионов, соединили оба лагеря в один. В присутствии обоих войск Карвилий своих осыпал похвалами и подарками по мере заслуг каждого; а Папирий, под начальством которого происходил упорный и многосложный бой как в открытом поле, так и в лагере, и в городе, дал золотые ожерелья и венцы Си. Навтию, Сп. Папирию, сыну брата своего и отряду гастатов. Навтию — за удачно сделанную демонстрацию, обманувшую неприятеля приближением большего войска, Сп. Папирию — аа отличные действия как собственно его, так и с конницею в сражении (он потревожил бегство Самнитов, ночью вышедших из города); сотникам и воинам тем, которые первые заняли порота и степы Аквилонии. Всем всадникам за отличные действия их в сражении, консул роздал серебряные рожки и ожерелья. Потом было совещание о необходимости вывести из Самния или оба войска, или по крайней мере одно. Признано лучшим действовать так, чтобы окончательно сломить силы Самнитов, и передать будущим консулам область их совершенно умиренною. Так как не было уже у неприятеля войска, которое могло бы оказать сопротивление в открытом поле, то оставался один образ ведения войны — брать приступом города. Таким образом и войско наше могло обогатиться добычею, и неприятель доведен был до последней крайности, будучи вынужден сражаться за свои дома в жертвенники богов. Отправив к сенату и народу Римскому донесение о случившемся, оба консула разошлись в разные стороны: Папирий повел свое войско к городу Сапину, а Карвилий к Волане, чтобы взять тот и другой открытою силою.
45. Письма консулов выслушаны были в Сенате и в народном собрании с чувствами живейшей радости. Четырехдневное молебствие, объявленное правительством, было совершено при большом усердии частных лиц. Победа эта не только была велика для народа Римского, но и пришлась очень кстати; около этого самого времени получено известие, что Этруски взялись за оружие. Весьма понятно, каково было бы затруднительное положение Римлян относительно Этрурии, случись только какое-нибудь несчастье в Самнитской области. Нет сомнения, что если Этруски взялись за оружие, то ободренные Самнитами и будучи уверены, что оба консула и все силы Римлян обращены против Самнитов; они надеялись воспользоваться этим благоприятным для них обстоятельством. Посланники союзных городов, будучи введены претором М. Атилием в сенат, жаловались, что соседи их Этруски опустошают огнем и мечом их поля за то, что они не хотят изменить союзу с народом Римским. Послы союзников умоляли сенаторов — защитить их от насилия и обид, причиненных общим неприятелем. На это послы получили ответ: «первой» заботою сената будет то, чтобы они не имели повода раскаиваться в своей верности. Этрусков постигнет скоро та же участь, что и Самнитов.» Впрочем сенат не очень деятельно занялся бы делами Этрусков, если бы не пришло известие, что Фалиски, в продолжении многих лет бывшие с нами в дружественных отношениях, присоединились к Этрускам. Близость Фалисков заставила сенаторов поспешить отправлением фециалов — требовать удовлетворения. Когда оно не было сделано, то сенат, вследствие постановления народного собрания, определял объявить войну Фалискам; консулам велено бросить меж себя жребий — кому из них перейти с войском в Этрурию. В это время Карвилий уже овладел Самнитскими городами Воланою, Палумбином и Геркуланеем. Осада Воланы продолжалась несколько дней, а Палумбин взят в тот же день, когда войско Римское приступило к его стенам. Под Геркуланеем консул имел два раза схватку с неприятелем, в которой успех был не на его стороне и урон, им понесенный, более неприятельского. Потом консул расположился лагерем и стеснил неприятеля в степах города — который наконец и взят приступом. При осаде этих трех юродов пало и взято в плен неприятелей до десяти тысяч человек; таком образом число пленных едва ли не превышало силы Римлян. Когда консулы бросали жребий о провинциях, то Этрурия досталась Карвилию, к большому удовольствию воинов, для которых холода Самнитской области становились невыносимы. Папирий у Сапина имел дело с более многочисленными силами неприятелей; не раз имел он с ними упорные схватки в поле и должен был отбивать их сильные вылазки; собственно говоря, это не была осада, но настоящее сражение в открытом поле. Самниты искали защиты не столько за стенами, сколько в силе рук и в оружии. Наконец, упорно поражая неприятеля, Папирий принудил его ограничиться собственною обороною; действуя приступом и осадными работами, он взял город. Воины, ожесточенные упорным сопротивлением, более убивали неприятелей, чем брали в плен. Неприятелей пало семь тысяч четыреста; взято в плен менее трех тысяч человек. Добыча весьма значительная — так как Самниты стаскали свои пожитки в немногие города — отдана воинам.
46. Снега наполняли все, и войску оставаться в открытом поле было невозможно; вследствие этого консул должен был вывести войска из Самния. По прибытии консула в Рим единогласно определен ему триумф. Он был блистательный, так как, по обычаю того времени, консул получил его, оставаясь в отправлении своей должности. Проходили ряды пеших и конных воинов, украшенных военными отличиями; видно было много венков, полученных за приступы окопов и стен городских. За тем следовала добыча, взятая у Самнитов; зрители, сравнивая ее с тою, которая взята была отцом консула и была всем известна, украшая публичные места, считали ее достойною стоять наравне. Ведены были пленные неприятели, знаменитые родом и подвигами собственными и предков. Тут провезли до двух миллионов тридцати трех тысяч фунтов меди; говорили, что это выручено от продажи пленных. Серебра, взятого в завоеванных юродах, было до трех сот тридцати тысяч. Вся медь и серебро отнесены в общественное казнохранилище. Воинам из добычи не дано ничего; это было тем неприятнее простому народу, что он же должен был платить жалованье воинам. А если бы консул не погнался за бесполезною славою, что внес большую сумму в общественную казну, то можно было из этой добычи и произвести раздачу воинам и заплатить им жалованье. Что касается до того, что будто бы консул в пылу битвы дал обет воздвигнуть храм Квирину, то во-первых этого известия ни у одного из древнейших писателей я не нахожу, и притом в такое короткое время он никак не мог быть готов. А консул освятил храм Квирина, воздвигнутый еще по обету, данному его отцом и украсил его добычею неприятельскою. Она была так велика, что не только украшен ею храм и форум; но часть отослана в ближние колонии и союзные города для украшения храмов и публичных мест. Отпраздновав свой триумф — консул повел свое войско на зимовку в Весцинскую область, так как она была тревожима набегали Самнитов. Между тем Карвилий в Этрурии прежде всего приступил к осаде Троилия; он взял большой выкуп с четырехсот семидесяти самых богатых жителей за то, чтобы выпустить их из города; а город с прочими жителями взял приступом. Вслед за тем он занял пять укрепленных замков, находившихся в местности почти неприступной. Неприятелей убито здесь две тысячи четыреста; взято в плен менее двух тысяч человек. Фалискам, просившим мира, консул дал перемирие на год, взял с них сто тысяч меди и годовое жалованье своему войску. Окончив все это, консул поехал принять почести триумфа; хотя, в войне с Самнитами, он и не совершил таких подвигов, как его товарищ, но за то удачно вел другую с Этрусками. В казначейство внес он меди триста восемьдесят тысяч фунтов: на остальные деньги, оставшиеся от продажи военной добычи, консул положил выстроить храм Прочного Счастия, которому тут же и положил основание, подле храма той же богини, освященного Сервием Туллием. Пешим воинам из добычи консул выдал по двести асс, а сотникам и всадникам вдвое. Раздача эта была тем приятнее для воинов, что у них перед глазами был пример совершенно противоположного поведения другого консула. Расположение народа к консулу выразилось в защите им его легата Л. Постумия. Ол быль позван на суд народным трибуном М. Навтием и избежал суда, отправясь к месту служения; самое же обвинение осталось бессильным и виновник ею при всем старании не мог его провести.
47. Так как год уже истек, то новые трибуны народные вступали в должность; но так как их выбор оказался неправильным, то через пять дней они замещены другими. В этом году произведена народная перепись цензорами П. Корнелием Арвиною и К. Марцием Рутилом; всех граждан оказалось по счету двести шестьдесят две тысячи триста двадцать два человека. То были двадцать шестой раз избранные цензоры со времени первого учреждения этой должности; перепись же была двадцать первая. В этом году цензоры в первый раз смотрели на Римские игры в венках за подвиги, совершенные на войне. В первый же раз даны победителям пальмовые ветви по обычаю, заимствованному у Греков. В том же году курульные эдили, давшие эти игры, оштрафовали нескольких взяточников, и на эти деньги вымостили дорогу камнем от Марсова храма к Бовиллам. Выборами консульскими управлял Л. Папирий. Консулами избраны К. Фабий Гургес, сын Максима, и Д. Юний Брут Сцева: сам Папирий сделан претором. Год этот, счастливый во многих отношениях, был отравлен одним: моровая язва свирепствовала и в самом городе, и в его области, и бедствие превзошло границы естественного. Прибегнули к священным книгам, ища в них, какой конец будет этому злу в какое средство помочь ему. Найдено там, что надобно статую Эскулапа из Эпидавра перевезти в Рим. В этом ходу, так как консулы заняты были военными действиями, об этом не было речи; только определено молебствие Эскулапу на один день.

Содержание десяти утраченных книг Тита Ливия

Книги одиннадцатой. Фабий Гургес консул действовал неудачно против Самнитов. Сенат хотел было отозвать его от войска; тогда Фабий Максим отец во избежание такого бесславия для сына, упросил сенат дозволить ему быть при сыне легатом, что и исполнил. Благодаря его содействию и советам, консул победил Самнитов и получил почести триумфа. К. Понтий, главный вождь Самнитов, был веден во время торжественного шествия и потом наказан отсечением головы. Так как моровая язва продолжалась, то отправлены послы перевезти изображение Эскулапа из Эпидавра в Рим. Они привезли ужа, который сам вполз в их корабль и он-то заключал в себе божество. Уж вышел на берег на остроге Тибра, и в этом месте поставлен храм Эскулапу. Л. Постумий, бывший консул, навлек на себя осуждение за то, что, начальствуя войском, употреблял воинов в работы на своем поле. Самниты просили мира, и с ними союзный договор возобновлен в четвертый раз. Курий Дентат консул разбил на голову Самнитов и Сабинов, взявшихся было за оружие, принудил последних к покорности и таким образом в одной должности два раза удостоился почестей триумфа. Основаны поселения Кастр, Сена, Гадрия. Тогда в первый раз назначены триумвиры уголовных дел. Произведена цензорами перепись, по которой оказалось граждан двести семь десять две тысячи. Чернь, обремененная массою долгов, после больших волнений и смут, наконец удалялась на Яникульский холм. Оттуда возвращена она диктатором Гортензием, который и умер в отправления должности. Кроме того эта глава содержит описание военных действий против Вольсинийцев, а равно и против Луканцев; в войне их с Туринцами Римляне приняли сторону последних.
Книги двенадцатой: Вследствие того, что Галлы Сеноны умертвили Римских послов, объявлена им война. В начале ее претор Л. Цецилий со своими легионами разбит на голову Галлами. Римский флот ограблен Тарентинцами и дуумвир, начальствовавший над ним, убит. Сенат Римский отправил послов жаловаться на причиненную обиду, но и послы не избежали личных оскорблений со стороны Тарентиницев. Вследствие этого объявлена им война. Самниты также отпали. Многие вожди один за другим успешно сражались с ними, Луканцами, Бруттиями и Этрусками. Пирр, царь Эпиротов, перешел в Италию на помощь Тарентинцам. Для защиты Регинцев отправлен легион Кампанцев под начальством префекта Деция Юбеллия. Избив Регинцев, этот легион сам занял Регий.
Книги тринадцатой: Валерий Левин консул неудачно сражался против Пирра — главное потому, что воины были устрашены дотоле невиданными ими слонами. После сражения Пирр, осматривая тела Римлян, павших в сражения, нашел, что они все обращены лицом к неприятелю. Затем Пирр, опустошая все по пути, двинулся к Риму. Сенат послал к нему К. Фабриция переговорить о выкупе пленных; но тщетно Пирр старался склонить Фабриция на измену отечеству. Пленные Римляне отпущены без выкупа. Пирр отправил в Рим к Сенату послом Цинеаса просить допустить его в город для переговоров о мире. Вследствие этого, для совещания об этом вопросе, назначено полное собрание сената; тогда Ап. Клавдий, вследствие боли глаз давно не участвовавший в совещаниях об общественных делах, прибыл в курию и настоял на том, чтобы Царю Пирру было отказано в его желании. Кн. Домиций, первый из плебейского сословия цензор, произвел перепись; оказалось граждан двести семьдесят восемь тысяч двести двадцать два человека. Во второй раз против Пирра дано сражение, успех которого был сомнителен. С Карфагенянами союзный договор возобновлен в четвертый раз. Когда к консулу К. Фабрицию явился перебежчик из войска царя Пирра, с предложением отравить этого последнего; то Фабриций отослал его к Пирру с объяснением поступка перебежчика. Кроне того эта глава содержит описание удачных военных действий против Этрусков, Луканцев, Бруттиев и Самнитов.
Книги четырнадцатой: Пирр перешел в Сицию. Кроме других чудесных явлений, молния ударила в статую Юпитера, находившуюся в Капитолие; голову его гадатели впрочем нашли. Курий Дентат первый подверг продаже с публичного торга имущество того гражданина, который не отозвался на перекличке при наборе в военную службу. Он разбил Пирра, возвратившегося было из Сицилии в Италию, и прогнал его из неё вовсе. Цензор Фабриций исключил из сенага П. Корнелия Руфина, бывшего консула, за то, что у него оказалось серебра в деле более десяти фунтов. По произведения люстра сделана цензорами перепись, по которой оказалось граждан двести семьдесят одна тысяча двести двадцать четыре человека. Заключен дружественный союз с Птоломеем, царем Египта. Весталка Секстилия, уличенная в нарушении обета целомудрия, зарыта в землю живою. Отведены поселения в Посидонию и Козу. Флот Карфагенян пришел на помощь Тарентинцам, чем карфагеняне и нарушили союзный договор с нами. Кроме того эта глава содержит описание счастливых военных действий против Луканцев, Самнитов и Бруттийцев и смерти царя Пирра.
Книги пятнадцатой. Побежденным Тарентинцам дарованы мир и вольность. Кампанский легион, овладевший Регием, осажден там, сдался и казнен смертью. Некоторые молодые люди оскорбили послов Аполлониатских, присланных к сенату, и за то выданы Аполлониатам. Побежденным Пицентиниам дарован мир. Основаны колонии; в Пиценской области Аримин и в Самнитской Беневент. Тут впервые серебро вошло в употребление народа Римского. Побеждены Умбры и Саллентины и приведены в совершенную покорность. Число квесторов увеличено до восьми.
Книги шестнадцатой. Описание происхождения Карфагенян и основания их города. Сенат определил, после бурного заседания, где были высказаны самые противоположные мнения, подать помощь жителям Мамерта против Гиерона, Сиракузского царя, и Карфагенян. В первый раз всадники Римские явились по ту сторону пролива; они имели не раз удачные схватки с войсками Гиерона. По его просьбе дарован ему мир. Произведена перепись, по которой оказалось граждан двести восемьдесят две тысячи двести тридцать четыре человека. Первый Д. Юний Брут дал гладиаторские игры в поминки своего умершего отца. Основано поселение Эзерния. Кроме вышеописанного эта глава содержит списание удачных военных действий против Карфагенян и Вольсинийцев.
Книги семнадцатой. Консул Кн. Корнелий окружен Пуническим флотом, хитростью вызван будто бы на совещание и взят в плен. Консул К. Дуилий имел удачное сражение с Пуническим флотом; он первый из вождей Римских, удостоился триумфа за победу на море. За это навсегда ему присвоена почесть: когда он возвращался от обеда, то впереди несли морской канат, и музыкант играл на трубе. Консул Л. Корнелий с успехом сражался в Сардинии и Корсике против Сардов и Корсов и против вождя Карфагенян Ганнона. Консул Атилий Калатин завел было опрометчиво свое войско в теснину, окруженную Карфагенским войском; но оно выручено было из опасности храбростью и распорядительностью военного трибуна Кальпурния. Он сделал вылазку с тремястами воинов и обратил все силы неприятелей на себя. Ганнибал, вождь Карфагенян, потерпел поражение с флотом, которым начальствовал, и за то пригвожден на крест своими воинами. Консул Атилий Регул победил Карфагенян в морском сражении и перешел в Африку.
Книги восемнадцатой. Атилий Регул в Африке с большею потерею воинов убил змея чудовищной величины. Он имел несколько удачных сражений с Карфагенянами, и так как сенат, видя его успехи, не присылал сиу преемника для ведения войны, то он в письме к сенату жаловался на это и между прочими обстоятельствами, прося себя преемника, выставил и то, что его поле не возделано без него наемными работниками. Счастье как бы хотело показать на Регул пример своего непостоянства: Карфагеняне пригласили к себе вождя Лакедемонцев Ксантиппа; он победил Регула и взял в плен. Впоследствии вожди Римские удачно действовали против Карфагенян на сухом пути и на море; но эти удачи были омрачены кораблекрушениями флотов. Ти. Корунканий, первый из сословия плебеев, сделан великим первосвященником — Цензоры И. Семпроний Соф и М. Валерий Максим, составляя списки членов сената, тринадцать человек удалили из него. Они же составили народную перепись, по которой оказалось двести девяносто семь тысяч, семьсот девяносто семь человек граждан. Регул был отправлен Карфагенянами к сенату Римскому исхлопотать мир, а буде он невозможен, то хоть размен пленных под клятвою возвратиться в Карфаген, буде посольство его относительно размена пленных останется безуспешно. Регул сам просил сенат — отказать и в том я в другом; свято соблюдая данное слово, он возвратился в Карфаген, где погиб мучительною смертью.
Книги девятнадцатой. Цецилий Метелл вел удачно войну с Карфагенянами и получил замечательный триумф; тут вели тринадцать вождей неприятельских и сто двадцать слонов. Консул Клавдий Пульхер выступил в поход, не послушавшись гаданий; он приказал утопить птиц, не хотевших клевать корм, несчастливый исход имело данное им Карфагенянам сражение на море. Он был отозван сенатом и, получив от него приказание назначить диктатора, выбрал в эту должность Клавдия Глицию, человека самого незначительного. Хотя он и вынужден был отказаться от этого сапа; тем не менее во время игр он сидел, одетый в претексту. Ахилий Калатин, первый, будучи диктатором, повел войско за пределы Италии. С Карфагенянами сделав размен пленных. Отведены поселения в Фрегены и в Брундизий в Саллентинском поле. Цензорами произведена перепись, по которой оказалось граждан двести пятьдесят одна тысяча, двести двадцать два человека. Клавдия, сестра того самого П. Клавдия, который, пренебрегши гадания, сразился несчастливо, возвращаясь со зрелища, была сжата толпою и сказала: «о, когда бы брат мой был жив и еще раз командовал флотом!» За такие слова она подвергнута штрафу. В это же время, в первый раз сделаны два претора. Цецилий Метелл, великий первосвященник, задержал в городе консула А. Постумия, который в то же время был Марсовым фламином, когда тот хотел отправиться на войну и не позволил ему оставить богослужение. Многие вожди Римские один за другим удачно действовали. Честь самой блистательной победы принадлежит консулу К. Лутацию, который у Эгатских островов победил флот Карфагенян. Карфагенянам по их просьбе дарован мир. Во время пожара храма Весты великий первосвященник Цецилий Метелл выхватил из огня святыню этой богини. Прибавлены две трибы: Велинская и Квиринская. Фалиски взялись было за оружие; но шестым днем усмирены и изъявили совершенную покорность.
Книги двадцатой: Отведена колония в Сполет. Тут же в первый раз двинуто войско против Лигуров. Сарды и Корсы взялись было за оружие, но усмирены. Туцция весталка казнена за нарушение обета девства. Объявлена воина Иллирам за то, что они убили одного из отправленных к ним послов; они побеждены и изъявили покорность. Число преторов увеличено до четырех. Трансальпинские Галлы, ворвавшиеся было в Италию, разбиты. Говорят, что на этой войне в Римском войске как собственно граждан, так и союзников Латинского племени, было под оружием до трехсот тысяч человек. Войско Римское тут в первый раз перешло по ту сторону По и покорило Инсубров, разбив их в нескольких сражениях. Консул М. Клавдии Марцелл, убив главного вождя Галлов Вирдомара, внес царственную добычу. Истры покорены. Иллиры снова взялись за оружие, но побеждены и изъявили покорность. Цензоры произвели народную перепись, по которой оказалось граждан двести семьдесят тысяч, двести тринадцать человек. Из вольноотпущенников, которые прежде рассеяны были по всем трибам, составлены четыре особых: Эсквилинская, Палатинская, Сабурранская и Коллинская. Цензор К. Фламиний вымостил Фламинскую улицу и выстроил Фламинский цирк В землях, отнятых у Галлов, основаны колонии Плацентия и Кремона.

Содержание книг XXI-XXIII

Книга двадцать первая: В ней описывается начало войны с Карфагенянами, перенесенной в Италию и переход вождя Карфагенян Аннибала через Ибер вопреки мирному трактату. Город Сагунт, жителя которого были союзниками народа Римского, взят после осады, продолжавшейся восемь месяцев. Вследствие этого отправлены послы в Карфаген — принести жалобу на такие обиды. Так как удовлетворения от Карфагенян не получено, то им объявлена война. Аннибал перешел Пиринейские горы и через Галлию, где он поразил Вольсков, оказавших ему сопротивление, достиг Альпов. С большими затруднениями совершил он переход через них, принужденный отражать нападения горных Галлов, пытавшихся его остановить. Наконец Аннибал спустился в равнины Италии и в деле конницы у реки Тицина разбил на голову Римлян. Здесь раненого П. Корнелия Сципиона спас сын его, впоследствии получивший название Африканского. Вторично Аннибал поразил Римлян у реки Требип и перешел Апеннины с большими страданиями своих воинов, потерпевших много от сильной непогоды. Кн. Корнелий Сципион в Испании действовал удачно против Карфагенян и взял в плен вождя их Магона.
Книга двадцать вторая, Содержание её. Аннибал от утомления вследствие усиленного перехода, продолжавшегося четыре дня и три ночи, потерял один глаз. — Консул Фламиний, человек самонадеянный, выступил в поход при неблагоприятных предзнаменованиях; он велел вырвать знамена из земли и, садясь на коня, перелетел через него головою; попав в засаду у Тразименского озера, он пал убитым, а войско его разбито на голову. — Шесть тысяч человек, пробившихся было сквозь ряды неприятельские, сдались Магарбалу, но вероломный Аннибал велел их заковать в цепи. — Вследствие этого поражения в Риме господствовала общая печаль. — Две матери, считавшие сыновей своих погибшими, увидав их, от избытка радости, умерли. — Священные книги Сивиллины, — с коими посоветовались по поводу общественных несчастий, предписали сделать обет священной весны — Потом К. Фабий Максим избран диктатором; он избегает встреча в открытом поле с неприятелем, возгордившимся вследствие неоднократных успехов, но, не прибегая к сражению, старается препятствовать замыслам Аннибала. — Минуций, предводитель всадников, негодует на диктатора за его будто бы трусость и бездействие и получает, по распоряжению народа Римского, власть равную с властью диктатора. — Он делит войско с Фабием: Минуций дает неприятелю сражение при невыгодных для себя условиях местности и едва не погибает с войском; но Фабий своею помощью избавляет его от крайней опасности. — Побежденный великодушием диктатора, Минуций смиряется перед ним, дает ему имя отца, и со всем войском своим добровольно переходит под его начальство. — Аннибал отправился опустошать Кампанию и обойден Фабием между городом Казилином и Калликульскою горою; он уходит с помощью военной хитрости, привязав к рогам волов пуки зажженной соломы, он небывалым зрелищем приводит в ужас римлян, которые очищают Калликульскую гору и дают возможность Аннибалу уйти. — Опустошая поля Римские, Аннибал щадит те, которые составляют собственность Фабия для того, чтобы его заподозрить в глазах его соотечественников. — В консульство Павла Эмилия и Теренция Варрона случилось несчастное для Римлян Каннское побоище; — там погибло сорок пять тысяч Римлян, консул Павел Эмилий, восемьдесят сенаторов и тридцать бывших консулов, преторов или эдилей. — Отчаявшись в спасении отечества, молодые люди знатных Римских семейств, уже задумывают покинуть Италию — но П. Корнелий Сципион является к заговорщикам и, обнажив жечь, грозится убить первого, который откажется дать клятву — не оставлять Рим; все клянутся. — Рим в страхе и горе. — Счастливые события в Испании. — Весталки Опимия и Флорония осуждены на казнь за нарушение обета целомудрия. — Малочисленность оставшихся граждан заставляет вооружить 8000 рабов. — Пленные, которых неприятель отдавал на выкуп, не выкуплены — Граждане не только не негодуют на Варрона, но благодарят его за то, что он не отчаялся в спасении отечества.
Книга двадцать третья, Содержание ее; Кампанцы переходят на сторону Аннибала. — Магон отправлен в Карфаген с известием о победе при Каннах; в преддверии сената высыпал он целую меру золотых колец, снятых с рук Римских всадников. — По получении этого известия Ганнон, один из именитейших граждан Карфагена, советует сенату этого города просить мира у Римлян; но мнение, им поданное, отвергнуто Барцинскою партиею — Претор Клавдии Марцелл осажден в Ноле Аннибалом и делает против него успешную вылазку. — Карфагенское войско становится на зимние квартиры в Капуе и там, в сладострастии и неге, утрачивает силы тела и духа. — Казилин осажден Карфагенянами и жители его доведены до последней крайности. Римляне бросают орехи в Вултурн и они служат для пропитания осажденных. — Число сенаторов увеличено принятием в сенат ста девяноста семи всадников. — Претор Л. Постумий побежден Галлами и гибнет со всею армиею. — Два Сципиона, Кней и Публий, разбили Аздрубала в Испании и покорили эту провинцию. — Воины, бежавшие с поля битвы при Каннах, отправлены в Сицилию служить там до конца войны. — Заключен союзный договор между Аннибалом и Македонским царем Филиппом. — Консул Семпроний Гракх на голову разбивает Кампанцев — Успешные действия претора Т. Манлия в Сардинии против Карфагенян и Сардинцев — Аздрубал, главный вождь Карфагенян, и Магон и Ганнон достаются в плен Римлянам. — Претор Клавдий Марцелл у Нолы поражает войско Аннибала; это первый успех после стольких неудач и несчастий.

Книга Двадцать Первая

1. В этой части труда моего считаю нужным предварительно сказать то, что большая часть писателей считает нужным высказывать в заголовке трудов своих. Теперь стану я описывать события войны, самой замечательной изо всех когда-либо бывших, войны, которую Карфагеняне под предводительством Аннибала вели с народом Римским. Дотоле еще ни разу столь сильные государства не боролись о господстве; притом в минуту борьбы оба враждебные народа были наверху могущества. Искусство военное оба народа знали хорошо, что уже доказали на опыте во время первой Пунической воины. В событиях этой войны счастие было так непостоянно, что победившая сторона вряд ли не была ближе другой к погибели. Как не были велики силы с обеих сторон, но чувства ожесточения и ненависти были едва ли не сильнее. Римляне страшно негодовали, что побежденные начали с ними, победителями, наступательную войну. Карфагеняне действовали под влиянием сознания, что они уступили несправедливой и тиранской силе. Молва говорит, что когда Аннибалу было еще девять лет от роду, он детски ласкался к отцу, прося его — взять его с собою в Испанию. Гамилькар в это время приносил жертвы, собираясь, по окончании военных действий в Африке, перейти в Испанию; он подвел сына к алтарю и заставил его, положа руку на святыню — дать клятву, что он будет врагом народа Римского, лишь только придет в лета мужества. Великий дух Гамилькара огорчался потерею Сицилии и Сардинии. Он был того мнения, что Сицилия слишком поспешно уступлена в припадке преждевременного отчаяния, а что Римляне коварно воспользовались волнениями Африки и присвоили Сардинию и, не ограничиваясь этим, взяли еще контрибуцию.
2. Озабоченный этим, Гамилькар, но заключение мира с Римлянами, вел войну в Африке в продолжении пяти лет и потом в продолжении девяти лет в Испании для распространения владычества Карфагена; при ведении той и другой войны Гамилькара постоянно не оставляла мысль о другой, гораздо более важной, войне. И почти нельзя сомневаться, что, живи Гамилькар долее, он внес бы войну в Италию, что после него и сделал Аннибал. В этом отношении смерть Гамилькара пришлась для Римлян как нельзя более кстати, а малолетство Аннибала отсрочило войну. В продолжения восьми лет, в промежутке между отцом и сыном, Газдрубал начальствовал над войском. Сначала, как говорят, обратил он внимание Гамилькара своею молодостью и красотою; потом Гамилькар за высокие дарования духа сделал его своим зятем. Вследствие этого родства и опираясь на силы Барцинской партии, имевшей сильное влияние на народ и войско, Газдрубал достиг верховной власти, хотя против воли аристократической партии. Газдрубал много содействовал увеличению могущества Карфагена не столько оружием, сколько искусною политикою: он задабривал гостеприимством царьков различных племен и через них умел и подвластные им народы склонять в пользу Карфагена. Но миролюбивые наклонности Газдрубала не спасли его от гибели: один чужестранец, мстя за казнь своего господина, открыто при всех убил Газдрубала. Будучи схвачен окружающими, он не потерял присутствия духа, и в мучениях пытки до того умел владеть собою, что самые страдания прикрывал личиною радости. С этим-то Газдрубалом, владевшим в совершенстве искусством переговоров и умением вовлекать народы в интересы своего отечества, народ Римский возобновил союзный договор, по которому границею владений обоих государств должна быть река Ибер, а жители Сагунта, стоявшего на границе, должны были пользоваться свободою.
3. По смерти Газдрубала воины тотчас схватили Аннибала, принесли его в начальническую палатку и провозгласили единодушно вождем своим; не было сомнения, что чернь, не менее воинов расположенная к Аннибалу, утвердит их действия. Когда еще Аннибал был в отрочестве, Газдрубал письмом звал его к себе; об этом доложено было сенату. Барцинская партия сильно настаивала, чтобы отправить Аннибала с молодости привыкать к военному делу и быть достойным преемником отца. Ганнон, стоявший во глав враждебной партии, сказал: «справедливо по-видимому то, чего просит Газдрубал, а все-таки, по моему мнению, нельзя ему дать того, чего он желает.» Когда все дивились такому двусмысленному мнению, то Ганнон в объяснение его сказал: «справедливо, что Газдрубал, пожертвовав цвет своей юности на удовлетворение страстей Гамилькара, требует к себе теперь его сына для того же. Но нам не следует допускать, чтобы наши молодые люди, вместо обучения военному делу, служили страстям полководцев. Уж не опасаемся ли мы, что сын Гамилькара слишком поздно навыкнет неограниченной и почти царской власти, какою пользовался отец его и по его примеру пользуется теперь Газдрубал? Не боимся ли мы, что не успеем довольно нараболепствоваться тому, после которого войска нашего государства, как бы по праву царственного наследия, перешли к его зятю? По моему мнению, этого юношу надобно держать дома, чтобы он привык покоряться власти закона и установленных им сановников наравне с другими гражданами. Иначе эта искра огня легко может быть раздута в сильный и губительный пламень.»
4. Немногие, хотя и самые благоразумные, одобряли мнение Ганнона; но, как по большой части бывает, взяла верх численность над советами благоразумия. Аннибал, по прибытии в Испанию, тотчас обратил на себя внимание всего войска. Состарившиеся на службе воины думали видеть перед собою воскресшего Гамилькара: то же повелительное лицо, то же выражение глаз, те же черты и даже наружность. В самое короткое время Аннибал умел так сделать, что память его отца в расположении к нему воинов играла уже самую незначительную роль. Аннибал в высшей степени соединял два, по-видимому самые противоположные, свойства: умение повиноваться и повелевать. Трудно было решить, чье расположение к Аннибалу было сильнее, вождя или войска. Если где нужно было употребить благоразумие и распорядительность, то Газдрубал непременно посылал Аннибала; ни одному начальнику воины столько не доверяли и не радели, как Аннибалу. С удивительною решимостью брался он за самые опасные предприятия; но и среди величайших опасностей не терял присутствия духа и рассудительности. Не было трудов душевных и телесных, которые могли бы утомить его. С удивительным терпением переносил он холод и зной; ел и пил он насколько это необходимо было, а не по указанно прихоти; не было у него определенного времени для отдыха, и день и ночь всегда встречали его готовым действовать. Только то время Аннибал отдавал покою, когда нечего было делать; да и тут не заботился он ни о мягком ложе, ни о тишине. Часто видали его распростертым на голой земле, прикрытого солдатскою шинелью, среди самих военных постов и караулов. Одеждою он нисколько не отличался от сверстников, а равно отделкою оружия и ценностью коней. И в конных, и в пеших рядах он везде был самый первый. Он начинал обыкновенно бой, и по окончании его последний влагал меч в ножны. С такими доблестями соединял Аннибал и великие пороки: он был жесток до бесчеловечия, вероломен более даже своих соотечественников, столь навыкших к вероломству. Для него не было ничего ни истинного, ни святого; он не знал страха богов; религиозные верования считал суеверием; а клятвы игрушкою. Обладая такими добродетелями и пороками, в продолжении трех лет служил Аннибал под начальством Газдрубала; он все видел и испытал то, что следовало человеку, который готовится в великие полководцы.
5. Аннибал, с того дня как сделался главным вождем, не имел, кажется, иной мысли кроме о том, как бы начать войну с Римлянами и перенести ее в Италию. Медлить он не хотел, опасаясь участи отца своего Гамилькара и Газдрубала, и того, как бы не сделаться жертвою какого-нибудь нечаянного случая и положил начать войну с жителями Сагунта. Осадить этот город — значило все тоже, что прямо объявить воину Римлянам; вследствие этого, Аннибал сначала повел войско в землю Олькадов (народ этот, хотя находился и по ту сторону Ибера, но более на словах, чем в самой сущности принадлежал Карфагенянам). Он хотел показать, что он не прямо напал на Сагунтинцев, но что он силою обстоятельств, покорив соседние народы, вовлечен был в войну против Сагунта. Аннибал взял приступом и разрушил богатый город Картеию, главный город Олькадов. Менее значительные города, устрашенные примером Картеии, спешили покориться Аннибалу, платя контрибуцию. Обогащенное добычею и увенчанное славою победы, войско Аннибал отвел на зимние квартиры в новый Карфаген. Здесь Аннибал щедро разделил воинам добычу и добросовестно заплатил им жалованье за все прошедшее время службы. Привязав к себе таким образом умы и соотечественников и союзников, при наступлении весны, Аннибал начал войну с Вакцеями. Он взял приступом города, и защищался долго вследствие многочисленности и храбрости его жителей. Жителя Германдики, бежавшие из нее, соединясь с остатками Олькадов, народа, усмиренного в прошедшее лето, побудили Карпетан взяться за оружие. Нечаянным нападением близ реки Таго, они было внесли замешательство в ряды войска Аннибалова, обремененного добычею, на обратном пути из земли Вакцеев. Аннибал не принял боя, а расположился лагерем на берегу Таго; а лишь только неприятель предался покою и отдохновению, Аннибал перевел свое войско в брод и расположился на другом берегу так, чтобы, оставив неприятелю довольно места для перехода на него, ударить на него во время самого перехода через реку. С этою целью Аннибал приказал коннице ударить на неприятеля, лишь только он войдет в воду; а на берегу поставил он пехоту и сорок слонов. Силы Карпетанцев со вспомогательными войсками Олькадов и Вакцеев простирались до ста тысяч человек. Победить такое войско в открытом поле — было почти делом невозможным. Сознавая свою силу и многочисленность, неприятель считал только реку препятствием к победе, и потому с громким воинским кликом бросился в воду как попало, не дожидаясь распоряжении вождей. С противоположной стороны большая масса конницы спустилась в реку, и в самой середине её начался бой, который ни в каком случае не мог быть назван равным. Пешие воины действовали в воде робко, не твердо стоя ногою и без труда уступили бы и безоружному всаднику, который устремился бы на них грудью своего коня. Тем удобнее было действовать всадникам, даже и вооруженным; не опасаясь глубины, они также хорошо могли действовать вблизи, как и издали. Большая часть неприятелей погибли в волнах реки; некоторые, прибитые течением к берегу, были задавлены слонами. Задние ряды неприятелей, которым не далеко было до берега, сначала в смятении не знали что делать, пока решились тесною толпою выйти на берег. Выстроив пехоту в карре, Аннибал спустился в реку и заставил неприятеля бежать с берега. Опустошив поля Карпетан, Аннибал заставил их через несколько дней изъявить покорность. Таким образом все по ту сторону Ибера, кроме Спгунта, признавало уже над собою власть Карфагена.
6. С жителями Сагунта не было еще у Карфагенян открытой войны; поводом к ней сделались их враждебные отношения к соседям, особенно Турдетанам. Исход их не мог быть сомнительным, так как виновник их был вместе и их судьею, и дело заключалось не в правомерном разбирательстве, а в том, чтобы иметь повод к неприязненным действиям. Вследствие этого Сагунтинцы отправили послов в Рим, прося помощи в войне, которую они считали неизбежною. В то время в Риме были консулами П. Корнелий Сципион и Т. Семпроний Лонг. Они ввели Сагунтинских послов в сенат и доложили о деле, касающемся общего блага. Положено отправить послов в Испанию с тем, чтобы они на месте рассмотрели дела наших союзников. Если же они найдут это нужным, то пусть они объявят Аннибалу, чтобы он не трогал Сагунтинцев, как союзников народа Римского; потом пусть перейдут в Африку и в Карфагене представят жалобы союзников народа Римского. Посольство было уже назначено, но еще Рим не оставляло, как вдруг сверх чаяния всех получено известие, что Сагунт осажден. Вновь обо всем этом деле доложено сенату: тут одни полагали, что надобно консулам назначить провинции Испанию и Африку и тотчас всеми силами вести войну с моря и с сухого пути. Другие были того мнения, что надобно все силы обратить в Испанию против Аннибала. Были и такие, которые советовали не спешить в столь важном деле и подождать возвращения послов из Испании. Мнение последних, как самое безопасное, восторжествовало; немедленно отправлены к Аннибалу под Сагунт послами П. Валерий Флакк и К. Бэбий Тамфил. Им поручено было в случае, если Аннибал не прекратит неприязненных действий, отправиться в Карфаген и требовать выдачи Аннибала, как нарушителя мирного договора.
7. Между тем как Римляне занимались рассуждениями и приготовлениями, Сагунт уже был осажден всеми силами неприятеля. Город этот, находившийся на расстоянии тысячи шагов от морского берега, далеко превосходит богатством все города по ту сторону Ибера. Жители Сагунта по преданию были выходцы с острова Закинфа; к ним присоединились некоторые поселенцы из Ардеи Рутульского рода. В короткое время жители Сагунта достигли высокой степени богатства и силы, отчасти может быть вследствие морской торговли и плодородия почвы, а может быть и вследствие многолюдства и святости общественных уз, связывавших граждан до самой гибели их отечества. Аннибал вошел с войском в область Сагунта и, опустошив его земли, с трех сторон подступил к городу. В одном месте угол городской стены обращен был к обширной равнине, представлявшей наиболее удобства для производства осадных работ. С этой стороны положил Аннибал вести насыпь и по ней подвигать стенобитные орудия. Хотя сначала местность оказалась как нельзя более удобною для производства осадных работ; но дальнейшие успехи были весьма медленны и не соответствовали ожиданиям. Тут возвышалась огромная городская башня, и осажденные, понимая, что это слабейшее место, возвели здесь самую высокую стену. Здесь же взяли на себя защиту города отборные молодые люди, ища славы там, где более трудов и опасностей. Осажденные метательными снарядами держали в отдалении неприятеля и не оставляли ему ни минуты покоя для производства осадных работ. Вскоре осажденные, не довольствуясь быть грозою неприятелей издали, делали вылазки к самим постам и работам Карфагенян. В происходивших тут схватках, потеря едва ли не более была на стороне Карфагенян, чем осажденных. Раз случилось, что Аннибал, неосторожно прилизясь к стене, был ранен дротиком в ногу и упал. Вслед за тем последовало такое замешательство и бегство в рядах Карфагенян, что чуть было они не очистили все осадные работы.
8. Вследствие болезни Карфагенского вождя, пока занимались лечением его раны, на несколько дней осада обратилась в облежание; но хотя схваток более не было, однако осадные работы со стороны осаждающих подвигались вперед с жаром. После кратковременного отдыха борьба возобновлялась с новым ожесточением, и везде, где только позволяла местность, осаждающие возводили террасы и подвигали стенобитные орудия. Войско Карфагенян было весьма многочисленно; по сохранившимся известиям оно заключало в себе около полутораста тысяч человек. Осажденным трудно было поспевать везде и на всех пунктах отражать покушения неприятеля; наконец они выбились из сил. Уже стенобитные орудия, придвинутые в разных местах к стенам города, стали производить свое действие, а стены уступать их разрушительной силе. С одной стороны стена упала на большом протяжении и открыла доступ к городу; в другом месте со страшным треском обрушились три башни и находившаяся между ними стена. Видя эти развалины, Карфагеняне считали город почти взятым. Оба враждебные войска спешили к бою, как будто упавшая стена, дотоле разделявшая их, была защитою для них обоих. Это была уже не простая схватка, столь обыкновенная при осаде городов, то с той, то с другой стороны; но войска выстроились среди обломков городской стены и на улицах, правильными рядами, в недальнем друг от друга расстоянии, как бы в открытом поле. С одной стороны в воинах говорит надежда, с другой отчаяние: Карфагеняне были того мнения, что еще одно усилие, и город в их власти. Сагунтинцам осталось, вместо павших стен, противоставить неприятелю тела свои; отступить значило для них впустить врага в город. Сражение было упорное; убитых и раненых было очень много, по тесноте места ни одна стрела, ни один удар не пропали даром. У Сагунтинцев было особенное метательное орудие Фаларика: оно имело ручку такую же как копье и на конце железное острие? фута в три длиною; притом обвязано веревкою, намазанною соломою, и по длине своей назначаемо было пронзить и оружие и воина. Но даже и в том случае, если оно оставалось в щите, не коснувшись державшего его воина, то и тут оно поражало страхом. Это оружие метательное бросаемо было зажженным, я как пламя от самого полета разгоралось более, то когда оно попадало в щит, испуганный воин бросал его, и таким образом оставался открытым для последующих ударов неприятеля.
9. Долго успех боя не склонялся ни на чью сторону; Сагунтинцы, видя, что усилия их имеют успех неожиданный, ободрились. Карфагеняне не воспользовались победою и потому самому считались побежденными. С громкими кликами бросаются осажденные на врагов и вытесняют сначала в развалины города; а потом смятых и расстроенных сбивают и оттуда и, обратив в совершенное бегство, заставляют искать убежища в лагере. Между тем получено известие, что идут послы из Рима; на встречу им, на берег моря, посланы от Аннибала люди сказать им, что не безопасно для них будет явиться в лагерь при таком ожесточении умов; да при том же Аннибалу, занятому столь важным делом, некогда выслушивать посольства. Понятно было, что послы Римские, не быв приняты Аннибалом, отправятся тотчас в Карфаген. Вследствие этого Аннибал тотчас отправил гонцов с письмами к главным лицам Барцинской партии, прося их предупредить умы в его пользу и сделать таким образом бесполезными усилия враждебной ему партии, какие она может предпринять в пользу Римлян.
10. Вследствие этого, хотя послы Римские и были допущены и изложили предмет своего посольства; но не могли успеть ни в чем. Только один Ганнон взялся было защищать перед сенатом мирный договор с Римлянами; его слушали в молчания из уважения к его достоинству, но не соглашались с ним. Тщетно Ганнон заклинал сенаторов богами, свидетелями и поручителями мирного договора с Римлянами, вместе с Сангунтинской войною не возжигать пламень войны с Римлянами. Предостерегал он сенат и советовал не посылать к войску отродие Гамилькара. «И живой, и мертвой — так говорил Ганнон — этот человек равно для вас опасен, и союз с Римлянами до тех пор не будет прочен, пока останется сколько-нибудь крови Барцинской фамилии. Вы послали к войску пылкого и предприимчивого юношу; он простирает свои замыслы к царскому престолу и видит к тому один путь: за одной войной вести другую и быть постоянно окруженным вооруженными полками. Вы сами, можно сказать, подлили масла в огонь и сами виновники того пожара, который поглотит и вас. Теперь, вопреки мирных трактатов, войска ваши осаждают Сагунт. Поверьте мне, скоро Римские легионы явятся под стенами Карфагена, и им путь укажут те же боги, которые и в первую войну мстили за нарушение трактатов. Известны вам хорошо и ваши собственные силы, и силы Римлян и счастие того и другого народа? Главный ваш полководец отказался принять к себе в лагерь послов народа союзного, пришедших просить за союзников; тем нарушил он народное право. Таким образом послы после приема, какой не оказывают послам и враждебного народа, быв прогнаны, явились к вам. Они просят только исполнения союзного договора. Они не обвиняют правительство ваше в двоедушии; они требуют только выдачи виновника преступления и нарушителя договоров. Чем Римляне действуют теперь в начале медленнее и осмотрительнее, тем, как не без основания я опасаюсь, впоследствии будут они решительнее и неумолимее. Не забудьте Эгатские острова и Эрикс; припомните, сколько несчастий и уронов на сухом пути и на море испытали вы в продолжении четырех лет. Да и не отрок этот был вождем: а сам Гамилькар, которого его партия величала самим Марсом, богом войны. Тогда вопреки мирному договору не хотели мы оставить в покое Тарент, то есть Италию, а теперь мы не хотим точно также отказаться от Сагунта. Победили боги и люди, за которых они были. Самый исход дела показал то, что хотели прикрыть искусными словами, а именно, на чьей стороне была справедливость, та и получила победу; а равно открылось, и с чьей стороны был нарушен мирный договор. Теперь Аннибал подкапывает основания не Сагунта, а Карфагена. Карфагена стены потрясает он стенобитными орудиями. Дай Бог, чтобы я оказался пророком лжи, но предчувствую я, что развалины Сагунта упадут на наши головы, и война, начатая с Сагунтом, окончится войною с Римом. Итак, скажут мне, надобно выдать Аннибала. Знаю, что вследствие родовой вражды голос мой в этом случае будет иметь мало силы. Но если я радовался, узнав о гибели Гамилькара, то потому что я вполне убежден: живи он, мы была бы уже в войне с Римлянами, и в юном сыне его ненавижу и преследую виновника и зачинщика этой войны. По моему мнению не только его следует немедленно выдать, как очистительную жертву за нарушение мирного договора; но даже, если бы и никто не требовал его выдачи, то следовало бы его сослать на край земли за отдаленные моря, откуда самый слух о нем к нам не доходил бы и откуда он не мог бы нарушить спокойствия нашего отечества. По моему мнению, надобно немедленно отправить послов в Рим оказать удовлетворение сенату; а других к Аннибалу с приказанием тотчас снять осаду Сагунта; самого же выдать Римлянам по смыслу мирного трактата. Третье посольство нужно отправить в Сагунт для оказания удовлетворения его жителям.»
11. Когда Ганнон окончил речь, то никто не нашел нужным возражать ему; до такой степени почти весь сенат был на стороне Аннибала! Слова Ганнона были для сенаторов едва ли не неприятнее, чем слова самого Валерия Флакка Римского посла. Римским послам дан ответ: «что зачинщиками войны сами Сагунтинцы, а не Аннибал. Римский же народ поступит весьма несправедливо, если для Сагунтинцев пожертвует давнишнею приязнью с Карфагеном.» Пока Римляне тратили время в бесполезных посольствах, Аннибал дал несколько дней отдыха своим воинам, утомленным осадными работами и беспрестанными военными действиями. Осадные же орудия и работы Аннибал прикрыл сильными отрядами. В этом промежутке времени он старался действовать на умы воинов, то разжигая в них чувство гнева, то соблазняя приманкою богатой добычи. Когда он, перед собранием воинов, объявил, что когда они возьмут город, то вся добыча, какую они найдут в нем — их; то воинами овладело такое воодушевление, что, если бы тотчас дать знак к нападению, не было бы сомнения, что город очутился бы во власти Карфагенян. Осажденные воспользовались прекращением на несколько дней военных действий, но не для отдохновения: ни днем, ни ночью не зная покоя, они старались возвести новую стену в тех местах, где она была разрушена орудиями Карфагенян. Новый приступ их был ожесточеннее первого. Слыша со всех сторон воинские клики и видя одновременное на разных пунктах нападение, осажденные не знали, где нужнее защита. Сам Аннибал присутствовал, воодушевляя воинов, там, где двигалась высокая башня, все этажи которой были уставлены метательными орудиями; эта башня далеко превосходила вышиною городские укрепления. В короткое время, брошенными из неё, снарядами очищена была от защищавших ее воинов та часть стены, против которой она находилась. Пользуясь этим случаем, Аннибал тотчас отрядил 500 Африканцев с ломами для разрушения стены. В короткое время успели они сделать в ней значительные проломы, так как камни были связаны не известкою, а залиты, по старинному обыкновению, жидкою глиною. В сделанные проломы ряды осаждающих ворвались в город. Тут они поспешили занять возвышение и, принесши туда множество метательных орудий, катапультов и баллистов, окружить его стеною и таким образом приготовить себе цитадель в самой середине неприятельского города. Сагунтинцы со своей стороны возводят стену от, оставшейся еще у них, части города. С обеих сторон идет самая ожесточенная борьба; но с каждым днем все теснее и теснее становится убежище осажденных. При том, в долгом облежании, начали они чувствовать сильный недостаток в припасах всякого рода. Римляне, на которых была вся надежда на спасение, были далеко; вокруг же города все было во власти Карфагенян. Маленькую надежду подало было осаждающим то обстоятельство, что Аннибал вдруг отправился в землю Оретанов и Карпетанов. Эти народы с неудовольствием смотрели на сильные наборы и противоставили было сопротивление лицам, от Аннибала присланным для набора; но, когда Аннибал поспешно явился к ним, они поспешили положить оружие и изъявить покорность.
12. Несмотря на это, самая ожесточенная осада не прекращалась ни на минуту. Магарбал, сын Гимилькона, которого Аннибал оставил вместо себя, действовал так хорошо, что ни его воины, ни осажденные не заметили отсутствия главного вождя. Магарбал имел несколько удачных схваток с неприятелем и тремя стенобитными орудиями разрушил часть стены и, по прибытии Аннибала, показал ему свежие развалины. Немедленно войско Карфагенян двинулось к самой крепости, и загорелся отчаянный бой, стоивший больших потерь с обеих сторон. Результатом его было то, что часть крепости была взята. Двое взяли на себя попытку мирных переговоров с плохою впрочем надеждою на успех, то были Сагунтинец Алькон и Испанец Алорк. Алкон, без ведома своих соотечественников, хотел возбудить жалость в победителе. Ночью перешел он в лагерь Карфагенян и видя, что слезы не действуют на Аннибала и что он, как победитель, остается неумолим на тягостных для города условиях, сам остался в Карфагенском лагере, сделавшись из посла изменником. В оправдание свое говорил он, что тот, кто осмелится передать осажденным условия Аннибала, будет тотчас казнен. А Аннибал требовал: чтобы Сагунтинцы возвратили Турдетанам все, что у них отняли, выдали бы все, какое у них в городе есть золото и серебро и, вышед из него в одном платье, поселились там, где им укажет место произвол победителя. Несмотря на слова Алькона, что Сагунтинцы никогда не согласятся на подобные условия, Алорк не хотел расстаться с убеждением, что и дух должен там ослабеть, где сокрушены силы телесные, и взялся быть посредником мира. В то время он был воином Аннибала; но в Сагунте у него были старинные связи дружбы и гостеприимства. Отдав оружие явно передовым неприятельским постам, он прошел укрепления, требуя, чтобы его отвели к префекту Сагунтинцев. Тотчас сбежались со всех сторон жители всякого возраста и пола, но Алорк потребовал, чтобы ему поговорить перед одним сенатом, и в присутствии его сказал следующее:
13. «Если бы ваш согражданин Альков, явясь к Аннибалу с просьбою о мире, передал вам условия им предложенные, то для меня было бы излишним являться сюда, и вы не увидали бы меня ни послом Аннибала, ни перебежчиком. Но так как он остался у Аннибала (не знаю по своей вине или по вашей: по своей, если страх его был притворный, по вашей, если опасно вам говорить истину); то я, во имя уз старинного гостеприимства, связывающих нас с вами, явился к вам, — сообщить вам какие есть для вас еще надежды на мир и на спасение. Что в этом случаи говорит во мае одно лишь искреннее участие к судьбе вашей, а не иное какое-либо побуждение, тому доказательством может служить то, что я не предлагал вам мира, пока еще доставало у вас сил на сопротивление, и пока вы могли надеяться на помощь Римлян. Теперь, когда от них вам уже нет более защиты, когда и сила оружия вашего и самые стены вам изменили, являюсь я к вам с миром, если тягостным для вас, то и необходимым. Посольство мое только тогда будет иметь успех, если вы будете рассматривать условия, мною принесенные, как побежденные, точно также как Аннибал победителем начертал их. Тут обращайте внимание не на то, что вы теряете, но на то, что вам остается; так как все во власти победителя. Аннибал отнимает у вас город, который почти весь в его руках, а большая часть им разрушена; но поля ваши вам оставляет, предоставляя себе право указать вам место для основания нового города; золото и серебро, как то, которое составляет общественную, так и частную собственность, должно быть выдано победителю. Личность ваша, жен ваших и детей будет невредима, если вы выйдете из Сагунта в одной одежде, а другую с собою можете взять. Вот условия врага победителя. Как они ни тягостны и прискорбны для вас, но по указанию судьбы вы должны принять их. Я со своей стороны не отчаиваюсь, что в случае вашего согласия на условия победителя, он смягчить некоторые из них. Впрочем лучше и на такие условия согласиться, чем подвергнуться всем бедствиям войны, погибнуть самим острием меча и видеть жен и детей жертвою победителя.»
14. Пока Алькон это говорил, толпы любопытных стеснились его слушать около сената, и вместе с его заседанием открылось народное собрание. Поспешно знатнейшие лица города, оставив народное собрание, не дав никакого ответа послу, все золото и серебро, составлявшее общественную и частную собственность, снесли в одно место на главную городскую площадь и побросало все в огонь, тотчас для этой цели на главной городской площади разведенный; и сами бросились в пламя. Страх и смятение распространились по городу и овладели всеми его жителями; в эту самую минуту тревога обнаружилась и со стороны крепости. Башня, долго сопротивлявшаяся силе стенобитных орудий, наконец обрушилась; по её развалинам когорта Карфагенская проникла в город и дала знать главному вождю, что город не имеет совершенно ни караулов, ни отрядов, прикрывавших его по обыкновению. Не теряя ни минуты, Аннибал со всеми силами двинулся к городу, которым тотчас же овладел. Он отдал приказание всех мужчин, достигших совершеннолетия, убивать. Это по-видимому столь жестокое приказание было необходимо, как показали самые последствия. Какое сострадание можно было оказать тем, которые, или запершись в домах с женами и детьми, предавали себя в жертву пламени, или бились упорно до смерти?
15. Во взятом городе найдена огромная добыча. Хотя многое было истреблено самими хозяевами и воины в ожесточении убивали горожан без различия пола и возраста, а взятые в плен составляли их же собственность; однако, по достоверным сведениям, от продажи найденных вещей образовалась порядочная сумма, и много хороших одежд и дорогих вещей отвезено в Карфаген. Некоторые историки говорят, что Сагунт взят в восьмой месяц осады, и что, по приведении её к концу, Аннибал с войском отправился на зимние квартиры в новый Карфаген, а, по выступлении оттуда на пятый месяц, достиг Италии. Если это было так, то невозможно, чтобы консулы П. Корнелий и Т. Семпроний были те, к которым Сагунтинцы присылали послов в самом начале осады их города Карфагенянами и которые сражались с Аннибалом, один у Тицина, а оба немного после у Требии. Или все это делалось скорее, или Сагунт взят Карфагенянами, а не осажден только в начале того года, когда консулами избраны П. Корнелий и Ти: Семпроний. Не может быть и того, чтобы сражение у Требии случилось в год консульства Кн. Сервилия и К. Фламиния. Этот последний принял консульство в Аримине, быв избрал консулом Ти. Семпронием; а тот, после сражения у Требии, нарочно приезжал в Рим для консульских выборов, и, по окончании их, возвратился к войску на зимние квартиры.
16. Почти в одно и то же время и послы Римские возвратились из Карфагена с известием, что там все дышет войною, и получено известие о падении Сагунта. Сенатом овладело соболезнование и жалость о незаслуженной гибели союзников, и чувство стыда о том, что им во время не подана помощь. С другой стороны велико было негодование против Карфагенян и страх за будущее; казалось, что враг уже у врат Рима. Волнение умов было велико и опасения не давали даже места холодному рассуждению. Все толковали: «еще ни разу не угрожал неприятель, столь воинственный и опасный, и никогда еще Римляне не были захвачены так врасплох. Войны с Сардами, Корсами, Истрами и Иллирами только питали воинственные дух Римлян, но не упражняли его. Даже с Галлами не было настоящей войны, а незначительные схватки. Теперь Карфагенское войско, в продолжении двадцати трех лет победоносно сражавшееся с народами Испании и в этой трудной школе навыкшее военному делу, под руководством искусных вождей, сначала под предводительством Гамилькара, потом Газдрубала и наконец Аннибала, перешло Ибр, разрушив богатейший город Испании. Оно влечет за собою множество возбужденных им к войне Испанских народов; за ним последуют и племена Галлии, столь нетерпеливо всегда жаждущие войны. Придется в сердце Италия и у стен Рима биться грудью с всколебавшейся вселенною.»
47. Между тем консулами еще прежде были распределены провинции; по теперь брошен жребий. Корнелию досталась Испания, а Семпронию Африка с Сицилиею. На этот год набрано шесть легионов; число вспомогательного войска союзников не определено, но предоставлено их усердию. Флот велено изготовить сколько возможно больший. Набрано воинов Римских пеших двадцать четыре тысячи человек и конных тысячу восемьсот. Союзники выставили сорок тысяч человек пехоты и четыре тысячи четыреста всадников. Число судов было: пятивесельных двести двадцать и малого размера (celoces) двадцать спущено с верфей. Потом народному собранию предложено: «благоволят граждане объявить войну Карфагенскому народу.» По случаю объявления войны обнародовано молебствие, и богам принесены усердные мольбы, да благословят они счастливым исходом объявленную народом Римским Карфагенянам войну. Между консулами войска распределены следующим образом: Семпронию даны два легиона (каждый по четыре тысячи человек пеших и по триста всадников), длинных судов сто шестьдесят, а малых двенадцать. С такими сухопутными и морскими силами Т. Семпроний отправлен в Сицилию; он должен был оттуда переправиться в Африку, в случае если сил одного консула будет достаточно для отражения Аннибала от Италии. Корнелию дано меньше войск; в Галлию посылали еще претора Л. Манлия с довольно значительными силами. Число судов, назначенное Корнелию, было гораздо меньше, чем у его товарища. Ему дано только шестьдесят пятивесельных судов (так как с этой стороны не ожидали никакого покушения неприятеля с моря), два Римских легиона со следующим к ним количеством конницы, и союзного войска четырнадцать тысяч пехоты и тысячу шестьсот всадников. В Галлии против Карфагенян стояло кроме того Римское войско, состоявшее из двух Римских легионов, десяти тысяч человек союзной пехоты, из шестисот всадников Римских и тысячи союзных.
18. Когда все это было изготовлено, сенат, желая соблюсти все формальности, в этом случае установленные, посылает послов в Африку, людей уже пожилых летами: К. Фабия, М. Ливия, Л. Эмилия, К. Лициния и К. Бэбия. Им поручено спросить Карфагенян: с ведома ли их правительства Аннибал осаждал Сагунт; и, в случае утвердительного с их стороны ответа, объявить им войну. Когда Римляне явились в Карфаген, и там в собрание сената, то Фабий спросил только то, что ему было поручено. Тут один Карфагенянин сказал ему в ответ следующее: «еще прежде присылали вы сюда наскоро посольство, через которое вы требовали выдачи Аннибала, яко бы своевольно осадившего Сагунт. Теперешнее посольство мягче на словах, но самая сущность его еще оскорбительнее. Тогда винили вы Аннибала и требовали его выдачи; теперь хотите вы исторгнуть от нас сознание вины нашей и требуете тотчас удовлетворения, как бы заранее осудив нас. Что касается до меня, то дело не в том, с ведома ли нашего или нет Сагунт осажден, но в том, имели ли мы на это законное право или нет; а уже это наше будет дело разведаться с нашим гражданином, действовал ли он с нашего согласия или нет. Вам мы должны отдать ответ в одном, действовали ли мы в этом случае против союзного договора или нет. Итак возьмем в основание то, что вожди могут действовать своею властью, и с утверждения своего правительства. Вы помните договор, заключенный нами с вашим консулом Лутацием; в нем были исчислены наши обоюдные союзники; о Сагунтинцах же ничего не было сказано, так как они еще не были с вами в дружбе. А в тот союзный договор, который Римлянами заключен с Газдрубалом, Сагунтинцы уже включены в число их союзников. Против этого я буду говорить вашими же словами. Вы сказали, что первый договор, заключенный нами с консулом Лутацием, не имеет для вас обязательной силы, как заключенный без согласия сената и утверждения народа; а потому заключен был новый, который и утвержден святостью общественного слова. Итак, если для вас обязательны только те договоры, которые заключены с вашего ведома и дозволения то и для нас договор, заключенный Газдрубалом, о котором мы ничего не знали, не мог иметь обязательной силы. А потому перестаньте толковать об Ибере и Сагунте и прямо выскажите то, что уже давно у вас на уме.» Тут Римский посол, приподняв полу своей тоги в виде углубления, сказал: «тут мы вам приносим мир или войну; выбирайте любое.» На эти слова сенат отвечал громким и решительным криком: «что хотите, то и давайте.» Распустив тогу, посол сказал: «даю войну.» На это сенаторы отвечали, что принимают ее и будут вести с тою же готовностью, с какою приняли.
19. Поставить вопрос о мире и войне так прямо и решительно объявить войну — казалось более сообразным с достоинством народа Римского, чем спорить о словах мирного трактата, тем более, что Сагунт уже не существовал. Да впрочем, если и толковать было самую букву договора, то нельзя было Карфагенянам сослаться на то, что договор Лутация заменен новым, заключенным с Газдрубалом. В первом прямо было сказано: «если так угодно будет народу.» А в Газдрубаловом не было сделано такой оговорки; да притом, не только в продолжении его жизни никто ничего не говорил против договора, но и после его смерти общее молчание служило лучшим признаком его утверждения. Да если сослаться только на первый договор с Лутацием, то довольно обеспечена была им безопасность Сагунтинцев тем, что им выключены союзники с обеих сторон. Не было сказано в договоре только о тех союзниках, которые в то время были, ни того, чтобы вновь не принимать союзников. Итак, если не было запрещено приобретать союзников, то сообразно ли с чем-нибудь было толковать это так, что никакие услуги не дают права рассчитывать на союз, но что, однажды приобретши союзников, следовало их в силу договора оставлять без защиты. Конечно не следовало, ни переманивать у Карфагенян союзников, ни принимать тех, которые по своей воле от них отпали. Послы Римские, исполняя полученное в Риме приказание, из Карфагена отправились в Испанию к разным племенам с целью — вовлечь их в союз с Римлянами и отвести от Карфагенского. Сначала пришли они к Баргузиям. Те, наскучив уже властью Карфагена, приняли их ласково; а равно многие народы из живущих по ту сторону Ибера с радостью встретили надежду на перемену своей участи. Потом Римские послы пришли к Вольцианам; ответ этого племени, имевший сильный отголосок по Испании, заслуживает внимания. Один старейшина Вольцианский перед народным собранием ответил Римским послам: «не стыдно ли вам, Римляне, настаивать, чтобы мы союз с вами предпочли Карфагенскому? Разве вы, предательски предоставив Сагунтинцев их бедственной участи, не поступили с ними жесточе, чем самые враги? Итак ступайте искать там союзников, где неизвестна гибель Сагунта; но для народов Испания развалины Сагунта навсегда хотя горьким, но спасительным уроком — не рассчитывать вперед на верность слова или союза Римского.» Вслед затем послы Римские получили приказание оставить пределы Вольцианские. Они не замедлили выйти из Испании, не получив ни от одного её народа благоприятного ответа. Без пользы обошед Испанию, послы Римские перешли в Галлию.
20. Здесь они увидали зрелище необыкновенное и способное привести в ужас. По принятому у них обыкновению Галлы стеклись на собрание вооруженные. Послы старались выказать на словах силу и величие народа Римского и обширность его владений, и в заключение просили не пропускать Карфагенян, идущих войною на Италию, через города и области Галлии. В ответ на это раздался такой шум и хохот, что с трудом старейшины успели удержать молодых граждан и восстановить тишину. Галлам казалось безрассудным и смешным требование Римлян, чтобы они Галлы, в угоду им Римлянам, войну, угрожающую Италии, обратили на себя и предали бы свои нивы опустошению, грозящему Италии. По прекращении шума, послы Римские получили следующий ответ: «Римляне не на столько заслужили им, а Карфагеняне оскорбили их, чтобы они Галлы имело основание обнажить меч или в защиту Римлян или против Карфагенян. Да притом доходят до них слухи, что Римляне их соотечественников выгоняют из пределов Италии с её полей, заставляют их платить дань и вообще обращаются с ними самым недостойным образом.» Почти такой же ответ получили послы от прочих Галльских сеймов. Радушный и дружеский прием нашли они только в Массилии, Здесь верные союзники поспешили передать то, что они услыхали с точностью и достоверностью, а именно: «что Аннибал уже заранее задобрил умы Галлов в свою пользу. Впрочем и ему трудно будет ладить с суровым и неукротимым характером этого народа, если только он золотом не привлечет на свою сторону старейшин этого народа, столь падкого к этому металлу. — Объездив таким образом народы Испании и Галлии, послы возвратились в Рим немного после того, как консулы отправились в свои провинции. В Риме нашли они умы всех граждан напряженными ожиданием войны: получено было почти верное известие о переходе Аннибала через Ибр.
21. Аннибал по взятии Сагунта, удалился на зимние квартиры в Новый Карфаген. Здесь дошли до него слухи о том, что происходило в Риме и Карфагене, и о том, что его считают не только вождем, но и главным виновником войны. Не отлагая до другого времени, Аннибал поспешил раздать или распродать взятую добычу и, созвав воинов родом из Испании, сказал им следующее: «друзья! полагаю, и самим вам не безызвестно, что по умирении всех народов Испании, остается нам или прекратить войну и распустить войско, или перенести войну в другие пределы. Если мы отправимся искать славы и добычи в землях чуждых народов, то здешние будут пользоваться плодами не только мира, но и победы. Итак, при предстоящей вам службе вдали от вашей родины и неизвестности, когда придется вам увидеть опять дома ваши и то, что вам там дорого; то я даю отпуски всем тем из вас, которые пожелают побывать на родине. Но приказываю вам, чтобы при наступлении весны вы все опять были здесь и тогда, при помощи богов бессмертных, начнем мы войну, которая сулит нам бессмертную славу и добычу необъятную.» Такое предложение отпусков могло только в высшей степени быть приятию воинам, которые отчасти соскучились по своим, отчасти предвидели разлуку, еще более долговременную. Таким образом, в продолжении всей зимы, воины наслаждались отдохновением после трудов бывших и готовясь на большие и со свежими, обновленными силами тела и духи, явились они на предстоявшую службу. В начале весны все войны собрались снова, как им было приказано. Аннибал, осмотрев вспомогательное войско, выставленное каждым племенем Испании, отправился в Гадес исполнить обеты, данные Геркулесу: тут он дал новые в случае, если успех увенчает его предприятия. Озабочиваясь не только о средствах к наступлению, но и к обороне, Аннибал принял меры, чтобы Африка не оставалась без прикрытия со стороны Сицилии и не подверглась бы покушениям Римлян, пока он через Испанию и Галлию двинется в Италию. С этою целью он предположил оставить в Африке сильный гарнизон. Взамен отправленных туда сил, Аннибал вытребовал оттуда вспоможение по большей части из легких стрелков. Аннибал хотел, чтобы Африканцы отправляли военную службу в Испании, а Испанцы в Африке, полагая, что они будут лучшими воинами вдали от домов, служа как бы порукою друг за друга. Аннибал отправил в Африку тринадцать тысяч восемьсот пятьдесят пеших воинов с цетрами (род щита) и восемьсот семьдесят Балеарских пращников; смешанных всадников разных племен тысячу двести. Часть этих войск, по приказанию Аннибала, должна была прикрывать Карфаген, часть распределена по Африке. Вместе с тем Аннибал отправил особых на этот предмет людей по городам, которые набрали там отряд в четыре тысячи отборных молодых людей лучших фамилий. Они, по распоряжению Аннибала, отведены в Карфаген как для его защиты, так и в залог верности их сограждан.
22. Зная, что Испанию ненадобно терять из виду (тем более, что ему не безызвестны были покушения Римских послов, объездивших ее склонить умы старейшин в пользу Рима), Аннибал вверил ее своему брату Аздрубалу, человеку весьма деятельному. Ему дал он войско, состоявшее по большой части из подкреплений, пришедших из Африки; в нем было одиннадцать тысяч восемьсот пятьдесят человек Африканской пехоты, триста человек Лигуров и пятьсот Балеарцев. К этому пешему войску он присоединил триста всадников Либифенических (смесь Карфагенян с туземцами), Нумидов и Мавров, живущих по берегу Океана до тысячи восьмисот человек и небольшой отряд Иллергетов из Испании; в нем было двести человек. К оборонительным на суше средствам прибавлены четырнадцать слонов. Для защиты морского берега изготовлен флот (весьма основательно было предполагать, что Римляне будут вести воину преимущественно на море, где они одержали большие успехи и в прежнюю). Он состоял из пятидесяти пятивесельных судов, из двух четырехвесельных и из пяти трехвесельных; впрочем совершенно готовых и снабженных гребцами было только тридцать два пятивесельных и пять трирем. Из Гадеса Аннибал возвратился опять на зимние квартиры своего войска в Карфаген. Отсюда он повел войско через город Этовассу к Иберу и морскому берегу. Здесь, как говорит предание, Аннибал видел во сне молодого человека божественной наружности, который ему сказал: «что он прислан к нему Юпитером указать ему дорогу в Италию; что он Аннибал пусть следует за ним, не отводя от него никуда глаз.» Объятый робостью, сначала Аннибал шел за путеводителем, не озираясь ни назад, ни по сторонам. Потом запало ему в голову свойственное человеку помышление: чтобы это было такое, на что ему не велено оглядываться? Не мог долее Аннибал воздержаться, чтобы не оглянуться. Он увидал змея чудовищной величины, который двигался вперед, страшно ломая под собою кусты и деревья; за тем при сильной грозе последовал проливной дождь. На вопрос: «что значит это чудесное явление?», Аннибал получил ответ: «предзнаменует оно опустошение Италии; но он пусть идет вперед, не стараясь проникнуть определений судьбы, которые должны оставаться тайною.»
23. Обрадованный этим явлением, Аннибал тремя колоннами перевел войско через Ибер. Он послал вперед в Галлию людей задобрить умы жителей тех областей, через которые предстоял ему путь и разузнать, где лучше перейти Альпы. Аннибал Перевел через Ибер девяносто тысяч пехоты и двенадцать тысяч всадников. Вслед за тем покорил он Иллергетов, Баргузиев, Авзетанов и Лацетанию, прилегающую к склону Пиренейских гор. В этих местах Аннибал оставил начальником Ганнона — оберегать теснины, соединяющие Испанию с Галлиею. Ганнону дал Аннибал для удержания в Повиновении завоеванной страны десять тысяч человек пехоты и тысячу всадников. Когда войска стали переходить через Пиренеи и слух о походе в Италию более и более приобретал достоверности; то три тысячи Карпетанской пехоты отстали от прочего войска и вернулись домой. Достоверно было то, что не от страха предстоящей войны вернулись они; но устрашась столь отдаленного пути и невозможного, по их мнению, перехода через Альпы. Аннибал знал, что, удержав Карпетанов силою или вернув их назад, он может раздражить грубые умы туземцев, притворился, что Карпетанцы удалились с его ведома, и кроме того распустил по домам до семи тысяч воинов тех, для которых столь отдаленная служба была очень трудна.
24. Не желая, чтобы воинам в праздности и бездействии приходили дурные мысли, Аннибал поспешил с остальными войсками перейти Пиренеи и стать лагерем у города Иллибера. Хотя Галлы и слышали, что Аннибал имеет намерение внести войну в Италию; однако зная, что Испанцы по ту сторону Пиреней покорены Карфагенянами силою оружия, и опасаясь себе порабощения, взялись за оружие. Русцинон был сборным местом вооруженных людей разных племен. Услыхав об этом, Аннибал, опасаясь не столько войны, сколько проволочки времени, отправил послов к Галльским царькам,, сказать им: «желает он сам лично с ними переговорить и потому или они пусть явятся вблизи Иллибера или он подойдет к Русцинону для того, что, находясь близко друг от друга, удобнее будет им свидеться. С удовольствием примет он их в свой лагерь, а равно и не замедлит сам к ним прийти. Пришел он в Галлию гостем, а не врагом, и если только Галлы позволят, он обнажит меч не прежде, как но прибытии в Италию.» Вот что Аннибал наказал через послов. Царьки Галльские тотчас перенесли свой лагерь в соседство Иллибера и не затрудняясь явились в Карфаген. Задобренные подарками, они весьма охотно пропустили Карфагенское войско через свои земли мимо города Русцинона в Италию.
25. Между тем послы Массилийцев привезли известие в Рим, еще пока только о том, что Аннибал перешел Ибр. А Бойи, как бы уже Аннибал был по сю сторону Альпов, взялись за оружие и вовлекли в войну Инсубров. Причиною была не столько давняя неприязнь к Риму, сколько негодование, с каким они видели в Галльской области недавно основанные близ Пада колонии Плаценцию и Кремону. Таким образом они взялись за оружие и напав на земли этих поселений, распространили повсюду смятение и страх. Не только поселяне оставили свои поля, по самые триумвиры Римские, присланные для отвода земель, не считали себя довольно безопасными за стенами Плаценции и удалились в Мутину. Триумвирами были К. Лутаций, К. Сервилий и Т. Анний. О Лутацие никакого нет сомнения; но в некоторых летописях, вместо К. Сервилия и Т. Анния, найдете К. Ацилия и К. Геренния; а в других П. Корнелия Азину и К. Папирия Мазона. Неизвестно наверное — послы ли, отправленные к Бойям просить удовлетворения, подверглись насилию, или на триумвиров произведено нападение в то время, когда они отводили землю. Мутина была осаждена; но туземцы, не искусные в осаде городов и не привычные к осадным работам, сидели без пользы под стенами осажденного ими города, которому они не могли сделать никакого вреда. Тут они притворно завели переговоры о мире. Римские чиновники были вызваны на свидание Галльскими старейшинами; но они были схвачены Галлами не только вопреки народного права, по и в нарушение данного по этому случаю слова. Как бы то ни было, Галлы объявили, что они возвратят свободу Римским чиновникам не прежде, как получив обратно своих заложников. Получив известие о взятии в плен Галлами Римских послов и об опасности, в какой находится Мутина и её гарнизон, претор Л. Манлий пришел в сильное негодование и поспешно с войском, неустроенным в боевой порядок, двинулся к Мутине. Места здесь тогда еще редко где были возделаны и покрыты дремучими лесами. Претор проник туда, не разузнав предварительно, и попал в засаду; с большою потерею воинов с трудом выбрался он на открытые места. Здесь расположились Римляне лагерем и укрепили его; уже то обстоятельство, что Галлы не поспели приступить к лагерю, несколько ободрило умы Римлян; тем не менее не подвержено сомнению, что наших пало шестьсот человек. За тем Римляне снова двинулись в путь. Пока шли они местами открытыми, неприятель не показывался; но когда снова вошли Римляне в места лесистые, то неприятель напал на задние ряды их войска, вкинул в него робость и смятение, положил на мест до восьмисот человек, и взял шесть значков. Но и для Галлов исчезла возможность быть грозою Римлян, и Римляне оправились от чувства робости, когда вышли наконец из лесистых и непроходимых мест. Весьма легко в открытых местах отражая покушения неприятелей, Римляне пришли в Танет, село находящееся на берегу реки Пада. Здесь они оборонялись против со дня на день увеличившегося числа неприятелей; им в этом случае помогали укрепления наскоро сделанного лагеря, излучины реки и помощь, оказанная Галлами из Бриксии.
26. Когда слух об этой неожиданной тревоге пришел в Рим, и сенат узнал, что кроме войны с Карфагенянами предстоит еще война с Галлами; то сенат тотчас приказал претору К. Атилию с одним Римским легионом и пятью тысячами союзников, набранных вновь консулом, идти на помощь к Манлию, Это войско пришло в Танет без всякого сопротивления; неприятель уже удалился. П. Корнелий набрал новый легион вместо отосланного с претором Атилием, и отплыл от Рима на шестидесяти длинных судах. Он двинулся вдоль берега Этрурии, мимо Лигуров и Салийских гор и достиг Массилии, где стал лагерем у ближайшего устья Родана (река эта впадает в море, разделяясь на множество рукавов). С трудом поверил Корнелий известию, что Аннибал перешел Пиренеи. Не безызвестно было Корнелию, что Аннибал собирается перейти Родан; но он не знал, в каком месте думает Аннибал совершить переход; притом же войско его не совсем еще оправилось от последствий морской болезни. Вследствие этого покамест Корнелий отправил триста отборных всадников (им должны были указывать дорогу Массилийцы и Галлы из союзного войска) для исследования местности и достоверного узнания сил неприятельских. Аннибал или подарками, или страхом войны удержал в покое прочие племена Галлии; наконец прибыл он в земли Вольков, народа сильного: он занимал оба берега Родана. Не надеясь с успехом обороняться на той стороне Родана и желая между собою и неприятелем оставить реку защитою, Вольки все с семействами перебрались по сю сторону Родана, намереваясь с оружием в руках воспрепятствовать Карфагенскому войску перейти эту реку. Прочих прибрежных жителей реки и даже тех из Вольков, которые остались на своих местах, Аннибал дарами успел склонить к тому, чтобы они как выдали все находившиеся у них суда, так и наделали новых. Притом со стороны туземцев весьма естественно было желание поскорее избавиться от такого многочисленного чужестранного войска, которое во всяком случае для их земель было тягостью. Таким образом собрано было множество лодок и челноков, служивших для нужд местных окрестных жителей. Притом сначала Галлы выдалбливали лодки из цельных дерев; потом и воины наши, видя нетрудную работу, а материал в изобилии, по их примеру делали на скорую руку суда, хотя с виду и безобразные, но которые могли держаться на воде и перевозить тяжести, и тем облегчали возможность переправы на ту сторону.
27. Уже все было готово для переправы; но грозные силы неприятеля, конные и пешие, занимали противоположный берег. Аннибал, чтобы вынудить неприятеля оставить занятую им позицию, велел Ганнону, Бомилькарову сыну, в первую стражу ночи с частью войска, состоявшею преимущественно из Испанцев, идти по берегу реки против её течения на один день пути, там сколько можно скрытнее переправиться на другой берег реки, чтобы быть готовым в нужную минуту напасть на неприятеля с тылу. Путеводителями Ганнону даны Галлы. Они указали ему миль двадцать пять выше по течению реки место, удобное для переправы, где река, разделяясь на несколько рукавов, образует небольшие острова и, разливаясь по широкому месту, не так глубока. Здесь воины поспешно нарубили деревьев и изготовили илоты для переправы людей, лошадей и тяжестей. Испанские воины налегке, побросав свои одежды в меха, сели на свои кожаные щиты, и на них без труда переплыли реку. Остальное войско переправилось через нее на связанных паромах и стало лагерем на берегу реки; здесь, в продолжении одного дня, оно отдохнуло от усталости ночного похода и трудов переправы; начальник же не терял из виду — в точности исполнить возложенное на него поручение. На другой день Ганнон со своим войском двинулся вперед, и дымом разведенного в кострах пламени дал знать Аннибалу, что перешел реку и находится вблизи. Увидав условленный сигнал, Аннибал тотчас велел и своему войску готовиться к переправе. Пешие воины уже имели совершенно готовые для их переправы лодки. Всадникам велено было переправиться на конях вплавь, выше по течению, для облегчения хода судов, чтобы лодки удобнее плыли в течении, быстрота которого была притуплена плывшею выше конницею. Большая часть лошадей плыли за судами, привязанные к корме их ремнями; но некоторые были совсем готовые, оседланные и взнузданные, поставлены на суда для того, чтобы всадники могли сесть на них немедленно по переправе.
28. Галлы выбежали на берег с разными криками, завываниями и песнями по своему обычаю; потрясая щитами над головами, они в правой руке держали наготове дротики. С противоположной стороны представлялось зрелище, также способное причинить ужас: шум воды, пенившейся под таким множеством судов, смешанные крики воинов, сражавшихся преодолеть силу потока воды, и других, с берега ободрявших товарищей. Галлы уже оробели, видя такую грозу перед собою; как вдруг довершил их ужас крик неприятелей в тылу, где Ганнон взял лагерь. Скоро он сам явился, и Галлы очутились между двух опасностей; они были теснимы с тылу в то же время, как и спереди; множество вооруженных воинов высадилось из причаливших судов. Галлы вместо наступления, о котором было прежде они думали, были сбиты на всех пунктах и пробившись там, где по-видимому путь был открытее, разбежались в страхе по своим селам. Таким образом Аннибал спокойно перевел остальные войска и стал лагерем, не опасаясь более движения Галлов. К переправе слонов, как я полагаю, обдуманы были разные средства; но как совершилась она, о том дошли до нас разные слухи. Некоторые писатели говорят, что все слоны были собраны на берегу, и самого сердитого из них провожатый его ударами согнал в воду, преследуя его вплавь. Пример одного слона увлек все стадо в воду; слоны шли вброд, пока потеряли дно, а тогда течение воды прибило их к противоположному берегу. Впрочем более правдоподобия в том, что слоны перевезены на пароме. Самый плац этот более согласен с советами благоразумия, и на деле удобоисполнимее. У берега сделан был на рек паром продолговатый, в длину двести, а в ширину пятьдесят футов, наподобие моста, сверху насыпанный землею. Крепкими канатами был он привязан к берегу, чтобы сила потока его не увлекла. Сначала слоны взошли на него смело, как бы по твердой земле. Другой паром, который назначен был для их перевоза, квадратный, в длину и в ширину по сто футов, был прикреплен к первому. Когда слоны, последуя за самками с большего укрепленного к земле парома перешли на меньший плавучий, то он был тотчас отвязан и, приготовленные для этого, суда повлекли его к берегу. Когда первые слоны таким образом были перевезены удачно, то потом паром возвратился и перевез и всех остальных. Слоны не показывали никакой робости, пока гнали их как бы по мосту; но когда паром был отвязан и очутился кругом в воде, тут слоны стали обнаруживать признаки испуга. Они стали жаться друг к другу; особенно крайние, ближайшие к воде, стали от неё отступать и произведи смятение; но самый ужас воды заставил сжавшихся в кучу животных стоять спокойно. Некоторые, обнаружившие беспокойство, поплатились за то, упав в воду; но и здесь они по своей тяжести не потеряли равновесия и, хотя сбросили вожаков, но вышли на берег, нашедши наконец мелкие места, где ногами достали землю.
29. Пока занимались переправою слонов, Аннибал отправил пятьсот Нумидски всадников к Римскому лагерю разузнать, где их силы и сколь велики и что они замышляют. На встречу этому отряду конницы попались триста всадников Римских, которые, как мы выше сказали, были посланы от устья Родана. Сражение завязалось сильное, какого нельзя было ожидать от незначительного числа сражающихся. Много с обеих сторон было раненых, и потеря убитыми почти равная. Бегство оробевших Нумидов дало победу Римлянам, выбившимся почти из сил от усталости. У победителей убито до ста шестидесяти человек, и в том числе не все Римляне, а часть Галлов: у побежденных пало более двух сот человек. Это начало войны было вместе предзнаменованием её исхода: оно предвещало Римлянам победу, но после большого кровопролития и борьбы упорной, где успех долго колебался между обеими сторонами. Оба конные отряда возвратились к своим. Спицион решился ничего не начинать, а в своих будущих действиях и движениях соображаться с тем, что предпримет Аннибал. А тот долго колебался, продолжать ли начатый поход в Италию, или прежде сразиться с первым Римским войском, попавшимся на встречу. От неминуемой борьбы с ним удержало прибытие посольства Бойев и их царька Магала. Они обещали быть путеводителями Аннибала и его войска и разделить все его опасности, и советовали Аннибалу напасть на Италию со всеми силами и с войском, еще нетронутым. Воины Аннибала со страхом смотрели на неприятеля, еще не забыв прежних с ним войн; но еще более страшились они отдаленного похода и грозных Альпов; не видав их, по слуху они считали их неприступными.
30. Аннибал, решившись продолжать путь и идти в Италию, созвал собрание воинов и здесь испытывал умы воинов, то выговаривая им, то убеждая их: «удивляется он — такова была его речь — какой ужас вкрался в их, дотоле мощный, дух? В продолжении стольких лет они служили под его начальством, постоянно побеждая, и Испанию они оставили не прежде, как когда все народы и земли, находящиеся между двух морей, сделались достоянием Карфагенян. В негодовании на то, что народ Римский победителей Сагунта, как бы преступников, требует выдать себе для наказания, они перешли Ибр — стереть с лица земли имя Римлян и возвратить порабощенной вселенной свободу. Пока еще никому не казался длинным путь, когда они направляли стопы от заката солнца к его восходу. А теперь, когда уже они прошли большую часть пути, перешли Пиренейские горы, жилище диких народов, перешли и реку Родан, столь значительную, несмотря на сопротивление многих тысяч Галлов, преодолев самую силу потока; теперь, когда у них в виду Альпы, по ту сторону которых Италия, неужели они остановятся, выбившись из сил, у самих врат неприятельских? Неужели они считают Альпы за что-нибудь другое, а не за горные возвышения? Пусть вообразят они себе их и выше Пиренейских гор; впрочем нигде они вершинами не касаются неба, и не неприступны они для человеческого рода. Альпы имеют жителей, доступны возделыванью, производят животных и доставляют им пищу: но доступные не многим, для войск может быть они не представляют удобного пути? А эти самые послы, которых они видят, не на крыльях поднявшись на воздух, явились по сю сторону Альпов. Да и предки их не были туземцами Италии; они пришли в нее, и не раз, в своих переселениях, безопасно переходили эти Альпы огромными толпами, с женами и детьми. А для вооруженного воина, который при себе ничего не имеет, кроме самого необходимого оружия, какое может быт препятствие и где такая местность, которую бы он не мог перейти? Чтобы взять Сагунт, сколько нужно было в течение восьми месяцев вынести трудов, скольким опасностям подвергнуться! А теперь, когда цель их похода — Рим, столица вселенной, может ли быть какое-нибудь препятствие или затруднение, которое было бы в силах их остановить? Неужели Карфагенянин сознает себя бессильным взять город, который некогда был добычею Галлов? А потому пусть они выбирают одно из двух: или признают себя слабее духом и доблестями народа, ими побежденного; или пусть остановятся не прежде, как на равнине, орошаемой Тибром перед стенами Рима.»
31. Воодушевив воинов такою речью, Аннибал велел им отдохнуть, и собраться с силами в дальнейший путь. На другой день он выступил по берегу Родана, направляя свой путь внутрь Галлии: не потому, чтобы он был ближайший к Альпам; но чем далее был он от морского берега, тем менее была опасность непосредственного столкновения с Римлянами, с которыми он не хотел начинать борьбы прежде прибытия в Италию. В четыре перехода достиг он острова, где сливаются реки Изара и Родан, сбегающие с Альпов в различных направлениях, окружив своими излучинами некоторое пространство земли. Оно носит название Острова·, неподалеку живут Аллоброги, уже с того времени могуществом и богатством один из первых народов Галлии. В то время он был обуреваем внутренними смутами: два брата спорили за царскую власть. Старший летами, но имени Бранк, уже имел власть в своих руках; но его гнал брат его меньшой, опираясь на содействие молодежи и более на открытую силу, чем на право. Когда Аннибалу пришлось быть судьею этой распри, как нельзя более кстати, и вместе распорядителем Аллоброгского престола; то он возвратил его старшему, сообразно с мнением сената и старейшин. За эту заслугу Аннибал получил вспоможение всякого рода нужными припасами и предметами, а особенно одеждами; заготовить их очень нужно было в виду печально-знаменитых холодами Альпов. Успокоив внутренние смуты Аллоброгов, Аннибал двинулся к Альпам, но не по прямому направлению, а взял левее в землю Трикастинов; а оттуда, по границе земли Воконтов, пришел в землю Трикориев; нигде не встречал он препятствий, пока не достиг реки Дуренции. Эта река, берущая свое течение из Альпов, изо всех рек Галлии едва ли не самая затруднительная для переправы. Хотя весьма обильная водою, она не может поднимать судов: почти не имея берегов, она течет несколькими руслами, да и то не постоянными; потому броды даже для пешего воина на ней неверны и опасны вследствие частых водомоин, притом она увлекает водою каменья; а потому для тех, которые переправляются через нее, она представляет много опасностей и затруднений. А тогда вода еще прибыла вследствие сильных дождей; и войско Карфагенское пришло в большое замешательство, которое еще увеличивалось вследствие робости воинов и их смешанных криков.
32. Консул П. Корнелий, почти через три дня после того, как Аннибал двинулся с берегов Родана, явился к неприятельскому лагерю с войском, устроенным в виде карре, готовый тотчас же сразиться. Там он увидал укрепления, уже опустевшие; преследовать неприятеля, так далеко ушедшего вперед, было бы бесполезно; а потому они возвратились на берег моря к судам, считая и удобнее и безопаснее встретить Аннибала, когда он спустится с Альпов. Впрочем консул Корнелий для того, чтобы Испания, жребием назначенная ему в провинции, не была оставлена без Римских войск, отправил туда против Аздрубала большую часть своих сил под начальством брата Кн. Сципиона, с тем, чтобы он не только защищал старых союзников и приобретал новых, но и старался вытеснить совершенно Аздрубала из Испании. А сам Корнелий с весьма малочисленным войском отправился в Геную, предположив защищать Италию с теми Римскими войсками, которые были расположены по берегам Пада. Аннибал из Друенции, находящейся в равнине, большими переходами достиг наконец Альпов, не встретив ничего враждебного со стороны живущих здесь Галлов. Здесь, хотя уже умы воинов и были приготовлены молвою, всегда преувеличивающею истину, но они еще более ужаснулась, увидав вышину гор: вершины их, покрытые снегом, терялись в облаках; по уступам скал лепились безобразные хижины; лошади и рогатая скотина были малорослые, как бы сжатые холодом; жители дикие и обросшие волосами; жизнь казалась здесь застывшею от стужи, равно тяжкой для одушевленных и неодушевленных предметов; все представляло зрелище для глаз более грустное и тяжкое, чем можно описать. Лишь только войско Аннибала начало подниматься на первые холмы, оно увидало горцев, занявших вершины господствовавших возвышений. Если бы горцы заняли скрытые долины и вышли бы оттуда на бой вдруг, то они произвели бы в рядах Карфагенян неминуемое бегство и страшное побоище. Аннибал отдал приказание водрузить значки и послал вперед Галлов осмотреть местность. Узнав от лих, что переход здесь невозможен, Аннибал стал лагерем в долине, какую только мог найти просторнее, среди обрывов и пропастей. Тогда, через тех же Галлов (а они по языку и нравам мало имели отличия от живших в горах), вмешавшихся в толпы горцев и подслушавших их речи, он узнал, что ущелье занято неприятелями только днем, а что ночью они расходятся по своим хижинам. Вследствие этого, на рассвете, Аннибал приблизился к возвышениям, как бы желая проложить себе путь через ущелья открытою силою. Целый день провел он в приготовлениях, которые противоречии и его настоящим намерениям, и укрепился лагерем в том месте, где остановился. Как только Аннибал узнал, что неприятель оставил занимаемые им холмы, и что караулы его сняты, то он велел разложить столько огней, чтобы они давали преувеличенное понятие об оставленных в этом месте силах, покинул тут обозы, всю конницу и большую часть пехоты; а сам, отобрав лучших и самых деятельных воинов, поспешил запять теснины и, миновав их, расположился на тех же самих возвышениях, которые только что была оставлены неприятелем.
33. На рассвете остальное Карфагенское войско сняло лагерь и пошло вперед. Уже горцы по данному знаку стали выходить на обыкновенный пост из своих укрепленных замков: как вдруг они увидели, что часть неприятелей находится у них над головами, заняв их прежнее укрепление, а другая идет прямо по дороге. Сначала неприятель несколько времени стоял без движения, как бы не веря глазам своим. Потом замечая, что неприятельское войско в теснине пришло в беспорядок и — этим самим смятением затруднено в своем дальнейшем движении (особенно трудно было справиться с конями), — Галлы полагали для окончательной его гибели достаточным увеличить его ужас нечаянным нападением. А потому они, с неприступных почти высот, стремглав бросились на неприятеля, с детства привыкнув лазить по скалам. Тут Карфагенскому войску пришлось в одно и то же время бороться и с затруднениями местности и с врагами. Притом, так как каждый воин спешил выйти из ущелья на ровное место, то воины давили и жали друг друга и делали сами себе более вреда, чем сколько терпели от неприятеля. Особенно много смятения причиняли кони: устрашенные нестройными кликами неприятеля, еще более грозными вследствие сального повторения этом в местах лесистых и гористых, они бились; а будучи поражаемы или ранены, они бесились к страшному вреду людей и багажа. В этом смятении многие попадали с чрезвычайной высоты в страшные пропасти, с обеих сторон обрывисто оканчивавшие ущелье. Некоторые и вооруженные воины попали туда; но особенно чувствительно было падение вьючных животных с тяжестями. Хотя это было печальное зрелище, но Аннибал несколько времени стоял без движения, удерживая своих вомнов; он опасался еще более увеличить смятение и тесноту. Наконец, видя, что неприятель грозит разрезать его войско пополам и опасаясь утратить обозы, без которых дальнейшее движение войска, хотя и безопасно переведенного, невозможно, — Аннибал ударил на неприятеля с высот, и хотя силою натиска и поразил его, но за то и увеличил замешательство своих. Впрочем они тотчас же оправились от смущения, лишь только дороги были очищены от бежавших горцев. Таким образом остальное войско переведено не только безопасно, но даже среди глубокой тишины. Вслед за тем Аннибал овладел главным укреплением той страны и вокруг лежащими селами: захваченного здесь скота достало на продовольствие армии в продолжении трех дней. Не встречая более препятствий ни со стороны горцев, еще неопомнившихся от первого удара, ни самой местности, Аннибал в продолжении трех дней подвинулся несколько вперед.
34. Войско Аннибала пришло к жилищам другого многочисленного горного народа. Здесь Аннибал едва не сделался жертвою не открытой войны, но своих же собственных проделок коварства и скрытых засад. Старейшины народа, начальники укрепленных замков, приходят послами к Аннибалу; они говорят ему: «что несчастья других дают им спасительные урок испытать лучше дружбу Карфагенян, чем силу их оружия. А потому они беспрекословно исполнять его приказания: дадут съестных припасов и путеводителей; а в обеспечение верности сказанного слова — и заложников.» Аннибал сразу не поверил искренности их дружественных уверений, по и не отказал им, не желая из них сделать тотчас же открытых врагов; а отвечал им ласково, принял заложников и провиант, вынесенный на дорогу; но шел за данными путеводителями с соблюдением всех мер осторожности, по-видимому излишних в мирной стране. Впереди шли всадники и слоны; а за ними следовал Аннибал со всеми силами пехоты, тщательно осматривая и наблюдая все. Когда войско Карфагенское пришло в такое место, где дорога шла в теснине, над которою возвышались горы, то вдруг явились со всех сторон туземцы, скрытые в засаде, и спереди, и с тылу; они скалывали с гор огромные камни в неприятелей; сильные толпы дикарей загораживали им отступление. Пехота Карфагенская тотчас обратилась против них и, не будь тыл Карфагенской армии так хорошо обеспечен, поражение ее тут в теснинах было бы неминуемо. Несмотря на все это, опасность все еще была велика и Аннибал считал себя на краю гибели: пока он стоял в нерешимости — вводить ли пехоту в теснины и не знал как поступить (он прикрыл спокойное движете конницы, но что же могло ему обеспечить тыл?), вдруг горцы боковым движением, разорвав на двое Карфагенскую армию, стали на её пути, и Аннибал целую ночь должен был провести без конницы и обозов.
35. На другой день обе половины войска соединились, так как нападения дикарей были не так уже сильны, и прошли теснины, хотя и не без урона, но потеряв более вьючных животных, чем людей. С этого времени горцы нападали уже редко на Карфагенян и не открытою войною, а скорее как шайка разбойников. Они бросались то на передние, то на задние ряды неприятелей, смотря потому, как то позволяла благоприятная местность, или сами воины неприятельские частью зашед, а частью отстав слишком далеко, подавали к тому повод. Слоны, хотя и весьма медленно двигались вперед по узким дорогам, но служили лучшею защитою армии Карфагенской, которая двигалась за ними совершенно безопасно; неприятели, никогда не видав слонов, боялись и подойти близко к ним. На девятый день войско Аннибала достигло вершины Альпов через места, почти непроходимые и заблудившись нисколько раз, отчасти вследствие недобросовестности путеводителей, отчасти вследствие излишней подозрительности: не доверяя словам путеводителей, Карфагеняне не раз по догадке входили в долины, откуда должны были возвращаться назад. Два дня простояло Карфагенское войско на вершине Альпов, и это время дано для отдохновения воинам после военных трудов и усталости пути. Тут присоединились к войску некоторые вьючные животные, в горах были отставшие; они нашли дорогу по следам войска. Для перенесшего все возможные несчастья войска Карфагенского готовилось еще испытание: в ночь, к ужасу воинов, после заката Плеяд, выпал снег. С трудом и медленно, на рассвете дня, двинулось вперед войско Аннибала по местам, заваленным снегом; лица воинов отражали утомление и почти отчаяние. Аннибал, шедший впереди знамен, велел остановиться своим волнам на одном высоком мысе, откуда открывался вид на далекое пространство. Отсюда он показал воинам Италию и поля её, прилежащие к склону Альпов и орошаемые рекою Падом, причем сказал: «теперь взошли они на стены не только Италии, но и самого Рима. За тем путь их будет гладок и не затруднителен. Одной, а много двух побед, будет достаточно отдать в их руки оплот и столицу Италии.» Затем войско Карфагенян продолжало свое дальнейшее движение; уже сама враги не предпринимали против него ничего, кроме некоторых воровских попыток. Впрочем, спускаясь с Альпов, войско Аннибала должно было бороться еще с большими затруднениями, чем поднимаясь на них. Причина та, что склон Альпов к Италии короче и потому круче. Почти постоянно путь шел по местам крутым, узким и скользким. Трудно было воинам удержаться от падения, а еще труднее раз упавши сохранить равновесие; а потому кучами падали одни на других и вьючные животные и люди.
36. Наконец войско Карфагенское пришло к чрезвычайно крутому месту, где скалы возвышались до того отвесно, что едва воин совершенно налегке, хватаясь за тощие кусты и выдавшиеся в рассеянны коренья, мог спуститься вниз. Место было и без того крутое; а вследствие недавнего обвала, обнаружится неприступный обрыв, почти в тысячу футов вышины. Когда здесь всадники остановились, не видя возможности двигаться далее, Аннибал удивился, какая причина замедления и получил известие, что дорога оканчивается неприступною скалою, вследствие этого донесения, Аннибал отправился сам осматривать местность и удостоверился в его справедливости. Он пытался было сделать большой обход по местам для перехода, тоже весьма затруднительным и на которых никогда не была нога человеческая; но и здесь обнаружились препятствия непреодолимые. На старый снег напал новый не очень глубокий; сначала ноги шедших воинов удобно становились в мягкий и умеренной глубины снег; но когда он растаял от движения по нему такого множества людей и лошадей, то им стало далее невозможно двигаться по гладкому льду и воде, обнаружившейся от растаявшего сверху снега. Трудно было держаться на нем; нога не находила опоры на скользком льду тем более, что местность была поката; тщетно падавшие старались удержаться на руках и ногах; усилия их были бесполезны и они снова падали; не было ни кустиков, ни корней, за которые можно было бы удержаться падающим руками или упереться ногами; таким образом воины барахтались на скользкой поверхности льда в снегу, полуобратившемся в воду. Что касается до вьючных животных, то случалось часто, что и находившийся внизу снег не мог выдержать их тяжести и проламывался; в своих усилиях сохранить равновесие, эти животные, упираясь копытами, еще более ломали обледеневший снег, пока наконец вязли совершенно как в капкане в глубоком снегу, который только сверху покрыт был ледяною корою.
37. Наконец, после бесполезных попыток, в которых измучены были и люди и лошади, Аннибал стал лагерем на вершине горы. Расчистить место для лагеря — стоило больших трудов: нужно было разрыть и выбросить огромную массу снега. Потом воины были поведены срывать скалу, через которую только одну можно было пройти, вырубая каменья. Огромные деревья, находившиеся кругом, были срублены и свалены в кучу, образуя огромный костер дров. При сильном и благоприятном ветре воины зажгли этот костер и по раскаленному камню лили уксус, делая его таким образом мягче. Тогда воины железными орудиями сглаживают скалу, накалившуюся от огня, и в излучинах её выравнивают дорогу, склон которой позволял двигаться по ней не только лошадям, по и слонам. Четыре дня употреблено на работы около скалы, а между тем лошади почти издыхали от голоду. Вершины здесь почти вовсе обнажены от растительности, да если она и есть, то завалена снегом. Пониже есть долины и холмы, покатые к солнцу, поросшие лесом и орошенные ручьями, где труды человека, возделывать землю, уже вознаграждаются лучше. Здесь лошадей пустили на пастбища, и усталым людям дан трехдневный отдых. Отсюда войско Аннибала спустилось в ровные места, где самая природа страны роскошнее и мягче чем нравы жителей.
38. Таким образом наконец Аннибал достиг Италии, по мнению некоторых писателей, пятым месяцем по выходе из Нового Карфагена и пятнадцатым днем по достижении вершины Альпов. Писатели несогласны между собою в том, как велики силы, которые были у Аннибала с появлением его в Италии. Иные увеличивают их до ста тысяч пехоты и до двадцати тысяч пехоты и шести конницы. Скорее всех поверил бы я Л. Цинцию Алименту, который говорит, что он был в плену у Аннибала; но Алимент путается в числе войск, примешивая сюда Галлов и Лигуров. Он пишет, что с ними (а весьма вероятно мнение некоторых писателей, что к Аннибалу с его появлением в Италию стеклись со всех сторон подкрепления) Аннибал привел восемьдесят тысяч пехоты и десять тысяч конницы. Алимент присовокупляет, как слышанное им от самого Аннибала, что он после перехода через реку Родан, потерял тридцать шесть тысяч человек пехоты и страшное множество лошадей и других вьючных животных. Все писатели согласны в том, что Аннибал спустился в Италию из земли Тауринов, народа самого ближайшего к Галлии; тем удивительнее, что существует сомнение о том, где он перешел Альпы. Самое обыкновенное мнение, что Аннибал перешел Пеннинскими Альпами, от перехода Карфагенян будто бы и получившими свое наименование. Цэлий утверждает, что Аннибал перешел через Кремонские горы; но оба эти перехода привели бы его не к Тауринам, а через жилища горных Салассов к Галлам Либуям. И довольно невероятно, чтобы в то время этими местами было сообщение с Галлиею; притом места, прилегающие к Пеннинским Альпам, заняты народами полугерманского происхождения. Если же иные останавливаются на самом названии гор, то Верагры, живущие в них, ничего не знают о наименовании их от перехода Карфагенян; но называют эти горы от бога Пеннина, которому посвящена вершина их.
39. Весьма благоприятным обстоятельством к вмешательству Аннибала была, начавшаяся в то время, война у ближайшего к нему народа Тауринцев с Инсубрами. По Аннибал не мог подать помощь одной из двух сражающихся сторон и заставить свое войско взяться за оружие, которое только теперь могло среди отдохновения опомниться от претерпленных им зол. Сладок быль покой после отдохновения, изобилие во всем после недостатка, чистота после неопрятности; эта перемена не могла не подействовать на тела изнуренные и перенесшие столько страданий. По этой то причине консул П. Корнелий, пристав на судах к городу Пизе и приняв там новоизбранное войско от Манлия и Аттилия (оно еще не могло оправиться от потерпленных неудач) поспешил к реке Паду для того, чтобы напасть на войско Аннибала, пока оно еще не совсем оправилось и собралось с силами; но когда консул прибыл в Плаценцию, Аннибал уже снял лагерь. Так как Тауринцы добровольно не хотели вступить с ним в дружественный союз; то он открытою силою взял главный город Тауринов. Галлы, живущие по берегам Пада, не только из одного страха оружия Аннибала, но и по собственному побуждению, не замедлили бы пристать к нему, если бы не быстрое прибытие консула, которое до времени заставило их оставаться в покое. Аннибал двинулся из земли Тауринов, надеясь своим прибытием увлечь за собою остававшихся пока в нерешительности Галлов. Уже войска были почти в виду друг друга и сошлись два вождя, заочно проникнутые друг к другу уважением. Имя Аннибала пользовалось у Римлян большою известностью еще до падения Сагунта; а Аннибал уже потому был высокого мнения о Сципионе, что он изо всех найден достойнее быть ему противником. Притом самые события содействовали к тому, чтобы увеличить их выгодное друг о друг мнение: Сципион тем, что оставшись в Галлии поспешил на встречу Аннибалу, перешедшему в Италию; а Аннибал и смелою попыткою перейти Альпы и удачным ее исполнением. Сципион поспешил перейти Пад и, придвинув лагерь к берегам Тицина, сказал своим воинам, ободряя их, следующую речь, прежде чем вывел их на поле сражения.
40. «Воины, если бы я теперь выводил в поле то войско, которое со мною было в Галлии, то я не стал бы ничего говорить вам. Какая необходимость в убеждениях как для тех всадников, которые так блистательно поразили у реки Родана неприятельскую конницу, так и для тех легионов, с которыми я преследовал этого самого неприятеля, когда он бежал передо мною и вместо победы имел ясное признание неприятеля в его слабости, так как он удалился и не принял боя? Но теперь то войско, быв набрано для Испании, сражается под начальством брата моего Кн. Сципиона моим счастием там, где ему вести войну повелела воля сената и народа Римского. Я же сам добровольно явился на эту борьбу, чтобы вы имели консула вождем против Аннибала и Карфагенян; теперь мне, как новому полководцу, следует сказать несколько слов увещания моим новым воинам; надобно познакомить вас с родом предстоящей войны и с самим врагом, с которым вы будете иметь дело. Воины, вам надлежит сражаться с теми неприятелями, которых вы столько раз побеждали в первую войну, от которых вы в продолжении двадцати лет получали дань; трофеями победы над ними имеете вы Сардинию и Сицилию. Итак и в предстоящей борьбе и у вас и у них будет такое настроение духа, какое приличествует с вашей стороны победителям, а с их побежденным. И теперь Карфагенян влечет в бой не смелость, а необходимость. Неужели можно полагать, что неприятель, который отказался от боя, имея войско еще не тронутым, возымел более надежды на успех после того, как он, во время перехода через Альпы, потерял две части конницы и пехоты, и имеет теперь в строю менее людей, чем сколько потерял. Но может быть воины неприятельские, хотя и малочисленные, велики духом и силами телесными так, что трудно кому-либо им противостоять? Напротив это тени людей, едва сохранившие человеческий образ; они измождены голодом, холодом, всеми последствиями неопрятной и исполненной лишений жизни; они потеряли силы в борьбе с естественными препятствиями гористой природы Альпов, Притом члены их тела покрыты ранами, окоченели от стужи; нервы их сведены от холода; оружие притуплено и сломано, кони их обессилели и охромели. Вот с какою конницею, с какою пехотою предстоит вам иметь дело! Не войско вражеское видите вы перед собою, а бедные его остатки. Более всего опасаюсь я того — не подумали бы, что Альпы сокрушили мощь Аннибала, прежде чем вы довершили ее вашими мечами. Но может быть самим богам угодно было, без посредства человеческих сил, наказать и побороть народ и вождя — клятвопреступных нарушителей святости договоров; а нам, которые оскорблены первые после богов, они предоставили довершить их праведную месть.»
41. «Но боюсь я того — не подумал бы кто из вас того, что в душе думаю совсем другое. Мне возможно было с моим войском идти в назначенную мне провинцию Испанию, куда я было и отправился. Там имел бы я сотрудников и помощников как в делах совета, так и войны, брата моего, а врагом Аздрубала, менее чем Аннибал опасного, и войну пришлось бы вести конечно не столь тажкую. Но когда я плыл на судах вдоль берегов Галлии, услыхав о близости врага, вышел я на берег и, послав вперед конницу, придвинул свой лагерь к реке Родану. В сражении конницы, единственном, к какому представился благоприятный сличай, и поразил неприятеля. Не ног я сухим путем настигнуть неприятельскую пехоту, которая двинулась вперед с быстротою бегства; а потому я снова сел на суда и с возможною быстротою, не смотря на большое пространство земель и моря, которое надобно было пройти, встретил опять неприятеля у подошвы Альпов. И так посудите: случайно ли я наткнулся на этого страшного неприятеля, уклоняясь от боя с ним, или не нарочно ли по пятам я его нагнал, а теперь задираю его и вызываю на бой? Попробуем же теперь, не других ли Карфагенян после двадцатилетнего промежутка произвела земля? или они не те ли самые, с которыми мы сражались у Эгатских островов и которых вы выпустили из Эрикса, обложив их по двенадцати денариев с головы. Да и Аннибал этот точно ли хочет идти, как он сам на себя берет, по стонам Геркулеса, или не скорее ли он наследственный данник и раб Римского народа, по наследству от отца. Если бы преступление, совершенное в Сагунте, еще не вполне омрачило совесть Аннибала, не должен ли бы оно вспомнить если не то, как отечество его было побеждено; то, по крайней мере, предания его собственного семейства, вспомнил бы он отца своего и дружественный трактат, писанный рукою самого Амилькара. А он, по приказанию нашего консула, вывел гарнизон из Эрикса; он самый, кипя униженною гордостью, со сдавленною злобою, принял тяжкие условия, предложенные победителем Карфагенянам; он то, Амилькар, согласился уступить Сицилию и платить дань Римскому народу. А потому желал бы я, воины, чтобы вы теперь сражались не только, в том же расположении духа, в каком вы боретесь и с прочими врагами отечества; но и под влиянием гнева и раздражения: точно как бы видели собственных ваших рабов, обнаживших против вас меч. В нашей воле было всех неприятелей, осажденных в Эриксе, переморить самим страшным родом смерти — голодом. Могли мы с победоносным флотом переплыть в Африку и в продолжении немногих дней, почти без сопротивления разрушить до основания Карфаген. Но смиловались мы над мольбами Карфагенян и их простили, выпустили из облежания, заключили мир с побежденными; наконец мы взяли их под свою защиту, когда они были угрожаемы войною в Африке. За все за эти благодеяния, Карфагеняне, последуя за неистовым юношею, внесли воину в пределы отечества нашего. Теперь, должен я вам сказать к сожалению, борьба идет не о чести только, но и о спасении отечества, Не за Сицилию и Сардинию, как некогда, мы сражаемся, но за Италию. В тылу у нас не осталось ни войска, которое в случае, если мы будем побеждены, могло бы противоставить сопротивление неприятелю, ни Альпов, которые задержали бы движение врага и дали бы время собрать новые силы. Здесь, воины, мы должны стать так крепко, как бы мы сражались перед стенами Рима. Пусть каждый помнит, что оружием своим защищает не себя только, но жену и детей. Не ограничиваясь домашними заботами, пусть каждый имеет в памяти, что сюда обращено все внимание Сената и народа Римского. Наша сила и доблесть управит на будущее время судьбою этого города и Римского владычества.»
42. Так говорил Римский консул своим воинам. Аннибал счел лучшим действовать на своих воинов примерами, чем словами. Расположив в кружок свое войско, в середину велел привести связанных горцев, взятых в плен. Потом приказал Аннибал бросить к ногам их Галльское оружие и через переводчика спросить: кто из них желает вступить в единоборство, тот получит свободу и, в случае если останется победителем, оружие и коня? Все пленные до единого требовали оружия и дозволения сражаться. Нужно было бросить между ними жребий и каждый из пленных желал быть на этот раз счастливым избранником судьбы. Кому благоприятствовал жребии, тот, не помня себя от радости, с прыжками, обычными у этого народа, бросался на оружие и с жадностью хватал его. Во время происшедшей схватки таково было расположение умов и столько сражавшихся пленных, но и зрителей, — что и те, и другие не менее осыпали похвалами честную смерть, как и приветствовали торжество победителя.
43. После этих зрелищ, которые не могли не произвести впечатления на умы воинов, Аннибал велел им разойтись. Потом, созвав их на совещание, он — как говорят — сказал им следующее: «Воины, если в том же настроения духа будете вы рассматривать ваши собственные обстоятельства, с каким недавно смотрели вы на жребий других, то нет сомнения — победа наша. Не простое зрелище видели вы перед собою, но некоторым образом подобие вашего собственного положения. Да и вряд ли судьба не поставила вас в положение более затруднительнее, чем в каком были ваши пленные! И справа и слева два моря запирают вам путь, и ни одного нет у вас судна, на котором вы могли бы в случае нужды искать убежища. Впереди река Пад, обильнее водою и затруднительнее для перехода, чем Родан. В тылу у вас высятся Альпы, а их с трудом прошли вы еще со свежими и нетронутыми силами. Итак, воины, здесь, при первой встрече с неприятелем, остается вам или победить, или умереть. Да и та же судьба, которая посылает вас в бой, предлагает вам в случае победы такую великую награду, что большей люди не могут и просить себе у богов бессмертных. Если бы доблестью нашею мы успели только возвратить Сицилию и Сардинию, отнятые Римлянами у предков наших, то и это было бы уже достаточною для нас наградою. Но все, что Римляне стяжали и собрали вследствие длинного ряда побед, то все — и сами прежние владельцы — будет ваше. Итак, с помощью богов бессмертных беритесь за оружие, помышляя о столь богатой добыче. Довольно поныне скитались вы по обширным холмам Лузитании и Цельтиберии, преследуя стада тамошних жителей, скудную добычу, не представлявшую достаточного вознаграждения за столько перенесенных вами трудов и опасностей. Пора вам начать службу, в которой ждут вас наслаждения довольства и богатства; пора вам, после странствования через столько гор, рек и земель неприязненных народов стяжать награду, соразмерную с вашими трудами. Здесь судьба назначила вам конец лишениям и трудам; здесь, по окончании вами службы, готовит щедрую награду. И не смотрите, что война носит наименование великое, не думайте, чтобы победа стоила больших трудов и усилий. Часто и враг презренный дает отпор кровавый, а именитые цари и народы уступают первому усилию. Отнимите только грозу имени Римского и что же останется, что бы им дало право равняться с вами? Умолчу на этот раз ваши походы в продолжении двадцати лет с таким постоянным успехом. Сюда прибыли вы от столбов Геркулесовых, от берегов Океана и крайнего предела земель через земли сильнейших народов Испании и Галлии, везде увенчанные торжеством победы. Теперь должны вы сражаться с войском, недавно набранным, которое, в продолжении этого самого лета, было не раз разбито Галлами, находилось у них в облежании, незнакомо вождю, и его оно мало знает. Могу ли я себя, родившегося в начальнической палатке отца, славного полководца, себя, взросшего на войне, победителя Испании и Галлии, горных народов, живущих в Альпах, и что еще важнее — самих Альпов — поставить на одну доску с моим противником, едва шесть месяцев командующим воинами, изменившим своему войску? Если теперь ему показать оба войска Карфагенское и Римское, но без знамен, то поверьте, он не узнает, какого он начальник. Не маловажным, воины, обстоятельством считаю я то, что нет ни одного из вас, кто бы сам не раз был очевидцем совершенных мною военных подвигов, и кому я со своей стороны не мог бы указать время и место совершенных им славных деяний, которых я был зрителем и свидетелем. И так я выступаю на поле битвы с воинами, которые столько раз получали от меня и похвалы и награды; я более товарищ трудов ваших, чем вождь ваш против врагов, которые ни сами друг друга не знают и вождю неизвестны.»
44. «Куда ни обращаю глаза, везде вижу признаки доблести и мужества. Передо мною заслуженная пехота, передо мною регулярная в нерегулярная конница благороднейших народов. Здесь верные и сильные союзники, здесь Карфагеняне, которым предстоит сражаться и за отечество, и по внушению праведного негодования. Мы наносим войну, мы являемся в Италию с оружием, и тем смелее и храбрее будем сражаться, что нападающий всегда имеет преимущество присутствия духа и более надежды на успех, чем тот, кто вынужден обороняться. Притом не может не волновать ваш дух сознание претерпленного оскорбления и недостойного с вами поступка. Римляне требовали сначала выдачи меня, вождя вашего, на казнь, потом всех вас за то, что вы взяли Сагунт. Если бы попались мы им в руки, они погубили бы нас в страшных мучениях. Жестокосердый и надменный народ этот домогается все подобрать под свою власть. Он считает себя вправе предписать вам, с кем вам быть друзьями и с кем вести воину. Назначает он нам границами реки и горы, запрещая переходить их: а сам не соблюдает и тех, которые сам назначил. — «Не переходите Ибр, не имейте никакого дела с Сагунтинцами (говорит он вам).» — Но Сагунт у Ибра? — «Что за дело, не смей с места двигаться ни на шаг!» — Мало того, что он присвоил себе области Сицилию и Сардинию, издавна достояние Карфагена; теперь домогается он Испании. Отдайте и ее, перейдет в Африку. Да что я говорю? И на нее простер уже он руку: из двух нынешнего года консулов один назначен в Испанию, а другой в Африку. И так оставлено нам только то, что стяжим мы силою меча. Пусть те обнаруживают робость и отсутствие духа, для которых есть возврат назад, которым можно еще через безопасные места искать убежища в собственных землях. А вам надобно обнаружить крепость, достойную мужей; для вас не должно быть середины между победою и смертью. Победите, или если судьба изменит, ищите лучше смерти на поле битвы, чем сделаться добычею ее в постыдном бегстве. Если вы все так думаете, если таков образ мыслей всех вас, то повторяю — мы победим. Никогда еще боги бессмертные не внушали такого побуждения победить, сколько теперь внушили они нам!»
45. Такими убеждениями с обеих сторон умы воинов были воспламенены. Римляне построили мост на Тицине и в конце его сделали укрепление для его обороны. Аннибал, пока Римляне занималась этими работами, отправил Магарбала с отрядом Нумидов из пятисот всадников, опустошать земли союзников народа Римского. Он приказал строго — сколько возможно щадить Галлов и склонять их старейшин к возмущению. Римское войско, окончив мост, перешло в земли Инсубров и остановилось в пяти милях от Виктумул. Аннибал здесь стоял лагерем, тотчас отозвал он Магарбала и всадников и, не считая излишними для своих воинов еще слова ободрения и обещаний, позвал их к себе и обещал им великие награды, для того, чтобы они, в надежде на них, лучше сражались. «Даст он — так говорил он воинам — поля в Италии, Африке и Испании, где кто захочет, безо всяких повинностей как для получителя, так и для его посольства. Если кто вместо земли пожелает быть гражданином Карфагена, тотчас получить желаемое. А кто пожелает возвратиться домой, то он, Аннибал, постарается, чтобы ему нечего было завидовать прочим его землякам.» Рабам, которые последовали за господами в поход, Аннибал дал свободу, обязавшись возвратить их владельцам двух невольников вместо потерянного одного. Чтобы более придать веры своим обещаниям, Аннибал, держа в левой руке агнца, а в правой камень, молился Юпитеру и прочим богам, чтобы они, в случае если он нарушит слои обещания, предали его смерти так же, как он того агнца, которого держал в руке. После этого заклятия Аннибал разбил камнем голову животного. Тогда все воины, видя, что сами боги призваны в свидетели данных им обещаний, единодушно требуют сражения в тех мыслях, что всякое замедление боя только отсрочивает исполнение их задушевных надежд.
46. Со стороны Римлян. не было такого усердия к бою; притом же ужас их объял от некоторых чудесных явлений, случившихся в последнее время. Волк ворвался в лагерь и, разорвав несколько человек, сам ушел невредимо. Рой пчел сел на дереве, возвышавшемся над палаткою вождя. Исполнив нужные обряды. Сципион отправился к неприятельскому лагерю с конницею и легкими стрелками. Целью этого его движения было вблизи рассмотреть силы и число неприятелей. На встречу ему попадается Аннибал, вышедший с конницею для рекогносцировки местности. Сначала обе стороны друг друга не видали; потом густая пыль, означавшая движение такой массы людей и лошадей, дала знать о приближении неприятеля. С обеих сторон войско остановилось и приготовилось, к бою. Сципион поставил впереди стрелков и Галльских всадников; а Римлян и их союзников, все, что было самого надежного, в резерве. Аннибал составил центр из регулярной конницы, а Нумидскую поставил по флангам. При первых воинских кликах стрелки искали бегством спасения у резерва или второй линии. Сражение конницы несколько времени было упорное; но большое замешательство в Римской коннице производили попавшие туда пехотинцы; оно усиливалось еще вследствие того, что многие раненые упали с коней, а другие и сами соскочили, чтобы подать помощь своим там, где видели их крайность. Таким образом большая часть Римской конницы спешилась, когда Нумиды, стоявшие по флангам, обошли Римскую конницу и показались в тылу у нее. Тогда страх объял Римлян; но особенно увеличился он, когда консул был ранен; впрочем опасное его положение воздвигло ему защитника в его сыне, едва достигавшем возмужалости. Этот юноша был тот самый, которому судьба назначила привести к концу эту воину и который назван Африканским, вследствие знаменитой победы над Аннибалом и Карфагенянами. Стрелки предались совершенному бегству; на них первых ударили Нумиды. Но конница, приняв консула в середину, сжалась в кружок, защищая консула не только оружием, но и самыми телами своими и отступила в лагерь без торопливости и смятения. Цэлий приписывает какому-то рабу из Лигуров честь спасения консула; но я предпочел предоставить ее сыну; так утверждают большая часть историков и так гласит народная молва.
47. Таково было первое сражение Римлян с Аннибалом. Оно доказало, что конница Карфагенская превосходнее Римской и что вследствие этого открытые равнины между Падом и Альпами не благоприятны для военных действий Римлян. Таким образом консул в следующую же ночь велел воинам потихоньку собрать их вещи и, сняв лагерь, поспешил от берегов Тицина к Паду. Так как мост из паромов, наведенный на реке, не был еще уничтожен, то Сципион хотел поскорее, не будучи преследуем и тревожил неприятелем, перебраться на другую сторону. Римляне уже успели достигнуть Плаценции, когда Аннибал получил только достоверное сведение об их удалении с берегов Тицина. Впрочем, он успел захватить в плен до шестисот отсталых воинов, медленно занимавшихся отвязыванием от берега паромов, составлявших мост. По нем Аннибал не мог перейти реку: отвязанные от берега паромы были унесены течением воды. Цэлий пишет, будто Магон тотчас же переплыл реку с всадниками и Испанскою пехотою, а сам Аннибал несколько повыше перешел в брод реку Пад с остальным войском, поставив слонов в ряд по реке, чтобы ослабить быстроту течения. Но, кто знаком с этою рекою, вряд ли поверить словам Цэлия. Всадники не могли переплыть, сберегши коней и оружие, такую широкую и глубокую реку; даже и в том случае, если Испанская пехота и могла вся переправиться на мехах, наполненных воздухом. Притом, для отыскания бродов в реке Паде, надобно было делать большой обход, на который требовалось несколько дней. Гораздо более верю я тем писателям, которые говорят, что едва в продолжении двух дней нашли место, где можно было устроить мост на плотах. По мосту послан вперед Магон с легкою Испанскою конницею. Аннибала у берегов реки задержали несколько времени посольства Галльских народов; потом он переправил через реку остальное войско. А Магон, одним днем пути, с конницею достиг Плаценции, у которой стояла Римское войско. Спустя несколько дней, и Аннибал стал лагерем в шести милях от Плаценции, и на другой день, выстроив свое войско в виду неприятелей в боевом порядке, вызывал его на бои.
48. Следующая ночь ознаменована была побоищем в Римском лагере, причинившим более тревоги, чем действительной опасности. Две тысячи человек пехоты и двести всадников· из Галльского вспомогательного войска, умертвив караульных, бывших у ворот, перебежали к Аннибалу. Тот принял их весьма благосклонно, насулил им многого и распустил по домам, чтобы они своих земляков склонили в его пользу. Сципион — в бегстве части Галльского войска видел признак измены всех Галлов; он предвидел, что они, как бы зараженные бешенством, все бросятся к оружию. А потому в первую за тем ночь в четвертую стражу, несмотря на то, что сильно страдал от раны, он двинулся к реке Требии, соблюдая сколько возможно тишину, и расположился лагерем в местах гористых, где коннице неудобно было действовать. Впрочем тут не так хорошо, как у Тицина, удалось ему обмануть деятельность неприятеля. Аннибал отправил в погоню сначала Нумидов, а потом и всю конницу и сильно пострадал бы арьергард Римского войска; но, жадные добычи, Африканцы завернули в оставленный Римлянами лагерь, где они и обшарили все закоулки. Найденное ими там далеко не могло вознаградить их за потерянное время: они выпустили из рук неприятеля. Им осталось только любоваться, как Римляне по ту сторону Требии устраивали лагерь, и излить свою злобу на немногих отсталых, которых они захватили по сю сторону реки и умертвили. Сципион не мог долее переносить страданий раны, от дороги еще более раскрывшейся, и решился дожидаться прибытия другого консула (за которым, как он знал, послали в Сицилию, отзывая его оттуда); а потому, выбрав по сю сторону Требии самое выгодное для лагеря место, укрепил его. Неподалеку от него расположился и Аннибал. Возгордился он победою, одержанною в деле конницы; но, с другой стороны, озабочен был недостатком провианта (он шел по неприятельской земле и подвозов к нему ни откуда не было). Вследствие этого отправил он часть войска к селу Кластидию, в котором были большие запасы, собранные для Римского войска. Готовилось действовать силою; но измена доставила возможность обойтись без нее. И не за большие деньги, а именно за — четыреста золотых монет — был подкуплен начальник гарнизона Дазий Брундузинец; он передал Аннибалу Кластидию; пока войско Карфагенское стояло у Требии, оно довольствовалось провиантом оттуда. Что же касается до взятого в плен гарнизона, то против него со стороны неприятеля не принято было никаких мер жестокости для того, чтобы в начале распустить славу о его милосердии.
49. Между тем, как война на сухом пути остановилась у Требии, на море, орошающем берега Сицилии и острова, прилежащие к Италии, совершились события замечательные как по прибытии консула Семпрония, так еще и до его приезда. Двадцать судов Карфагенских о пяти рядах весел с тысячью воинов были отправлены опустошать берега Италии. Девять судов двинулись к Липарским островам, девять к острову Вулкана, а три силою течения были унесены в пролив. Их увидали из Мессаны, и царь Сиракузский Гиерон, находившийся в то время в Мессане (он дожидался там прибытия Римского консула), послал для поимки их двенадцать кораблей. Они взяли неприятельские суда без сопротивления и привели в Мессанский порт. От пленных узнали, что кроме той эскадры, к которой они принадлежали, состоящей из двадцати судов, отправленной к берегам Италии, еще тридцать пять судов о пяти рядах весел идут к берегам Сицилии с целью возбудить к восстанию прежних союзников, и имеют с виду особенно захватить Лилибей; что вероятно та же буря, от которой они сами пострадали, держит их у Эгатских островов. Лишь только узнали это, то царь предписал претору М. Эмилию, которому принадлежало управление Сицилиею, чтобы он принял меры к сильнейшей защите Лилибея. Немедленно претор разослал по всем городам особых чиновников для принятия мер предосторожности; все внимание его обращено было преимущественно на защиту Лилибея. Кроме того дан приказ матросам, чтобы они взяли на суда вареной пищи на десять дней, и чтобы они по первому знаку готовы были садиться на суда; а по всему берегу расставлены караулы — наблюдать за неприятельским флотом в случае, если бы он приблизился. Карфагеняне нарочно замедляли ход судов, чтобы пристать к Лилибею до наступления дня; однако приближение их заметили: и ночь была лунная, и плыли они под всеми парусами. Тотчас караулы дали знать об этом. В город закричали к оружию, и войны стали садиться на суда: одни стали на стенах и у ворот, а другие сели на суда. Карфагеняне, видя, что приняты меры к их встрече, до рассвета держались вдали от пристани, спускали в это время паруса и готовились к бою. На рассвете они удалились в открытое море, чтобы иметь более свободы в движениях в предстоящем бою, и дать возможность неприятельским судам выйти из пристани. Римляне со своей стороны не отказывались от боя; они обнадежены были и славными воспоминаниями, с этим местом сопряженными, а равно полагались на многочисленность и храбрость воинов.
50. Когда оба флота сошлись в открытом море, то Римляне старались вблизи затеять сражение и бороться с неприятелем борт о борт. А Карфагеняне лавировали своими судами, стараясь выиграть искусством, а не силою; они хотели спорить эволюциями судов, а не корабль с кораблем и человек с человеком. Много имели они на судах матросов, но мало воинов, и когда судно сцеплялось с неприятельским, то число сражавшихся на них воинов было далеко неодинаково. Когда Римляне заметили свое превосходство числа, то они ободрились, а Карфагеняне упали духом. В самое непродолжительное время окружены семь судов Карфагенских; а остальные пустились бежать. Вместе с судами захвачены в плен тысячу восемьсот воинов и матросов; в числе их трое Карфагенян знатных фамилий. Флот Римский не потерпел никакого вреда; только одно судно было пробито, да и то благополучно ввели его в порт. Уже после этого сражения, консул Тиб. Семпроний прибыл в Мессану, где еще не знали об одержанной победе. Когда консул входил в пристань, то царь Гиерон повел ему на встречу украшенный флот: перешед со своего корабля на преторский, Гиерон поздравлял консула с благополучным прибытием и желал ему счастия и успеха в Сицилии; изложил он ему положение острова и покушения на него Карфагенян; обещал со своей стороны, что и остарев он будет таким, же верным и усердным помощником Римлян, каким был в первую войну, когда еще был в молодости. Охотно обещал он легионам консула и матросам его флота провиант и одежды. Велика опасность — говорил он консулу — Лилибея и других приморских городов и там не без людей, с нетерпением ожидающих перемен. Вследствие этого, консул решился немедленно двинуться к Лилибею с флотом; его сопровождал и царь со своими судами. На дороге они узнали сражение, происшедшее у Лилибея, поражение неприятельского флота и взятие в плен его судов.
51. Из Лилибея консул отпустил Гиерона с его флотом, а сам, оставив претора оберегать приморье Сицилии, перешел на остров Мелиту, находившийся во власти Карфагенян. По прибытии консула ему передан и город и остров; здесь взяты в плен Гамилькар, сын Гистона, начальник гарнизона и почти две тысячи человек воинов. По прошествии нескольких дней, консул возвратился в Лилибей, и пленные были здесь проданы консулом и претором с молотка за исключением только тех из них, которые отличались особенно знатностью рода. Обезопасив достаточно Сицилию с этой стороны, консул отправился к островам Вулкана, где по слухам находился Карфагенский флот; но около этих островов не нашли и следа неприятеля. Уже он двинулся опустошать берега Италии и разорив окрестности Вибона, привел в ужас самый Рим. Когда консул возвращался к берегам Сицилии, тут он получил известие о высадке неприятелей около Вибона и вместе вручены ему письма из сената, которыми извещала его о прибытии Аннибала в Италию, и вместе предписывалось ему, чтобы он тотчас же спешил на помощь товарищу. Среди стольких забот, консул тотчас посадил войско на суда и послал его по Верхнему морю в Аримин; легату Сек. Помпонию велел с двадцатью пятью судами прикрывать от неприятельских набегов окрестности Вибона и вообще берега Италии. Для М. Эмилия претора консул составил флот из пятидесяти судов; а сам, устроив дела Сицилии, отправился в Аримин с десятью судами вдоль берегов Италии. По прибытии туда, он немедленно двинулся с войском к берегам Требии, где и соединился с товарищем.
52. Таким образом оба консула со всеми силами Рима были противоставлены Аннибалу. Ясно было, что или этих войск достаточно будет для защиты Римского могущества, или что уже нет надежды на спасение. Впрочем один консул, под влиянием конного дела, в котором участвовал и раны им полученной, предпочитал тянуть дело вдаль. Но другой консул, еще свежий духом, не испытав неудач, не соглашался ни на какую отсрочку. Тогда Галлы жили по землям между реками Падом и Требиею. В этой борьбе двух сильных народов они старались держать нейтралитет и задобрить в свою пользу того, кто будет победителем. Римляне равнодушно смотрели на это двоедушие Галлов, довольные и тем, что они явно не действуют против них, но Аннибал сильно негодовал на Галлов, говоря, что он по их призыву прошел возвратить им свободу. Под влиянием этого раздражения и вместе желая доставить своим воинам добычу, Аннибал послал отряд из двух тысяч человек пехоты и тысячи конницы, по большой части Нумидов, по были там и Галлы, опустошать земли до берегов Пада. Доведенные до крайности Галлы — дотоле не хотевшие пристать ни к одной из враждующих сторон, стали умолять о защите Римлян, надеясь видеть в них мстителей за сделанные их притеснения: они отправили послов к консулу, прося их защитить их землю, подвергшуюся опустошениям за верность их Римлянам. Корнелию и самое обстоятельство и самое время казались неблагоприятными, чтобы действовать в пользу Галлов: подозрительны казались ему уверения в верности этого народа после многих его вероломств и особенно (если прежнее забылось за давность времени) после недавней коварной измены Бойев. А Семпроний был противного мнения: он говорил, что лучшим побуждением удержать союзников в верности будет — оказать деятельную защиту тем из них, которые в ней нуждаются. Несмотря на нерешительность товарища Семпроний тотчас отправил на ту сторону Требии для защиты Галльских земель всю свою конницу и тысячу легких стрелков. Они напали на неприятелей рассеявшихся, обремененных добычею и не ожидавших нападения, привели их в ужас и смятение и произвели между ними страшное побоище, преследуя до самого лагеря и передовых постов неприятельских. Будучи отражены неприятелем, высыпавшим из лагеря в большом числе, Римляне отступили было, но, получив подкрепление, возобновили бой. Он продолжался с переменным счастием, и хотя обе стороны разошлись с равною потерею, но Римляне считали себя вправе считать успех на своей сторон.
53. Никто не был так доволен и никто так не возгордился успехом, как сам консул; с восхищением твердил он: «что в том же самом роде оружия имел перевес над неприятелем, которым побежден товарищ его другой консул, что он ободрил воинов и возвратил им доверие к собственным силам; что изо всего войска только товарищ его откладывает минуту решительного боя; более болезненный духом, чем телом, товарищ его, вследствие страданий от раны не может равнодушно слышать только о сражении и об оружии. Но нельзя же всем состариться духом вместе с больным. К чему откладывать далее бой и бесполезно тратить время. Нечего ждать третьего консула и третьей армии! Карфагеняне разбили свои палатки на полях Италии и почти в виду Рима. Дело идет уже не о Сицилии и Сардинии, не о притязаниях на Испанию по сю сторону Ибра; но неприятель вытесняет Римлян из земли, родового достояния их предков, земля, на которой они родились. Как бы восстенали от негодования отцы наши, привыкшие сражаться около стен Карфагена, если бы они видели, что их потомки в страхе заперлись в лагере в центре Италии, имея двух консулов и две соединенные армии; что все земли между Альпами и подошвою Апеннин сделались достоянием Карфагенян.» Такие речи твердил он у ложа больного товарища и в преторской палатке, как бы волнуя умы воинов. Подстрекала его и близость выборов, опасение, как бы ведение войны не досталось будущим консулам, и желание стяжать славу победы одному себе, по случаю болезни товарища, присвоить славу победы. Таким образом, несмотря на противоречие товарища, Семпроний велел воинам готовиться к бою в самом непродолжительном времени. Аннибал очень хорошо понимал, какой образ действия самый выгодный для неприятеля, и никак не ожидал со стороны консулов какого-либо опрометчивого и неблагоразумного поступка. Но зная характер консула Семпрония по слуху прежде, он имел случай узнать его в на деле: он видел его горячность и нетерпеливость и догадывался, что вследствие удачного дела с отрядом его войска, посланным для грабежа, он сделался еще самонадеяннее. Аннибал решился не пропускать благоприятного случая действовать. Особенно заставляли его спешить благоприятные для него обстоятельства: пока еще и войско неприятельское было не обучено; лучший Римский полководец не мог действовать вследствие полученной раны; притом умы Галлов, составлявших значительную часть его войска, были еще настроены к войне; а это такой народ, что он падает духом по мере того, как время тянется и далее уходит он от родины. Таковы были его расчеты и соображения по поводу приближавшегося времени сражения, и он хотел ускорить его по возможности. Галльские шпионы (они преимущественно были из этого народа, возбуждая менее подозрений, так как Галлы находились в обоих враждующих войсках) донесли Аннибалу, что Римляне готовы к бою; а потому он стал отыскивать место благоприятное для военной засады.
54·. Между враждебными станами протекал в крутых и обрывистых берегах ручей; берега его заросли густыми болотными травами и разными кустарниками, представляя место совершенно дикое. Аннибал осмотрел это место сам и нашел, что и конницу тут можно спрятать. Обратясь к брату своему Магону, он сказал: «вот место, где тебе придется дожидаться неприятеля. Выбери же изо всей конницы и пехоты по сотне лучших воинов и явись ко мне с ними в первую стражу ночи; а теперь время дать отдых утомленным членам.» Затем он отпустил брата; тот в назначенное ему время явился с отборными воинами; ему сказал Аннибал: «вижу цвет войска; но, чтобы сила ваша соответствовала мужеству, пусть каждый из вас, воины, выберет в рядах пеших и конных по девяти товарищей из каждого рода войска. Магон покажет вам место, где вам нужно будет сидеть в засаде. Вы будете иметь дело с неприятелем, которому воинские хитрости подобного рода мало знакомы.» Отправив таким образом с Магоном тысячу человек пехоты, тысячу человек конницы, Аннибал на рассвете приказал Нумидским всадникам перейти через Требию, подскакать к лагерным воротам неприятеля и его аванпостам и стрелять по ним, вызывая на бой Римлян; а когда завяжется дело, то Нумиды должны медленно отступать и завлечь неприятеля по ту сторону Требии. Таковы были приказания, отданные Нумидам. Прочим вождям пешим и конным было предписано, чтобы они дали между тем своим воинам позавтракать; а воины должны быт совершенно вооружены, и лошади у них оседланы, а они сами готовы идти в бой по первому сигналу. Семпроний, услыхав о тревоге, произведенной Нумидами, вывел, горя желанием боя, к назначенному им еще прежде месту сначала всю конницу, на которую больше всего надеялся, потом шесть тысяч пехоты, а наконец и всю армию. Время было ненастное и день холодный, какие часто бывают в стране между Альпами и Апеннинами, где климат суров от множества рек и болот. И люди и кони у римлян выведены были поспешно; ни пищи они не приняли, и никаких мер к защите от холода, силу которого они не замедлили тотчас же почувствовать; а по мере приближения к реке сырость и холод проникали их все более и более; а когда воины, преследуя отступавших Нумидов, по грудь вошли в реку, в которой вода прибыла от шедшего ночью дождя, то у них совершенно закоченели все члены, так что с трудом руки их могли держать оружие. Притом, по мере того как время шло, Римские воины стали чувствовать необходимость пищи.
55. Между тем воины Аннибала развели огни перед палатками, растирали члены деревянным маслом, которое нарочно ни роздали, и на досуге насыщались пищею. Получив известие, что неприятель перешел по сю сторону реки, воины, бодрые и свежие духом и телом, взялись за оружие и выступили в поле. Балеарцев и легкие войска, числом около 8 тысяч, Аннибал ставит в первой линии; за тем расположена была вся масса тяжелой пехоты; по флангам было рассыпано десять тысяч конницы и расставлены слоны. Когда Римские всадники, в беспорядке преследовавшие Нумидов, вдруг встретили от них сильное сопротивление, то консул дал им знак к отбою и принял их в ряды пехоты. Римлян было восемнадцать тысяч и двадцать тысяч союзников Латинского племени, кроме того вспомогательное войско Ценоманов, единственного Галльского народа, остававшегося верным Римлянам. Таковы были силы обеих сторон, здесь сразившиеся. Бой начался Балеарцами. Так как легковооруженные войска Карфагенян были сильно теснимы Римскими легионами, то их и отвели на фланги. Не под силу стало тогда Римской коннице: с трудом четыре тысячи утомленных Римских всадников отбивались от нападений свежей Карфагенской конницы, состоявшей из десяти тысяч человек, так они были завалены градом стрел, пущенных Балеарцами. Много содействовали расстройству Римской конницы и слоны, прикрывавшие фланги: лошади бились испуганные как непривычным для них видом этих животных, так и распространявшимся от них запахом. С равным присутствием духа воины обеих враждующих сторон вступили в дело, но не одинаково соответствовали у них силы тела силам духа. Карфагеняне выступили на поле сражения после отдыха и завтрака; а Римляне бились натощак утомленные и коченея от холода. Но и тут имей дело они с одною пехотою, они бы сопротивлялись с успехом. Между тем, с поражением Римской конницы, и Балеарцы с боков стреляли по Римской пехоте и слоны врезались в самую её середину, а Магон с отрядом, бывшие в засаде, пропустив мимо себя неприятеля, ни о чем недогадывавшегося, вдруг явились в тылу его к великому его ужасу и смятению. Впрочем, несмотря на столько, со всех сторон грозивших, бед, пехота Римская все еще стояла неподвижно; особенно неожиданное сопротивление встретили слоны. — Нарочно посланные легковооруженные воины поражали их дротиками и когда слоны оборачивали тыл, они кололи их под хвост, где у них самое нежное место, копьями; 56. и таким образом заставляли их рассвирепевших обращаться опять к неприятелю. Аннибал, видя это, велел гнать слонов из центра на крайнее левое крыло против вспомогательного войска Галлов. Здесь слоны не замедлили обратить все в бегство. С ужасом увидели Римляне, что последняя их надежда — союзники оставили поле битвы. Тогда они стеснились в кружок и, в числе почти десяти тысяч, пробились сквозь ряды Африканцев и Галлов, служивших им подкреплением, с большим уроном для неприятелей. Так как путь в лагерь загорожен был рекою и дождь не давал возможности Римлянам видеть, где помощь их нужнее, то они прямо двинулись к Плаценции. И по другим направлениям шайки беглецов проложили себе путь в разные стороны: те, которые бросилось к реке, частью утонули в её пучинах, частью были убиты неприятельскими воинами, пока не решались идти в воду. Рассеявшиеся по полям воины шли по следам отступавшего войска и достигли Плаценции. Другие, видя нерешительность неприятеля, смело вошли в реку и достигли лагеря. Дождь пополам со снегом и невыносимый холод были пагубны для многих воинов и вьючных животных; а слоны погибли почти все до одного. Карфагеняне преследовали бегущих до реки Требии: до того они окоченели от стужи, возвращаясь в лагерь, что и не чувствовали радости от одержанной ими победы. В следующую ночь Римское прикрытие, находившееся в лагере, и большая часть воинов, уцелевших от битвы, на паромах переправились через Требию; а Карфагеняне или действительно не слыхали их движения вследствие шума падавшего дождя или и не хотели замечать, выбившись из сил от усталости и полученных в бою ран. При совершенном бездействии со стороны Карфагенян, войско Римское переведено консулом Сципионом, среди глубокой тишины, в Плаценцию; а оттуда по реке Паду переправлено в Кремону для того, чтобы не обременять одну колонию зимними квартирами двух армий.
57. Известие об этом поражении произвело в Риме такой ужас, что жители его уже думали видели неприятеля перед его воротами; да и не было, по их мнению, надежды отразить неприятеля, или даже оказать ему сопротивление. «На каких новых вождей надеяться или каких новых подкреплений ждать — так думали они — когда сначала под Тицином побежден один консул; потом вызван и другой из Сицилии, но и оба консула, и оба консульские войска претерпели поражение.» Между тем как умы граждан волновались такого рода опасениями, прибыл консул Семпроний с большою опасностью сквозь многочисленные разъезды неприятельской конницы, рассеявшейся для грабежа. В этом случае он рассчитывал более на свою смелость, чем на благоразумие или надежду отбиться от неприятеля в случае, если бы тот на него наткнулся. Семпроний исполнил то, что было в ту минуту самим нужным, а именно председательствовал на консульских выборах, и потом возвратился на зимние квартиры армии. Вновь избраны консулы Кн. Сервилий и К. Фламиний. Впрочем Римское войско и на зимних квартирах было тревожимо неприятелем: везде скитались Нумидские всадники, а по местам для них недоступным Цельтиберийцы в Лузитанцы. Таким образом для Римского войска подвозы провианта со всех сторон были отрезаны, за исключением водою по реке Паду. Недалеко от Плаценции было базарное местечко; оно было обнесено сильными укреплениями и имело значительный гарнизон. Аннибал с конницею и легкою пехотою двинулся к этому местечку с целью взять его нечаянным приступом. Имея главную надежду успеха на скрытность своего предприятия, Аннибал напал ночью, но не обманул бдительность сторожей. Такой вдруг поднялся крик, что его слышно было и в Плаценции. А вследствие этого, на рассвете явился консул с конницею, приказав за собою следовать пехоте, выстроившись в форме карре. Пока завязалось дело между конницами: в нем ранен был сам Аннибал; войско его вследствие этого прошло в расстройство, и гарнизон местечка отбился с блистательным успехом. Несколько дней Карфагенское войско посвятило отдохновению; но Аннибал, как только почувствовал облегчение от своей раны, решился идти осаждать Виктумвию; местечко это укреплено было Римлянами по случау войны с Галлами; сюда стеклись во множестве селиться люди разных соседних племен; в то время, вследствие неприятельских набегов бросив свои поля, стеклось туда множество окольных жителей. Они, надеясь на свою многочисленность и ободренные дошедшим к ним слухом о блистательной защите гарнизоном местечка у Плаценции, схватив оружие, двинулись на встречу Аннибала. Это была скорее толпа, чем правильный военный строй. Результат происшедшего сражения не мог быть сомнителен: с одной стороны была нестройная толпа поселян, с другой войско, уверенное в вожде и ему хорошо известное; а потому малочисленный отряд Аннибала обратил в совершенное бегство войско неприятельское, состоявшее тысяч из тридцати пяти человек. На другой день город сдался и принял Карфагенский гарнизон: жителям велено выдать оружие, и когда они это сделали, то Аннибал дал знак своим воинам, чтобы они разграбили город, как бы взятый силою. Невозможно описать подробно бедствия, постигшего несчастный город: одним словом, все, что может придумать жестокость, своеволие и разгул самих диких страстей человека, все это испытали бедные жителя от неистовых победителей. Таковы то были походы Аннибала в продолжении зимы.
58. На непродолжительное время, пока были самые сильные холода, воинам своим Аннибал позволил отдохнуть. С первыми и еще неверными признаками весны, он выступил с зимних квартир и повел войско в Этрурию, намереваясь тамошние народы склонить на свою сторону, как он поступил с Галлами и с Лигурами, или добровольно или силою. Когда Карфагенское войско стало переходить через Апеннины, то сделалась такая страшная непогода, что ничего подобного не было даже в неприступных Альпах. Дождь пополам со снегом бил воинов в самое лицо до того, что они должны были, выпустив оружие из рук, стараться всеми силами, как бы не сбило их с ног и не увлекло в пропасти порывами ветра. Они не позволяли перевести дыхание; воины должны были сесть спиною к ветру. Страшные удары грома потрясали воздух, и ослепительная молния следовала за оглушительным треском; ужас объял воинов. Потом полился сильный дождь, а ветер все усиливался, так что необходимость вынудила Карфагенян стать лагерем там, где застал дождь. Тут велики были труды, ожидавшие воинов; они не могли ни развернуть палаток, а которые и поставлены были, ни укрепить столбов; а которые и поставлены были, то делались жертвою сильных порывов ветра. Притом дождь, вследствие стужи, господствовавшей на вершине горного хребта, обратился в град, упавший в таком количестве, что воины, бросив все, спешила укрыться под палатками, скорее завалившими, чем закрывшими их. В довершение сделалась такая сильная стужа, что если живое существо из валявшихся в беспорядке людей и вьючных животных пыталось приподняться, то оно падало опять, так как все члены окоченели от стужи. Потом, когда мало-помалу от движения согревшаяся кровь снова обращалась по членам и возвращала им гибкость, то местами развели огни и более слабые прибегали к помощи тех, которые еще сохранили силы. Два дня пробыли Карфагеняне в этом месте, как бы в осаде. Много людей погибло здесь, а равно и много вьючных животных; из слонов, оставшихся после сражения при Требии, пало семь.
59. Спустясь назад с Апеннин, Аннибал снова двинулся к Плаценции и, прошед десять миль, остановился лагерем. На другой день он вывел в поле против неприятеля двенадцать тысяч пехоты и пять конницы. Да и Семпроний консул (уже возвратившийся из Рима) не отказывался принять бой: в этот день между обоими лагерями было расстояния три мили. На другой день произошел бой; с обеих сторон усердие воинов было велико, но не равным успехом увенчалось оно. При первой стычке Римляне имели такой явный перевес, что не только сбили противников с поля, но и преследовали бегущих неприятелей до самого лагеря, на который было и напали. Аннибал, прикрыв окопы и ворота самыми необходимыми силами, остальную массу войска принял внутрь лагеря, приказав воинам, по первому сигналу, быть готовыми сделать вылазку. Был уже почти девятый час дня, и Римляне утомились от бесполезных покушений на лагерь; вследствие чего вождь их велел ударить отбой, удостоверяв, что нет никакой возможности взять неприятельский лагерь. Тут-то Аннибал, видя, что бой ослабел и неприятель отступает, выпустил конницу с двух сторон с целью взять во фланг отступавших Римлян; а сам с массою пехоты бросился из средних ворот лагеря. Произошел бой отчаянный, и резня была бы с обеих сторон страшная, если бы время дня было ранее; а то наступление ночи развело противников жаждавших боя. Таким образом потеря с обеих сторон не соответствовала напряжению сил, с каким он было встретились; потеря с обеих сторон была почти равная и успех нерешительный. И с той, и с другой стороны пало по шестисот человек пеших, а всадников в половину. Впрочем потеря Римлян была чувствительнее; они недосчитались нескольких человек всаднического сословия, пяти военных трибунов и трех префектов союзного войска. После этого сражения Аннибал удалился в землю Лигуров, а Семпроний в Луку. Лигуры, в залог своей верности и для того, чтобы упрочить союз с Карфагенянами, передали ему захваченных ими изменою в плен двух квесторов Римских, К. Фульвия и Л. Лукреция, с двумя военными трибунами и пятью лицами всаднического сословия (почти все они были дети сенаторов).
60. Между тем, как эти события происходили в Италии, Кн. Корнелий Сципион, посланный в Испанию с флотом и войском, отправился от устьев Родаиа и, миновав водою Пиренеи, пристал с флотом у Эмпорий. Высадив здесь войско, он напал с Лацетан и в короткое время все народы по сю сторону Ибера привлек на сторону Римлян, частью обновив старинные дружественные отношения, частью завязав новые. Молва о кротости Римского военачальника пронеслась не только у народов, живших по берегу моря, но и проникла к народам более грубым, живущим внутри страны и в горах. Не только успел Сципион склонить их к миру, но и к наступательному союзу: они доставили ему несколько силных вспомогательных когорт. По сю сторону Ибера от Карфагенян начальствовал Ганнон; его Аннибал оставил здесь для удержания в повиновении народов, живущих между Ибером и Пиренеями. Ганнон, видя общее отпадение и желая предупредить его, счел нужным действовать и, став лагерем в виду Римлян, вывел войско в поле. Сципион со своей стороны не имел причин откладывать бой; он знал, что ему придется скоро иметь дело с Ганноном и Аздрубалом вместе и предпочитал иметь дело лучше с каждым порознь, чем вдруг с обоими. Бой не был упорный: шесть тысяч Карфагенян пало на поле сражения, а две тысячи с гарнизоном, находившимся в лагере, захвачены в плен. Лагерь взят приступом, и сам главный вождь неприятеля и много знатных, лиц достались в руки победителя. Город Сциссис, находившийся не далеко от Карфагенского лагеря, также взят приступом Римлянами. Впрочем добыча, найденная в городе, оказалась незначительная: то была бедная утварь дикарей и малоценные рабы. За то воины Римские обогатились добычею, которая им досталась в неприятельском лагере: здесь найдены не только вещи побежденного войска, но и того, которое под начальством Аннибала сражалось в Италии: воины Аннибала, отправляясь в дальний поход, всю свою собственность поценнее, опасаясь затруднить себя ею на пути, оставили по ту сторону Пиреней.
61. Аздрубал не знал еще об этом поражении своих и потому, спеша на встречу Римлян, перешел Ибр с восемью тысячами человек пехоты и тысячью всадников. Но когда Аздрубал узнал о победе, одержанной Сципионом и о взятия города Сциссиса, и Ганнонова лагеря, то он повернул к берегу моря. Здесь, недалеко от Тарраконы, нашел он толпы матросов и воинов, сошедших с кораблей и рассеявшихся на полям (как обыкновенно случается, самый недавний успех заставил пренебречь обыкновенными мерами осторожности). Пустив на них свою конницу, он обратил их в бегство к их судам; а много из них и пало. Впрочем Аздрубал опасался оставаться здесь долго (его тревожила мысль, как бы его тут не застал Сципион) и поспешил удалиться за Ибр. Сципиои, но первому известию о движении неприятеля, поспешно двинулся с войском, но не застал неприятелей, а, наказав префектов некоторых судов и оставив порядочный гарнизон в Тарраконе, возвратился с флотом в Эмнорий. Лишь только удалялся Аздрубал, Сципион опять явился по сю сторону Ибра. Он склонил на свою сторону Илергетов, несмотря на то, что они Сципиону дали заложников, и с молодежно этого народа опустошил поля тех народов, которые оставались верными союзниками Римлян. Услыхав, что Сципион выступил с зимних квартир, Аздрубал снова удалился на ту сторону Ибра. А Сципиои, мстя Илергетам, которые брошены были на произвол судьбы тем, кто их склонил к восстанию, загнал их всех в Атанагию, главный город этого народа, и осадил их там. Илергеты через несколько дней покорились совершенно; Сципион взял с них более прежнего заложников и наказал денежною пенею. Потом он двинулся против Авзетанов, народа, живущего у Ибера, также союзного Карфагенянам и осадил их город. Лацетаны, их соседи, спешили было на помощь осажденным и ночью уже готовились войти в город, когда попали в засаду, устроенную для них Римлянами. До двадцати тысяч человек потеряли они убитыми и почти все без оружия вынуждены были, рассеявшись по полям, искать убежища в своих жилищах. Главная надежда осажденных была на суровую зиму, препятствовавшую действовать осаждающим. Тридцать дней продолжалась осада, и в продолжении всего этого времени редко когда на земле было снегу менее четырех футов глубины; но с другой стороны осадные машины и террасы Римлян, покрытые снегом, были ими защищены от огня, который не раз бросали в них осажденные. Наконец когда Амузит, главный начальник Авзетан, ушел из города к Аздрубалу, то жители его покорились Сципиону, заплатив ему пени двадцать талантов серебра. За тем он возвратился на зимние квартиры в Тарракону.
62. В течение этой зимы в Риме и его окрестностях совершилось много чудесных явлений; а может быть, так как умы были настроены к суеверным опасениям, то с жадностью ловили они подобные слухи и охотно им верили. Между прочим говорили, что на рынке, где продастся зелень, новорожденный ребенок свободного происхождения закричал: триумф; а на рынке, где продаются быки, один из них сам собою взобрался на третий этаж и, испуганный криками жителей, бросился оттуда вниз; что на небе горели изображения кораблей; что в храм Надежды, что на Зеленном рынке, ударил гром; что в Ланувие копье пришло в движение; что там же ворон влетел в храм Юноны и сел на самый пульвинар богини; что в Амитернском поле видели подобия людей, одетых в белые одежды; впрочем, эти привидения не подходили ни к кому близко; что в Пицене шел каменный дождь; что в Цэрах жеребья повытянулись, и что в Галлии волк утащил у караульного солдата меч из ножен. Относительно прочих чудесных явлений децемвирам повелено посоветоваться со священными книгами; что же касается до каменного дождя, случившегося в Пицене, то сделано распоряжение о девятидневном жертвоприношении; в искупительных обрядах приняли участие все почти граждане. Прежде всего город очищен и принесены жертвы первоклассным богам по установлению. В Ланувии в храм Юноны внесешь дар — сорок фунтов золота. В Авентине освящено медное изображение Юноны, приношение Римских женщин. В Цэрах, где жеребья повытянулись, велено сделать лектистерний, а в Альгиде отслужить молебствие Счастию; в Риме сделан лектистерний — Юности и особенное молебствие Геркулесу, а всенародное отправлено около всех пульвинарий. Гению принесены пять больших жертв; а претору К. Атилию Серрану велено дать обеты в том случае, если в продолжении десяти лет отечество останется в том же положении. Эти искупительные обряды и обеты, сделанные по указанию Сивиллиных книг, успокоили несколько умы, которые были тревожимы суеверными опасениями.
63. Фламиний, один из вновь выбранных консулов, которому досталась по жребию легионы, зимовавшие в Плаценции, отправил приказ к консулу и частное письмо, в котором назначил ему в Мартовских идах войска привести к Аримину, и стать там лагерем. Фламиний, помня свои давнишние неприятности с Сенатом, намеревался принять консульство в провинции. Он не мог забыть своих споров с сословием патрициев, которые он имел с ними сначала в должности трибуна народного, а потом и в бытность консулом, по поводу неправильного будто бы избрания и по поводу отказа в почестях триумфа. Ненавистен еще был Фламиний патрициям за недавно только принятый, по предложению трибуна народного К. Клавдия, закон, которому противились все сенаторы за исключением одного Фламиния. По этому закону запрещалось сенатору или отцу сенатора иметь морское судно, которое вмещало бы в себе более трех сот амфор. вместимость эта признана достаточною для сельских произведений, составлявших собственность сенатора; приобретать же их из барышей — признано недостойным сенатора. Много было споров об этом вопросе, вызвавшем со стороны сенаторов сильное сопротивление. Участие в этом деле Фламиния, поддерживавшего закон, приобрело ему нерасположение аристократии, но за то стяжало благосклонность черни и доставило ему вторичное консульство. Фламиний, предвидя, что сенат будет стараться задержать его в городе то ложными истолкованиями гаданий, то исполнением обрядов Латинского богослужения, то разными другими предлогами, обыкновенно в подобных случаях с его стороны употребляемыми, собрался в путь под предлогом какой-то поездки и тайком уехал в свою провинцию. Когда патриции узнали об этом, то негодованию их, столь долго накоплявшемуся, не было меры; оно высказывалось в следующих выражениях: «не с сенатом только, но и с богами бессмертными К. Фламиний ведет борьбу. Еще прежде, по выбору, не утвержденному гаданиями, он был отзываем с поля битвы и людьми, и самими богами, но никого не послушал. А теперь, сознавая за собою вину презрения к святыне, К. Фламиний бегством уклонился от обязанности явиться в Капитолий и испросить благословение богов; он отказался в день вступления в должность явиться в храм Юпитера всеблагого и всемогущего. Ненавистный сенату и платя ему тою же ненавистью, он не хотел явиться в сенат и посоветоваться с ним, как бы то следовало. Не захотел он открыть Латинские празднества и совершить торжественное обычное богослужение Юпитеру Лациальскому на горе. Отказался он, как бы следовало, по совершении гаданий отправиться в Капитолий для прилития обетов и, вышед оттуда в торжественном, его сану присвоенном, облачении в сопровождении ликторов, тогда только отправиться в провинцию. Он же ушел наподобие раба без ликторов, без знаков своей должности, тайком, как бы отправляясь в ссылку. Уж не счел ли он лучшим для величия своего сана консульского, вступить в отправление должности в Аримине, чем в Риме и облечься в консульскую одежду предпочтительнее ему показалось в гостинице для проезжающих, чем под сенью домашнего очага у своих пенатов.» Почти единогласно сенат положил послать за консулом, отозвать его и принудить его — прежде отправления в провинцию и к войску, — исполнить все обязанности перед богами и людьми. Постановлено — отправить посольство и для этого избраны К. Теренций и М. Антистий. Они отправились к консулу, но представления их ему имели также мало успеха, как в первое его консульство письмо, присланное ему сенатом. Несколько дней спустя, Фламиний вступил в должность. Когда он совершал жертвоприношение и, поразив телка, передал его в руки жрецов, жертва вырвалась у них из рук и кровь брызнула на всех тут находившихся. Произошло между присутствующими смятение тем большее, что стоявшие далеко не знали причины тревоги. Этот случай все сочли дурным предзнаменованием. Приняв два легиона от прошлогоднего консула Семпрония и два от претора К. Атилия, консул К. Фламиний повел войска в Этрурию по тропинкам через Апеннинские горы.

Книга Двадцать Вторая

1. Приближалась весна; Аннибал двинулся с зимних квартир. Попытался было он безуспешно, вследствие, сильных морозов, перейти Апеннины; но и оставаясь на зимних квартирах он подвергался большим опасностям. Галлы взялись за оружие в надежде грабежа; но, вместо обогащения добычею чуждых, стран, они же видели свои земли средоточием воины и опустошенными, вследствие зимних квартир двух враждебных армий. А потому Галлы ненависть, которую было питали к Римлянам, перенесли на Аннибала. Но раз старейшины их составляли ковы против его жизни, и он одолжен был спасением ветрености, с какою они выдавали друг друга, составляя коварные умыслы вместе. Притом, много служили к спасению Аннибала меры, им принятые: он то менял одежду, то головные покровы и, вводя в заблуждение неприятелей, избегал устроенных ими засад. Все-таки эти опасения заставили Аннибала поранее выступить с зимних квартир. Между тем в Риме в Мартовские иды вновь избранный консул Кн. Сервилий вступил в должность. Доклад его сенату о положении дел в государстве был поводом к новому взрыву неудовольствия против К. Фламиния. Сенаторы говорили: «двух консулов избрали, а на самом деле имеем одного. Что есть законного во власти Фламиния? Могут ли его гадания иметь силу? Обыкновенна сан этот консул получает на родине, у общественных и частных пенатов по отправлении Латинских празднеств, по совершении жертвоприношения на горе и по взятии надлежащих обетов в Капитолие. Частный человек не может совершать гаданий, а не совершив их дома, может ли он законно к правильно сделать это на чужой земле?'" Общее чувство страха усиливалось вследствие чудесных явлений, известия о коих то и дело приходили с разных сторон: в Сицилии оконечности копьев у воинов горели огнем; в Сардинии у всадника, осматривавшего караулы, оконечность кинжала, который он держал в руке, была бы как бы в огне. По берегу горели огни во многих местах; на двух щитах выступил кровавый пот; несколько воинов было убито громом; солнце изменило свои образ и представилось в уменьшенном виде. В Пренесте упали с неба раскаленные камни; в Арпах видели на небе подобие военных щитов и борьбу солнца с луною. В Капенах среди дня вышли две луны. В Цэрах воды источника бежали, как бы смешанные с кровью; кровавые пятна были видны там же в самом роднике Геркулеса. В Антие в корзины жниц попали, запачканные кровью, колосья. В Фалерах видели, что небо как бы расступилось, и оттуда показался чудный свет. Жеребьи сами собою поуменьшились и один из них выпал; на нем было написано: «Марс потрясает оружием.» В то же время в Риме, на статуе Марса, на Аппиевой дороге у изображая волков выступил пот. В Капуе видели небо, как бы все в огне и подобие луны, падающей с дождем. Поверили и другим чудесным явлениям, менее заслуживающим вероятия: говорили, что у некоторых коз выросла вместо волос шерсть; что курица обратилась в петуха, а петух в курицу. Консул изложил все это сенату и ввел в его присутствие свидетелей, а потом спросил сенаторов о мнении. Определено: вследствие этих чудесных явлений принести искупительные жертвы частью больших животных, частью молочных, и в продолжении трех дней принести общие мольбы у всех пульвинарий. Обо всех явлениях велено децемвирам посоветоваться с Сибиллиными книгами и поступить сообразно воле богов, высказавшейся в священных стихах. Вследствие представления децемвиров положено: поднести Юпитеру золотой перун в пятьдесят фунтов весом; а богиням Юноне и Минерве дары из серебра; Юноне царице на Авентине, а Юноне Хранительнице в Анувие, привести великие жертвы. Женщины Римские, сложившись между собою, каждая по мере своего достатка, должны были нести свои дар на Авентин Юноне царице и сделать постилание лож; а отпущенницы должны были сложиться и отнести дар Феронии. Когда все это было исполнено, то децемвиры сами, в Ардее, на общественной площади, принесли большие жертвы. Наконец уже в Декабре месяце были принесены жертвы в Риме, у храма Сатурна и сделано постилание ложь (постилали сами сенаторы) и пир для народа. На целые сутки объявлено было празднование Сатурналий, и с тех пор на вечные времена вменено в обязанность народу совершение этого праздника.
2. Пока консул занимался в Риме умилостивлением богов и производством набора, Аннибал выступил с зимних квартир: к нему уже дошел слух, что консул Фламиний прибыл в Арреций. Хотя был другой путь длиннее, но удобнее, Аннибал все-таки избрал прямой через болота, наполненные в то время в изобилии водою, вследствие разлития реки Арно. Впереди, но распоряжению Аннибала, должны были идти Испанцы и Африканцы, все, что осталось от старого и опытного войска, в сопровождении обозов для того, чтобы, в случае какой-либо остановки, они не имели недостатка ни в чем. За тем следовали Галлы, составлявшие таким образом центр армии; движение её замыкалось конницею. Магону, с легкими Нумидскими всадниками, было поручено от Аннибала наблюдать за Галлами, чтобы они, наскучив дальнею дорогою (нежен как-то этот народ и непривычен к трудам), не рассеялись или не остановились. Передовые воины, последуя за своими вождями, следовали упорно за значками, хотя совершенно тонули в глубоких ямах, рекою налитых, и вязли в густом иле болот. Но Галлы не умели ни подняться, раз упав, ни выбиться из болотистых провалов; не умели они поддерживать силы тела бодростью духа, ни жить надеждою, когда слабели и последние. В совершенном отчаянии и изнеможении лежали они, обрекшись на смерть среди, валявшихся повсюду, трупов вьючных животных. Особенно гибельна была для них бессонница вследствие того, что они не знали покою четыре дня и три ночи к ряду — так как все было покрыто водою и не было местечка сухого, где можно бы хоть на час прилечь отдохнуть, то бедные уставшие воины ложилось на кучи ранцев, брошенных в воду. Также тела вьючных животных, которыми там и сям была усеяна дорога, служили местом минутного отдохновения для воинов там, где эти тела не были совершенно покрыты водою. Сам Аннибал страдал глазами, вследствие переменной весенней погоды, представлявшей резкие переходы вдруг от стужи к теплу и от тепла к холоду: чтобы менее быть подвержену действию сырости, он ехал на последнем уцелевшем слоне. Впрочем, беспрестанные бдения, сырость болотных мест, и самого воздуха усилили головные боли Аннибала; вследствие их, не имея ни времени, ни возложи ости лечиться, Аннибал лишился одного глаза.
3. После большой потери в людях и вьючных животных, Аннибал выбился наконец из болот и стал лагерем на первом сухом месте. От посланных вперед разъездов узнал он верно, что войско Римское стоит у стен Арреция. Притом, он обратил все свое внимание на то, чтобы тщательно разузнать самим основательным образом с одной стороны характер и намерения консула, с другой местоположение страны, положение войск и дорог, обеспечивавших доставление провианта и все прочее, что ему нужно было к делу. Страна эта и в Италии отличалась плодородием; поля Этрусков, лежащие между Фезулами и Аррецием, изобилуют хлебом, скотом и вообще всеми сельскими произведениями. Консул очень возгордился успехами своего первого консульства; не слишком уважал он не только законы и величие сената, но и самих богов бессмертных. Самонадеянность, свойственная от природы характеру Фламиния, усилилась вследствие успехов его и военных и гражданских; а потому легко можно было предвидеть, что консул во всем будет действовать поспешно и сгоряча, не спрашиваясь совета ни богов, ни людей. Вследствие этого, Аннибал решился еще более развить вредные наклонности Фламиния — стараясь раздражать его и вывести из терпения. Оставив неприятеля в левой руке, Аннибал двинулся к Фезулам, идя по самой середине Этрурии и опустошая ее, сколько можно более: только зарева пожаров и стоны убитых давали знать об этом Фламинию. Он вряд ли бы остался покоен и в том случае, когда неприятель не двигался бы с места; видя же опустошение полей союзников и то, что они в его, можно сказать, глазах терпят все бедствия войны — Фламиний считал своим собственным бесчестием то, что Аннибал безнаказанию свирепствует в самом центре Италии и, не встречая нигде сопротивления, может свободно идти осаждать Рим. На военном совет все держались мнения, если не очень благовидного, то по крайней мере, спасительного: «надобно — говорили — дожидаться другого консула и тогда соединенными войсками, общего совета и обсуждения, действовать против неприятеля; а с между тем конницею и легкими войсками теснить неприятеля и не дозволять ему грабить безнаказанно. Рассерженный Фламиний бросился из палатки, где был военный совет; он тотчас подал сигнал готовиться вместе к выступлению и к бою: «зачем дольше — говорил он — будем мы сидеть, сложа руки, под стенами Арреции? Разве здесь наше отечество и пенаты? Аннибал, будучи выпущен нами из рук, пусть опустошает все огнем и мечом, достигает стен Рима, а мы не будем двигаться отсюда, пока сенат вызовет на помощь Фламиния из Арреции, как некогда Камилла из Вей.» Произнеся такие речи и отдав приказ поскорее поднять знамена, — Фламиний поспешно вскочил на коня, который как-то оступился и упал на передние ноги, а консул перелетел через голову коня на другую сторону. Все, находившиеся вблизи, были под влиянием ужаса вследствие такого дурного предзнаменования при начале столь важного дела; вдруг прибежал воин сказать, что, несмотря на все усилия, знаменосец не может выдернуть из земли водруженного в нее знамени. Услыхав это, консул, обратясь к воину, сказал: «Уж ты не приносишь ли от сената писем, в которых он мне не велит сражаться? Ступая, вели вырвать знамя, если руки знаменосца, онемев от страха, отказываются ему служить.» За тем войско выступило в поход. Начальники его, и на военном совете не соглашавшиеся с мнением консула, были под влиянием самых грустных предчувствий вследствие двойного чуда. Простые войны разделяли самонадеянность вождя; но более льстила их надежда на успех, чем уверенность в том, что она не обманет.
4. Аннибал излил все бедствия войны на край страны между городом Кортоном и Тразименским озером; цель его была вызвать консула на отмщение обид союзников. Карфагеняне достигли места, устроенного как бы самою природою для засады; то было там, где воды Тразимена касаются почти Кортонских гор, между которыми и берегом остается столько места, сколько занимает идущая здесь дорога, далее расстилается равнина, за которою следуют возвышения. Здесь Аннибал ставит лагерь на ровном и открытом месте; в нем остался он с одними Африканцами и Испанцами. За горами обводит он Белеарцев и остальное легковооруженное войско; а всадников, искусно скрытых, за холмами ставит у самого ущелья. Таким образом, раз вышед сюда, Римляне должны были быть окружены неприятельскими силами и прижаты к озеру и горам. Фламиний при наступлении вечера достиг озера; не сделав рекогносцировки, он на другой день почти на рассвете прошел теснины; он стал развертывать войско свое в виду неприятеля, в том убеждении, что видит перед собою все его силы, и не догадываясь о находившихся у него в тылу и с боку неприятелях. Аннибал, видя, что его план удался вполне и что войско Римское со всех сторон окружено частью его войсками, частью горами и озером, подал сигнал всем своим отрядам вместе напасть на Римлян. Они и бросились на них каждый по ближайшей для него дороге. Римляне не ожидали нападения и были поражены его нечаянностью; низы, в которых они находились, были покрыты более густым туманом, чем возвышения, притом Карфагеняне, занимая высоты, могли видеть движения друг друга и тем согласнее действовать. Римляне, еще не видя неприятеля перед собою, но слыша его крики с разных сторон, догадались, что они окружены и бой начался уже на флангах и впереди фронта прежде, чем они успели построиться в боевой порядок, изготовить оружие и извлечь мечи.
5. Воины упали духом; один консул, не теряя мужества и при таких критических обстоятельствах, старается, сколько позволяли и местность и время, привести в порядок своих смешавшихся солдат, везде, куда призывали его нестройные воинские клики. Повсюду, куда только он поспевал и где только голос его был слышен, он приказывал своим войнам твердо стоять и сражаться. «Не спасут вас отсюда — говорил консул воинам — ни обеты, ни молитвы, а одно только ваше мужество и сила рук. Проложите себе мечом дорогу сквозь толпы неприятелей, и чем менее будете вы робеть, тем и незначительнее опасность, вам угрожающая.» Впрочем такой был шум и смятение, что отдаваемые приказания трудно было слышать, а еще труднее исполнять. Воинам было уже не до того, чтобы каждому становиться на свой пост и под свое знамя; едва сохранили они на столько присутствия духа, чтобы взять оружие и приготовиться к битве; а некоторые погибли под ударами неприятелей, находя в своем оружии скорее тягость, чем защиту. Притом, при господствовавшем вследствие тумана мраке, впечатления слуха имели перевес перед впечатлениями глаз. Крики сражающихся, стон раненых, шум от падающих тел и оружия, смешанные голоса то тревоги, то робости развлекали внимание воинов, отвлекали их глаза и слух. Одни бежали, но, наткнувшись на толпу сражающихся, останавливались; другие шли на бой, но были увлечены потоком бегущих. Во все стороны сделаны были Римлянами безуспешные попытки, и они поняли, что, окруженные водами озера, горами иг войском неприятельским, единственную надежду на спасение имеют они в силе рук и оружия. Тогда каждый воин стал сам по себе вождем и начальником; заботясь о себе и убеждая других, они с новым жаром возобновили бой. Нечего было и думать о правильном боевом строе, составленном из трех линий принципов, гастатов и триариев там, где перед знаменами стоит одна линия, а за нею следует другая, где каждый воин знает свой легион, когорту или эскадрон. Воины сражались где и как попало; одно мужество указывало место одним впереди, другим позади. Таков был военный пыл, и до того внимание всех воинов было обращено на битву, что ни один из сражающихся не заметил страшного, случившегося в то самое время, землетрясения, ниспровергнувшего большую часть городов Италии, заставившего реки переменить русла, море подниматься и вливаться в устье рек, и бывшего причиною сильных горных обвалов.
6. Бой продолжался часов около трех и был на всех пунктах самый отчаянный; по ожесточеннее всего был он там, где находился сам консул: он неутомимо поспешал везде туда, где видел своих воинов в опасности и стесненными. Замечая его по особенному оружию, неприятели против него собирали все силы, а сограждане также упорно защищали его. Наконец один Инсубрский всадник, по имени Дукарион, узнал в лицо консула и, обратясь к своим землякам, сказал: «вот консул, перерезавший наши легионы, опустошивший поля и город. Его я, как готовую жертву, принесу теням моих сограждан позорно убиенных.» Подстрекнув коня шпорами, он бросился в самую густую толпу Римлян, умертвил оруженосца, который заслонил было собою консула, а Фламиния пронзил мечом. Инсубр бросился было снимать одежду и оружие убитого консула; но триарии защитили его тело, прикрыв его своими щитами. Вслед за тем, большая часть войска Римского рассеялась, спасаясь бегством куда попало: в ужасе бегущие не замечали ни гор, ни вод озера. Ослепленные страхом, искали они спасения по неприступным крутизнам и падали толпами в пропасти. Многие, не видя куда бежать, входили в воды озера, пока было мелко и пока плечи и голова были вне воды. А были и такие, которые, не посоветовавшись с рассудком, вздумали спастись вплавь; по обширности озера, видя бесполезность своих усилий, они или гибли в пучинах или, выбившись из сил от плавания, с трудом возвращались к берегу, где гибли под ударами неприятельских всадников. Около шести тысяч Римлян, бывших в первом строю, проложили себе мечом дорогу прямо сквозь неприятельские толпы и выбились из теснин, не зная ничего, что за ними делалось. Они остановились на одном возвышении; слышали звук оружия и шум битвы, но туман не позволял видеть. что происходило на поле битвы и о результат её они были в совершенном незнании. Уже поражение Римлян было полное, когда солнце разогрело воздух в поднявшийся туман позволил свободно видеть. Тогда открылись везде следы страшного побоища и поражения Римлян. Уцелевший их отряд, опасаясь погони неприятельской конницы, поспешно схватил знамена и ускоренным маршем старался уйти от неприятеля. Но, с другой стороны, римляне, уступая мучениям голода, вняли предложению Магарбала, который ночью настиг их со всеми конными войсками неприятеля, сдались ему на условия — по выдаче оружия отпустить их в одной одежде. Ганнибал соблюл это условие со свойственным карфагенянам вероломством; он всех взятых в плен римлян заключил в оковы.
7. Такова была знаменитая Тразименская битва, заслужившая печальную славу в краткой летописи уронов римского оружия. Пятнадцать тысяч римлян пали в бою; едва десять тысяч человек, рассеявшихся в бегстве по всей Этрурии, разными дорогами достигли Рима. У неприятелей убитых было до полутора тысячи; но как у них, так и у римлян, много ещё умерло от последствий ран. Некоторые писатели урон с обеих сторон считают ещё значительнее. Я следую в этом случае показаниям историка Фабия, современника описываемых событий, и не хочу следовать примеру тех писателей, которые в приводимых ими данных ни на чем не основываются. Ганнибал пленных латинского рода отпустил всех без выкупа, а римлян заключил в оковы; он велел из куч трупов отобрать тела своих воинов, чтобы предать их погребению. С этой же целью приказал он найти тело Фламиния, но все поиски в этом случае оказались тщетны. Как только пришло в Рим первое известие о страшном побоище, как граждане стали скапливаться в большом числе; испуг и смущение изображались на лицах всех. Римские женщины, бегая по улицам, всех, кто попадался навстречу, спрашивали о том, что за страшное побоище случилось и какая участь постигла войско. Стечение граждан уже значительностью своею принимало вид настоящего народного собрания. Граждане, обратясь к зданию сената и к месту, где они привыкли видеть сановников, вызывали их. Перед заходом солнца претор М. Помпоний, явясь к народу, сказал: ''мы побеждены в большой битве». Хотя это краткое известие не могло удовлетворить любопытства граждан, но, наслышавшись друг от друга, они принесли домой более подробные вести: ''Консул погиб и большая часть войска вместе с ним. Немногие из воинов остались в живых, но и те или рассеялись по Этрурии, или достались неприятелю в плен». Бедствия, понесенные побеждённой армией, причинили беспокойство тем, которые имели родных в войске Фламиния и не знали о постигшей их участи. Они колебались между страхом и надеждой. В течение следующего дня и многих, за ним бывших, у городских ворот женщины стояли в большем числе, чем мужчины; они ждали своих близких или весточки о них, и своими вопросами не давали прохода всем встречным; хоть и знали кого, но не отпускали, не расспросив подробно. Разнообразны были впечатления, отражавшиеся на лице каждой из них, смотря по тому, было ли полученное известие радостно или грустно; они возвращались домой или делиться радостью, или принимать утешения. Женщины ведь никогда не знают меры ни в излияниях радости, ни в выражениях печали. Одна женщина, как рассказывают, повстречавшись вдруг в воротах с сыном, которого она считала погибшим, от радости умерла на месте. Другая, получив ложное известие о смерти сына, оплакивала его сидя в доме, а когда он вдруг возвратился к ней, она не перенесла этой радости и умерла. В продолжении нескольких дней преторы не распускали сенат от восхода солнца до захода, обсуждая с ним, с какими войсками и под чьим начальством бороться с карфагенянами.
8. Ещё сенаторы не остановились ни на чем положительном, как было получено известие о другом поражении: четыре тысячи всадников, под начальством исправлявшего должность претора К. Центенния, посланы были консулом К. Сервилием в подкрепление другому консулу. Услыхав о Тразименском побоище, это отряд уклонился в Умбрию, но там был обойден Ганнибалом. Слух об этом произвёл не на всех одинаковое впечатление. Одни были до того огорчены испытанными бедствиями, что находили последний урон далеко не столь значительным, как первый. Другие же приписывали этому событию важность не по значительности понесенной потери, но, как в истощенном теле всякое страдание чувствительнее, чем в здоровом, так, по мере ослабления сил отечества, не допускавшего больших потерь, и самая незначительная была тем ощутительнее. В такой крайности граждане прибыли к средству, которое давно уже не было в употреблении потому самому, что в нем не предстояло нужды — к назначению диктатора. Но консул, который один имел законное право назначить диктатора, был в отсутствии; снестись с ним посольством или письмами, было не безопасно вследствие того, что Италия была покрыта неприятельскими войсками. Народ не мог сам собою назначить диктатора: подобного примера еще не бывало. А потому народ назначил временного диктатора в лице К. Фабия Максима; предводителем всадников к нему сделан М. Минуций Руф. Сенат поручил вновь избранным сановникам исправить стены города и башни, учредить постоянные караулы для их опережения и в тех местах, где они признают нужным, а на реках уничтожить мосты. Оставалось сражаться за стены города и домашних пенатов, когда уже не было более сил удержать за собою владычество над Италиею.
9. Между тем Аннибал прямо через Умбрию двинулся к Сполету. Опустошив его окрестности, он пытался было взять город приступом, но отражен с большою потерею воинов. Тут-то Аннибал испытал силы одной Римской колонии с большою для себя неудачею, и поэтому мог догадываться, какого ему надобно сопротивления ждать под стенами Рима. А потому своротил он в Пиценскую область, изобилующую не только произведениями разного рода, но и скотом: терпевшие дотоле нужду, воины Аннибала с жадностью хватали его. Здесь на несколько дней остановился Аннибал с войском: воины тут поотдохнули от изнурения сил, вследствие зимнего похода по болотам и сражения, которое хотя и счастливо кончилось, но стоило больших трудов и усилий. Когда дано было довольно времени для отдыха (воины были более довольны захваченною ими во время набегов добычею, чем предоставленным им покоем и отдыхом), Аннибал двинулся в области Претуцианскую и Гадрианскую, опустошил земли Марсов, Марруцинов и Пелигнов, а равно ближайшие места Апулии около Арнов и Луцерии. Консул Кн. Сервилий имел неважные стычки с Галлами, при чем взял у них один незначительный городок. Услыхав о гибели своего товарища и его войска, Сервилий возымел опасение за безопасность самого Рима и направил путь к его стенам, чтоб быть их защитником в случае крайности. Между тем К. Фабий Максим, будучи выбран диктатором во второй раз, созвал сенат в самый день вступления своего в должность. Тут он представил сенаторам, что главная вина К. Фламиния консула заключалась не столько в опрометчивости и неведении, сколько в пренебрежении к богам и их гаданиям, и что надобно спросить самих богов, какими средствами отклонить их праведный гнев. Вследствие настояний Фабия состоялось сенатское определение, которое обыкновенно принималось в случае самых важных чудесных явлений, а именно: децемвиры должны были прибегнуть к совету Сивиллиных книг. Децемвиры, справившись с Сивиллиными книгами, донесли сенату следующее: «обет, данный Марсу при начале войны, сделан не так, как следует и нужно его повторить в новом и более щедром виде. Необходимо также обещать Юпитеру великие игры, а Венере Эрицинской и Благоразумию воздвигнуть новые храмы; вместе с тем назначить общие мольбы и постилание лож, и дать обет священной весны в случае успеха на войне и того, если отечество останется в том же самом положении, в каком было до начала весны.» Так как Фабий должен был заняться делами войны, то сенат поручил претору М. Эмилию исполнить, как можно скорее, все священные обряды, какие совет жрецов признал нужными.
10. Когда состоялось это сенатское определение, то верховный первосвященник Л. Корнелий Лентулл, вследствие запроса преторского Коллегия, подал ему мнение, что, как он полагает, прежде всего надобно предложить народному собранию дело о священной весне, дать обет на которую невозможно без согласия народа. Обет предложен на утверждение народного собрания в следующей форме. «Изъявляете ли вы согласие и приказываете ли вы, граждане, поступить следующим образом: если общественное дело народа Римского Квиритов в продолжении следующего пятилетия будет, как таково наше общее желание, цело и невредимо выйдет из этих войн (как из войны, которую народ Римский ведет с Карфагенянами, так и из войн с Галлами, живущими по сю сторону Альпов), то народ Римский Квиритов считает себя обязанным принести в дар Юпитеру все, что наступающая весна принесет из свиного, овечьего, козьего и коровьего стада, и всего, что не будет считаться священным, начиная с того дня, с какого прикажет сенат и народ Римский. Кто захочет принести жертву, то может это сделать, когда захочет и так, как захочет; лишь бы только совершил жертвоприношение, а то как бы ни совершил, все будет хорошо. Если умрет животное, которое надлежало принести в жертву, то пусть не будет священным и да не будет это считаться преступлением. Если кто по неведению ранит или убьет жертвенное животное, то да не считается это обманом. Если кто украдет обреченное на жертву животное, то да не вменяется это в преступление ни народу, ни тому, у кого украдено. Если кто по неведению принесет жертву в день, в какой не следовало по закону, то пусть действие его сочтется за неумышленное. Жертва да будет благоприятна, будет ли она принесена днем или ночью, свободным человеком или рабом. Если она будет принесена прежде дня, назначенного сенатом и народом Римским, то да не вменяется она народу в нарушение закона.» Вследствие этих обстоятельств определены также большие игры, на издержки по поим назначено триста тридцать три тысячи триста тридцать и одна треть фунтов меди, а равно положено принести в жертву Юпитеру триста быков, а другим богам белых быков и других жертвенных животных. По совершении торжественным образом обетов, объявлено общее молебствие: в нем приняли участие не только горожане с женами и детьми, но и сельское население, которого интересы также тесно были связаны с общественными. Потом, в продолжении трех дней, было постилание лож через посредство десяти сановников, определенных для совершения священных обрядов. В виду были шест пульвинариев (постелей): один Юпитера и Юноны, другой Нептуна и Минервы; третий — Марса и Венеры; четвертый — Аполлона и Дианы; пятый — Вулкана и Весты; шестой — Меркурия в Цереры. Тогда же даны обеты воздвигнуть храмы Венере Эрицинской; построить храм дал обет диктатор К. Фабий Максим: потому что в книгах судеб повелено было дать этот обет тому, в чьих руках будет верховная власть в государстве. Храм Благоразумию воздвигнуть обет дал претор Т. Отацилий.
11. По исполнении всего, что относилось до религии, диктатор доложил сенату о войне и общественном деле, спрашивая сенаторов: с какими и сколькими легионами помогают они выйти на встречу победоносному неприятелю. Состоялся сенатский декрет: «консулу Кп. Сервилию сдать диктатору войско; сверх того ему предоставляется набрать из граждан Римских и союзников столько пеших и конных воинов, сколько признает он нужным. Во всем прочем диктатор пусть так действует, как найдет лучшим для общего блага.» Фабий сказал, что он прибавит два легиона к тому войску, что у Сервилия. Вновь набранным, через посредство предводителя всадников, легионам диктатор назначил сборным местом Тибур. Вперед себя Фабий разослал повеление жителям всех сел и городов не укрепленных перебраться в хорошо защищенные, а поселянам тех мест, по которым Аннибалу надлежало идти с войском, также удалиться в укрепленные города, предав огню свои жилища и все, что могло служить для продовольствия неприятеля. Сделав это распоряжение, диктатор по Фламиниевой дороге отправился на встречу консулу и его войску, которое и увидал у Окрикулы на берегу Тибра. Консул, окруженный всадниками, приближался к диктатору, но тот послал уряднику сказать консулу, чтобы он явился к нему без ликторов. Тот исполнил повеление, и граждане и союзники сделались свидетелями всемогущества диктаторской власти, но давности времени пришедшей было в забвение. Получены из Рима письма: что Карфагенский флот у Козанского порта захватил Римские суда, везшие из Остии в Испанию для войска разные припасы. Вследствие этого диктатор приказал консулу тотчас отправиться в Рим, собрать все суда, находившиеся как там, так и в Остии, наполнить их матросами и воинами, стараться догнать неприятельский флот и защищать берега Италии от его набегов. В Риме набрано множество воинов, даже вольноотпущенники, находившиеся в летах мужества и имевшие детей, дали воинскую присягу. Из вновь набранных воинов имевшие менее 35 лет от роду посажены на суда, а прочие оставлены в городе для его обороны.
12. Диктатор принял бывшее у консула войско от его помощника Фульвия Флакка легата и через Сабинскую землю прибыл в Тибур в день, который он назначил для явки сюда вновь набранным воинам. Отсюда диктатор пришел в Пренесту, и потом вышел поперечными тропинками на Латинскую дорогу. Отсюда он двинулся к неприятелю, велев предварительно с величайшим тщанием осмотреть дороги. Он вознамерился нигде не давать сражения, разве к тому представилась бы крайняя необходимость. В первый же день, как только Фабий с войском расположился лагерем в виду неприятеля недалеко от Арпов, Аннибал тотчас вывел в поле свои войска, вызывая Римлян на бой; но они оставались спокойны и в лагере их не было даже признаков движения. С упреком твердил Аннибал, что пал наконец воинственный дух Римлян, что борьба, собственно говоря, кончилась, что Римляне уступили Карфагенянам бесспорно первенство в мужестве и воинской славе. Но в душе Аннибал был сильно озабочен, он понял, что ему придется иметь дело с полководцем, имеющим мало общего с Семпронием и Фламинием, что наконец Римляне, наученные горьким опытом, нашли ему, Аннибалу, противника, его достойного. Благоразумие диктатора подавало Аннибалу более повода к опасениям, чем сила его войска. Желая испытать постоянство характера Римского вождя, Аннибал беспрестанно переносил лагерь с места на место, опустошая в глазах его поля Римских союзников. То поспешным движением Аннибал с войском исчезал из виду Римского вождя, то вдруг скрытно останавливался на повороте дороги, стараясь подстеречь неприятеля в случае, если он спустится на ровное место. Фабий вел свое войско по возвышенностям в небольшом расстоянии от неприятеля, и не теряя его движении из виду и избегая с ним боя. Воины Римские постоянно не выходили из лагеря, кроме в случае самой крайней необходимости; за фуражем и за лесом ходили они не врозь и не малочисленными отрядами. Постоянно был готов отряд всадников и легковооруженных воинов; он был всегдашнею защитой для своих и грозою для неприятельских мародеров. Не хотел Фабий предоставлять изменчивости военного счастия участь всего войска; но малыми стычками при обстоятельствах, в которых успех был почти верен и отступление в случае нужды было обеспечено, приучал воинов, оробевших от прежних неудач, иметь более уверенности и в собственных силах и в счастии. Впрочем такие благоразумные распоряжения встретили более ожесточенного противника в Римском предводителе всадников, чем в Аннибале. Для погибели отечества недоставало только того, чтобы он имел равную власть с диктатором. Необдуманный и скорый в решениях, к тому же дерзкий на язык, предводитель всадников сначала в кругу немногих, потом перед всем войском, называл диктатора лентяем вместо медлителя, трусом вместо осторожного, подыскивая названия пороков вместо соответствующих им добрых качеств, и старался себя возвысить в ущерб старшего (пагубный недостаток этот в последнее время сильно развился вследствие того, что применение его к делу для многих к сожалению было увенчано успехом).
13. Аннибал из земли Гирпинов перешел в Самний, опустошил Беневентское поле, взял город Телезию. С умыслом раздражает он Римского вождя, надеясь, что тот, с негодованием видя такие бедствия и потери союзников, вынужден будет дать сражение при благоприятных для Аннибала обстоятельствах. Между множеством союзников Итальянского племени, захваченных в плен Аннибалом у Тразимена и отпущенных им на волю, были три Кампанских всадника. Анннбал не жалел для них даров и обещаний, желая их задобрить, чтобы они склонили и своих сограждан на его сторону. Они пришли к Аннибалу с известием, что стоит ему явиться в Кампанию, и Капуя откроет ему ворота. Дело было важное и известие о нем не соответствовало незначительности тех, которые его принесли. Аннибал колебался долго, то веря, то сомневаясь; наконец, уступая просьбам Кампанских всадников, двинулся из Самния в Кампанию. А их он убеждал исполнить на деле данные ими обещания и приказал явиться к себе в большем числе и захватить с собою несколько старейшин; затем он их отпустил. Сам же приказал провожатому вести себя в Казинатскую область; хорошо знавшие местность люди уверили его, что стоит только ему занять находящиеся там теснины, то Римлянам прегражден будет путь для подания помощи союзникам. Но как язык Карфагенян не совсем способен для произнесения Латинских названий, то провожатому вместо Казина послышалось Казилин; а потому, свернув с настоящей дороги, он повел Карфагенское войско через Аллифан, Калатин и Каленское поле в Стеллатскую область. Видя себя в стране, окруженной горами и реками, Аннибал позвал провожатого и спросил: в каком крае он находится? — «Ты будешь нынешний день в Казилине» — отвечал провожатый. Тут только Аннибал понял ошибку и узнал, что Казин совсем в другой стороне. Наказав розгами провожатого, Аннибал в страх другим велел его распять на крест. За тем он укрепил лагерь, и послал Магарбала с всадниками в Фалернскую область грабить. Опустошены были земли до самых берегов Синуссы. Нумиды на дальнее расстояние простерли опустошение, но ужас их приближения распространился еще далее и повсюду поселян повыгнал с их жилищ. Несмотря на всю эту грозу войны, союзники оставались непоколебимы в своей верности. Управляемые властью умеренною и справедливою, они — и это лучший залог верности — охотно повиновались тем, кого они признавали лучше себя.
14. Когда неприятельский лагерь был раскинут на берегах Вултурна, и плодороднейшие поля Италии сделались жертвою опустошения, тут-то обнаружилось сильное волнение в Римском войске, которое Фабий вел по хребту Массикских гор, и которые старались поддерживать это волнение, нашли себе богатую к тому пищу. Несколько дней прошло еще спокойно; так как войско двигалось поспешнее обыкновенного, то воины были того мнения, что их ведут для защиты Кампании от неприятельских опустошений. Когда же войско Римское остановилось на краю Массикского горного хребта; оно могло оттуда следить за движениями неприятельского войска и видеть, как оно предавало огню жилища Фалернских поселян и Синусских колонистов; но о сражения не было и помину. Тут заговорил Минуций: «Неужели мы пришли для того, чтобы любоваться, как на глазах наших режут наших союзников и жгут их жилища». Не говоря уже о других, как не стыдно вам перед нашими же земляками, которых отцы наши прислали поселяться в Синуесс и оборонять этот край от хищных Самнитов. Их теперь разоряет не сосед их Самнит, но пришлец Карфагенянин, который, благодаря нашему нерадению и бездействию, пришел сюда от самых отдаленных краев земли. Увы! Так-то мы выродились от предков наших! Они за стыд для себя сочли бы, если бы допустили приблизиться к их берегу Карфагенскому флоту; а мы равнодушно смотрим, как поля наши наполнились толпами Нумидов и Мавров? Не мы ли еще недавно так сильно высказывали свое негодование по поводу осады Сагунта, вызывая на отмщение не только богов, но и людей, свидетелей союзного договора; а теперь мы, сложа руки, смотрим, как Аннибал приближается к Стенам Римской колонии. Видим мы глазами и ощущаем обонянием дым пожара, истребляющего жилища наши и произведения июлей. До слуха нашего долетают вопли плачущих союзников; чаще призывают они нас на помощь, чем самих богов бессмертных. А мы здесь блуждаем с войском, как стада скота, ищущие пастбищ, по горным скатам и долинам, скрываясь в лесах, и облаках. Если бы М. Фурий скитался по горам и лесам, ища там средств к освобождению Рима от Галлов, средств, которыми наш новый Камилл, выбранный диктатор в минуту трудную для отечества, как единственная его опора, так сильно рассчитывает снасти Италию от Аннибала, то и теперь Рим был бы собственностью Галлов. Да и теперь опасаюсь я при нашей медленности, что предки наши если столько раз спасали отечество, то они соблюли его для Аннибала и Карфагенян. Но великий муж, по истине достойный носить имя Римлянина, лишь только утвержден был народным собранием в возложенном на него сенатом сане диктатора и об этом получал известие, находясь в Вейях, как он не искал убежища на Яникульском холме, довольно возвышенном для того, чтобы он мог оттуда безопасно смотреть на движения неприятеля; по сошел тотчас в равнину и разбил два раза полки Галлов, первый раз тем же самым днем среди Рима на месте гробниц Галльских, и второй раз на другой день по сю сторону Габиев. Припомним далее, по прошествии длинного ряда годов, после того как у Кавдинских Фуркул мы понесли Самнитское иго, Л. Папирий Курсор искал мщения не по вершинам Самнитских гор, но, осадив Луцерию, вызвал неприятеля на решительный бой, и таким образом иго, снятое с Римлян, возложил на выи неприятельские. Да и К. Лутацию, что иное как не быстрота, даровало победу? Сойдясь с флотом неприятельским, он поразил его на другой же день, пользуясь тем, что он слишком обременен был запасами и военными снарядами всякого рода. Безрассудно думать, что можно окончить войну, сидя на месте и давая обеты. Надобно вооружить войско, встретить неприятеля на ровном месте и бороться с ним грудь с грудью. Римляне достигли величия смелостью и деятельностью, а не медленностью в решениях, которая трусам кажется похвальною осторожностью.» Такие речи громко говорил Минуций перед толпою трибунов и всадников Римских, долетали эти резкие выражения и до слуха простых воинов. Если бы дело пошло на голоса воинов, то никакого нет сомнения, что они вождем себе предпочли бы взять лучше Минуция, чем Фабия.
15. Фабий с одинаковым вниманием следил и за неприятелем, и за расположением умов собственного войска; непоколебим оставался он перед его требованиями. Знал он твердо, что не только в лагере, но и в самом Риме, медлительность его ставится ему в вину и поношение, тем не менее упорно оставался он верен своим планам, и остальную часть лета провел в бездействии. Аннибал, потеряв надежду на столько желанный им решительный бой, стал думать о зимних квартирах. Страна, в которой он находился, наполненная садами и виноградинками, более обиловала предметами роскоши, чем первой необходимости. Фабию известно было намерение Аннибала через лазутчиков и потому он, зная, что Аннибалу предстоит необходимо проходить теснины, которыми он проник в Фалернскую область, занял небольшими отрядами Каллинульскую гору и город Казилин. Разделяемый пополам рекою Вултурном, город этот стоит на границе Фалернской земли и Кампании; а сам Фабий, по вершинам тех же гор, возвратился назад с войском, отрядив Л. Горация Манцина с отрядом четырехсот союзных всадников для рекогносцировки. Л. Гораций принадлежал к числу молодых людей, в кругу которых часто ораторствовал предводитель всадников; сначала он шел осторожно, стараясь с безопасностью для себя следить за движениями неприятеля. Видя, что Нумидские всадники рассеялись для грабежа, он некоторых из них умертвил. Разгорелся он желанием боя и забыл спасительные предписания диктатора: а тот велел ему двигаться так, чтобы, в случае встречи с неприятелем, он мог безопасно от него удалиться, не вступая в дело. Нумиды, то отбиваясь от Римских всадников, то уходя от них бегством, заманили их почти до самого своего лагеря с большим изнурением коней и людей. Тогда, главный начальник неприятельской конницы, Карталон бросился на встречу Римлянам; те пустились бежать не приблизившись еще к неприятелю на полет стрелы. Карталон стал их преследовать неутомимо с пятью тысячами всадников. Видя, что неприятель не отстает, и что уйти от него некуда, Манцин ободрил воинов и, оборотив коней, бросился с неприятелем на бой, во всех отношениях далеко неровный. Он погиб, и с ним отборные всадники, а прочие рассеялись по полям; сначала они ушли в Калес, а потом по самым глухим тропинкам к диктатору в лагерь. В этот день к диктатору пришел на соединение Минуций с войском; он ходил, по приказанию диктатора, прикрыть вооруженным отрядом теснины, которые по берегу моря, суживаясь у Террачины, ведут на Аппиеву дорогу и могли бы в случае, если бы они были не заняты, открыть неприятелю доступ в Римскую область. Соединив свои войска, диктатор и предводитель всадников расположились лагерем на самой дороге, по которой нужно было идти Аннибалу, в двух милях от неприятеля.
16. На другой день Карфагеняне наполнили своими полками все место, которое находилось между обоими лагерями. Хотя Римляне расположились под самым валом, при выгодных для них условиях местности; но Аннибал напал на них с легкими всадниками и старался вызвать их на бой, то нападая, то отступая. Впрочем Римляне остались неподвижно в своей позиции: бой шел медленно, и результат его соответствовал скорее желаниям диктатора, чем Аннибала; у Римлян пало до 200 воинов, а у Карфагенян восемьсот. Так как Аннибалу заграждена была дорога к Казилину, то он по-видимому был окружен. Для Римского войска обеспечен был подвоз из Капуи, Самния и земель других богатых союзников, находившихся у них в тылу. Аннибалу оставалось только по-видимому зимовать между Фармианскими скалами, и ненавистными для взора болотами и песками Литернскими. Аннибал очень хорошо повял, что с ним сражаются его же собственным оружием. Так как дорога через Казилин была преграждена, то Аннибалу оставалось идти в горы и стараться перейти Калликульский хребет. Опасаясь, как бы Римляне не атаковали его войско в лагере, Аннибал придумал обмануть их страшным для глаз призраком, а между тем самому с наступлением ночи украдкою удалиться в горы. Выдуманная им для обмана Римлян, военная хитрость заключалась в следующем: отовсюду, где только можно было достать, собраны факелы; кроме того набраны пуки сучьев и соломы, и те и другие привязаны к рогам быков; а их множество, как диких, так и ручных, было при войске Аннибала в числе захваченной им в полях добычи. Быков этих было тысяч до двух. Аннибал отдал приказание Аздрубалу с наступлением ночи гнать это стадо с зажженными рогами в горы; и старался особенно, если только можно будет, взобраться на высоты, командующие над позициею занятою неприятелем.
17. С первым наступлением сумрака снят лагерь; несколько времени гнали быков впереди знамен. Когда же пришли к подошве гор, откуда необходимо было следовать узкими тройниками, то, по данному тотчас знаку, зажгли пуки соломы и хвороста, привязанные к рогам быков, и погнали их в горы в противную сторону. Быки метались как бешеные, частью от страху, видя огонь на голове, а частью от боли вследствие того, что огонь стал проникать до нижней части рогов и до тела. Они рассеялись по разным местам, и вслед за ними вспыхнули как сухая трава, так и кусты. Казалось горы охвачены были обширным пожаром. Издали можно было подумать, что это бегали люди, поджигая лес, так как быки, стараясь сбросить привязанные к рогам пуки, трясли головами и тем только усиливали огонь. Отряды Римские, расположенные в разных местах для охранения горных дорог, видя огни на высотах в тылу их, сочли, что неприятель обошел их с тылу и оставили вверенные им посты; они старались пробираться на высоты местами более темными, где менее огней видно было; но все-таки встретили нескольких быков, так как они рассеялись во все стороны. Сначала, видя перед собою какие-то существа, как бы изрыгавшие пламя, воины оледенели от ужаса; но скоро не замедлили оно убедиться, что это — хитрость воинская неприятелей. Тем не менее опасаясь засады, они бросились было бежать, и в бегстве наткнулась на легкую конницу неприятельскую. Впрочем, темнота ночи не позволила ни той, но другой стороне вступить в дело, прежде наступления дня. Между тем Аннибал перевел все войско через горные ущелья, захватив даже там несколько неприятельских отрядов в плен, и затем расположился лагерем в Аллифанском поле.
18. Фабий получил известие о происшедшей тревоге: понимая, что это воинская хитрость и опасаясь последствий ночного сражения, он держал войско в окопах. На рассвет произошло сражение у подошвы гор. Римляне, несколько превышавшие числом, без труда подавили бы отряд легко-вооруженных неприятелей, отрезанный от прочего войска; но на выручку явилась когорта Испанцев, нарочно с этого целью присланная Аннибалом. Воины, ее составлявшие, привыкли действовать в горах, и не только упражнением приобрели необыкновенный навык и ловкость, но и самое оружие их было приспособлено к тому, чтобы сражаться в горах. А потому не трудно им было отразить все покушения неприятеля, жителя долин, привыкшего действовать не сходя с места и тяжелым оружием. Успех сражения не мог быть сомнителен; обе стороны разошлись по своим лагерям. Испанцы не потеряли почти ни одного человека, а потеря Римлян была довольно значительна. Фабий также снял лагерь и, перешел горные теснины повыше Аллифаса, расположился лагерем на месте возвышенном и хорошо укрепленном самою природою. Аннибал, делая вид, будто через Самний хочет идти к Риму, пошел обратно с землю Пелигнов, опустошая все по дороге. Фабий двинулся за ним по горным возвышениям, прикрывая Рим, и не теряя из виду неприятеля и не давая ему сражения. Из земли Пелигнов Аннибал повернул назад в Апулию и прибыл в Героний, город, оставленный жителями от страха, так как часть стен его обвалилась. Диктатор расположился укрепленным лагерем на Ларинатском поле. Тут получил он призыв явиться в Рим по делам религии. Уезжая, он старался подействовать на предводителя всадников не столько повелениями, сколько советами благоразумия, снисходя до самых просьб. Он говорил ему: «надейся не столько на счастие, сколько на благоразумие, бери пример с меня, а не с Семпрониев и Фламиниев. Не думай, что ничего не сделано, если, в течение целого лета, расстроены все планы неприятеля. И врачи часто более приносят пользы, предписывая покой, чем движение и лихорадочную деятельность. Не мало значит и то, что мы уже не терпим поражений от неприятеля, столько раз нас победившего, и несколько поотдохнули от беспрерывных потерь. Впрочем все эти прекрасные советы даны были предводителю всадников втуне; сам диктатор отправился в Рим.
19. В начал того лета, когда происходили вышеописанные события, в Испании также начались военные действия как на суше, так и на море. Аздрубал прибавил еще десять судов к тем, которые получил совсем готовыми от брата; Гамилькону он вверил флот из сорока судов, и вслед за тем выступил в поход: флот шел подле берега, а войско по берегу, готовое сразиться с неприятелем, где бы оно его не встретило — на море или на суше. Кн. Сципион, узнав, что неприятель оставил зимние квартиры, сначала хотел следовать его примеру, но потом, принимая в соображение огромное число прибывших к неприятелю союзных войск, он не решился действовать сухим путем; а, посадив на суда отборных воинов, двинулся на встречу неприятельскому флоту с тридцатью пятью судами. На другой день по выходе из Тарраконы, прибыл он к стоянке, находившейся в десяти милях от устья Ибра. Отсюда были посланы для собрания сведений о неприятеле два судна Массилийских; они донесли, что Карфагенский флот стоит в устье реки, а лагерь их войск расположен на берегу. Надеясь застать неприятеля врасплох и подействовать на него ужасом нечаянного нападения, Сципион велел поднять якоря и идти прямо на неприятеля. В Испании, во многих местах, построены на возвышениях башни, которые служат как для наблюдения за движениями разбойников, так и убежищем от них. С этих-то сторожевых башен, лишь только увидали неприятельские суда, дали знать Аздрубалу: тревога сначала распространилась на берегу в лагере, прежде чем знали об этом на судах, так как не слышно было еще шума весел неприятельских, и извилины берега скрывали движения неприятельского флота. Вдруг, один за другим, конные гонцы скачут от Аздрубала, приказывая воинам, всего менее ожидавшим нападения и спокойно ходившим по берегу или лежавшим в началах — браться за оружие и садиться на суда вследствие того, что уже не далеко флот Римский. По разным местам всадники разносили эти приказания. Не замедлил явиться и Аздрубал со всем войском: повсюду произошла страшная суматоха. И гребцы и воины вместе бросались на суда, скорее как бы спасаясь бегством с берега, чем отправляясь на сражение. Еще и не все сели, как другие второпях поднимали якоря и даже перерезали веревки якорные, стараясь поспешнее удалиться. Беспорядок был общий: воины, приготовляясь к бою, мешали действиям гребцов, и те со своей стороны не давали им возможности свободно приготовить оружие и снаряжаться к бою. Между тем Римский флот не только приблизился, но и прямо шел готовый к бою. Карфагеняне пришли в расстройство не столько от неприятеля и сражения, сколько от своего собственного беспорядка; они не столько вступили в бой, сколько попытались начать его, и тотчас же обратились в бегство. Так как устье реки не было довольно широко, чтобы все суда, растянувшиеся на большое пространство, могли войди в него, то гребцы старались причалить к берегу, или становя суда на мель, или совершенно на сухое место. Побросав суда, находившиеся там воины, не все даже и вооруженные, бежали к своему войску, расположенному по берегу. Впрочем при первой схватке, Римляне взяли у Карфагенян в плен два корабля, да четыре потопили.
20. Римляне, несмотря на то, что берег был во власти неприятелей и весь покрыт его вооруженными воинами, преследовали бегущие суда и захватили с собою все те из них, которые только не пробились дном о берег и не завязли в песке. Таким образом Римляне захватили двадцать пять судов неприятельских из сорока. И это не было самым блистательным результатом этого дела; а то, что вследствие одного, не стоившего больших трудов, сражения Римляне сделались полными хозяевами всего морского берега. Они с флотом проникли до Гоноски, высадили там воинов на берег, взяли город приступом и разграбили. Оттуда пошли в Карфаген, опустошали окрестности этого города, и даже сожгли часть строений, прилежавших к воротам и стене. Обремененный добычею, Римский флот прибыл к Лонгустике, где был приготовлен Аздрубалом для его флота большой запас веревок. Сколько нужно было им, Римляне взяли себе, а остальное сожгли. Не ограничиваясь опустошением берегов Испанского материка, Римляне перешли на остров Эбузу. В продолжении двух дней, истощали они без успеха все усилия, чтобы взять главный город острова. Отчаявшись в успехе, Римляне обратились к опустошению страны: несколько сел разграбили и потом сожгли. Здесь они собрали более добычи, чем на материке Испании. Когда Римляне удалились на суда, к Сципиону явились послы с Балеарских островов, прося мира. Отсюда Римский флот возвратился к берегу, принадлежавшей Римлянам, части Испании по сю сторону Ибра. Сюда стеклись во множеств послы не только народов Испании, живущих по сю сторону Ибра, но и самих отдаленных. Более ста двадцати народов признали над собою власть Римлян и дали заложников. Тогда Сципион, имея более уверенности и в своих сухопутных силах, прошел вперед до Кастулонских гор. Аздрубал отступил в Лузитанию к берегам Океана.
21. Казалось, что остальное время лета пройдет спокойно, так как Карфагеняне имели мало охоты возобновить военные действия. Но сами Испанцы имеют характер склонный к переменам и не любят оставаться в покое. Мандоний и Индибилис — последний был прежде царьком Илергетов — когда Римляне от Кастулонских гор отступили к берегам моря, бросились опустошать земли народов, бывших в союзе с Римлянами. Против них Сципион послал военного трибуна с отрядом легковооруженных воинов. Не трудно им было восторжествовать над нестройною шайкою грабителей; они их разбило с большою потерею убитыми и ранеными; остальные побросали оружие. Впрочем это обстоятельство вызвало Аздрубала, отступившего было к берегам океана по ту сторону Ибра, для защиты союзников. Карфагенское войско стояло лагерем в земле Илеркаонцев, а Римское у урочища, называемого Новый флот. Вдруг, по полученному известию, война приняла другое направление. Цельтиберы еще прежде отправили послами к Сципиону своих старейшин и дали ему заложников. Теперь, возбужденные к войне гонцом, присланным от Сципиона, Цельтиберы взялись за оружие, и с сильным войском напали на владения Карфагенян: они приступом взяли три города и имели два блистательных сражения с самим Аздрубалом, в котором положили на месте пятнадцать тысяч человек из его войска, а четыре тысячи человек и много военных знамен взяли в плен.
22. В таком-то положении были дела в Испании, когда П. Сципион прибыл в эту провинцию. Его прислал сюда сенат, продлив ему власть консульскую, с двадцатью длинными судами, с восьмью тысячами воинов и большим количеством запасов разного рода. Флот Римский, вследствие множества транспортных судов, издали казался весьма большим; он вошел в Тарраконский порт к большой радости граждан и союзников. Высадив здесь войско, Сципион выступил в поход и соединился с братом; с этого времени они вели военные действия с общего совета и единодушно. Итак, между тем как Карфагеняне заняты были войною с Цельтиберами, они, немедля переходят Ибр и не видя перед собою неприятеля, направляют путь в Сагунт, где по слуху находились заложники всех народов Испании, оставленные здесь Аннибалом под охранением не весьма значительного отряда. Это-то обстоятельство еще несколько удерживало в верности Карфагенянам умы народов Испании, склонявшихся более на сторону Римлян; они опасались, как бы не заплатить за измену кровью детей своих. Впрочем, нашелся человек, снявший с Испанцев это опасение поступком не столько честным, сколько обнаружившим в нем большую ловкость. В Сагунте находился один благородного происхождения Испанец, по имени Абелукс; дотоле он не раз доказал свою верность делу Карфагенян. Теперь же, по привычке, свойственной людям непросвещенным, он решился употребить свою верность в пользу тех, на чьей стороне было счастие. Хорошо он знал впрочем, что перебежчик, не оказавший важной услуги той стороне, к которой пристает, сам своею особою не составляет для него важного приобретения и остается у нее же в пренебрежении; а потому он старался быть сколько возможно полезнее своим будущим союзникам. Вникнув хорошенько в те дела, которые от него сколько-нибудь зависели, он решился постараться о том, как бы вручить Римлянам находившихся в Сагунте заложников, и тем склонить в пользу Римлян всех старейшин Испании. Зная, что без приказания Бостара префекта ничего не сделают сторожа, караулившие заложников, Абелукс попробовал хитростью подействовать на самого Бостара, Бостар стоял в лагере на самом берегу вне города, чтобы к нему заградить доступ Римлянам. Отозвав Бостара в сторону, Абелукс говорит ему по секрету, как о вещи ему еще не известной, о настоящем положении дел: «доселе — таковы были слова Абелукса — страх еще удерживал Испанцев в повиновении, так как Римляне были еще далеко; теперь лагерь Римский по сю сторону Ибра представляет безопасное и крепкое убежище для всех Испанцев, ищущих перемены. А потому там, где страх уже бессилен, надобно действовать благодеяниями и мерами кротости.» С удивлением слушал такие речи Бостар и выразил свое неудомение, чем можно задобрить умы Испанцев. На это ему отвечал Абелукс: «отошли заложников к их родным. Это весьма полюбится как их родственникам, пользующимся сильным влиянием на умы соотечественников, так и вообще самим народам. Каждый желает, чтобы ему верили, и часто доверие, оказанное к кому-нибудь, обяжет и его быть верным. Возвратить заложников по домам, беру я на себя, как для того, чтобы мне же привести в исполнение мною же поданный совет, и чтобы дело само по себе приятное, осуществить, сколько от меня будет зависеть, так, чтобы оно казалось еще приятнее.» Верно Бостар не был довольно искусен в обмане, наука которого столь свойственна его соотечественникам; как бы то ни было, он согласился с мнением Абелукса. Тот в следующую же ночь явился на аванпосты Римлян, и переговорил с никоторыми знакомыми ему Испанцами, находившимися в рядах союзных войск Римских. Они его привели к Сципиону, которому он и изложил в чем дело. Скрепив взаимными обещаниями союз дружбы, Абелукс и Сципион расстались условивясь о времени и месте выдачи заложников, затем Абелукс, возвратился в Сагунт, где и провел следующий день с Бостаром, выслушивая от него приказания по этому делу. Будучи отпущен Бостаром, он предположил отправиться в путь ночью, будто бы для того, чтобы легче избегнуть неприятельских разъездов. В час, условленный с караульщиками молодых людей, он их разбудил и повел в засаду, им же самим приготовленную; они отведены в Римский лагерь. Прочее все относительно возвращения заложников в их родину исполнено так, как Абелукс говорил с Бостаром, только с той разницей, что сделано было это от имени Римлян. Да если бы оно было сделано и от имени Карфагенян, то оно не могло бы принести им столько пользы, сколько принесло Римлянам в глазах Испанцев. Карфагеняне в цветущее время своих дел и могущества были высокомерны и угнетали Испанцев; потому такой поступок принят был бы с их стороны, как несоответствующий их характеру и вынужденный крайностью их положения. А Римляне, только что пришед в страну, им неизвестную, ознаменовали свое прибытие поступком милосердия и благодушия. Да и Абелукс, слывший у своих соотечественников за человека очень умного, не без основания по их мнению перешел от Карфагенян на сторону Римлян. А потому весьма единодушно Испанцы стали готовиться к общему восстанию, и они тотчас взялись бы за оружие, если бы не наступила зима, которая заставила и Римлян, и Карфагенян удалиться на постоянные квартиры.
23. Вот что делалось в Испании во второе лето Пунической войны, в которое, благодаря осторожности Фабия, Римляне в Италии несколько отдохнули от неоднократных поражений. Аннибал напротив был неприятно озабочен, что наконец-то Римляне выбрали полководцем человека, который рассчитывал в ведения войны более на благоразумие, чем на слепое счастие. Но самая эта медленность и осторожность навлекла презрение Фабию не только от его воинов, но и от мирных сограждан. Это презрение еще усилилось, когда, вслед за отъездом Фабия, предводитель всадников имел счастливо кончившуюся (благополучною назвать ее не могу) схватку с неприятелем. Общее нерасположение к диктатору усиливалось вследствие двух обстоятельств: первое — вследствие коварства и хитрости Аннибала. Узнав от перебежчиков о месте, где находились поля диктатора, он не тронул их, кругом опустошив все огнем и мечом и сравняв все с землею, как бы давая тем знать о существовании какого-нибудь тайного соглашения между ним и диктатором. Был еще и поступок диктатора, который сначала могли толковать так и сяк вследствие того, что он не дожидался на этот предмет согласия Сената; но впоследствии, когда все это объяснилось, он принес великую честь диктатору — этот поступок относился к размену пленных. Оба вождя, Римский и Карфагенский, заключили между собою условие, по примеру подобного условия, существовавшего в первую Пуническую войну, что, в случае размена пленных, та сторона, которая получит больше, приплачивает другой за каждого воина по 2½ фунта серебра. Фабий получил от Аннибала пленных 247 человек более, чем ему отдал; долго об этом толковали в Сенате, а Фабий все не докладывал ему об этом, и дело тянулось. Между тем диктатор послал в Рим сына своего Квинция продать его собственные земли, пощаженные неприятелем, и внес свои деньги, вместо общественных на выкуп пленных. Аннибал находился в постоянном лагере перед стенами Герония; он город этот сжег, оставив немного зданий нетронутыми, которые ему служили вместо житниц. Отсюда он посылал две части войска для фуражировки, а с третьей находился сам в лагере, как для его защиты, так и для наблюдения за движениями других частей своего войска, чтобы в случае нужды быть им защитою.
24. В это время Римское войско находилось на Ларинатском поле. Им начальствовал, по случаю отъезда диктатора в Рим, о котором мы говорили выше, предводитель всадников Минуций. Тотчас же лагерь перенесен с возвышенного и безопасного места, на котором он дотоле находился, на ровное место. Нетерпеливый дух главного вождя замышлял более смелые предприятия: он хотел или напасть на неприятелей, рассеявшихся для фуражировки, или на самый лагерь, остававшийся под малочисленным прикрытием. Аннибал тотчас же понял, что вместе с переменою вождя Римского переменился и образ ведения войны, и что неприятель станет действовать с большею смелостью, чем обдуманностью. Несмотря на то он что почти не вероятно — имея неприятеля перед собою, отправил третью часть воинов на фуражировку, а с двумя третями остался в лагере. Не замедлил он его перенести еще ближе к неприятелю на возвышенный холм, находившийся в 2-х милях от Герония. Этим движением Аннибал хотел показать Римлянам, что он намерен защищать своих фуражиров в случае, если бы они вздумали на них напасть. Вблизи от позиции, занятой Аннибалом, находилось возвышение, командовавшее над самим лагерем Римлян. Днем занять его Аннибалу нельзя было; Римляне предупредили бы его ближайшим путем. Ночью украдкою посланы были Нумиды, которые и заняли это возвышение. Римляне на другой же день без труда, презирая малочисленность неприятелей, сбросили их с холма, сами заняли его и перенесли туда лагерь. Место, находившееся между обоими враждебными лагерями, было весьма не обширно и почти все было покрыто полками Римлян; а из лагеря Римского, находившегося в тылу у Аннибала, конница с легковооруженною пехотою бросилась на фуражиров и далеко распространила смерть и бегство в рядах рассеянных неприятелей. Аннибал не решился принять сражение в открытом поле; по малочисленности своих сил, он имел их едва достаточно, чтобы отразить неприятеля в случае, если бы он учинил приступ к лагерю. Так как часть войска его находилась в отлучке, то он прибегнул к образу действий Фабия; он вел войну, оставаясь на одном месте и медля; а потом он удалился в свой прежний лагерь, находившийся перед стенами Герония. Некоторые писатели впрочем говорят, что дело доходило до открытого боя. При первой схватке Карфагеняне были сбиты и преследуемы до лагеря; но оттуда сделали нечаянную вылазку, распространившую ужас в рядах Римлян. Впрочем прибытие Самнита Нум. Децимия восстановило равновесие боя. Этот Децимий был первым по богатству и знатности рода не только в Бовиане, где он родился, но и во всем Сзмние. По приказанию диктатора он вел в его лагерь восемь тысяч пехоты и пятьсот всадников. Когда он показался в тылу Аннибала, то обе сражающиеся стороны сочли, что это подкрепление, идущее из Рима с диктатором К. Фабием. Аннибал, опасаясь какой-либо военной хитрости со стороны неприятеля, отвел войско в лагерь. Римляне его преследовали и при помощи прибывшего Самнитского подкрепления овладели в этот день двумя крепостями неприятеля. У неприятеля урон простирался до шести тысяч человек, выбывших из строя. Несмотря на то, что потеря с обеих сторон была почти одинакова, тщеславный предводитель всадников счел это дело блистательною победою и как о таковой написал пышное донесение в Рим.
25. Об этом события толковали много как в сенате, так и в народном собрании. Граждане все радовались; один диктатор не верил ни молве, ни письмам. — «Пусть все это и правда — говорил он — но для нас счастливые действия должны внушать более опасений, чем несчастные» — На это М. Метилий, народный трибун, сказал: «По истине долее этого равнодушно выносить невозможно. Не только находясь при войске, диктатор постоянно препятствовал удачно вести войну; но он является ненавистником счастливого военного дела, в его отсутствии совершенного. С умыслом продолжает он время в ведении войны для того, чтобы долее оставаться в должности и пользоваться одному нераздельно властью как в Риме, так и в войске. Один консул пал в сражении, другой, под видом преследования Карфагенского флота, услан далеко от Италии. Два претора заняты Сицилиею и Сардиниею, между тем как ни та, ни другая провинция не нуждается в настоящее время в преторе. М. Минуций, предводитель всадников, отдан почти под стражу из опасения, чтобы он не сошелся как с неприятелем и не сделал бы чего хорошего на поле битвы. А это-то и причина, что не только Самний уступлен Карфагенянам в их полное распоряжение, как бы земля по ту сторону Ибера; но и уже разорены поля Кампанские, Каленские и Фалернские. А диктатор между тем сидит спокойно в Казилине, прикрывая свое поле легионами народа Римского. Войско, жаждущее битвы и предводитель всадников, почти силою удержаны за лагерными окопами; у них вынуто из рук оружие, как бы у пленных врагов. Наконец, по удалении диктатора, как бы избавившись от осадного положения, войско вышло за окопы и поразило неприятеля. Вследствие всего этого, будь еще в черни Римской остаток того духа, который никогда жил в ней, то он смело предложил бы закон отнять у Фабия вверенную ему власть. Теперь же ограничится он умеренным предложением — сравнять в правах власти предводителя всадников с диктатором. И во всяком случае не прежде надобно отпустить К. Фабия к войску, как когда он выберет преемника вместо убитого К. Фламиния.» Диктатор воздержался оправдываться перед народным собранием, зная, что он не пользуется расположением черни. Да и в сенате его слова слушали с большим неудовольствием, когда он выхвалял неприятельское войско и припоминал поражения прошлых двух лет, коих причиною было с одной стороны незнание дела вождей, с другой их упрямая самонадеянность. Что же касается до предводителя всадников, говорил Фабий, то он должен быть в ответе за то, что смел, вопреки его приказания, вступить в бой с неприятелем. Если только у него Фабия останется власть и главное распоряжение, то он докажет перед лицом всего света, как мало значит военное счастие для хорошего полководца, что благоразумие и сметливость всегда восторжествуют над слепым случаем; и что более славы во время и без урона военной чести уметь сберечь войско, чем положить на месте несколько тысяч неприятелей.» Такие речи диктатора оставались безо всякого действия и он, избрав консулом М. Атилия Регула, ночью отправился к войску, чтобы не присутствовать при обсуждении вопроса о правах его власти, который должен был решаться в народном собрании на другой день. С наступлением дня, когда собрались граждане на форум, все они были предубеждены против диктатора и расположены в пользу предводителя всадников; но недоставало людей, которые взяли бы на себя смелость публично высказать то, что составляло общее желание. Предложенный вопрос как ни нравился народу, но не было человека, который поддержал бы его своим влиянием. Только один нашелся голос в пользу проекта закона; то был К. Теренций Варрон, бывший в прошлом году претором, человек рода не только незнатного, во даже низкого. Отец его, говорят, был мясник и сам продавал свой товар, а сына употреблял на посылках по своему рабскому промыслу.
26. Он-то, пришедши в лета возмужалости, благодаря состоянию, которое оставил ему отец, нажив его таким низком промыслом, хотел облагородить себя, подвизаясь на другом поприще. Таковым избрал он форум и там, облекшись в тогу, он принимал под свою защиту иски людей самих низких и презрительных против людей богатых и достойных уважения. Таким образом он приобрел известность в народе и мало-помалу достиг почестей. Он был квестором и эдилем как плебейским, так и курульным; наконец претором, а теперь цель его честолюбия была — сделаться консулом. Весьма ловко умел он воспользоваться общим нерасположением граждан к диктатору и, действуя против него, заслужить благорасположение черни, которое и снискал, взявшись один провести проект закона. Все граждане, как находившиеся в Риме так и в войске, и те, которые держались справедливого образа мыслей, и бывшие в заблуждении поняли, что закон этот направлен против диктатора с целью унизить его. Один диктатор по-видимому не замечал этого и с тем же величием духа, с каким выслушивал речи, в которых чернили его перед народным собранием, встретил и новую обиду, нанесенную ему согражданами, несправедливо на него восставшими. Дорогою получил он декрет сената, по которому предводитель всадников облечен равною с ним властью. Оставался он при своем убеждении, что не во власти сената и народа, сравняв власть, уравнять и военные дарования каждого из них и возвратился к войску с духом, который не уступил ни врагам, и несправедливым требованиям сограждан.
27. Минуций, и прежде благоприятствуемый счастьем и расположением народа, был несносен; а теперь он неумеренно и нескромно более хвалился победою над К. Фабием, чем над Аннибалом: «Так вот тот вождь, которого одного сочли достойным быть им в крайних обстоятельствах и соперником Аннибала, теперь, чего не сохранила нам память людская ни в одной из летописей, по приказанию народа в правах власти уравнен со своим подчиненным в том же самом государств, где предводители всадников привыкли страшиться секир и розог диктатора. Вот до какой степени стали очевидны — его счастие и добродетель; а потому намерен он следовать указаниям своего доброго гения, буде диктатор станет упорствовать в своей медлительности и бездействии, заслуживших осуждение богов и людей.» Вследствие этого Минуций, в первый же раз как увидался с Фабием, сказал: «прежде всего надобно определить, как пользоваться властью, для того и другого равною. Он Минуций считает за лучшее, чтобы полная власть принадлежала каждому из них поочередно или поденно или на более продолжительные сроки. В таком случае он будет равен неприятелю не только военными соображениями, но и силами, если случай представится удачно действовать.» Фабий не одобрил такое предложение Минуция; он говорил: «в таком случае все, что будет в руках его товарища, сделается жертвою слепого случая и его самонадеянности. Если равная власть дана и его товарищу, то это еще не значит, чтобы она была отнята от него; а потому он никогда добровольно не откажется от той части в управлении делами, которая должна принадлежать ему. Не согласен он разделить время или дни власти, а разделят они меж себя войско и таким образом он будет иметь возможность спасти если не все, то по крайней мере часть его.» Таким образом он настоял, что между им и предводителем всадников разделены легионы по обычаю, бывшему у консулов; первый и четвертый достались Минуцию; второй и третий Фабию. Точно также между двумя вождями распределены поровну всадники и вспомогательные войска союзников и Латинского племени. Предводитель всадников захотел со своими войсками стать отдельным лагерем.
28. Аннибал радовался вдвойне; ничто из того, что делалось у неприятеля, не было для него скрыто: многое давали гнать перебежчики, а остальное он узнавал через своих лазутчиков. Аннибал надеялся найти случай воспользоваться самонадеянностью Минуция, которому были развязаны руки; опасный же для него Фабий потерял половину сил. Между лагерями Карфагенян и Минуция находились возвышения; та из враждующих сторон, которая заняла бы его, имела бы в свою пользу условия местности. Аннибал домогался не столько овладеть без боя этим важным пунктом, что впрочем уже само по себе было довольно важно, — сколько вызвать на бой Минуция, который, как он уверен был, не уступил бы ему этой позиции без спору. Пространство земли, находившееся между обоими войсками, с первого взгляда не допускало и мысли о засаде; не только не было лесу, но даже нигде ни одного кустика, который скрывал бы местность; на деле же сама природа назначила его быть местом для засады, тем более, что по-видимому менее всего следовало опасаться в равнине, со всех сторон открытой; кое-где были в скалах большие расселины; некоторые из них могли вмещать до 200 человек вооруженных воинов. Сюда-то скрыл Аннибал до пяти тысяч человек пехоты и конницы, соображаясь с вместимостью каждой из этих расселин. А чтобы при открытой местности не обнаружилась прежде времени воинская хитрость или по стуку оружия или вследствие необдуманного движения кого либо из воинов, который мог выйти из засады, Аннибал на рассвете послал небольшой отряд занять возвышение, о котором мы говорили выше, с целью обратить в ту сторону все внимание неприятеля. Малочисленность Карфагенского отряда, занявшего возвышение, была предметом презрения для Римлян; на перерыв вызывались охотники сбить оттуда неприятеля. Минуций во главе самих ярых приверженцев боя, сам зовет всех к оружию — отнять у неприятеля занятую им позицию; не щадит он угроз врагу, впущенных самонадеянностью. Сначала посылает он против неприятеля легковооруженную пехоту, потом кавалерию всею массою; а наконец, видя, что неприятель беспрестанно посылает своим подкрепления, двинулся вперед сам с легионами, устроенными в боевом порядке. Аннибал, видя, что бой разгорается, везде, где замечал своих теснимыми неприятелем, посылает им на помощь пехотинцев и всадников, и мало-помалу вводит все свои силы в дело; тогда с обеих сторон бой сделался общим. Сначала легкая пехота Римлян, силясь от подошвы холма сбросить неприятеля, находившегося вверху, сама была опрокинута; бросившись бежать, она распространила ужас и смятение в следовавшей за нею коннице, и искала убежища под самыми знаменами легионов. Среди общего смятения невозмутима оставалась одна пехота, и нет сомнения, что при равных условиях боя, сумела бы она оказать сопротивление неприятелю: до того ободрилась она духом вследствие последнего удачного дела. Как вдруг неприятель вышел из засады и действуя с обоих флангов и с тылу, распространил в Римском войске такое смятение и ужас, что не доставало у них ни смелости бороться оружием, ни надежды спастись бегством.
29. Фабий слышал сначала крика воинов, пришедших в робость, потом издали видел, как войско пришло в смятение. Тогда, обратясь к окружавшим, он сказал: «незамедлило случиться то, чего я опасался, а именно, что судьба казнит самонадеянность. Вождь, в правах власти сравненный с Фабием, должен убедиться, что Аннибал превосходит его и доблестью и счастием. Но будет еще время для упреков и обвинения друг друга, а теперь выносите знамена за лагерные окопы. Исторгнем у неприятеля победу, а у наших сограждан сознание их вины». Таким образом, когда на поле битвы воины Римские одни гибли под мечом неприятеля, другие искали спасения в бегстве, вдруг является туда стройное войско Фабия, как бы помощь, посланная с неба Римлянам. Еще не подошло оно к неприятелю на расстояние пущенной стрелы и не вступило в дело; а уже Римляне оставили мысль о бегстве, и неприятель перестал их горячо преследовать. Воины Римские, дотоле бывшие в беспорядке, — ряды их расстроились — со всех сторон стекались к стройным рядам Фабиева войска, толпы бегущих обращались снова лицом к неприятелю и, стеснясь в кружок, медленно стали отступать и даже останавливались, собираясь в более и более значительные кучки. Уже побежденное войско и вновь прибывшее составили одно целое; оно двинулось вперед к неприятелю. Аннибал велел играть отбой, сознаваясь, что, победив Минуция, он побежден Фабием. Таким образом большая часть дня уже прошла в таких переходах военного счастия, когда войска возвратились в лагери. Тогда Минуций, созвав воинов, сказал им: «Не раз слышал и — воины, что первым по уму считается тот, кто сам найдется сделать лучшее при каких-либо обстоятельствах. Второй после него бывает тот, кто внимает благоразумному совету. Последнее место занимает тот, кто не умеет ни сам продумать умного своего, ни слушаться чужого благоразумного распоряжения. Что же касается до нас, то хотя судьба и отказала нам в первой и лучшей доле ума, будем довольствоваться второю и среднею, и пока научимся повелевать, возьмем за правило повиноваться людям, которые умнее нас. Соединим наш лагерь с лагерем Фабия, понесем знамена к его палатке, и там я назову его отцом моим — это название он вполне заслуживает как своими высокими достоинствами, так и последним благодеянием, в отношении нас оказанным. А вы, воины, его воинов, которые недавно защищали вас силою своих мышц и оружия, приветствуйте названием патронов. Пусть этот день взамен всякой другой славы даст нам сознание, что мы умели быть благодарными».
30. По данному знаку воины уложили свой багаж; правильным строем выступили они в поход, направляя свое движение к лагерю диктатора, чем не мало удивили, как его самого, так и тех, которые находились около него. Когда знамена были водружены перед трибуналом Фабия, предводитель всадников выступил вперед, приветствуя Фабия именем отца, между тем как его воины единогласно приветствовали воинов Фабия названием патронов. При этом случае Минуций сказал диктатору: «Родителям моим, диктатор — с ними сравнил я тебя потому, что выше почтить тебя не нашел и приличного слова — обязан я только жизнью; а тебе и жизнью и военною честью как своею, так и всех своих воинов. А потому я первый отменяю определение народного собрания, послужившее мне более в тягость, чем в честь, и возвращаюсь добровольно под твою власть и начало, — да будет это в счастливую минуту как для тебя, так и для твоего войска, сохранившего и себя и нас. Вот тебе возвращаю знамена и легионы. Тебя же прошу об одном только снисхождении ко мне, как к предводителю всадников; а воинам этим укажи каждому его место.» Воины с радостью жали друг другу руки; знакомых и незнакомых ласково и приветливо звали они к себе в гости. День, начавшийся печально и угрожавший иметь исход самый пагубный, окончился радостно. Молва об этом достигла в Рим; она была подтверждена не только письмами вождей, но и самих воинов из того и другого войска, — и Максима стали все в Риме превозносить похвалами до небес. Равную славу стяжал он у Аннибала и Карфагенян; они только теперь поняли, что имеют дело с Римлянами и в Италии. В истекшее двухлетие, они до того возымели презрение к вождям и воинам Римлян, что им не верилось: с тем ли это народом имеют они дело, о котором грозные воспоминания переданы им от их отцов. Молва сохранилась до нас, что Аннибал, возвращаясь с поля битвы сказал: «вот та туча, что привыкла всегда ходить по высям гор, наконец разразилась грозою и дождем».
31. Между тем как в Италии происходили вышеописанные события, консул Кн. Сервилий Гемин с флотом, состоявшим изо ста двадцати кораблей, обошел берега Сардинии и Корсики и, взяв заложников из этих обеих провинций, перешел в Африку. Не делая еще вылазки на твердую землю, консул опустошил остров Мениге и взял с жителей Церцины окупа десять талантов серебра с тем, чтобы оставить их остров невредимым; затем он пристал к берегам Африки и высадил там войска. Отсюда он двинулся с ними, — к ним пристали еще нестройные толпы матросов, — опустошать неприятельские поля с такою беспечностью, как будто имеет дело с едва населенными островами. Нечаянно наткнулись Римляне на засаду, и как пришлось иметь дело рассеянным с дружными массами и незнающим местности с теми, которые сроднились с нею, то и вынуждены были Римляне после кровопролитного побоища спасаться постыдным бегством к судам. В этом деле потеряло они тысячу человек убитыми и квестора Семпрония Блеза. Флот Римский поспешно снялся с якорей в виду неприятелей, многочисленными толпами покрывавших берег, и поплыл к берегам Сицилии. Здесь в Лилибее консул передал его претору Т. Отацилию и поручил легату П. Суре отвести его в Рим; а сам пеший перешел через Сицилию и переправился на ту сторону пролива в Италию. Его и товарища его, другого консула, М. Атилия Фабий звал письмами принять от него войска, так как шестимесячный срок его начальства уже приходил к концу. Почти все летописи согласны в том, что Фабий диктатором вел войну против Аннибала. А Цэлий даже утверждает, что Фабий был первым диктатором, который избран был голосами народа. Впрочем и Цэлий и другие забыли по-видимому то обстоятельство, что тогда оставался только один консул Кн. Сервилий, да и тот находился в отдаленной от Рима провинции Галлии; а он один только имел право назначить диктатора. Медлить долее нельзя было государству, находившемуся еще под влиянием страшного поражения; а потому-то и прибегли к голосам народа, чтобы он избрал сановника, который был бы за диктатора. Весьма естественно, что мало-помалу совершенные Фабием подвиги, стяжавшие ему бессмертную славу и лесть потомства, исказившая правду в подписях его изображений, были причиною, что Фабия, выбранного за диктатора, стали называть прямо диктатором.
32. Консул Атилий принял то войско, которым начальствовал Фабий, а Гемин Сервилий бывшее Минуциево. Они заблаговременно укрепили зимние квартиры (осень приближалась к концу) и весьма единодушно повели воину, взяв за образец Фабия. Лишь только Аннибал выходил в поле за провиантом, они весьма кстати являлись в разных местах, тревожили его войска и забирали отсталых. До генерального боя, которого более всего добивался неприятель, они никак не доводили дела. Нужда до того теснила Аннибала, что, не опасайся он прослыть трусом и беглецом, он удалился бы в Галлию. Не было для него никакой надежды прокормить войско в этих местах в случае, если бы и следующие консулы руководствовались тем же образом действий, как и их предшественники. Когда, вследствие наступления зимы, военные действия приостановились под стенами Герония, Неаполитанские послы пришли в Рим. Они принесли в Сенат сорок чаш золотых, весьма тяжеловесных и сказали следующее: " Знают они, что Римское казнохранилище истощено воинскими издержками. А так как кровь льется вместе и за города и земли союзников, и за Рим, столицу и оплот Италии, за его существование и власть, то Неаполитанцы считают справедливым помочь Римлянам как золотом, которое служило у них для украшения храмов, так и тем, которое им предки оставили про черный день. С тем же усердием предлагают они всякое другое вспомоществование, какое только зависит от них. Народ и Сенат Римский сделают для Неаполитанцев только приятное, если все имущество их будут считать своею собственностью и удостоят их принять дар, незначительный сам по себе, но великий по усердию и любви тех, которые его предлагают». Послам высказана благодарность как за их усердие, так и за щедрый дар, а принята от них только одна чаша, притом та, которая заключала в себе наименее весу.
33. В это же время захвачен в Риме Карфагенский шпион, который скрывался здесь в течение двух лет; ему отрубили обе руки и в этом виде отослали к Аннибалу. Еще распяты на крестах двадцать пять человек рабов за то, что они сделали заговор на Марсовом поле. Доносчику дана свобода и двадцать тысяч медных монет. Отправлены послы к Филиппу царю Македонскому с требованием выдачи Деметрия Фаросского, который ушел к нему, претерпев поражение на войне. Еще послы отправлены в землю Лигуров требовать удовлетворения, так как они оказали пособие Карфагенянам людьми и припасами, и вместе вблизи разузнать о том, что происходит у Бойев и Инсубров. Еще отправлены послы к царю Пинею в землю Иллиров требовать дани, которой срок истек, и для принятия заложников в случае, если бы царь захотел продлить перемирие. Таким образом Римляне, несмотря на то, что грозная война свирепствовала у них дома, не теряли из виду заботиться об интересах своего государства и в самих отдаленных краях земли. Возникло религиозное опасение по тому случаю, что храм Согласия, воздвигнуть который дал обет два года тому назад претор Л. Манлий в Галлии по поводу возмущения воинов, еще и начат не был. А потому М. Эмилий, претор города Рима, выбрал на этот предмет двух особенных сановников Кн. Пуния и К. Квинкция Фламинина; они положили основание храму в ограде Капитолия. Тот же претор, вследствие сенатского декрета, написал к консулам, чтобы один из них, которому свободнее, приехал в Рим для выбора консулов; а он претор объявит выборы к назначенному дню. Консулы на это отвечали: «без ущерба для интересов государства невозможно ни одному из них удалиться от войска; а потому пусть лучше выборы произведут временные правители, чем которого-нибудь из них консулов отвлекать от военных действий.» Сенату впрочем заблагорассудилось, чтобы консул назначил диктатора для управления выборами. Диктатором избран Л. Ветурий Филон; к себе в начальники конницы взял он М. Помпония Матона. Так как в этот выбор вкралась какая-то неправильность, то вновь избранные сановники должны были сложить с себя власть на четырнадцатый день после выбора и прибегли снова к назначению временных правителей.
34·. Власть консулов продолжена еще на год. Сенатом избраны были во временные правители К. Клавдий, сын Аппия, Центо, а потом П. Корнелий Азина. При этом последнем были выборы, ознаменованные ожесточенною борьбою патрициев и черни. Простой народ всеми силами старался доставить консульство К. Теренцию Варрону, заслужившему известность происками и осуждением аристократов; ему ставили в похвалу то, что диктаторство Фабия послужило к его разорению, и таким образом он опирался на обиды, сделанные другим. Патриции старались всеми силами воспрепятствовать искательству Варрона, не желая приучить граждан осуждением лиц своего сословия снискивать права на известность. Трибун народный, К. Бэбий Геренний, родственник К. Теренция, не щадил обвинений не только для сенаторов, но и для авгуров за то, что они не допустили диктатора произвести выборы и таким образом, черня других, снискивал расположение черни тому кандидату, которого взял под свою защиту. Он говорил: «Аристократы, в продолжении многих лет искавшие войны, привели Аннибала в Италию, и имея возможность окончить воину одним ударом, нарочно ее тянут. Что с четырьмя легионами воинов можно бы с успехом действовать против неприятеля, видно уже из удачного дела, которое имел с ним М. Минуций в отсутствии Фабия. Два легиона подставлены были на жертву неприятелю и потом спасены от гибели, чтобы доставить почетное прозвание отца и покровителя тому, кто прежде удержал Римлян быть победителями, чем спас их, когда им угрожало поражение. И после Фабия консулы длят воину, действуя по его методе, тогда как ее скоро можно бы кончить. Все аристократы действуют между собою за одно. Война окончится не прежде, как выберут консула из рядов простого народа, одним словом человека нового. Что же касается до облагородившихся плебеев, то они заразились тем же духом аристократии через участие в одних и тех же священных обрядах и стали презирать чернь с той же минуты, когда перестали сами быть предметом презрения для патрициев. Но ясно ли для каждого, что если дело дошло до временного правления, то побудительною целью действия было: — выборы поставить в зависимость от власти патрициев. Потому-то оба консула остались при войске; потому и после, когда назначен был диктатор не в духе патрициев, настояли они, что авгуры назвали выбор неправильным. Как бы то ни было — добились они временного правления; но право назначать консула зависит от одного народа Римского; а потому пусть он своими свободными голосами вручит власть тому, который за лучшее предпочтет разом победить неприятеля, чем долго держать власть в руках.»
35. Чернь была в высшей степени возбуждена такими речами, и вследствие этого несмотря на то, что консульства искали три патриция: П. Корнелий Меренда, Л. Манлий Вульсон и М. Эмилий Лепид и два плебея уже благородных семейств этого сословия: K. Атилий Серран и К. Элий Пет, из коих первый был первосвященником, а второй авгуром, консулом избран один К. Теренций и ему поручено производство выборов другого консула. Аристократия, убедясь в бессилии соперников Теренция, уговорила искать консульства Л. Эмилия Павлла, весьма дурно расположенного к плебеям; он и по сие время взбешен был результатом своего первого консульства, когда он служил с консулом М. Ливием и едва избег осуждения, которое и постигло его товарища; с трудом уступил он общим убеждениям и согласился искать консульства. В последовавший за тем день выборов все те, которые оспаривали консульство у Варрона, отказались, и Л. Эмилий Павлл сделался не столько товарищем, сколько готовым ожесточенным противником другого консула. Вслед за тем были произведены выборы в должности преторов, каковыми назначены М. Помпоний Матон и П. Фурий Фил. Филу досталось по жребию право судопроизводства городского, а Помпонию разбирательство дел между гражданами Римскими и чужестранцами. Прибавлены два претора М. Клавдий Марцелл в Сицилию и Л. Постумий Альбин в Галлию. Все эти лица находились в отсутствии; и не было ни одного из них кроме Теренция, который бы не исправлял прежде вверенную ему должность; а потому пожертвовали некоторыми достойными людьми, не желая в такое время вверять должности людям, еще неопытным.
36. Самые войска усилены; но в каком именно размере прибавлены пешие и конные войска, писатели до того разнообразят свои показания относительно числа и рода войск, что трудно утвердить что-нибудь за положительно верное. Одни говорят, что набрано десять тысяч воинов в подкрепление уже существовавшему войску. Другие утверждают, что набраны четыре новых легиона и что с этого времени уже восьмью легионами вели Римляне войну. Утверждают, что и существовавшие уже легионы усилены каждый тысячею человек пехоты и сотнею всадников, так что каждый легион отныне состоял из пяти тысяч человек пехоты и трехсот всадников. Союзники должны были выставить двойное против прежнего число вспомогательной пехоты и конницы. Некоторые писатели утверждают, что в сражении при Каннах Римляне имели в строю восемьдесят семь тысяч двести человек вооруженных воинов. Одно только верное можно сказать, что в этот год противу прежних употреблено большее напряжение сил вследствие того, что диктатор подал мысль о возможности победить неприятеля. Впрочем, прежде чем новым легионам выступить из города, децемвирам велено посоветоваться со священными книгами, так как умы граждан были встревожены некоторыми чудесными явлениями. Получено известие, что в одно и то же время в Риме на Авентине и в Ариции шел каменный дождь; что в земле Сабинов на многих статуях богов показался кровавый пот и воды источников сделались горячими. Это явление именно потому и внушало большой ужас, что в последнее время стало часто повторяться. На Форникатской дороге, ведущей к Марсову полю, несколько человек были убиты громом небесным. Против этих чудесных явлений были приняты меры, указанные священными книгами. Послы из Пэста принесли в Рим в дар золотые сосуды; их отблагодарили, как и Неаполитанцев, а золота не приняли.
37. Около этого времени прибыл в Остию флот царя Гиерона, богато нагруженный. Послы Сиракузские, быв введены в Сенат, сказали следующее: «Царь Гиерон с таким огорчением услыхал о гибели консула К. Фламиния и его войска, что никогда еще ни одна собственная беда не была ему так чувствительна. Хотя он вполне убежден, что величие Римлян только растет при несчастье и еще более заслуживает удивления при неблагоприятных обстоятельствах, чем при благоприятных; однако счел долгом послать им все то, чем обвыкли помогать верные и добрые союзники друг другу на войне. Усердно просит он сенаторов не отказаться принять приношение. Во первых в знак благоприятного предзнаменования приносят они золотое изображение победы весом в триста двадцать фунтов. Пусть примут ее сенаторы, и пусть останется она вечною и неотъемлемою собственностью Рима. Еще провезли они триста тысяч мер пшеницы и двести тысяч мер ржи. Сколько бы ни понадобилось еще хлеба, они доставят, куда будет им велено. Знают они, что Римляне не употребляют в дело других войск, кроме своих и Латинского племени; но легковооруженные вспомогательные войска видали они в лагере Римском и других народов. А потому царь Гиерон посылает тысячу человек стрелков и пращников, войско, весьма полезное против Мавров и Балеарцев и других народов, привыкших действовать метательными снарядами издали.» Кроме даров царь Гиерон счел нужным подать полезный совет: «Претор, которому достанется в управление Сицилия, пусть перейдет с флотом в Африку для того, чтобы неприятель имел войну в собственных пределах и потому менее возможности посылать подкрепления Аннибалу.» Сенат дал такой ответ царю: «Гиерон всегда был отличным человеком и примерным союзником и с той минуты, как вступил в дружественный союз с народом Римским, соблюдали его свято, при всяком случае и во всякое время стараясь быть полезным Римлянам. Народ Римский не может не быть признательным к столь верному союзнику. Не принял он золота, принесенного в дар некоторыми городами Италии; но для царя принимает победу, присланную с добрым словом и местопребыванием богине назначает Капитолий, храм Юпитера всемогущего и всеблагого. В священной крепости города Рима пусть она пребывает, благосклонная и благоприятная, и пусть пребывание её будет прочно и твердо.» Пращники, стрелки и хлеб переданы консулам. К Флоту, находившемуся в Сицилии под начальством пропретора 'Г. Отацилия, прибавлены двадцать пять квинкверем (судов о пяти рядах весел) и ему дозволено, буде он признает нужным для интересов отечества, перейти в Африку.
38. Когда набор был произведен, консулы несколько дней оставалась еще в Риме, дожидаясь прибытия союзников Латинского племени. Тут воины были приведены военными трибунами к присяге — чего дотоле никогда не бывало, что они соберутся по приказанию консула и не разойдутся без его соизволения. До того времени воины давали только торжественное обещание и когда сходились по своим десятням и сотням, то сами меж себя по добровольному согласию — всадники по десятням, а пехотинцы по сотням — давали друг другу взаимную клятву не оставлять друг от друга от робости для бегства и не выходить из рядов разве для того, чтобы поразить неприятеля или подать помощь своему согражданину. Эти добровольные взаимные обещания обращены трибунами в обязательную воинскую присягу. Варрон, прежде чем знамена были вынесены из города, говорил неоднократно речи к народу в самом самонадеянном и пылком тоне. Он высказывал: «что война, аристократами занесенная в Италию, оставалась бы навсегда в недрах отечества, если бы все выбирали вождей, подобных Фабию; но он окончит ее в первый же день, как встретится лицом к лицу с неприятелем.» Другой консул Павлл говорил только раз к народу перед отъездом. Речь его, полная истины, не нравилась черни, хотя он ничего обидного для Варрона не говорил; только высказал он свое удивление: «как военачальник, не видав еще ни своего, ни неприятельского войска, не имея понятия о местности, с какою ему придется иметь дело, не снимав мирной одежды и находясь в городе, может знать вперед, как ему придется поступить с оружием в руках и как он может предсказать самый день свой бранной встречи с неприятелем. По крайней мере, что до него Павлла касается, то он не может заблаговременно предсказать свой образ действий, зная, что обстоятельства должны руководить соображениями людей, а не их соображения обстоятельствами. Желает он, чтобы все, что будет предпринято по указаниям осторожности и благоразумия, имело счастливый исход. Самонадеянность и дерзость не показывают ума в человеке, и по сие время были всегда достойно караемы судьбою.» Ясно было, что Павлл предпочитал осторожный образ действий поспешному; а желая еще более утвердить его в этом намерении, К. Фабий Максим сказал ему следующее перед его отъездом:
39. «Нечего было бы мне говорить, будь твой товарищ что было бы весьма желательно, похож на тебя, или если бы ты имел несчастье походить на него. Два благонамеренных консула, и в том случае если бы я молчал, сделали бы все то, чего требуют интересы отечества; а будь два дурных консула, то слух их остался бы глух для слов моих, и умы их для моих советов. Но теперь, так как я хорошо знаю и тебя и товарища твоего, то к тебе моя речь: к сожалению вижу я, что твои свойства хорошего человека и гражданина останутся без пользы. Если в твоем сотоварище отечество будет иметь плохого слугу, то к несчастью одна и та же власть будет для исполнения как хороших намерений, так и дурных. Был бы ты, Л. Павлл, в заблуждении, если бы ты не предвидел, что тебе предстоит более ожесточенная борьба с К. Теренцием, чем с Аннибалом. Трудно решить, кто окажет более вражды, сотоварищ ли твой или враг? С последним тебе придется иметь дело только в открытом поле, а с первым предстоит иметь столкновение во всякое время и на всяком месте. Сражаясь против Аннибала и его полков, ты за себя будешь иметь твои пешие и конные войска; но Варрон вооружает против тебя твоих же воинов. В добрый час для отечества да будет далеко от нас воспоминание о К. Фламиние! Впрочем он, уже сделавшись консулом, уже вступив в управление провинциею и войском, отступил от правил, внушаемых благоразумием, и неистовствовал прежде, нежели стал искать консульства, потом когда его домогался; да и теперь сделавшись уже консулом, не быв еще в лагере и не видав неприятеля, он и тут не следует советам благоразумия. Да если он теперь, находясь среди мирных граждан, дышет одним воинственным духом, мечтает только о битвах и кровопролитии, то чего же ждать, когда он очутится посреди вооруженной молодежи и там, где исполнение тотчас следует за делом? Но если только исполнит он то, что здесь хвалится сделать, а именно тотчас вступит в бой, то или я вовсе не знаю ни военного искусства, ни неприятеля, с коим имеем дело, ни образа ведения войны, или еще будет местность, которая заслужит нашим поражением более печальную известность, чем самый Тразимен. Не кстати было бы мне теперь хвалиться перед тобою одним, да и довольно я доказал, что скорее простер до крайности презрение к славе, чем гонялся я за нею. Но самое дело доказывает одно: что только есть один удачный образ действия против Аннибала, а именно тот, которому я следовал. И не один только опыт это доказывает; не благоразумно было бы руководствоваться одними его указаниями; но самый рассудок говорит все то же, принимая в расчет обстоятельства, которые и теперь и остаются и останутся все те же, какие были. Мы ведем воину в Италии на нашей родной, неизменяемой почве; мы находимся в кругу наших сограждан и союзников; они нам помогают и будут помогать оружием, людьми, лошадьми и припасами; верность свою они нам доказали при наших крайних обстоятельствах. Время только делает нас лучше, благоразумнее, постояннее. Со всем не таково положение Аннибала: находится он в стране враждебной, где все и все против него, вдали от родины, от отечества. Везде и на суше, и на море видит он врагов; ни один город его не принимает, нет стен, за которыми бы он нашел защиту. Нигде не видит он ничего своего и живет со дня на день грабежом. Едва у него осталась третья часть того войска, с которым он перешел Ибр; не столько воинов его погибло от меча неприятельского, сколько от голоду; да и немногие оставшиеся терпят крайнюю нужду в продовольствии. Итак усомнишься ли ты, что нам остается только, сложа руки. смотреть как неприятель дряхлеет со дня на день? Неоткуда получить ему ни продовольствия, ни вспомогательного войска, ни денег. Сколько времени сражался он за стены бедного городка Апулия — Герония — с таким упорством, как будто бы дело шло о самом Карфагене? Не стану я перед тобою выхвалять себя. Обрати внимание, как потешились над Аннибалом последние консулы Кн. Сервилий и Атилий. Вот, Л. Павлл, единственный, для тебя спасительный, образ действовать, но опасаюсь, что тут встретишь ты со стороны твоих сограждан более отчаянное сопротивление, чем со стороны врагов. Желания Варрона, консула Римского, с желаниями военачальника Карфагенян Аннибала одни и те же. Итак тебе одному предстоит бороться с двумя вождями, и ты устоишь, если не будешь обращать внимания на пустые толки и молву людскую, если на тебя не подействует ни тщеславие твоего товарища, ни мнимое, угрожающее тебе, бесславие. Справедлива пословица: истина часто страдает, но не гибнет никогда. Только тот может стяжать бессмертную славу, кто не гоняется за нею. Не обращай внимания на толки; пусть твою осторожность называют трусостью, благоразумие — леностью; опытность твою в деле войны пусть сочтут неумением, как действовать. Пусть лучше опасается тебя благоразумный враг, чем хвалят неразумные соотечественники. Если ты будешь действовать смело, то внушишь только презрение Аннибалу; но будешь для него предметом опасения, если будешь руководствоваться советами благоразумия. Не говорю я этим, чтобы ты оставался в бездействии, сложа руки, но хочу, чтобы твоими действиями руководствовал рассудок, а не слепой случай: в таком случае всегда все будет в твоих руках. С оружием в руках будь всегда готов действовать: не пропускай ни одного благоприятного случая, который неприятель тебе даст против него, но ему берегись дать подобный. Когда ты не будешь спешить, то все будешь видеть ясно и отчетливо; а в торопливости человек действует слепо и неблагоразумно.·
40. На эти слова Фабия консул дал ответ невеселый; он сознавался, что все, сказанное Фабием, справедливо, но к осуществлению на деле весьма затруднительно: «если — говорил между прочим Павлл — самому диктатору был невыносим предводитель всадников; то на сколько может достать у консула силы и влияния, чтобы противодействовать беспокойному и самонадеянному товарищу? Он уже итак носит на себе следы народного пожара, от которого он едва ушел полуобгорелый? Одно его желание, чтобы все пришло к лучшему концу; но если случится какое несчастье, то он скорее подставит свою шею мечу неприятельскому, чем еще раз решится отдать себя на произвол несправедливому приговору раздраженных граждан.» Сказав эти слова — так говорит предание — Павлл отправился в путь; его провожали знатнейшие граждане. Консула плебейского провожала приверженная к нему чернь и эта свита его хотя была не очень представительна, за то многолюдна. По прибытии в лагерь, вновь приведенное войско было смешано с прежним и распределено на два лагеря, из которых меньший находился ближе к Аннибалу, а второй заключал в себе большую часть войска и так сказать содержал силу его. Бывшего консула М. Атилия, под предлогом старости желавшего оставить службу, новые консулы отправили назад в Рим. В меньшем лагере они сделали начальником Гемина Сервилия, дав ему под начальство Римский легион и союзного, пешего и конного, войска две тысячи человек. Аннибал весьма радовался случившемуся, несмотря на то, что число неприятельского войска увеличилось на половину. Не только не оставалось у него ничего из прежних запасов, добытых ежедневными грабежами; но уже и грабить было негде, потому что весь хлеб, так как был в опасности на полях, свезен в укрепленные города. Аннибал — как в последствии узнали, дошел до того, что едва на десять дней оставалось продовольствия, и выжди только Римляне еще не много времени, то Испанцы готовы были перейти к ним, вынужденные недостатками всякого рода.
41. Запальчивый и воинственный дух консула Варрона получил себе пищу и поддержки вследствие случайной стычки Римских воинов с воинами Аннибала, вышедшими на грабеж. Здесь не было никакого распоряжения вождей, а одна случайность; впрочем счастье не благоприятствовало Карфагенянам; они потеряли до 1700 человек убитыми, тогда как урон Римлян и их союзников заключался только во ста человеках. Когда Римляне бросились было усердно преследовать бегущих неприятелей, то консул Павлл — он начальствовал в этот день, так как они с Варроном чередовались через день в управлении войском — опасаясь засады, воротил войско к великому неудовольствию пылкого Варрона. Он громко вопиял в негодовании: «вот выпустили неприятеля из рук; можно было бы теперь, не упуская случая, разбить его на голову.» Аннибал не слишком огорчился понесенным уроном; даже отчасти он был доволен, зная, что подал пищу самонадеянности опрометчивого консула и неопытности его вновь набранных воинов. Обо всем, что происходило у неприятелей, Аннибал знал также хорошо, как и о том, что у него самого делалось. Знал он, что вожди имеют и характеры разные и между собою несогласны, а равно и то, что почти две трети войска состоит из новобранцев. Находя и обстоятельства и местность благоприятными для воинской хитрости, Аннибал в следующую же ночь оставил лагерь с воинами при одном только оружии, оставив в лагере все имущество, как общественное, так и частных лиц. За ближайшими горами скрыл он в засаду по левую сторону пешие войска, а по правую сторону конные; обозы поместил в центре. Таким образом Аннибал хотел подавить неприятеля в то время, когда он будет грабить лагерь, как бы брошенный Карфагенянами в поспешном бегстве. С умыслом разведены частые огни в лагере, как бы для того, чтобы долее держать Римлян в заблуждении и выиграть время для бегства далее по примеру подобной хитрости, удавшейся ему в прошлом году с Фабием.
42. С рассветом, Римляне с удивлением увидали отсутствие неприятельских караулов и, потом приблизившись, заметили мертвую тишину в лагере. Убедясь, что они оставлены неприятелем, воины сбежались к палатке вождей, говоря, что неприятель бежал поспешно, бросив даже палатки расставленными, а, чтобы скрыть бегство, разложил огни. Один консул сам стоял во глав общего движения; а Павлл постоянно твердил, что надобно принять меры осторожности. Видя, что иначе нельзя сохранить порядка, как уступить общему желанию воинов, консул Павлл отправил на рекогносцировку префекта Мария Статилия с отрядом Лукансках всадников. Прискакав к лагерным воротам, Статилий велел сопровождавшим его всадникам остановиться вне лагеря, а сам проник в него, в сопровождении только двух всадников. Тщательно все осмотрев, он возвратился и донес, что это непременно неприятель устроил засаду; что огни разведены в той части лагеря, которая обращена к неприятелю; что палатки открыты и там разложены все цепные вещи; а с целью сильнее соблазнить Римлян приманкою добычи, серебро разбросано местами по дороге. Показания, которые клонились к тому, чтобы образумить воинов, только возбудили их алчность. Они громко кричали: «если нам не подадут сигнала, мы пойдем и без вождей.» В вожде впрочем недостатка не было: Варрон немедленно подал знак к выступлению. Павлл все-таки стоял на своем мнении и как священные птенцы не одобряли выступления, то он дал знать об этом товарищу, когда уже выносили знамена из лагеря. С неудовольствием услышал это Варрон; но еще свежа была в памяти недавняя несчастная участь Фламиния и достопамятное в первую Пуническую войну поражение на море консула Клавдия; а потому подействовало уважение к религии. Боги отсрочили гибель Римлян, все-таки неминуемую, а без того приключившуюся бы в этот день. Случилось, что когда воины отказались было повиноваться Варрону, когда он приказал нести знамена обратно — два невольника, один Формианского, а другой Сидицинского всадника, захваченные в числе фуражиров Нумидами в плен при консулах Сервилие и Атилие, в этот день перебежали опять к своим владельцам. Будучи приведены к консулам, они им дали знать, что все войско Аннибала находится в засаде по ту сторону близ лежащих гор. Этот случай, оправдав консулов в глазах воинов, возвратил им власть над ними, потрясенную было пагубным потворством одного консула.
43. Аннибал удостоверился, что Римляне только сделали неосторожное движение, но не дошли еще с крайней опрометчивости; а потому убедясь, что его хитрость понята, возвратился в лагерь. Долго оставаться ему там нельзя было вследствие недостатка провианта. То и дело зрели новые планы не только в головах воинов, сброду с разных стран света, но и самого вождя. Сначала раздавался глухой ропот; потом войны громкими криками стали требовать заслуженное ими жалованье, жаловались на недостаточность суточного содержания, а наконец и на голод. Наемные воины, преимущественно Испанцы, по слухам замышляли уже явную измену. В такой крайности сам Аннибал, как говорят, готов был, бросив всю пехоту на произвол судьбы, ускакать в Галлию с одною конницею. При таком-то положении дел и настроении умов в войске, Аннибал счел за лучшее двинуться в Апулию, край более теплый и где следственно хлеб был более близок к зрелости. Притом Аннибал имел в виду и то — удалившись от неприятеля сделать затруднительнее измену для тех из своих воинов, которые по легкомыслию готовы были перебежать в Римский лагерь. Аннибал выступил в поход ночью, разложив огни и оставив для виду несколько палаток для того, чтобы по-прежнему опасением военной хитрости задержать наступательное движение Римлян. Когда тот же Лукан Статилий, о котором мы говорили выше, осмотрев все по ту сторону лагеря и горных возвышений, дал знать, что неприятельское войско уже далеко, тогда стали подумывать о том, как бы его преследовать. Из консулов каждый оставался верен своим убеждениям с тою разницею, что все, за исключением одного Сервилия, бывшего в прошлом году консулом, и одобрявшего мнение Павла, были на стороне Варрона; а потому он восторжествовал и войско Римское двинулось вперед для того, чтобы придать своим поражением печальную известность деревушке Каннам. Подле неё расположился лагерем Аннибал так, что ветер Вултурн поднимавший облака пыли с полей, иссушенных зноем, дул ему с тылу. Такое расположение хорошо было и для лагеря, но польза его всего ощутительнее должна была показаться в самом сражении, где Карфагеняне вступили в дело спинами к ветру, столько их прохлаждавшему с неприятелем, которого зрение совершенно затмевалось облаками пыли.
44. Консулы, хорошенько разведав пути, преследовали Карфагенян и наконец пришли к Каннам, где и увидели войско Аннибала. Они здесь расположились в двух лагерях, поставив их в таком же один от другого расстоянии, как то было под Геронием. Река Авфид протекала под темь и под другом лагерем и воины могли из неё легко брать воду, как кому было удобно, хотя и не без боя. Впрочем в меньшем лагере Римском, расположенном по ту сторону Авфида, водопой был безопаснее, так как на противоположном берегу не было в этом месте караулов неприятельских. Аннибал с радостью видел возможность, которую давали ему консулы иметь сражение в местах открытых и так сказать от природы назначенных для действия конницы, а с этою частью войска Аннибал по истине сознавал себя непобедимым. Он вывел войско в поле, а Нумидам велел тревожить неприятеля набегами. Тогда в Римском лагере возникло страшное несогласие между вождями и волнение между воинами. Павлл упрекал Варрона в самонадеянности и опрометчивости, погубивших Семпрония и Фламиния; а Варрон вопиял против Павла, что одна трусость и леность заставляет его и подобных ему вождей следовать примеру Фабия. «Он призывал и людей и богов в свидетели, что не его, Варрона, вина, если Аннибал хозяйничает в Италии, как у себя дома, что его Варрона товарищ связал по рукам и ногам; что вырывают оружие из рук воинов ожесточенных и жаждущих боя.» На это Павлл отвечал: «если какое несчастье приключится легионам, так легкомысленно и можно сказать изменнически отданным на жертву неприятелю, то, слагая с себя вину в нем, участь их, какова бы она ни была, он разделит. Но посмотрит он и то, так ли быстра и сильна будет в бою рука тех людей, которых язык так дерзок и необдуман в военных советах.»
45. Между тем, как время проходило не в благоразумных совещаниях, а в бесполезных распрях, Аннибал провел большую часть дня, стоя в поле с войском, готовым к бою. Потом он прочие войска увел в лагерь, а Нумидов послал по ту сторону реки для нападения на Римлян, из меньшего лагеря ходивших за водою. Без труда Нумиды, лишь только переправились на тот берег, криками своими и натиском обратили в бегство нестройную толпу Римлян и преследовали ее почти до самых лагерных ворот и поста, стоявшего для их прикрытия. С негодованием Римляне видели, что даже нерегулярные войска неприятельские внушают им ужас, и если только Римляне тотчас не перешли реку и не вступили в бои с неприятелем, то это потому, что в этот день главное распоряжение принадлежало Павллу. А потому Варрон на следующий день, когда право начальства по жребию принадлежало ему, не спросив даже совета у товарища, дал знак к бою и перевел войска свои через реку. Павлл последовал за ним: не одобряя действий товарища, он не мог оставить его совершенно. На той стороне реки Римские военачальники взяли с собою и те войска, которые находились в меньшем лагере. Собрав таким образом все свои силы, они устроили их в боевом порядке: на правом крыле, находившемся ближе к берегу реки, они поставили Римских всадников, а возле них пехоту. Союзная конница составляла крайнее левое крыло; ближе стояла союзная пехота, примыкавшая к пехоте легионов. Первую боевую линию составляли пращники, вместе с другими легковооруженными войсками из союзников. На левом крыле начальствовал Теренций, а на правом Эмилий. Гемину Сервилию вверен центр боевой линии.
46. Аннибал, лишь только рассвело, отправил вперед Балеарцев и легковооруженных воинов, а сам перешел реку; тут войска строил он в боевом порядке по мере того, как они переходили реку. На левом крыле к берегу реки против Римской конницы поставил он Галльскую и Испанскую конницу, а правое крыло составил из Нумидов; центр он укрепил пехотою; таким образом оба крыла состояли из уроженцев Африки, а средину между ними наполняли Галлы и Испанцы. Африканцы совершенно походили наружным видом на Римлян; они имели с ними одинаковое оружие, которое досталось им, как военная добыча, у Требии и Тразимена. Галлы и Испанцы имели щиты почти одинаковой формы; по мечи, которыми они были вооружены, далеко не походили друг на друга. У Галлов были длинные и без острия на верху; а у Испанцев, которые в битве привыкли более колоть, чем рубить с плеча, короткие и острые. Как Галлы, так и Испанцы, производили на зрителя впечатление ужаса как своим наружным видом, так и особенностью их костюма: Галлы были обнажены до пояса, а Испанцы были одеты в белые одежды, вышитые красным; издали их одежды как бы блистало, вследствие ослепительной белизны. По мнению современников число сил, бывших в строю у Аннибала, простиралось до сорока тысяч пехоты и десяти конницы. Левым крылом начальствовал Аздрубал, а правым Магарбал; центр занимал сам Аннибал с братом Магоном. Так как Римляне стояли лицом к полудню, а Карфагеняне к северу, то свет солнечных лучей — падал на них — что было для последних весьма благоприятным обстоятельством — с боку; а ветер, называемый туземцами Вултурном, гнал облака пыли прямо в лицо Римлянам, так как он дул против них.
47. После первых воинских кликов, вспомогательные войска выступили вперед, и вступили в бои сначала легковооруженные войска. Вслед за тем левое крыло Испанских и Галльских всадников сразилось с правым крылом Римским; но сражение здесь менее всего походило на дело конниц. Всадникам можно было действовать против фронта; развернуться же и пораспространить фронт было невозможно; с одной стороны была река, а с другой ряды пехоты позволяли коннице действовать только напротив себя. Лошади вынуждены были остановиться, а скоро и сжаты были в происшедшей тесноте; воин хватался за противника и стаскивал его с коня. Таким образом схватка конниц стала скоро походить более на дело пехоты. Сражение было упорное, но не продолжительное; всадники Римские были оттеснены и обратили тыл. Когда дело конниц стало подходить к концу, сразились обе враждебные пехоты. Сначала ряды Галлов и Испанцев храбростью и силами не уступали Римлянам; наконец Римляне, после неоднократных усиленных нападений, своим густым и прямым строем сломили неприятеля, которого ряды были не очень густы и притом, что уже ослабляло им силы, выдавались вперед клином против расположения прочих войск. Когда неприятель, уступая Римлянам, поспешно и в беспорядке стал отступать, Римляне преследовали его по пятам и в этом натиске поспешно прошли по рядам бежавшего неприятеля, не помнивших себя от страха, самый центр его позиции и остановились, не встречая нигде сопротивления, не прежде, как наткнувшись на резерв Африканцев: он стоял в вид полукружия в обе стороны, растянув свои крылья; только центр, состоявший из Галлов и Испанцев выдавался вперед. Когда он, потерпев поражение, в бегстве поравнялся с фронтом Африканцев, а потом вдался даже в глубину составленного им полукружия, то Африканцы стали растягивать крылья, и когда Римляне опрометчиво зашли в средину, они обошли их кругом и с тылу преградили им возможность отступления. Таким образом бой, который Римляне считали уже поконченным, оказался бесполезным, и Римляне, оставив Галлов и Испанцев, которых задним рядам нанесли они страшное поражение, должны были начать новый бой против Африканцев. Бой этот не мог быть равен: обойденные кругом, Римляне должны были со всех сторон делать отпор окружавшим их неприятелям и притом, утомленные прежним боем, иметь дело со свежими и нетронутыми силами неприятеля.
48. Уже и на львом крыле Римском, где союзная конница поставлена была против Нумидов, загорелся бой; сначала шел он довольно вяло; но скоро ознаменован он был коварным поступком, достойным Карфагенян. Около пятисот Нумидов, кроме обыкновенного оружия, припрятав под панцири мечи, закинув щиты за плечи, прискакали в виде перебежчиков к Римским рядам. Соскочив с коней, щиты свои и дротики бросили к ногам противников; их пропустили в середину строя и в самом тылу велели им спокойно дожидаться окончания боя. Они действительно не трогались с места, пока бой разгорался по разным пунктам. Когда же глаза и внимание всех были поглощены сражением, мнимые перебежчики, схватив щиты, во множестве валявшиеся в кучах мертвых тел по месту сражения, напали с тылу на ряды Римлян. Поражая их в спины и по нотам, они нанесли страшный им урон, но еще более причинило страху и замешательства. Уже почти везде в рядах Римлян господствовали ужас и бегство; кое где только продолжалась еще упорная борьба, но уже с почти исчезавшею надеждою на успех. Аздрубал, имевший в этой стороне главное начальство, вывел из средины боя Нумидов, замечая, что они начинают уже слабеть в сражении с противниками и послал их преследовать бегущих; а Галльскую и Испанскую пехоту подвинул на помощь Африканцам, выбившимся из сил не столько сражаться с неприятелями, сколько убивать их.
49. На другой стороне поля битвы консул Павлл, хотя в самом начале сражения тяжело раненный ударом пращи, не раз бросался в самую середину схватки с воинами Аннибала и таким образом не раз восстановлял бой под прикрытием Римских всадников. Наконец они вынуждены были сойти с коней, так как у консула не доставало более сил управлять лошадью. Говорят, что Аннибал, когда ему донесли, что консул велел спешиться своим всадникам, сказал: «это все равно, чтобы он их отдал со связанными руками и нотами.» Бой спешившихся всадников был таким, какого ожидать надобно было при видимой уже победе неприятеля. Они предпочитали умирать на своем посте, чем бежать. Победители же в негодовании на замедление победы, безжалостно рубили тех, которых не могли согнать с места. Наконец удалось им обратить противников в бегство, когда их оставалось уже немного, да и те выбились из сил от утомления и ран. Тут все рассеялись и, которые могли, спешили снова садиться на коней, чтобы скорее бежать. Кн. Лентулл, военный трибун, скакал на коне. Увидев сидевшего вблизи на камне покрытого кровью консула, он сказал ему: «Л. Эмилий! Боги должны были бы уважить в тебе человека, который один не виновен в несчастном событии нынешнего дня. Возьми моего коня: пока есть в тебе еще остаток сил, я могу тебя поднять и защищать. Не делай этого поражения печально знаменитым смертью консула: и без этого будет довольно слез и плача!» Консул на это отвечал ему: «Мужайся в доблести, Кн. Корнелий! Берегись, как бы в бесплодном обо мне сожалении не истратил ты немногих минут, которые остались тебе на то, чтобы уйти от неприятеля. Беги, возвести всенародно сенаторам, чтобы они приняли меры к защите города и стены его снабдили защитниками прежде, чем подойдет к городу враг победитель. А от меня частным образом скажи К. Фабию, что Л. Эмилий всегда имел в памяти при жизни его наставления и умирает им верен. А мне дай не пережить такого страшного побоища моих воинов! Не хочу я ни снова быть обвиненным по выходе из консульства, ни обвинением товарища моего — доказать свою невинность, обличив преступление другого.» Пока они это говорили, нахлынула толпа беглецов, а вслед за нею и неприятелей: они осыпали стрелами консула, не зная, кто он, а Лентул в происшедшей суматохе одолжен был спасением быстроте коня. Бегство Римского войска сделалось общим. Семь тысяч воинов ушли в малый лагерь, десять в большой, а две тысячи искали убежища в самой деревне Каннах. Эти последние тотчас сделались добычею Карталона и его всадников, так как Канны не были прикрыты ни какими укреплениями. Другой консул или случайно, или с целью, не последовал ни за одним отрядом бегущих, а с семидесятые всадниками убежал в Венузий. Говорят, что в этом сражении Римляне потеряли сорок пять тысяч человек пехоты и две тысячи семьсот всадников, половина на половину граждан и союзников. В числе погибших были оба консульские квестора Л. Атилий и Л. Фурий Бибакул, двадцать один трибун военный; много бывших консулов, преторов и эдилей, в числе их Кн. Сервилий Гемин и М. Минуций; последний был в прошедшем году предводителем всадников, а за несколько лет перед тем консулом. Кроме того погибло восемьдесят человек частью сенаторов, частью людей, отправлявших такие должности, которые дают право на вход в сенат: все они добровольно записались на службу в легионы. В плен досталось неприятелю — как говорят — до трех тысяч человек пехоты и триста всадников.
50. Таково было сражение при Каинах, достойное стать наравне с поражением при Аллии. Впрочем последствия его были менее важны, так как неприятель остался в бездействии; но потеря людьми была больше и чувствительнее. Бегство войска на берегах Аллии предало Рим врагу, но спасло войско; под Каннами едва семьдесят человек последовали за бежавшим консулом. Остальное почти все войско погибло вместе с другим консулом. Полувооруженные толпы воинов без вождей наполняли оба лагеря. Находившиеся в большем лагере послали сказать бывшим в меньшем: «чтобы они, пользуясь утомлением неприятелей, сначала вследствие боя, а потом вследствие пиров, которым они предались от радости, ночным временем перешли бы к ним; а потом вместе они одною колонною двинутся в Канузий.» Некоторые совершенно отвергли это предложение: «почему же те, которые их приглашают, сани не сделают первого шага вперед, когда от них самих зависит соединиться с ними вместе? Конечно потому, что все поле наполнено неприятелями, а они предпочитают лучше других, чем самих себя, подвергнуть опасности.» Другие и одобрили это предложение, но недоставало у них духу его исполнить. П. Семпроний Тудитаи, военный трибун, сказал воинам: «Итак, вы предпочитаете сделаться добычею кровожадного и корыстолюбивого врага, быть свидетелями, как будут ценить ваши головы и требовать от вас выкупа, спрашивая Римский ли ты гражданин или Латинский союзник? Захочешь ли ты, воин, своим позором и бедствием дать повод натешиться врагу твоему и снискать в них себе славу? Конечно, нет, если вы, воины, достойны назваться согражданами консула Л. Эмилия, который предпочел славный конец бесславной жизни и стольких тысяч храбрейших мужей, тела которых лежат в кучах около тела консула. Не дожидаясь наступления дня, для нас тягостного, и того, когда более многочисленные полчища врагов преградят нам путь, проложим себе путь сквозь нестройные и беспорядочные толпы врагов, теснящихся у наших ворот. Смелость и меч откроют нам дорогу и в самих густых толпах неприятельских. Итак, свернувшись в колонну, мы свободно и беспрепятственно пройдем сквозь беспорядочные и несплошные ряды неприятелей. А потому, пусть последуют за мною все те, которым дорога собственная жизнь и спасение отечества.» Сказав это, он извлек меч и, образовав из своих воинов колонну, двинулся в середину врагов. Так как Нумиды поражали наших воинов стрелами преимущественно с правого боку как открытого, то они надели щиты на правые руки и, в числе шестисот, достигли большего лагеря. Отсюда они, нисколько не медля, составив один отряд, всею массою благополучно достигли Канузия. Все это делалось у побежденных более по собственному побуждению, какое давали им характер или обстоятельства, чем по обдуманному намерению или по чьему либо распоряжению.
51. Вожди окружили Аннибала, поздравляя его с победою; они убеждали его, после столь решительного успеха, остаток дня и следующую ночь и самому отдохнуть и дать утомленным воинам собраться с силами. Магарбал, начальник конницы, был того мнения, что не нужно медлить ни минуты. «Если ты хочешь знать — говорил он Аннибалу — последствия нынешнего сражения, то знай, что на пятый отныне день ты будешь ужинать победителем в Капитолие. Последуй за мною: а я отправлюсь вперед с конницею; надобно нам нашим прибытием опередить слух о нашем приближения.» Аннибалу мысль эта показалась слишком смелою и вместе столь блистательною, что он с разу не мог ее обнять. Он отвечал Магарбалу: «что отдает должную похвалу его готовности; но что надобно время, обсудить его предложение.» Магарбал сказал ему на это: «вижу, что боги всего не дают одному человеку. Ты, Аннибал, умеешь побеждать, но не умеешь пользоваться победою.» Многие того мнения, что отсрочка одного дня, сделанная Карфагенянами, спасла и Рим и с ним Римскую державу. На другой день с рассвета Карфагеняне занялись собиранием добычи и как бы находили наслаждение всматриваться в следы ужасного побоища, понесенного Римлянами. Там и сям лежали тысячи Римских тел, как пехотинцев, так и всадников в том порядке, как их распределила судьба — товарищами битвы или бегства. Инде, из среды мертвых тел. приподнимались те, раны которых сделались чувствительнее от утреннего холода; их неприятель прикончил. Некоторые найдены были еще живыми, хотя у них жилы под коленками были подрублены; они обнажали шею и умиляли неприятеля испить остаток их крови. Некоторые — как оказалось по ближайшему осмотру, — старались зарыться с головою в землю и таким образом прервав дыхание полагали конец своим страданиям. Особенно обратило на себя внимание всех то, что под трупом мертвого Нумида нашли живаю Римлянина с растерзанными ушами и носом: Нумид, чувствуя, что руки отказываются ему служить, в бешенстве злобы испустил дыхание, терзая противника зубами.
52. После того как значительная часть дня прошла со стороны Карфагенян в грабеже убитых, Аннибал повел свои войска к приступу меньшего Римского лагеря. Он начал с того, что окопом отделил Римлян от реки и преградил им водопой. Впрочем осажденные, изможденные ранами, беспрерывными трудами и бодрствованием, сдались скорее, чем даже ожидали того их противники. Условлено было: побежденные должны были выдать коней и оружие, заплатить за каждого Римлянина по триста монет квадригат, за союзника по двести и за раба по сто; уплатив этот выкуп, они могли удалиться в одной только одежде. На этом условии побежденные приняли неприятеля в лагерь; тотчас они были отведены под стражу, но особо граждане Римские и особо их союзники. Пока Карфагеняне теряли здесь время, из большего лагеря все воины, не утратившие еще сил и мужества, в числе четырех тысяч человек пехоты и двух сот всадников, ушли бегством в Канузий, частью одною сплошною массою, частью каждый отдельно, рассеявшись по полям, что было не менее безопасно. Лагерь же отдан неприятелю на тех же условиях, как и меньший, оставшимися в нем ранеными и трусами. Добыча, здесь найденная, была очень велика и вся, кроме людей, коней и серебра (оно преимущественно находилось на лошадиной сбруе, столового же у воинов было весьма не мною) отдана воинам на разграбление. Потом Аннибал велел собрать в одно место тела павших его воинов для погребения их; как говорят их оказалось до восьми тысяч и притом то были храбрейшие воины. Некоторые писатели утверждают, что и тело Римского консула было найдено и предано погребению. Остаткам Римского войска, ушедшим в Канузий, жители его доставили только кров и убежище; но одна женщина, Апулийская урожденна, по имени Буза, отличавшаяся знатностью рода и богатством, снабдила Римских беглецов хлебом, одеждою и вообще всем, в чем они имели нужду. За такую щедрость, по окончании войны, Сенат оказал Бузе особенные почести.
53. В числе ушедших было четыре трибуна военных: из первого легиона Фабий Максим, которого отец в прошлом году был диктатором, из второго легиона Л. Публиций Бибул и П. Корнелий Сципион и из третьего Ап. Клавдий Пульхер, тот самый, который только что перед тем был эдилем. С общего согласия начальство вверено П. Сципиону, несмотря на его раннюю молодость, и Ап. Клавдию. В то время, когда они, в немногочисленном собрании, советовались о том, как поступить при столь крайних обстоятельствах, к ним явился П. Фурии Фил, сын бывшего консула.· «вотще питаете вы себя — сказал он им — обманчивою надеждою; отечество навсегда и безвозвратно погибло. Некоторые молодые люди знатнейших фамилий, и во главе их Л. Цецилий Метелл, полагают все свои надежды на море и на суда; они хотят, оставив Италию, искать убежища на службе какого-нибудь царя.» Эта печальная новость, и после стольких еще свежих несчастий, была поразительна; ужас и удивление изобразились на лицах всех и сковали им уста. Наконец лица, находившиеся в собрании, предложили иметь рассуждение о столь важном предмете. Молодой Сципион. которого судьба приготовила быть вождем для приведения к концу этой войны, сказал: «при таком множестве обрушившихся на нас зол, некогда нам рассуждать, и надобно действовать и действовать смело и решительно. Пусть те, коим дорого спасение отечества, последуют за мною тотчас с оружием в руках. Там-то и есть настоящий лагерь врага, где зреют подобные замыслы.» Сципион тотчас отправился в сопровождении не многих, на квартиру Метелла. Действительно нашел он там сборище молодых людей, рассуждавших о том, о чем ему было донесено. Обнажив меч над головою заговорщиков, Сципион произнес: «по моему убеждению буду изменником отечеству не только, когда сам изменю ему, но и тогда если дозволю хоть одному гражданину изменить ему. Если я говорю неправду, то пусть Юпитер всемогущий и всеблагий погубит самым страшным образом меня, семейство мое и все, что мне принадлежит. Л. Цецилий и вы, сколько вас здесь ни есть, клянитесь за мною теми же словами; а кто замедлит, тот будет иметь дело с этим обнаженным мечом.» Оробев, как бы видя перед собою самого победителя Аннибала, все присутствующие клянутся вслед за Сципионом и отдаются добровольно ему под стражу,
54·. В то время, когда это происходило в Канузие, к консулу в Венузий явилось до четырех с половиною тысяч воинов пеших и конных из числа тех, которые в бегстве рассеялись по полям. Их жители Венузия разделили между собою по домам, ласково приняли и заботились о них с большим усердием. На каждого всадника дали они по верхней одежде, по рубашке и по 25 монет называемых квадригаты; а на пешего воина по 40 монет и оружие тем, которые его не имели. Вообще жители Венузия не щадили ничего, что только может сделать общественное и частное гостеприимство; одно их старание было — не дать себя победить великодушием Канузийской женщине. Бузе все тяжелее и тяжелее становилось оказанное ею гостеприимство, вследствие постоянно увеличившегося числа беглецов; их собралось тут уже до 10 тысяч человек. Аппий и Сципион, получив известие о том, что другой консул остался невредим, тотчас отправили гонца к нему — донести, сколько с ними пеших и конных сил и вместе спросить — прикажет ли он это войско отвести в Венузию или оставаться ему в Канузие? Варрон сам с войском, при нем находившимся, перешел в Канузий. Уже явилась некоторая надежда на сформирование войска, достойного носить название консульского; уже оно по-видимому было в состоянии отбиться от неприятеля, если не в открытом поле, то хоть из-за стен города. В Риме не знали, что эта часть войска граждан и союзников уцелела; туда пришло известие, что оба консула погибли с обоими войсками и, что никто не уцелел от побоища. С тех пор, как Рим стоял благополучно, не были еще стены его свидетелями подобного ужаса и смятения. Перо мое без сил исполнить здесь свою обязанность и, что бы я ни написал, все будет далеко ниже действительности. Еще недавно, только в прошлом году, у Тразимена погиб консул с войском; теперь это не был урон за уроном, но совокупность нескольких несчастий: слух говорил, что погибли оба консула с обеими консульскими армиями; что вотще стал бы кто-нибудь искать места лагеря Римского, вождей Римских и их воинов; что во власти Аннибала Апулия, Самний и почти вся Италия. По истине можно сказать, что мощь каждого другого народа сокрушилась бы под бременем стольких несчастий. Могло ли идти в сравнение поражение, понесенное Карфагенянами на море у Эгатских островов, после которого сразу упав духом, они уступили Сицилию и Сардинию и решились сделаться нашими данниками? Или неудачный бой в Африке, в котором сам Аннибал был побежден? Ничего не представляют они общего и перенесены были теми, до кого касались, с гораздо меньшею твердостью.
55. Преторы П. Фурий Фил и М. Помпопий созвали сенат в Гостилиеву курию, чтобы иметь рассуждение о мерах к защите города. Все были того мнения, что, истребив войска Римские, неприятель поспешит осадить Рим — последний военный подвиг, который ему оставался. Так как никто не знал в точности сколь велико последнее несчастье, то трудно было принять какое-нибудь нужное решение. Голоса сенаторов заглушал крик и плачь женщин, окружавших курию; так как подробностей побоища не знали, то во всех домах оплакивали вместе и умерших и тех, которые были в живых. Тогда К. Фабий Максим подал от себя такое мнение: «надобно тотчас отправить налегке всадников по Латинской и Аппиевой дороге и приказать ни спрашивать тех, которые будут попадаться им на встречу, (а нет сомнения, что все-таки были беглецы, которым удалось уйти с места сражения) что случилось с обоими консулами и с их войсками. Если же боги в своем милосердии не до конца истребили все, что носило имя Римлян, то где находятся остатки войска? Куда девался Аннибал после сражения, что он делает и что намеревается делать? Для того, чтобы получить обо всем этом верные и подробные сведения, надобно поручить это дело деятельным и сметливым молодым людям. Вследствие малочисленности сановников, находящихся в городе, сами сенаторы должны взять на себя обязанность — восстановить порядок в городе, положив конец смятению и страху; женщинам приказать сидеть по домам и не являться в публичные места; положить конец всеобщим воплям; восстановить в городе тишину; гонцов с разными донесениями препровождать прямо к преторам; жители же пусть по домам ждут решения их участи. У ворот городских расставить стражу, которая не дозволяла бы никому выходить из города. Надобно, чтобы граждане не искали спасения нигде, кроме стен города и в оружии. По восстановлении порядка и прекращении смятения, сенаторы должны собраться в курию для того, чтобы иметь совещание о принятии мер к защите города.»
56. Мнение Фабия заслужило единодушное одобрение сенаторов. Сановники тотчас очистили форум от народной толпы и сенаторы разошлись по разным частям города для восстановления порядка. Тут только получены письма консула Теренция следующего содержания: «Л. Эмилий консул и войско его погибли; он сам находится в Канузие, собирая к себе остатки войска, как бы обломки судна, потерпевшего крушение. Около него теперь до десяти тысяч воинов, но нестройных и безо всякого порядка. Аннибал все еще стоит у Канн и, забыв как обязанности великого вождя, так и одержанную им победу, занимается продажею рабов и прочей добычи.» Тут только семейства вполне узнали свои потери. Общий вопль был так велик, что ежегодное празднество Цереры было оставлено; принимать в нем участие запрещалось лицам, находившимся в трауре, а тогда не было ни одной Римской женщины, которая не имела бы оплакивать какую-нибудь потерю. Сенат, чтобы таким образом и другие священные празднества не были прерваны, ограничил своим декретом время траура тридцатидневным сроком. Когда, по восстановлении тишины в городе, сенаторы собралось в курию, туда принесено было донесение Т. Отацилия, исправлявшего в Сицилии должность претора; оно содержало в себе следующие известия: «флот Карфагенский опустошает владения Гиерона. Он — Отацилий — хотел было идти на защиту их, но получил известие, что другой флот неприятельский, совсем снаряженный и готовый, стоит у Эгатских островов; он дожидается только, чтобы флот Римский пошел на защиту Сиракузского берега, и тогда ударит на Лилибей и прочие владения Римские в Сицилии. Вследствие этого, чтобы вместе и защитить союзного царя и оберегать берега Сицилии, нужен еще флот.»
57. По прочтении писем консула и претора. Сенат определил: М Клавдия, начальствующего над флотом, стоящим у Остии, послать к войску в Канузий. Консулу написать, чтобы он тотчас, как сдаст войско претору, ехал в Рим, как только позволят интересы отечества. Умы были поражены, кроме случившихся бедствий, разными сверхъестественными случаями: в этом году две Весталки, Опимия и Флорония, уличены в нарушении обетов целомудрия: одна по закону зарыта живая у Коллинских ворот, а другая сама себя лишила жизни. Л. Кантилий, один из письмоводителей первосвященника, ныне называемых младшими первосвященниками, будучи уличен в любовной связи с Флорониею, был засечен до смерти розгами на комицие главным первосвященником. Это происшествие, вследствие случившихся бедствий, отнесено к разряду чудесных явлений и духовным сановником коллегии десяти велено посоветоваться со священными книгами. В Дельфы отправлен послом К. Фабий Пиктор — спросить тамошнего оракула: какими молитвами и жертвами умилостивить богов, и когда-то будет конец стольким бедствиям. В ожидании ответа, по указанию роковых книг, сделаны некоторые особенные жертвоприношения. На рынке, где продают быков, в месте, обставленном огромными камнями, зарыты живыми в землю Галл и Галльская женщина, Грек и Гречанка. Место это и прежде было орошено кровью человеческих жертв — актом богослужения не-Римским. Когда таким образом боги были, по общему мнению, умилостивлены достаточно, М. Клавдий Марцелл отправил в Рим для его защиты полторы тысячи человек, набранных было им для флота. А сам он послал флотский легион — то был третий легион — с военными трибунами в Теан Сидицин; флот же передал П. Фурию Филону своему товарищу; потом, спустя немного дней, отправился поспешно в Канузий. Сенат назначил диктатором М. Юния, а предводителем всадников Ти: Семпрония и издал декрет о наборе молодых людей от семнадцатилетнего возраста и некоторых даже еще носивших претексту. Этот набор доставил четыре легиона и тысячу всадников. Отправлены послы принять вспоможение воинами, как от Латинян, так и от других союзников, сколько следовало по положению. Сделано распоряжение о заготовлении оружия и всего нужного; храмы и портики обнажены от древних трофеев неприятельского оружия. Малочисленность граждан и крайние обстоятельства отечества заставили прибегнуть к небывалому дотоле набору: до 8000 молодых рабов отобраны, изъявивших добровольное желание вступить в военную службу; они выкуплены у их владельцев и снабжены оружием. Государство предпочло прибегнуть к этой мере, чем выкупить у неприятеля пленных, хотя бы это обошлось дешевле.
58. Что касается до Аннибала, то он, после столь блистательного успеха, полученного под Каннами, озабочен был более тем, как воспользоваться победою, чем дальнейшим ходом войны. Он осматривал пленных и отобрав тех из них, которые были из союзных Риму племен, ласково говорил с ними и отпустил без выкупа, как то и прежде он сделал у Требии и Тразименского озера. Он призвал к себе, чего дотоле еще ни разу не делал, — Римских пленных, и сказал им довольно снисходительно: «ведет он войну с Римлянами, не с тем, чтобы истребить их всех до одного, а состязается он с ними о первенстве и владычестве. Предки Карфагенян должны были уступить Римскому мужеству; теперь цель усилий его, Аннибала, чтобы признали превосходство Карфагенян и в храбрости и в счастии. Впрочем, он предлагает пленным возможность выкупиться; цена выкупа для всадника пятьсот монет квадригат, для пешего триста, а для раба сто.» Хотя для всадников выкуп и был увеличен против уговорного при капитуляция; несмотря на то, пленные рады были каким бы то ни было условиям помилования. Они между собою положили выбрать десять уполномоченных и отправить их в Рим к Сенату. Вместо всякого залога победитель удовольствовался клятвенным обещанием уполномоченных — возвратиться назад. Вместе с Римскими депутатами послан Карфагенянин знатного рода, по имени Карталон — с условиями мира на тот случай, если бы он заметил в Римлянах готовность заключить его. Когда Римские депутаты вышли из лагеря, один из них решился на поступок, недостойный Римлянина: под предлогом, что он забыл что-то взять с собою, он вернулся в лагерь, чтобы освободиться от обещания, данного под клятвою. Когда в Риме получено известие о приближении депутатов, то на встречу им послан ликтор объявить Карталону приказание диктатора, чтобы он прежде наступления ночи оставил Римские владения.
59. Диктатор созвал сенат для принятия уполномоченных со стороны пленных. Главный из них, М. Юний, сказал: «Почтенные сенаторы! Каждому из нас не безызвестно, что ни одно государство не дорожит так мало своими согражданами, как наше. Впрочем, может быть дело наше нам самим кажется с самой благоприятной точки зрения; но, по нашему убеждению, если какие пленные были достойны вашею внимания и участия, то это именно мы. Мы не выдали оружие неприятелю на поле битвы в припадке панического страха; до самой ночи упорно сражались мы на грудах тел наших сограждан и только с наступлением мрака удалились в лагерь. Следовавшие за тем день и ночь мы защищали лагерные окопы, несмотря на то, что изнемогали от усталости и полученных ран. Вслед за тем победоносный неприятель окружил нас, отрезал нам воду и тут-то, не видя на малейшей возможности пробиться сквозь густые полчища неприятеля, мы не сочли позорным спасти остатки Римского войска, из которого пятьдесят тысяч тел покрывали Каннское поле. Тогда-то условились мы о цене выкупа, под условием которого обещана нам свобода; «оружие, в котором уже не было никакой пользы, выдали неприятелю. Но мы слышали, что и предки наши откупались от Галлов золотом. Да и отцы ваши, столь строгие, и разборчивые относительно условии мира, нарочно отправляли посольство в Тарент для выкупа пленных. А поражение от Галлов при Аллии и от Пирра при Гераклеи размером потерь не может никак сравниться с Каннским побоищем; там господствовали только чувство робости и бегство; а поля Каннские покрыты грудами Римских трупов. Если мы живы, то потому только, что от убийства притупился меч неприятеля и руки отказались ему служить от усталости. Есть из нас и такие, которые чужды и того упрека, что они оставили поле битвы: находясь в лагере для защиты его, они попали в руки неприятеля, когда лагерь был сдан. Не завидую я судьбе своего согражданина и товарища по службе и не хочу себя возвышать, унижая другого. Но разве те (в таком случае быстрота ног при бегстве будет не малым преимуществом), которые, побросав оружие, спаслись бегством в Канузий и Венузий, поступили лучше нас? В праве ли они хвалиться, что отечество нашло в них лучших слуг, чем в нас? Пусть же они исполнят отныне обязанности храбрых и добросовестных сынов отечества. А мы разве не оценим и не заслужим благодеяния отечества, если оно искупит нас для свободы. Теперь, при наборе не обращаете вы внимания ни из лета, ни на состояние набираемых вами воинов; слышно, что вы вооружаете восемь тысяч рабов. Но мы числом им не уступам, а цена выкупа нашего обойдется вам не дороже. Сравнить же качества воинов и тех и других считаю унизительным для Римского имени. Но прошу вас, почтенные сенаторы, обратить внимание ваше (в том случае, если вы будете строже к нам, чем мы того заслуживаем) на то, во власти какого неприятеля вы нас оставляете? Ведь это не Пирр, который обходился с нашими пленными, как с своими гостями, а Карфагенянин, о котором трудно решить, что в нем преобладает: кровожадность ли или корыстолюбие? Если бы вы видели страдания ваших соотечественников, тяжкое и бедственное их положение в рабстве, то зрелище это не менее бы вас тронуло, как и то, где на Каннском поле легли легионы наши. Посмотрите на слезы и горесть наших сродников, наполняющих притвор Сената; лица их озабочены ожиданием ответа вашего. Если они так трепещут за участь нашу и отсутствующих наших товарищей; то каковы должны быть чувства тех, о жизни и свободе которых идет теперь вопрос? Боги мне свидетели, что хотя сам Аннибал, вопреки своему всегдашнему характеру, оказывает нам небывалое снисхождение, но я не приму от него жизни, если вы не сочтете нас достойными выкупа. Возвратились некогда в Рим пленные наши, царем Пирром отпущенные без выкупа, но пришли они вместе с послами, первыми лицами государства, нарочно отправленными для переговоров об их освобождении. А я могу ли возвратиться гражданином того отечества, которое не сочло меня достойным трехсот монет? Почтенные сенаторы, каждый имеет свои убеждения и свой образ мыслей. Знаю, что вопрос идет теперь о моей жизни; но и в этом важнее для меня оскорбление чести, если вы признаете нас недостойными быть выкупленными и тем как бы осудите нас; потому что никто не поверит, чтобы вы пожалели на этот предмет денег.»
60. Когда Юний окончил говорить, то в толпе народа, наполнявшей комиций, раздался вопль и рыдания. Находившиеся там граждане протягивали руки к Сенату, умоляя его возвратить им детей, братьев, сродников. Много и женщин, под влиянием опасений и крайних обстоятельств, замешались в толпу мужчин. Сенат, удалив всех посторонних, начал иметь рассуждение. Тут были поданы разные мнения; одни говорили, что пленных надобно выкупить на общественный счет; другие полагали не тратить на выкуп пленных государственных доходов, но и не препятствовать пленным выкупаться на свои деньги; а тем, у кого в настоящее время нет денег, дать взаймы из казны, взяв с них достаточные залоги и ручательства. Тут Т. Манлий Торкват, человек старинных и — как уже многим тогда казалось — слишком строгих правил, быв спрошен о мнении, сказал следующее: «Если бы послы просили только возвратить свободу посредством выкупа пленным, находящимся во власти неприятеля, то я вкратце высказал бы свое мнение, не касаясь их личности. В этом случаи я просто бы указал вам на пример предков, столь нужный для поддержания военной дисциплины. Но теперь, так как пленные поставили себе почти в заслугу то, что они сдались неприятелю и считают себя лучше не только тех, которые на поле сражения достались в плен неприятелю, но даже и тех, которым удалось уйти в Канузий и Венузий и самого консула К. Теренция; то я считаю долгом своим, почтенные сенаторы, передать вам подробно все это дело, как оно было. Желал бы я то, что сейчас буду говорить, высказать в Канузии перед лицом того самого войска, которое может служить свидетелем храбрости и трусости каждого воина. Но довольно было бы мне здесь и одного П. Семпрония; если бы ты, о которых мы теперь рассуждаем, последовали за ним, то были бы они не пленными рабами победителя, но свободными воинами в Римском стане. Неприятель утомился от боя, отуманен был чадом победы; большая часть его воинов разошлись по своим палаткам. Целая ночь была перед нашими воинами для вылазки; притом, в количестве семи тысяч человек, сколько их было тогда, они могли проложить себе путь и сквозь сплошные ряды неприятеля. Но воины наши и сами не подумали это сделать и не захотели последовать примеру других. Почти в продолжении целой ночи, П. Семпроний Тудитан не переставал их убеждать, чтобы они последовали за ним, пока покой и тишина еще царствовали повсюду, пока ночь своим благодетельным покровом будет содействовать осуществлению их замысла. Прежде наступления дня могли бы они достигнуть места, где были бы в совершенной безопасности, найти убежище в союзных городах. На памяти предков наших так поступил в Самние военный трибун П. Деций. Когда мы были еще в ранней молодости, во время первой пунической войны, Кальпурний Фламма с тремястами волонтеров двинулся сквозь полчища неприятеля для занятия возвышения, сказав своим воинам: «умрем, товарищи, но пусть смерть наша послужит к освобождению легионов наших, обойденных кругом неприятелем.» Говори это Семпроний, и не найди он из среды нас ни одного, который бы послушал его слов, то он признал бы вас недостойными носить имя мужей и Римлян. Но он указывал вам путь вместе и к слав и к спасению жизни; он хотел возвратить вас в отечество, к вашим родителям, женам и детям. У вас недостало духу спасти самих себя? Что же было бы, если бы отечество потребовало бы от вас рискнуть за него жизнью? В этот день легли вокруг вас на поле битвы пятьдесят тысяч человек сограждан и союзников. Если столько примеров доблести и самоотвержения на вас не подействовали, то может ли что-нибудь произвести на вас впечатление? Если такое побоище не заставило вас пренебречь жизнью, то и навсегда останетесь вы при таких чувствах. Отечество вожделенно для вас здравых и невредимых; желайте же его, пока отечество еще существует, пока вы считаетесь его гражданами. Теперь поздно вам вздыхать об отечестве, когда вы утратили свободу, права гражданства, вам, рабам Карфагенян. Вы хотите возвратить себе ценою денег то, что утратили вашею трусостью и низостью? Вы не вняли голосу вашего согражданина П. Семпрония, который просил вас с оружием в руках последовать за ним; а когда вслед за тем Аннибал потребовал от вас, чтобы вы отдали ему лагерь и выдали оружие, то вы тотчас его послушали. Но что же говорить о трусости вас, когда она дошла до степени преступления? Не только не вняли вы благому совету Семпрония и не последовали за ним, но даже хотели силою остановить его, и исполнили бы это, если бы как трусы не отступили перед обнаженными мечами храбрых. П. Семпронию надобно было прежде чем иметь дело с неприятелем, открытою силою проложить себе путь сквозь ряды своих же сограждан В таких-то гражданах отечество будет иметь нужду? Если бы не прочие граждане походили на этих, то в настоящее время мы не имели бы в наличности ни одного из воинов, находившихся под Каннами. Среди семи тысяч воинов нашлось шестьсот, которые решились с оружием в руках свободными вернуться в отечество, и сорок тысяч вооруженных врагов не могли преградить им путь. Из этого можно заключить, какой опасности могла подвергнуться толпа воинов наших, численностью равная почти двум легионам, если бы она захотела двинуться вперед. А в таком случае имели бы вы теперь, почтенные сенаторы, в Канузие до 20000 воинов, испытанного мужества и верности. В каком же смысле могут заслуживать те пленные, о коих идет речь, название добрых и верных слуг отечества (на название храбрых они сами не предъявляют притязаний)? Разве в том, что они силою хотели преградить путь своим соотечественникам, искавшим в оружии спасения? Или не в том ли что, сознавая за собою, что собственная их трусость и низость причиною их постыдного рабства, они не могут скрыть своей зависти к тем, которые храбростью стяжали себе и свободу и славу? Скрывшись по палаткам, наши воины предпочли спокойно дожидаться наступления дня и приближения неприятеля, чем под покровом ночной тишины искать спасения в вылазке. Но может быть не достало у них столько духа искать свободы в открытом поле; для обороны же лагеря тут-то употребили они все усилия. Может быть выдержали они в продолжении нескольких дней и ночей беспрерывные атаки неприятеля, обороняя с оружием в руках лагерные окопы и находя сами за ними защиту. Наконец истощив все средства к защите, вытерпев все, что только человек перенести в силах, изнемогая от совершенного недостатка съестных припасов, не будучи в состоянии в истощенных руках держать оружие, наши воины уступили не столько силе неприятеля, сколько силе обстоятельств и слабостям природы человека. С восходом солнца неприятель подступил к нашему лагерю; двух часов еще не было, как доблестные наши воины, не испытав даже военного счастия, отдались неприятелю и выдали ему оружие. Вот вам верный отчет о подвигах этих исправных слуг отечества в продолжении двух дней. Вместо того, чтобы с оружием в руках биться с неприятелем на поле сражения, они предпочли искать убежища в лагере. Когда нужно было оборонять этот самый лагерь, они отдали его неприятелю, равно гнусные трусы и на поле битвы и за лагерными окопами. Вас выкупать? Но вы медлите в лагере, пока вы могли бы уйти свободными. Оставшись в лагере, вы должны были защищать его с оружием в руках, но вы предпочли выдать и лагерь, и оружие и вас самих во власть врагу! Мое мнение, почтенные сенаторы, таково: пленных также мало следует выкупать, как не следует Аннибалу выдать тех, которые ушли от него с оружием в руках и своею высокою доблестью стяжали себе свободу, а отечеству возвратили верных слуг.»
61. Когда Манлий окончил речь, то сенат, несмотря на то, что почти все члены его имели родных между пленными, предпочел последовать примеру строгости, завещанному предками, всегда не благосклонно смотревшими на участь пленных. Не мог он не иметь в виду при решении этого вопроса и денежных соображений: не хотели ни истощать казны, недавно выдавшей значительную сумму денег на приобретение и вооружение рабов, ни доставить Аннибалу денежных средств, в которых он терпел сильную нужду, как об этом был слух. Грустное решение сената «не выкупать пленных» было причиною большого горя между гражданами; к прежним потерям присоединилась новая, весьма чувствительная, вследствие большего числа пленных. Когда послы отправились в обратный путь, то граждане провожали их до ворот со слезами и воплями. Один из депутатов ушел к себе домой, считая себя освобожденным от клятвы притворным возвращением в лагерь. Слух об этом пронесся и донесено сенату: сенаторы единогласно постановили схватить его и под стражею препроводить к Аннибалу. Есть и другой рассказ о пленных, по которому пришло от них сначала десять послов. Сенат долго сомневался впустить их в Рим; наконец положено пустить их в город; но не в собрание сената. Когда послы пленных сверх чаяния замешкались долго в Риме, прибыли еще три: Л. Скрибоний, К. Кальпурний и Л. Манлий. Только тут один трибун народный, Скрибония родственник, предложил вопрос о выкупе пленных; сенат определил — не выкупать их. Тогда три посла, приехавшие после, вернулись к Аннибалу, а десять прежних остались в Риме. Они считали себя свободными от данной ими клятвы, вследствие того, что они с дороги возвращались в лагерь к Аннибалу под предлогом записать имена пленных. Сильное прение было в сенат о том, выдать их или нет: наконец мнение тех, которые признавали нужным выдать, было отвергнуто самим незначительным большинством голосов. Впрочем при первых, бывших вслед за тем, цензорах — эти люди получили столько признаков бесславия и осуждения, что некоторые сами себя лишили жизни; а другие во всю остальную свою жизнь не только не показывались на форуме, но не выходили вовсе из дому и на улицу. — Тут можно скорее удивляться разногласию летописцев, чем определить причины его и отличить истину. На сколько поражение при Каинах превзошло все прежние потери Римского оружия видно из того, что многие союзные народы, дотоле непоколебимые в верности, теперь, усомнясь в прочности Римского могущества, перешли к неприятелю. Следующие народы изъявили покорность Аннибалу Ателланы, Калатины, Гирпины, часть Апулийцев, Самниты, за исключением одних Пентров, все Бруттии и Луканцы, кроме того Суррентины, все Греки населяющие приморье, Тарентины, Метапонты, Кротонцы, Локры и все Галлы по сю сторону Альпов. Несмотря ни на уроны, ни на отпадение союзников, Римляне не хотели и слышать о мире ни до прибытия консула, ни когда он, приехав в Рим, напомнил всю обширность понесенных потерь. Таково было великодушие граждан того времени, что они без различия сословий всею массою вышли на встречу консулу, возвращавшемуся с такого поражения, которому он сам был главною причиною, и благодарили его, что он не потерял надежду на спасение отечества. Будь же этот консул вождем Карфагенян, то он погиб бы в самых мучительных казнях.

Книга Двадцать Третья

1. Аннибал, после сражения под Каннами, взял и разграбил лагерь; а потом немедленно двинулся из Апулии в Самний. Туда, в область Гирпинов, приглашал его Статий Требий; он обещал предать ему Компсу. Требий был житель Компсы, приобретший значение между своими согражданами; его теснила партия Мопсиев, фамилии сильной поддержкою Римлян. Когда получено было известие о Каннской битве, и Требий громко проповедывал приближение Аннибала; то Мопсианы вышли из города, который таким образом безо всякого сопротивления предан был Карфагенянам, поставившим туда свой гарнизон. Оставив там всю добычу и обозы, Аннибал разделил свое войско: Магону приказал он как принимать покорность жителей городов этого околотка, которые добровольно захотят отпасть от Римлян, так и силою принуждать их к тому в случае, если бы они стали сопротивляться. А сам Аннибал через Кампанское поле отправился к Нижнему морю с целью овладеть Неаполем, чтобы иметь пристань на море. Когда Аннибал пришел в земли Неаполитапцев, то он часть Нумидов поставил в засаду в местах, для этого благоприятных, (дороги здесь по большой части идут в лощинах и представляют много скрытных поворотов); а остальным велел подскакать к самим воротам города, как бы загоняя найденные ими в полях стада. Так как эти Нумиды были в небольшом числе и притом же по-видимому в беспорядке, то из города устремился на них отряд конницы. Нумиды с умыслом отступали, пока не завели его в засаду, где он был окружен; не спаслось бы ни одного человека, если бы не близость морского берега, у которого находилось много судов, большою частью рыбачьих; туда спаслись те из бежавших Неаполитанцев, которые умели плавать. Впрочем, в этом сражении пало несколько молодых людей лучших фамилий; в числе их был Гегеас, начальник конницы: он слишком горячо преследовал отступавших неприятелей. От мысли овладеть Неаполем отказались Кзрфагеняне, видя перед собою крепкие стены, с которыми совладать требовалось много временя и усилий.
2. Затем Аннибал двинулся в Капую. Этот город процветал вследствие многих благоприятных обстоятельств, по особенной милости судьбы, несмотря на общую испорченность его жителей. Особенно была здесь своевольна чернь; без меры пользовалась она свободою. Один гражданин благородной фамилии, умевши привязать к себе народ, подчинил своей воле и сенат и чернь; впрочем для достижения этого прибегал он более к дурным средствам. В тот год, когда случилось несчастное для Римлян Тразименское сражение, Пакувий был главным сановником города. Он предвидел, что чернь, давно ненавидевшая сенат, воспользуется этим благоприятным случаем и не отступит перед страшным преступлением: стоило бы только Аннибалу с победоносным войском прийти в эту сторону, и чернь, возмутившись, перерезала бы сенат и Кануло предала бы во власть Карфагенян. Пакувий, хотя и не был человеком вполне честным, но и не вполне был испорчен. Он предпочитал пользоваться властью и влиянием в государстве благоустроенном, чем, господствовать на развалинах отечества; а он был убежден, что оно погибнет с истреблением общественного совета; а потому Пакувий решился действовать так, чтобы, не губя сенат, подчинить его вполне себе и черни. Созвав сенат, Пакувий в собрании его сказал между прочим, что никогда не изменил бы он делу Римлян, если бы не было в том крайней необходимости: «ведь он и сам имеет детей от дочери Ап. Клавдия, а дочь его за мужем в Риме за Ливием; но грозит им беда страшная и неизбежная. Чернь хочет не только, изменив Римлянам, уничтожить значение сената; но, истребив самих сенаторов, она предаст город без защиты и начальства во власть Аннибала и Карфагенян. Впрочем он, Пакувий, избавит сенаторов от грозящей ни опасности, если они, забыв старинную вражду, вполне ему доварятся.» Все под влиянием страха изъявили на то полную готовность. Тогда Пакувий сказал им: «я вас запру здесь в здании сената и как будто сам соучастник преступного замысла черни, против которого идти явно было бы с моей стороны и безумно и безуспешно, я найду средство спасти вас, и в этом берите с меня клятву, какую хотите.» Дав клятву, Пакувий вышел из здания сената, велел за собою запереть двери и оставил у них стражу, приказав без своего приказания никого не впускать туда и не выпускать.
3. Тогда созвал Пакувий народное собрание и сказал следующее: «Кампанцы! ваше давнишнее желание — излить месть вашу и справедливое негодование на ваших бессовестных и ненавистных сенаторов — исполнилось, и не нужно вам для этого с большего для вас опасностью брать открытою силою дом каждого сенатора, защищенный толпою клиентов и рабов; можете вы казнить сенаторов без малейшей для вас опасности. Они в вашей власти, все заперты в здании сената, безоружные и бессильные. Об одном прошу вас — не действуйте торопливо и необдуманно. О каждом из сенаторов отдельно выскажете вы ваш приговор, и пусть каждый примет то наказание, какого вы его признаете достойным. Впрочем, давая волю негодованию вашему, не забудьте о том, чего требует ваша собственная польза и безопасность. Вы, я знаю, ненавидите теперешних сенаторов; но конечно не желаете вовсе не иметь сената. Одно из двух: или в вольном государстве необходимо иметь общественный совет из лучших граждан, или вам нужно будет избрать царя; но и говорить вам об этом ненавистно. А потому должны вы иметь в виду два обстоятельства: уничтожить прежний сенат и на место его выбрать новый. Я прикажу вызывать бывших сенаторов каждого поочередно и по одиночке и буду спрашивать вашего о нем мнения; с ним будет поступлено так, как вы определите; но прежде чем казнить виновного, выберите на его место человека хорошего и достойного.» Сказав это, Пакувий сел на свое место; он приказал имена сенаторов, написанные на билетиках, перемешать в урне и какое первое вынулось, того сенатора привести из места заседаний. Когда провозглашено было имя этого сенатора, то все граждане в один голос закричали, что человек он дурной зловредный и достоин казни. Пакувий сказал на это: «хорошо, вижу ваше мнение об этом сенаторе, его не будет; но вместо этого дурного и зловредного человека выберите прежде хорошего и честного.» Сначала слова Пакувия встречены были общим молчанием; каждый совестился сказать; наконец кто-то, преодолев это чувство совестливости, назвал одно имя. Тут то поднялись крики: одни говорили, что вовсе его не знают, а другие прямо укоряли его или дурными поступками или низостью происхождения и гнусностью занятия и ремесла. То же самое еще сильнее случилось при выборе второго и третьего сенатора. Прежний сенатор не нравился гражданам, но заменить его кем — они никак не могли согласиться между собою. Бесполезно было бы вновь называть тех, имена коих были уже раз отвергнуты; а те, которые вместо их были предложены, оказались принадлежащими таким людям, которые как по качествам душевным, так и по значению в обществе, далеко были ниже первых. Таким образом народное собрание разошлось, не сделав ничего; граждане остановились на том, что лучше переносить то зло, мера которого известна, и на этом основании велели сенаторов выпустить из заключения.
4. Таким образом Пакувий, спасши жизнь сенаторов, задобрил их более в свою пользу, чем в пользу черни, и с того времени господствовал он уже спокойно, с общего согласия граждан, не имея нужды прибегать к оружию. Сенаторы, подавив в себе чувство благородной гордости и сознание свободы, сами стали заискивать в простых гражданах: приветствовали их, сами первые заговаривали, ласково приглашали к себе в дом разделить с ними трапезу, брали на себя ходатайство по делам, хлопотали по ним усердно и решали преимущественно в пользу той стороны, которая более пользовалась расположением черни. Сенат походил уже на сборище простого народа, так усердно служил его делу. Жители Капуи вообще имели наклонность к наслаждениям всякого рода, не только вследствие какого-то врожденного к тому расположения, но и вследствие обилия всех предметов роскоши в стране, куда стекались все лучшие произведения суши и моря. К тому же своеволие черни и раболепство аристократии не знало пределов: а потому господствовал полный разгул страстей и роскошь не знала меры. А после Каннского побоища последнее, какое еще может было уважение к законам, сановникам и сенату исчезло вследствие того, что единственное опасение Римского могущества, не остававшееся дотоле без влияния, сменилось презрением. Потому только жители Капуи медлили изменою, что старинные родственные связи существовали между ними и лучшими Римскими Фамилиями. Притом лучшим обеспечением для Римлян в верности Кампанцев было то, что триста всадников, молодых людей лучших Кампанских семейств, несколько времени сражавшиеся за Римлян, были отправлены Римским правительством в Сицилию для охранения тамошних городов.
5. Родственники этих всадников с трудом успела настоять на том, чтобы отправить послов к консулу Римскому. Послы застали консула прежде его движения в Канузий еще в Венузии с бедными и почти безоружными остатками войска; для верных союзников они представляли зрелище самое жалкое и способное возбудить сострадание; но в вероломных и надменных Кампанцах они возбудило только презрение. Консул, неловко открыв все бедственное свое положение еще увеличил это чувство. Когда послы со стороны сената и народа Кампанского высказали огорчение вследствие несчастья, претерпленного Римлянами и готовность помочь им всем, в чем оказалась бы им надобность, то Консул отвечал Кампанским послам на это следующею речью: «Хотя вы, Кампанцы, и выразили ваши чувства так, как верные союзники привыкли их выражать, то есть готовностью, по нашему приказанию, помочь всем, в чем бы мы ни имели нужду на войне; но такое выражение уже не соответствует нашему теперешнему положению. Каннское побоище не оставило нам ровно ничего, чтобы мы могли пополнить содействием союзников. Мы вам велим выставить вспоможение пехотою; но осталась ли у нас конница? Если мы скажем, что у нас денег нет; но что же у вас есть? Судьба не оставила нам ровно ничего, что было бы нам пополнять. Легионы наши, конница, оружие, военные значки, кони и люди, деньги, провиант — все погибло или на поле сражения или на другой день в двух лагерях, взятых неприятелем. А потому, Кампанцы, не вспоможения от вас ждем мы на эту войну; хотим, чтобы вы за нас вели ее с Карфагенянами. Вспомните вы то, как мы предков ваших, теснимых уже не Самнитами, но Сидицинами, трепетавших и в стенах города за свою безопасность, взяли под свою защиту, и спасли их битвою под Сатикулою, Из за вас начав войну с Самнитами, вели мы ее в продолжении ста лет с переменным счастием. Не забудьте и того, что мы заключили с вами союз для вас честный, не пользуясь вашим стесненным положением, что мы ваши законы оставили неприкосновенными и наконец (событие самое важное до Каннского побоища) мы большой части ваших граждан дали права Римского гражданства. А потому, Кампанцы, наше несчастье должны вы считать своим собственным и не щадить усилий для сохранения нашего общего отечества. Теперь война не с Самнитами и Этрусками; тогда, и в случае нашего поражения, верховная власть все-таки оставалась бы в Италии. Но дело имеем мы с Карфагенянами, народом, который и Африку не может назвать своим отечеством, народом, пришедшим от самих отдаленных краев населенной земли. Аннибал, переплыв Океан, перешагнув Геркулесовы столбы привел с собою воинов, чуждых нравов и обычаев народов образованных, не имеющих понятия о праве; самые звуки их голоса с трудом походят на человеческую речь. Этих-то людей, от природы диких и необузданных, сам вождь остервенил еще более, заставив их переходить по мостам и гатям сложенным из человеческих трупов и, что и говорить даже гадко, питаться человеческим мясом. Какому же уроженцу Италии не будет омерзительно видеть и признавать над собою господство варваров, привыкших питаться гнусною пищею, до которой и притронуться не следует, получать законы из Африки и Карфагена и допустить, чтобы Италия сделалась провинциею Нумидов и Мавров. Честь и слава будет вам, Кампанцы, если вы усилиями вашими и вашею верностью поддержите и спасете Римское могущество, в основании потрясенное последними несчастьями. Кампания может, как я полагаю, выставить тридцать тысяч человек пехоты и четыре тысячи всадников, что же касается до денег и хлеба, то в них она не имеет недостатка. Если верность ваша будет соответствовать средствам, которыми судьба вас наградила, то и победа, Аннибалом одержанная, не принесет ему никакой пользы, и Римляне не почувствуют того, что они были побеждены.»
6. После этой речи консул отпустил Кампанских послов. Когда они возвращались домой, то один из них, Вибий Виррий, сказал: «настал час, когда Кампанцы не только могут возвратить себе поле, несправедливо отнятое у них Римлянами, но и стяжать себе верховную власть над Италиею. Теперь они могут заключить с Карфагенянами союзный договор на таких условиях, какие им самим заблагорассудятся, и нет сомнения, что когда Аннибал, победителем окончив войну, удалится с войском из Италии в Африку, то верховную власть в Италии предоставить Кампанцам.» Прочие послы одобрили мысль Виррия и передали виденное ими и слышанное в таком виде, что, казалось всем, могущество Римлян погибло безвозвратно. Тотчас в черни и большей части сената обнаружилась готовность к измене. С трудом старейшие сенаторы протянули на несколько дней решение дела: наконец восторжествовало мнение большинства и положено отправить к Аннибалу тех же послов, которые ездили к Римскому консулу. В некоторых летописях нахожу я известие, что прежде отправления послов к Аннибалу и обнаружения таким образом своей измены, Кампанцы посылали послов еще раз в Рим, требуя как вознаграждение за содействие, которое они окажут Римлянам, чтобы один из консулов был выбираем из числа их сограждан. Такое предложение встречено было сильным негодованием, и послов Кампанских велено вывести из здания сената. К послам приставлен урядник, которому приказано удалить их из города и наблюсти, чтобы в тот же день их не было в пределах Римских. Впрочем известие это слишком напоминает подобное требование Латинян, и потому я остерегся выдавать его за верное, полагая, что Цэлий и другие историки не без основания пропустили это обстоятельство.
7. Кампанские послы, пришед к Аннибалу, заключили с ним мир на следующих условиях: «ни главный вождь Карфагенян и никакой сановник их не имеет права суда над Кампанским гражданином. Ни один Кампанский гражданин не может быть принужден против его воли отправлять военную службу или идти в поход. Кампанцы сохраняют свои законы и своих сановников. Карфагеняне должны дать Кампанцам на выбор триста человек из пленных римлян для обмена на Кампанских всадников, находившихся на службе Римлян в Сицилии.» Таковы были условия договора; впрочем Кампанцы не замедлили решиться и на такие злодейские поступки, на которые они ничем обязаны не были. Чернь вдруг схватила всех Римских граждан, находившихся в Кампанской области или по обязанности военной службы, или по своим частным делам, и заперла их в бани будто бы для того, чтобы держать их там под караулом; но они там не замедлили потонуть мучительною смертью — задохнуться от тесноты и жару. Этому преступлению и намерению отправить послов к Аннибалу, — всеми силами сопротивлялся Деций Магий, человек, которому чтобы играть первую роль между его соотечественниками, не доставало только того, чтобы они были в полном уме. Услыхав, что Аннибал шлет в Капую свой гарнизон, Деций Магий во всеуслышание, пока не прибыл он, кричал, чтобы его не принимать, живо напоминал он надменное господство Пирра и бедственное порабощение Тарентинцев. Когда же Карфагенский гарнизон уже прибыл в город, то Деций уговаривал граждан или выгнать его, или загладить преступление, сделанное ими против их старинных и верных союзников, связанных с ними узами крови — поступком смелым и решительным: истребив Карфагенский гарнизон, передаться снова Римлянам. Все эти слова и действия Магия — каковых он и не скрывал, переданы Аннибалу. Он сначала послал звать Магия к себе в лагерь. Тот на отрез отказался, не признавая за Аннибалом права суда против Кампанского гражданина. Взбешенный этим, Аннибал велел было схватить Магия связанного и притащить к себе; но, опасаясь, как бы вследствие воодушевления черни и могущего возникнуть мятежа, не открылось какой-нибудь опасной вспышки, последствий которой вперед и рассчитать не возможно, Аннибал послал гонца к претору Кампанскому, Марию Блозию, предупредить его, что он, Аннибал, на другой день сам приедет в Капую; куда он действительно и отправился с небольшим конвоем. Марий, созвав народное собрание, приказал гражданам, чтобы они на другой день с женами и детьми вышли на встречу Аннибалу. Приказание это исполнено со стороны граждан не только с большою готовностью, но и с усердием; все они были расположены к Аннибалу и весьма хотели видеть знаменитого вождя, прославившегося столькими победами. Деций Магий не вышел на встречу Аннибалу, но и не оставался дома для того, чтобы не дать повода думать, будто он это делает из робости: он с сыном и немногими приятелями покойно разгуливал по общественной площади тогда, как все граждане суетились, спеша на встречу Аннибалу и горя нетерпением его видеть. Аннибал, вступив в город, тотчас было велел собрать Сенат; но главные сановники Кампанские просили его не заниматься в этот день важными делами, а покойно и весело провести день, сделавшийся праздничным вследствие его прибытия. Хотя Аннибал и не любил сдерживать гнев свой, но, не желая на первый раз огорчить знатнейших Кампанцев отказом, провел большую часть дня, осматривая город.
8. Аннибал остановился в доме у Нинниев Целеров и Стения Пакувия, граждан Кампанских, знаменитых и родом, и богатствами. Пакувий Калавий, о котором мы говорили выше, стоял во главе той партии, которая предала Капую Карфагенянам; он успел привести домой сына; почти силою увел он его от Деция, с которым вместе он самим сильным образом стоял за союз с Римлянами против замысла передаться Карфагенянам. Молодого человека не могло заставить отказаться от своих убеждений ни го, что дело было уже сделано, ни влияние и советы отца. Впрочем, отец успел склонить Аннибала — простить молодого человека более по снисхождению к его вине — чем оправдывая его. Уступая просьбам и слезам отца, Аннибал даже приказал молодого человека вместе с отцом пригласить на ужин; из Кампанцев никого не было приглашено, кроме хозяев и Юбеллия Тавреи, прославившегося военными подвигами. Пиршество началось прежде конца дня и не соответствовало оно ни Карфагенским нравам, ни суровым воинским обычаям. Напротив здесь, как и надо было ожидать в богатом доме богатого города, собрано было все, что только могло льстить чувствам. Только сын Пакувия — Перолла не хотел уважить ни приглашения хозяев, ни самого Аннибала. Он оправдывался нездоровьем и ссылался на него, когда отец спрашивал его, отчего он так встревожен. Перед заходом солнца сын подстерег отца, когда тот оставил на время залу пиршества и отвел его в уединенное место сада, находившегося позади дома; тут он сказал ему: «батюшка! Хочу сообщить тебе план, исполнением которого не только можешь получить от Римлян прощение за измену, но и стяжать их союз и дружбу крепче прежнего.» Отец, удивленный словами сына, спрашивал: «что это значит?» Тогда сын, сбросив с плеча плащ, показал меч, находившийся у него при бедре: «вот скоро — сказал он — кровью Аннибала запечатлю я прочный союз с Римлянами. Я хотел предупредить тебя на случай: может ты предпочтешь удалиться на то время, пока я буду совершать великое дело.»
9. Слыша слова сына и видя его действия, старец так испугался, как будто то уже совершалось, чего он опасался. С трепетом стал он умолять сына; он говорил ему: «сын, заклинаю тебя тобою самим, если в тебе есть какая побудь тень чувства к родителю, обыкновенно связывающего детей с отцами, пожалей меня и себя, не дай видеть ни этого преступления, ни ужасных его для тебя последствий. Давно ли мы клялись всем, что есть священного, призывали всех богов в свидетели дружественного нашего рукопожатия; и тотчас же руки, связанные клятвою, предательски вооружим губительным мечом, оставивши приятельскую беседу? Вспомни, что ты один из трех Кампанцев, которых только Аннибал удостоил пригласить на пиршество с собою. И ты встанешь из-за дружеского стола, чтобы облить его кровью нашего гостя?' Неужели я не умолю сына за Аннибала, когда я Аннибала успел склонить на милость к моему сыну? Но положим, что нет ничего святого, нет ни веры, ни уважения к святыне, ни набожности, ни закона божественного. Решимся на преступление, но ведь оно сопряжено с нашею собственною гибелью. Ты один бросишься на Аннибала; но тут будет толпа и вольных людей и рабов. Разве не знаешь ты, что они с него глаз не сводят? Или не думаешь ли ты, что они безмолвно и в бездействии будут смотреть на совершаемое в их глазах, преступление. Выдержишь ли ты сам взгляд Аннибала, которого трепещут вооруженные воины, перед которым стынет кровь в жилах Римлян? Но пусть никто не заступится за Аннибала, дерзнешь ли ты поразить мечом меня, а тебе нужно будет пронзить прежде грудь мою, которою я его закрою. Итак лучше откажись здесь добровольно, чем там, уступая силе. Пусть просьбы мои у тебя имеют такую же силу, какую имели нынче за тебя.» Видя, что сын плачет, отец обнял его, целовал и умолял до того, что наконец уговорил его бросить меч и оставить свой умысел. Молодой человек сказал отцу: «сыновним чувствам жертвую я обязанностями к отчизне. Но жаль мне тебя, отец; на тебе лежит преступление троекратного предания отечества: первого, когда ты замыслил передаться Карфагенянам; второе, когда ты заключил союзный договор с Аннибалом и в третий раз теперь, когда ты воспрепятствовал возвратить Капую Римлянам. А ты, отечество, прими меч, исторгнутый у меня отцом, меч, с которым вошел я для спасения его в этот вертеп врагов твоих.» Сказав эти слова, молодой человек бросил меч на улицу через забор сада и, чтобы не подать подозрения, тотчас сам отправился вместе с отцом на пиршество.
10. На другой день, в присутствии Аннибала, собралось сенаторы в большом числе. Здесь Аннибал сказал речь прельстивую и преласковую; он в ней благодарил Кампанцев за то, что они предпочли его дружбу союзу с Римлянами. Не щадил он самых пышных обещаний и между прочим обнадеживал их, что в непродолжительном времени Капуя сделается столицею всей Италии, и что в числе прочих народов и сами Римляне будут от них получать законы. Один только человек не может быть другом Карфагенян и пользоваться благодеяниями их союза, так как он не Кампанский гражданин и не должен быть называем таковым, а именно Магий Деций. Аннибал требует, чтобы Магия ему выдали, чтобы в его Аннибала присутствии было доложено об этом Сенату и состоялся сенатский секрет. Все сенаторы изъявили на это свое согласие; хотя большая часть внутренне жалели Магия, зная его за человека, незаслуживающего столь бедственную участь, и притом такой поступок Аннибала был плохим предвестием обещанной свободы. Вышед из здания Сената, Аннибал сел на возвышении, где обыкновенно заседали правительственные лица города и отдал приказание схватить Магия Деция, а когда тот был приведен, Аннибал велел ему немедленно оправдаться. Магий не потерял присутствия духа и, ссылаясь на союзный договор его сограждан с Карфагенянами, не признал за Аннибалом права его судить. Тогда Аннибал велел надеть на него цепи и ликтору вести его скованного в Карфагенский лагерь. Магий, пока его вели с непокровенною головою, шел, громко крича столпившимся около него согражданам: «Кампанцы, вот свобода, которой вы искали! Среди белого дна, по вашей общественной площади, в ваших глазах, меня, не последнего из ваших сограждан, связанного, влекут на смерть. Могло ли что быть хуже и в том случае, если бы Капуя была взята приступом? Ступайте же на встречу Аннибала, украшайте дома ваши для торжественной ему встречи, празднуйте день прибытия его к вам, как священное торжество за то, что он доставил вам зрелище его победы над вашим же согражданином.» Так как слова Магия производили по-видимому впечатление на чернь, то ему, по приказанию Аннибала, покрыли голову и поспешно вывели из города. Таким образом Магий приведен был в Карфагенский лагерь, тотчас посажен на корабль и отослан в Карфаген. Поспешность эта была нужна потому, что вследствие вопиющей несправедливости такого поступка со стороны Аннибала, мог произойти бунт черни и сам сенат мог раскаяться в несправедливом своем приговоре относительно одного из лучших граждан своих. В таком случае сенат мог отправить посольство с просьбою возвратить Магия, и тогда Аннибал поставлен был бы в затруднение; он должен был бы или отказом огорчить новых союзников, или освобождением Магия дать пищу смутам и беспокойствам против него Аннибала и Карфагенян. Корабль, на котором находился Магий, был бурею прибит к Кирене; город этот в то время был под властью Египетских царей. Здесь Магий нашел убежище у статуи царя Птоломея, а караульными был отвезен в Александрию к царю Птоломею. Птоломей, узнав, что Магий, вопреки союзного договора Кампанцев с Карфагенянами, схвачен и привезен Аннибалом, освободил его от оков и позволил ему или возвратиться в Капую или удалиться в Рим. Но Магий сказал на это: «что Капую он не считает для себя безопасным местом жительства, а в Риме, по случаю войны Римлян с Кампанцами, он будет на ноге не столько гостя, сколько перебежчика. Он, Магий, предпочитает остаться жить у того царя, которому он одолжен своею свободою.»
11. Пока это происходило, посол Римский, К. Фабий Пиктор, вернулся из Дельф, куда его посылали. Оп прочел письменный ответ оракула. Все боги и богини стояли на том, чтобы их умилостивить всеми возможными средствами: «Если вы. Римляне — говорил оракул — поступите таким образом, то дела ваши будут в цветущем положении, государство ваше будет спасено и обеспечено и победа в этой войне будет на стороне народа Римского. Когда отечество ваше будет вне опасности и дела его в хорошем положении, то вы из ваших праведных прибытков пошлите дар Аполлону Пифийскому и воздайте ему должную часть из добычи, которая вам достанется от неприятеля. (Воздержитесь притом от сладострастия!).» Сначала Фабий прочел ответ оракула с Греческого подлинника в стихах; потом он сказал: «что лишь только вышел он от оракула, тотчас воздал всем богам и богиням должную честь фимиамом и вином. А жрец храма ему отдал приказание: тот лавровой венок, в котором он и ходил к оракулу и умилостивлял богов, не снимать, а в нем сесть на корабль и снять его не прежде, как по приезде в Рим; что он, Фабий, исполнил все, что ему приказано было, с набожностью и аккуратностью и, сняв лавровый венок, он положил его в Риме на жертвенник Аполлона.» Сенат определил: немедленно и с величайшим тщанием заняться умилостивлением богов. — Между тем как вышеописанные события происходили в Италии, в Карфаген прибыл с известием о победе при Каннах Магон, сын Гамилькара. Он был не тотчас с места битвы отправлен братом; притом он промедлил несколько дней в земле Бруттиев, принимая изъявления покорности тамошних городов, изменивших было союзу с Карфагенянами. Магон, в собрании сената, нарочно для этого случая назначенном, излагал подвиги брата в Италии: «Аннибал встретил в открытом бою шесть полководцев; из них четыре было консула, один диктатор и один предводитель всадников и с ними шесть консульских войск: более двухсот тысяч человек воинов неприятельских пало в битвах, более пятидесяти тысяч человек взято в плен. Из четырех консулов двое легло на месте битвы; а из остальных двух один ранен, а другой, лишившись всего войска, едва спасся бегством, имея при себе пятьдесят человек воинов. Предводитель всадников, властью равный консулам, разбит на голову и обращен в бегство. Диктатор лишь слывет единственным полководцем, вследствие того, что он пока не дерзает вступить в бой. Бруттии, Апулийцы, часть Самнитов и Луканцев передались Карфагенянам. Капуя, город, который должно считать при несчастном положении Римских дел, главным городом не одной только Кампании, но уже всей Италии, отдалась во власть Аннибала. За такие блистательные успехи справедливо будет воздать должное благодарение богам бессмертным.
12. В доказательство справедливости столь благоприятных известий, Магон велел высыпать в преддверии Курии кучу золотых колец; никоторые писатели утверждают, что этих колец намеряли три четверика с половиною. По другому, более правдоподобному известию, их оказалось не более меры. На словах Магон прибавил, чтобы показать всю громадность понесенных Римлянами потерь, что только одни всадники, да и из тех самые именитые, носят эти кольца. Сущность речи, Магоном сказанной в Сенате, заключалась в следующем: «чем ближе надежда привести войну к благоприятному концу, тем усерднее нужно оказать помощь Аннибалу. Война идет далеко от отечества, в центре неприятельской земли: нужно большое количество провианта и денег; столько сражений, где были истреблены силы неприятельские, не могли не уменьшить и число победителей. Итак, нужно послать вспоможение людьми, а равно жалованье и провиант воинам, оказавшим столь великие услуги Карфагенскому народу.» Слова Магона произвели во всех сенаторах радость; но Гимилькон, глава Барцинской партии, счел случай благоприятным к нападке на Ганнона и, обратясь к нему, он сказал: «ну, что теперь скажешь Ганнон? И теперь ты все еще будешь продолжать горевать по поводу войны, начатой с Римлянами? Не прикажешь ли нам выдать Аннибала? Не запретишь ли воздать благодарение богам бессмертным при столь счастливых событиях? Послушаем, что скажет теперь Римский Сенатор, заседающий среди Карфагенского сената.» На это Ганнон отвечал: «При настоящем случае, почтенные сенаторы, я сохранил бы молчание, чтобы не отравить вашей общей радости своими речами не совсем веселого содержания. Но если теперь на вопрос сенатора, продолжаю ли я жалеть, что мы начали войну с Римлянами — отвечу молчанием, то я или покажусь вам надменным или сознаю себя виновным: в первом случае не имел бы я уважения к правам свободы другого, а во втором забуду собственное достоинство. А потому я отвечу Гимилькону: не перестал я жалеть о войне и не прежде перестану пенять на нашего непобедимого вождя, как когда увижу, что война будет окончена на сносных для нас условиях; только новый прочный мир заставит меня забыть нарушение прежнего. То, чем гордился сейчас Магон, может принести радость разв только одному Гимилькону и другим клевретам Аннибала. Известия, привезенные Магоном, только в том случае могут меня обрадовать, если мы, пользуясь благоприятным случаем, исторгнем у судьбы мир на условиях, для нас благоприятных. Но если же мы упустим теперешний случай, когда по-видимому мы скорее можем предписать условия мира, чем принять их, то боюсь я, как бы радость ваша не была преждевременна и не обратилась бы в печаль. Да и притом, что теперь вы слышите? Истреблены войска неприятельские — а ваш вождь говорит: пришлите мне воинов. Но чего оставалось бы требовать Аннибалу и в случае поражения, как не того же? «Я взял — говорит вам ваш полководец — два лагеря неприятельских, полных военной добычи и провианта; а вы пришлите мне денег и хлеба.» Но чего же бы иного просил он и в том случае, когда сам бы он потерял лагерь и лишился всего? Пусть же отвечу я также удивлением на удивление, и вопрос Гимилькона дает и мне полное право задать ему или Магону такой же: положим, что поражение при Каннах нанесло решительный удар Римскому могуществу; но достоверно ли то, что вся Италия отпала от Рима. Первое, передался ли к нам хотя один народ Латинского племени? Потом, хотя один Римлянин из тридцати пяти триб перебежал ли к Аннибалу?» Магон на то и другое отвечал отрицательно; тогда Ганнон сказал: «ну так еще много врагов осталось у вас в Риме, и желал бы я знать, большинство народа там в каком настроении духа и чего ожидает?»
13. Когда Магон отвечал: «что он этого не знает», го Ганнон сказал: «а ничего нет легче как знать это. Посылали ли Римляне хоть раз к Аннибалу послов о мире? Дошло ли хоть до вас известие о том, чтобы в Рим толковали о необходимости мира?» Магон и ни эти вопросы отвечал отрицательно. «Итак — сказал тогда Ганнон — война предстоит нам еще также непочатою, как и в тот день, как Аннибал вступил в Италию. Еще много в живых из нас тех, которые помнят, как в первую Пуническую войну непостоянно было военное счастие. Ни разу дела наши не были по-видимому в столь блестящем положении как перед вступлением в должность консулов К. Лутация и А. Постумия; а при них потерпели мы страшное поражение при Эгатских островах. Если же — не дай бог, чтобы это случилось — военное счастие нам изменит, то какого мира ждать нам в случае поражения, когда нам победителям его никто не дает? А потому, буде кто сделает здесь предложение о заключении мира, с нашей ли стороны будет он предложен, или со стороны неприятеля, то я скажу тогда мое мнение; но если вы меня спросите о том, чего просит Магон, то я полагаю: что или победители не имеют нужды в нашей помощи, или они, обманывая нас призраком бесплодной победы, не заслуживают с нашей стороны помощи.» Речь Ганнона не произвела большего впечатления: и личная вражда его с Барцинскою партиею заставляла заподазривать его искренность; притом умы предались чувству настоящей радости, и не допускали и в будущем ни одной черной мысли, которая могла бы омрачить ее. Все были того мнения, что еще немного усилий, и война окончена в их пользу. А потому огромным большинством голосов состоялось сенатское определение — Аннибалу послать в пособие четыре тысячи Нумидов, сорок слонов, и тысячу талантов серебра; и особенный сановник отправлен вперед в Испанию с Магном для набора двадцати тысяч пехоты и четырех конницы; войско это должно было идти в Италию в подкрепление Аннибалу.
14. Впрочем, как обыкновенно бывает при благоприятных обстоятельствах, все эти распоряжения со стороны Карфагенян приведены в исполнение медленно и без старания. А Римлянам, кроме врожденной у них жажды деятельности, медлить не позволяли самые обстоятельства. И консул со своей стороны делал все то, что нужно было, и диктатор, М. Юний Пера, по совершении общественных молитв, испросил, как то обыкновенно бывает, согласие народного собрания на выступление в поле. Он имел в своем распоряжения два легиона городских, в начале года избранных консулами, толпы набранных в службу рабов и когорты, сформированные в землях Пиценской и Галльской. При отчаянном почти положения общественных дел, диктатор решился следовать лучше внушению необходимости, чем самолюбия, и потому издал эдикт: «все те, которые содержатся в заключение по делам уголовным и за долги, и изъявят желание вступить на службу в его диктатора войско, будут освобождены по его диктатора распоряжению и от наказания и от взыскания денег.» Таких воинов набралось шесть тысяч человек; их вооружил диктатор оружием, отнятым у Галлов, украшавшим некогда торжественный въезд К. Фламиния. Таким образом диктатор выступил из Рима с войском, состоявшим из 25.000 человек. Между тем Аннибал, по взятии Капуи, не раз пытался привлечь на свою сторону Неаполитанцев частью льстивыми обещаниями, частью страхом; но в этих попытках не имел успеха; тогда Аннибал перешел на земли города Нолы. Тут он не приступил тотчас к открытым неприязненным действиям, надеясь все еще склонить жителей к покорности средствами мирными. С другой стороны Аннибал грозил жителям Нолы в случае их нерешительности всем, что только война может представить ужасного. Сенат, особенно главные в нем лица, ни за что не хотели изменить союзу Римлян; чернь же вся только и помышляла о переменах и о том как бы отдаться Аннибалу; она опасалась опустошения полей и бедствий, неизбежных в случае осады города неприятелем; не было недостатка в людях, возмущавших чернь. Сенаторы видели очень ясно, что они не в состоянии идти явно против волнения черни и сочли за лучшее отсрочить гибельные его последствия и притворно принимая в нем участие. Сенаторы одобрили по видимому намерение черни передаться Аннибалу; только спорили об условиях, на которых должен быть заключен с ним союзный трактат. Выигрывая в совещаниях об этом время, сенаторы поспешно отправляют послов к претору Римскому, Марцеллу Клавдию, находившемуся с войском в Казилине и дают ему знать, в какой опасности находится Нола. Он приказывает ему сказать, что земли Нолы уже во власти Аннибала и Карфагенян, и самый город не замедлит принадлежать им, если в скором времени не будет подана помощь Римлянами. Только изъявлением готовности изменить вместе с чернью, сенат удержал ее пока от решительных действий. Марцелл осыпал похвалами Ноланцев и велел им хитростью тянуть время, пока он подоспеет и до времени скрывать и переговоры с ним и надежду на помощь со стороны Римлян. Немедленно Марцелл из Казилина двинулся в Калацию; оттуда, переправившись через реку Вултурн, он по землям Сатикульской и Требулльской через Суессулу по горам достиг Нолы.
15. Вместе с приближением претора Римского Аннибал оставил Ноланскую область и приблизился к морю в окрестностях Неаполя; его задушевною мыслью было овладеть приморским городом для того, чтобы иметь безопасное сообщение на судах с Африкою. Впрочем узнав, что в Неаполе находится Римский префект (то был М. Юний Силан, призванный в город самими жителями Неаполя), Аннибал отказался от мысли овладеть Неаполем, как прежде Нолою и двинулся к Нуцерии. В продолжение нескольких дней осаждал Аннибал этот город; пытал он и приступы и старался, хотя без пользы, задобрить на свою сторону то аристократию, то простой народ; наконец голодом вынудил он жителей к сдаче, на том условии, чтобы они вышли из города в одних одеждах, которые на себе они имели. Притом Аннибал, верный своей политике, с начала похода показываться милостивым ко всем жителям Италии кроме Римлян, обещал почести и награды тем из жителей Нуцерии, которые пожелают у него остаться и воевать вместе с ним. Но ни один не прельстился обещаниями Аннибала, а все разошлись или по знакомым или, по указанию случая, в разные города Кампании, особенно Нолу и Неаполь. Тридцать сенаторов, и в том числе самых значительных, отправились было в Капую, но не были туда впущены за то, что затворили перед Аннибалом ворота своего города, и удалились в Кумы. Добыча, найденная в Нуцерии. отдана Аннибалом своим воинам, а город разграблен и сожжен. Власть Марцелла в Ноле опиралась не столько на силу его гарнизона, сколько на сочувствие к нему первых лиц города. Но опасались черни, a особенно стоявшего во глав её Л. Бантия: сознание уже открытого им покушения к измене и вследствие этого страх претора Римского, побуждали его повторить попытку к преданию отечества Аннибалу, а в случае неудачи к бегству в Карфагенский лагерь. Бантий был весьма острый человек, и чуть ли не первый всадник в союзной коннице. Его в сражении при Каннах нашли в куче мертвых тел полуживого от ран, Аннибал обратил на него особенное внимание, велел благосклонно вылечить его раны и, осыпав подарками, отправил домой. В благодарность за такой благородный поступок, Бантий хотел свой родной город предать Аннибалу. Претор Римский видел очень хорошо, что Бантий только и думает о том, как бы произвести переворот. Надобно было или удержать его страхом наказания или привязать благодеяниями и ласкою. Марцелл предпочел тому, чтобы лишить врагов его сообщника приобрести себе верного союзника и хорошего слугу; а потому, призвав к себе Баптия, он стал ему ласково говорить следующее: «Много он, Бантий имеет завистников из среды своих граждан и только этим можно объяснить, что доселе он, Марцелл, ни от кого не слыхал о его прекрасных военных подвигах; но доблести тех, которые сражались в Римском лагере, не могут долго оставаться в неизвестности. А потому многие из его Марцелла воинов, участвовавшие с ним Бантием в одних походах, передали ему Марцеллу, что он за человек и то, сколько раз и каким великом опасностям подвергался он за безопасность и честь народа Римского. Не безызвестно ему Марцеллу и то, как он Бантий в Каннском сражении не прежде отказался от боя, как когда, обессилев от потери крови вследствие полученных ран, он пал на месте битвы под груды трупов людских и конских и оружия. А потому — продолжал Марцелл — мужайся духом, Бантий! От меня получишь ты всевозможные почести и награды; ты не замедлишь убедиться, что чем чаще будешь ты при мне, то тем почетнее и выгоднее будет это для тебя.» От таких похвал не мог не прийти в восторг пылкий юноша. Марцелл тут же подарил ему прекрасного коня и квестору велел выдать ему пятьсот червонцев; а своим ликторам Марцелл приказал во всякое время пускать к нему Бантия без докладу.
16. Ласковое обращение Марцелла так подействовало на впечатлительный дух молодого человека, что с того времени не было в союзном Римлянам войск ни одного человека полезнее и преданнее. Аннибал был у стен городских (от Нуцерии он перенес лагерь к Ноле) и чернь Ноланская снова только и думала, что об измене. Марцелл с приближением неприятеля, удалился с войском в город не потому, чтобы он не считал себя довольно безопасным в лагере, но чтобы не дать случая предать город неприятелю, о чем заботились многие из граждан. С обеих сторон выходила войска, готовые к бою. Римляне стояли строем перед стенами Нолы, а Карфагеняне перед своим лагерем. Происходили тут маленькие схватки между обеими враждующими сторонами с различным успехом. Вожди не хотели ни препятствовать немногим частным вызовам на бой, ни дать сигнала к общему сражению. Несколько времени продолжалась такое вооруженное наблюдение одного войска за другим; когда некоторые из первых граждан города дают знать Марцеллу: что по ночам бывают переговоры у граждан с Карфагенянами и что между ними условлено: «Как только Римское войско выйдет за городские ворота, то чернь бросится разграбить его обоз, запрет за ним ворота и займет степы, а потом, располагая таким образом участью города, чернь впустит в него Карфагенян вместо Римлян.» Марцелл, получив это известие, похвалил сенаторов Ноланских, принесших ему его и решился попытать счастия в бою, прежде нежели вспыхнет в городе попытка к возмущению. Разделив войско на три части, Марцелл поставил их против трех ворот, обращенных к неприятелю; а обозу велел непосредственно следовать за собою. Прислужники армейские, маркитанты и воины, не годившиеся в строй, должны были нести палисады. Против средних ворот стояла отборная пехота легионов и Римская конница; против боковых ворот расположил Марцелл вновь набранных воинов, легкую пехоту и конницу союзников. Жителям Нолы запрещено подходить к стенам и воротам. Резерв нарочно оставлен прикрывать обоз для того, чтобы граждане Нолы не вздумали, когда Римское войско будет занято боем, овладеть им. Расположив свое войско в таком порядке, Марцелл стоял внутри стен городских неподвижно. Аннибал, но примеру прежних дней, выстроил войско впереди лагеря в боевом порядке и простоял так большую часть дня. Сначала дивился он не мало, что ни войско Римское не выходит из города и на стенах его нет ни одного вооруженного воина. Догадываясь, что, значит, переговоры его с жителями Нолы открыты и что Марцелл, опасаясь измены, не выходит из города. Аннибал тотчас послал часть воинов принести из лагеря все, что нужно для приступа к городу. Он надеялся воспользоваться замешательством неприятеля и возбудить граждан к содействию; а потому двинулся к стенам города: в первых рядах его было некоторое замешательство вследствие отданных им новых приказаний. Вдруг отворились ворота городские; по приказанию Марцелла заиграли воинские трубы, раздалось военные клики и сначала пехота, а потом конница со страшною силою бросились на неприятеля. Ужас и смятение распространилось в центре неприятельского войска; как вдруг, в довершение этого, в боковые ворота бросились на фланги Карфагенского войска легаты П. Валерий Флакк и К. Аврелий. Шум увеличивали воинские прислужники и маркитанты, а равно отряд, которому поручено было беречь обоз. Карфагеняне, дотоле презиравшие малочисленность неприятеля, думали видеть перед собою огромное войско. Не смею положить за верное показание некоторых историков, будто бы неприятель потерял в этом деле две тысячи пятьсот человек, тогда как у Римлян выбыло из строя не более 500 человек. Так ли велика была победа наша или нет, во всяком случае успех этот едва ли не самый значительный во время всей кампании. В то время не быть побежденными Аннибалом для Римлян уже значило более, чем впоследствии самая блистательная над ним победа.
17. Аннибал, потеряв надежду овладеть Нолою, отступил к Ацерр. Марцелл тотчас отдал приказание запереть все ворота и расположить караулы для того, чтобы не дать никому из граждан возможности уйти. Потом, на общественной площади произвел он следствие о тех жителях Нолы, которые имели тайные переговоры с неприятелем. До семидесяти человек было уличено в измене: виновные наказаны отсечением головы, а имение их, но приказанию консула, взято в казну народа Римского. Вверив сенату главную власть в городе, Марцелл вышел из города со всем войском и расположился в лагере повыше Суессулы. — Аннибал сначала пытался уговорить жителей Ацерры к добровольной сдаче; но, видя их упорство, стал силою приступать к городу. Мужеству Ацерран не соответствовали их силы и средства к обороне. Видя дальнейшую невозможность защищать город, так как неприятель успешно производил осадные работы около города, жители его, прежде чем они были приведены к последней крайности, пользуясь оплошностью стражи неприятельской, ночью пробрались там, где работы не были приведены к концу и, рассеявшись по дорогам, удалились частью по собственному побуждению, а больше по указанию случая в те из городов Кампании, которые еще по слуху были на стороне Римлян. Аннибал предал город Ацерры огню и грабежу и услыхав, что в Казилин призывают диктатора Римского со вновь набранными легионами, он возымел основательное опасение за безопасность Капуи в случае такой близости неприятельского лагеря, а потому двинулся с войском к Казилину. В Казилине в это время находился отряд Пренестинцев из пятисот человек и небольшое число Римлян и Латинцев, ушедших сюда по получении известия о поражении при Каннах. Так как в Пренесте набор к сроку произведен не был, то эти воины и опоздала выходом из домов. Они прибыли в Казилин еще до получения известия о несчастном исходе Каннского сражения; тут присоединились к ним некоторые Римские граждане и союзники. Образовался довольно значительный отряд, который и двинулся вперед из Казилина; гонец с известием о Каннском побоищ заставил этот отряд возвратиться назад в Казилин. Тут эти воины провели нисколько дней: будучи предметом продолжительного опасения со стороны Кампанцев, они и сами питали к ним те же чувства; и с той и с другой стороны готовились пагубные ковы. Пренестинцы, услыхав достоверно, что Капуя изменяет и принимает в свои стены Аннибала, ночью избили жителей города и овладели частью его по сю сторону Вултурна (эта река делит город на две части). Такой-то Римский гарнизон находился в Казилине. Присоединилась к нему когорта из Перузии, состоявшая из 460 человек; ее вернул в Казилин тот же гонец, который заставил несколько дней прежде Пренестинцев там же искать убежища. Для защиты небольшого пространства города, с одной стороны прикрытого рекою, этого гарнизона было достаточно; а, принимая в соображение недостаток провианта, он заключал в себе даже слишком много людей.
18. Аннибал, находясь уже по в дальнем от города расстояний, послал вперед префекта Изалка с отрядом Гетулов. Он приказал ему, если заметит в осажденных готовность к переговорам, действовать на них ласкою и склонять убеждениями отворить ворота и принять гарнизон. Если же встретят со стороны их упорство, то действовать оружием и пытаться ворваться в город силою. Гетулы приблизились к городу и нашли совершенную тишину и признаки запустения. Полагая, что гарнизон под влиянием страха очистил город, неприятельский вождь приказал отбивать ворота и лезть на стены. Вдруг отворились ворота, и две когорты, заранее нарочно для этого заготовленные внутри города, бросились со страшным шумом, и быстрым натиском распространили замешательство и смерть в рядах неприятельских. Вслед за поражением первого отряда, Магарбал был послан с отрядом более многочисленным, но и он не мог выдержать натиска когорт. Тогда Аннибал, став лагерем почти пред самыми стенами города, собирается всеми силами своими и всеми войсками атаковать маленькой город, защищенный слабым гарнизоном. В одно и то же время приступая к городу со всех сторон, Аннибал расположил войско венцом около него; он имел огорчение потерять довольно воинов, и в том числе некоторых самих лучших, убитых меткими ударами осажденных со стен и башен. Раз когда осажденные сделали вылазку, Аннибал ввел в дело слонов и ими почти преградил неприятелю путь отступления; приведши в расстройство неприятеля, он заставил его отступить после значительной потери в людях, весьма для него чувствительной вследствие самой его малочисленности. Потеря Римского гарнизона была бы еще больше, если бы не наступление ночи. На другой день Карфагеняне возобновили приступ с большим жаром, Аннибал выставил для ободрения воинов золотой венок как награду тому, кто первый взойдет на стены. Аннибал с упреком говорил своим воинам, что неужели они, победители Сагунта, не в состоянии овладеть небольшим городом, расположенным в равнине; он напоминал всему войску и каждому воину в особенности Канны, Тразимен и Требию. Вслед за тем Аннибал приступил к правильным осадным работам и ведению подкопов; но и тут, как и в открытом поле, осажденные не остались в долгу у неприятеля; подкопы неприятельские они останавливали такими же поперечными, а против крытых ходов усиливали городские укрепления, возводя новые бойницы. Вообще с неусыпною деятельностью осажденные и явно и тайно противодействовали всем намерениям неприятеля. Наконец Аннибал устыдился сам своих усилий; чтобы не показать, что он вынужден был отказаться от своего намерения, он оставил перед городом укрепленный лагерь и в нем небольшой отряд войска, а сам с остальным удалился на зимние квартиры в Капую. Здесь он большую часть зимы провел в домах с войском вытерпевшим все, что только могут перенести силы человека, и совершенно непривыкшим к удобствам и роскоши жизни. Вследствие этого те же люди, которых силу не могли сломить никакие страдания и лишения, без сопротивления поддались разрушительному, хотя и неприметному, действию роскоши и сладострастия; а им они предались тем сильнее, что они еще не испытали ничего подобного и проводили они время во сне, без меры предавались они удовольствиям роскошного стола, упивались вином в обществе распутных женщин. Со дня на день более и более втягивались они в эту пагубную для физического и нравственного здоровья жизнь и в ней истратили они все свои силы; так что с тех пор защиту их составляла слава прежних подвигов, а не их действительные силы. Люди, опытные в деле военного искусства, полагают, что эта ошибка со стороны Аннибала важнее той, вследствие которой он не двинулся на Рим с войском немедленно после Каннского сражения. Промедление в этом случае могло только отсрочить на несколько времени победу, тогда как ошибка в последнем случае сразила навсегда силы его войска и сделала для него победу невозможною. Строгий порядок и военная дисциплина в войске Аннибала исчезли совершенно: то войско, которое он увел из Капуи, ни мало не походило на то, с которым он стал на зимовку. Большая часть воинов и в поход взяли с собою распутных женщин; а как только пришлось снова жить в палатках, делать переходы и переносить военные труды, то изнеженные воины оказались для этого, вследствие источения сил, столь же слабыми как бы вновь набранные рекруты. Летом большая часть воинов оставили свои знамена и уходили без дозволения вождей; беглецы конечно стремились в Капую и находили там убежище.
19. Когда зима уже подходила к концу, то Аннибал вывел войско с зимних квартир и возвратился к Казилину. Между тем здесь хотя приступов не было; но город находился в тесном и упорном облежании, которое и довело осажденных до крайней степени голода и нужды. В Римском лагере главное начальство принадлежало Т. Семпронию, вследствие того, что диктатор для произведения новых гаданий отправился в Рим. Марцелл и сам хотел подать помощь осажденным; но его удерживали разлитие реки Вултурна и просьбы жителей Нолы и Ацерры, опасавшихся за свою безопасность со стороны Кампанцев в случае удаления от них Римского войска. Гракх находился недалеко от Казилина, но оставался в бездействии, вследствие приказания диктатора не вступать в дело с неприятелем в его, диктатора, отсутствии. А из Казилина приходили вести, перед которыми должно было лопнуть всякое терпение. Достоверно знали, что некоторые воины, терзаемые мучениями голода, бросались со стен; а другие без оружия стояли на стенах, подставляя свои обнаженные тела стрелам неприятельским. Весьма тяжело было Гракху знать все это; но нельзя было ему вступить в бой с неприятелем против формального приказания диктатора (а ввести в город съестные припасы открыто — без боя было невозможно). Тайно ввезти в город припасы также не было никаких средств. Собрав со всех сторон сколько можно больше муки, Гракх велел наполнить ею множество бочек и через гонца дал знать Казилинскому гарнизону, чтобы он старался переловить бочки, которые течением воды будет нести мимо города. На следующую ночь осажденные, предупрежденные Римским гонцом обратили все внимание на реку и переловили бочки, увлекаемые течением по средине реки. Полученный таким образом провиант разделен между всеми осажденными поровну; тоже случилось еще на второй и на третий день. Ночью бочки с мукою и были отправляемы и перехвачиваемы, а потому стража неприятельская об этой проделке и не догадывалась. Но от сильных дождей вода в реке весьма прибавилась, от чего быстрота течения усилилась и, вследствие его бокового направления, бочки были прибиты волною к берегу, где находились неприятельские посты, и остановились там, запутавшись в ветвях ив, росших по берегу. Об этом дано звать Аннибалу, и с тех пор неприятельские караулы строже смотрели за тем, чтобы ничего рекою не пропустить в город. Впрочем Римляне умудрилось сыпать в воду орехи; уносимые водою по середине реки, они были переловлены осажденными посредством решет. Однако крайность осажденных вскоре сделалась так велика, что они вынуждены были кормиться ремнями и кожами, содранными с щитов, размачивая их в кипятке; а также не брезгали они более ни мышами, — ни всякого рода животными; вся трава и коренья, какие только росли у подошвы городских стен, были собраны и употреблены в пищу. Когда осаждающие вспахали поля, окружавшие город, то осажденные бросили туда семена репы. Аннибал, услыхав об этом, воскликнул: «неужели мне придется стоять под Казилином, пока эти семена вырастут и дадут плод?» Тут только согласился он вести переговоры с осажденными на основании выкупа свободных граждан; положено за каждого взять семь унций золота. Получив клятвенное ручательство Аннибала, осажденные сдались. Пока не был заплачен условленный выкуп пленные находились в узах; а потом честно отпущены в Кумы. Это известие справедливее того, будто бы пленные отказались от уговора и были избиты всадниками Аннибала. Большая часть пленных были уроженцы Пренесты. Из четырехсот семидесяти человек, находившихся в Казилине, менее половины погибло от голода и меча неприятельского; а прочие возвратились благополучно в Пренест с претором своим М. Аницием (прежде он был у них писарем). В память этого события поставлена на общественной площади города Пренесты статуя Марка Аниция. Здесь он изображен в панцире (сверху накинута тога) и с покровенною головою; кругом еще три изображения, а на медной дощечке надпись: «исполнение обета данного М. Аницием за воинов, находившихся с ним вместе в гарнизоне Казилинском.» Такая же надпись находится на трех изображениях, поставленных в храме Счастия.
20. Аннибал возвратил Казилин Кампанцам и в нем оставил в гарнизон 700 человек из своего войска для того, чтобы Римляне не овладели им по удалении от него. Сенат Римский определил в награду воинам Пренестинским двойное жалованье и на пять лет увольнение от военной службы. Предлагали им за верную службу Римское гражданство, но они сами не захотели. Участь Перузинцев гораздо менее известна; не засвидетельствована она ни одним общественным с их стороны памятником, ни декретом Римского Правительства. В это время Петелины, единственный из народов Бруттии, устоявший в верности Римскому союзу, был предметом постоянных нападений не только Карфагенян, имевших силу в этой стороне, но и своих земляков Бруттиев. Последние мстили им за то, что они не последовали их примеру. Петелины, видя невозможность сопротивляться, отправили послов в Рим, прося о помощи и присылке гарнизона. Их мольбы и слезы (когда им объявлено было решение сената, чтобы они защищались собственными силами, то они с воплями и стенаниями повалились на пол в преддверии курии) сильно разжалобили и сенат и народ. Претор М. Помпоний снова доложил об этом деле сенату, но сенаторы, сообразив тщательно силы государства, вынуждены были признаться в решительной невозможности подать руку помощи столь отдаленным союзникам. А потому сенат объявил послам Петелинов, чтобы они возвратились домой, что их соотечественники, сдержав данную ими клятву в верности до конца, теперь вольны избирать те средства для своей безопасности, которые найдут лучшими. Когда послы Петелинов отдали отчет своим согражданам в своем посольстве, то сенаторами их овладела такая скорбь и испуг, что одни полагали тотчас оставить город и бежать куда глаза глядят. Другие были того мнения, что Петелины, будучи брошены своими старыми союзниками на произвол судьбы, имеют право пристать к прочим Бруттиям и, через их посредство, отдаться в покровительство Аннибала. Впрочем восторжествовало мнение благоразумнейших сенаторов — не делать ничего сразу и под влиянием первого впечатления, а обсудить вновь это дело. На этот раз заседание было закрыто, а на другой день сенаторы собралось уже гораздо спокойнее духом и положили: с полей все свезти в город и принять все меры, нужные к обороне стен и города.
21. Около этого времени в Риме получены были письма из Сицилии и Сардинии. Сначала прочитано в Сенате письмо Т. Отацилия, исправлявшего в Сицилии должность претора. Отацилий писал: «что претор П. Фурий из Африки с флотом прибыл в Лилибей, что, будучи тяжело ранен, он находится в опасности жизни; что и сухопутному войску и матросам к сроку ни жалованье, ни провиант не выданы; да и не предвидится источников, откуда взять хлеба и денег для выдачи. Усердно он просит всего этого прислать поскорее и, буде сенату это будет не противно, прислать на место его кого-нибудь из преторов.» Тоже почти самое о жалованьи и хлебе писал из Сардинии, исправлявший там должность претора, А. Корнелий Маммула. И тому, и другому сенат отвечал, что он находится в совершенной невозможности им чем-либо пособить и чтобы они, пропреторы, сами изыскивали средства спасти и флот и войска. Т. Отацилий отправил тогда послов к Гиерону, всегдашней опоре народа Римского, и тот прислал денег сколько нужно было на жалованье войску и провианту на шесть месяцев. В Сардинии Корнелию помогли с большою готовностью союзные города. В Риме, по случаю недостатка в деньгах, по предложению народного трибуна М. Мануция, избраны три сановника для изыскания средств к исправлению финансов. То были Л. Эмилий Пап (он был консулом и цензором), М. Атилий Регул (который был два раза консулом) и Л. Скрибоний Либон, бывший в то время трибуном народным. Избранные два сановника, оба Атилии, Марк и Кай, освятили храм Согласия, выстроенный по обету претора Л. Манлия. Избраны три первосвященника К. Цецилий Метелл, К. Фабий Максим и К. Фульвий Флакк на место П. Скантиния, умершего своею смертью, консула Л. Эмилия Павла и К. Элия Пэта; последние два в сражении при Каннах.
22. Таким образом сенаторы восполнили, сколько то возможно было, урон, нанесенный многократными ударами судьбы в других отношениях. Наконец не могли они не обратить внимания на пустоту, господствовавшую в здании Сената, и на малочисленность лиц, собиравшихся для совещания об общественных делах. Со времени цензоров Л. Эмилия и К. Фламиния никто не был вновь избран в сенаторы, а между тем в течение пяти лет много сенаторов убыло как павших в бою, так и умерших своею смертью. Об этом по общему желанию всех сенаторов доложил сенату претор М. Помноний (диктатор в это время после потери Казилина отправился к войску). Тут Сп. Карвалий в длинной речи жаловался не только на малочисленность сената, но и на малочисленность самих граждан, из среды которых должны быть выбираемы сенаторы. Он предложил в видах пополнения сената и вместе для того, чтобы скрепить теснее Латинские племена с народом Римским, допустить на места убылых сенаторов в сенат, по его усмотрению, по два человека из каждого Латинского народа, дав им предварительно права гражданства. Карвилий сильно склонял к этой мере; но сенаторы встретили его мнение с таким же негодованием, с каким некогда выслушали подобное предложение Латинов. Раздался ропот негодования по всей зале. Т. Манлий особенно резко высказал свое неудовольствие; он сказал: «еще существует потомок того родоначальника, который, быв консулом, сказал: что собственной рукою в здании сената умертвит он Латина, если увидит его в стенах сената.» К. Фабий Максим сказал: «никогда еще подобное предложение не было сделано так не кстати, как в настоящую минуту; теперь затронут самим сенатом щекотливый вопрос, который и без того волнует союзников, а верность их держится на ниточке. А потому необдуманный голос одного сенатора надобно подавить общим молчанием и если когда-либо что-нибудь из происходившего в Курии должно содержаться в глубочайшем секрете, то ото именно подробности нынешнего заседания. Скройте, забудьте все как будто ничего и говорено не было!» Таким образом это предложение было предано забвению. Сенат определил избрать диктатором для назначения новых сенаторов старейшего из бывших прежде цензоров, какой только находился в живых; а для назначения диктатора положил пригласить консула К. Теренция. Он, оставив войска в Апулии, большими переходами поспешно прибыл в Рим и тут в первую же ночь, по принятому издавна обычаю, назначил М. Фабия Бутеона диктатором на основании сенатского декрета, без назначения к нему предводителя всадников.
23. Фабий, в сопровождении ликторов, вошел на ростры (подмостки, украшенные носами кораблей); он сказал: «что не одобряет и того, что в одно и тоже время назначены два диктатора, чего прежде никогда не было — ни того, что он назначен диктатором без предводителя всадников; ни того, что власть цензора вверена одному лицу и притом второй раз; ни того, наконец. что диктатору, избранному не для ведения воины, дана власть на 6 месяцев. Впрочем он, Фабий, постарается исправить недостатки этой меры, условленные временем, обстоятельствами и необходимостью. Из сената не удалит он никого из тех, которые выбраны туда цензорами К. Фламинием и Л. Эмилием. Он только велит составить из них список и прочитать: один гражданин не может быть судьею поступков и нравственности сенатора. На места же умерших изберет он так, чтобы оказать предпочтение должности перед должностью, но не человеку перед человеком.» По прочтении списка прежних сенаторов, Фабий вновь избрал на убылые места сначала тех, которые со времени цензоров Л. Эмилия и К. Фламиния занимали курульные должности, но в сенат приняты еще не были — в том порядке, в каком кто занимал должность. Вслед за ними поступили те, которые были эдилами, народными трибунами и квесторами и наконец те, которые хотя и не занимали этих должностей, но имели в доме отбитое ими неприятельское оружие или получили венок за гражданские доблести. Таким образом, среди громкого и единодушного одобрения граждан, избраны в сенат 170 членов. Тотчас Фабий сложил с себя должность и сошел с ростр частным человеком, приказав ликторам уйти. Он вмешался в толпу простых граждан, толковавших о своих собственных делах с умыслом продолжая время, чтобы граждане не ушли с форума его провожать домой. Впрочем усердие граждан от этого замедления не ослабело, и огромною толпою они проводили домой Фабия. На следующую ночь консул возвратился к войску; он не предупредил сенат о своем отъезде, опасаясь, как бы его не оставил он в городе по случаю наступавших выборов.
24. На другой день сенат, по предложению претора М. Помнопия, определил: написать диктатору, чтобы он, если только позволяют интересы государства, явился для замещения новыми старых консулов, в сопровождении предводителя всадников и претора М. Марцелла: сенат хотел от них самих знать положение общественных дел для того, чтобы принять те меры, которые будут им условлены. Все приглашенные приехали, оставив легатов командовать легионами. Диктатор в сенате о себе выразился вскользь и умеренно, а большую часть славы отнес к Ти. Семпронию Гракху, своему предводителю всадников. Потом он произвел выборы: консулами назначены Л. Постумий заочно в третий раз и Ти. Семпроний Гракх, в это время бывший вместе и предводителем всадников и курульным эдилем. Потом избраны преторами: М. Валерий Левин, Ап. Клавдии Пульхер, К. Фульвий Флакк и К. Муций Сцевола. Диктатор, по выборе новых сановников, возвратился к войску в Теан на зимние квартиры; а предводитель всадников остался в Риме; он должен был через несколько дней вступить в звание консула и потом потолковать с сенатом о наборе и укомплектовании войск на предстоявший год. Между тем как общее внимание обращено было на этот предмет, получено известие о новом бедствии, приготовленном судьбою в этот год, и без того обильный несчастьями; а именно: Л. Постумий, заочно назначенный консулом, погиб в Галлии сам со всем войском. Ему нужно было вести войско через огромный лес, который Галлы называют Литавою. По правую и левую сторону дороги, по которой надлежало идти Римскому войску, Галлы подрубили деревья так, что они стояли неподвижно, но достаточно было малейшего толчка, чтобы свалить их. У Постумия было два Римских легиона, да из союзников от берегов Верхнего моря вновь набранное вспомогательное войско, так что Постумий вошел в неприятельскую землю с 25 тысячами вооруженных воинов. Галлы заняли между тем опушку Леса, и как только Римское войско вошло в лес, то они повалили ближайшие к ним деревья; те, падая на другие, едва державшиеся, увлекали их за собою и скоро Римляне подавлены были кучами упавшего леса: все было смято — и люди и лошади; оружие было тут бесполезно; едва 10 человек ушли от общей гибели. Большая часть задавлены были падавшими бревнами и сучьями, а другие, в смятении страха от такого неожиданного случая не знавшие что делать, погибли под мечами Галлов, окружавших лес с оружием в руках. Немного было взято пленных; то были те из Римлян, которые прорвались было до мосту, но как неприятель предварительно его занял, то они и сделались его добычею. Постумий пал храбро сражаясь, чтобы не допустить себя взять в плен. Сняв одежду с консула, Бойи ее и голову консула, отрубленную от тела, с торжеством внесли в храм, считавшийся у них самим священным. Очистив внутренность головы по своему обычаю, Бойи череп консула обделали в золото и с тех пор он служил священным сосудом, из которого они на праздник делали возлияние богам. Он же служил чашею для питья как первосвященнику, так и другим жрецам храма. Добыча, полученная Галлами, была столь не значительна, сколько победа, ими одержанная, блистательна. Хотя большая часть коней погибла под упавшими деревьями, но за то прочее все найдено на месте побоища, так как бежать было невозможно и некуда.
25. Но получении известия об этом поражении, жители города Рима в продолжении многих дней находились в таком страхе, что даже позаперли все лавки, и город погрузился в мертвую тишину, какая только бывает среди ночи. Сенат поручил эдилам обойти город и велел отворить лавки, чтобы спять общий траур, тяготевший над городом. Ти: Семпроний в собрании Сената говорил речь, в которой утешал сенаторов, представляя им: «как тем, которые хладнокровно перенесли поражение при Каинах, не следует падать духом при менее значительных потерях. Были бы только, чего он и надеется, удачны на будущее время военные дела с Карфагенянами и Аннибалом; а войну с Галлами можно и отложить до другого времени безо всяких дурных последствий. Во власти богов и народа Римского отмстить со временем Галлам за их вероломство.» Сначала он сам изложил сколько именно пеших и конных воинов, как из граждан Римских, так и из союзников в армии диктатора. Потом Марцелл изложил состав своих войск. Хорошо следующие люди были спрошены о силах, которые находились с консулом К. Теренцием в Апулии, Не было средств сформировать довольно сильное консульское войско для ведения новой войны и потому, несмотря на то, что чувство праведного гнева повелевало отмщение, военные действия с Галлами отложены до другого времени. Бывшее у диктатора войско отдано консулу. Относительно воинов Марцелла положено: тех из них, которые бежали с поля сражения, отправить в Сицилию, где они и должны были находиться на службе, пока будет продолжаться война в Италии. Туда же велено отправить и из войска диктатора менее надежных воинов впрочем с выслугою только обыкновенного, положенного законом, срока службе. Два легиона, набранные в Риме, отданы другому консулу, который заступит место убитого Л. Постумия; а нового консула положено избрать тотчас же, как только это можно будет сделать без нарушения священных законов о гадании. Кроме того положено как можно скорее вызвать два легиона из Сицилии и тот консул, под начальством которого будут находиться городские легионы, должен был из Сицилийских взять столько воинов, сколько ему понадобится. Бывшему консулу К. Теренцию продолжена власть еще на год и из войска, оберегавшего Апулию, не убавлено ни одного солдата.
26. Пока в Италии происходили эти события и делались эти приготовления, война в Испании не слабела; но по это время счастие там лучше служило Римлянам. П. и Кн. Сципионы разделили между собою военные силы так, что Кней взял на свою часть сухопутные, а Публий флот. Главнокомандующий Карфагенян Аздрубал, не доверяя своим силам, ни сухопутным ни морским, держался в отдалении от неприятеля, стараясь найти защиту в самом расстоянии и в укрепленных местностях. Наконец, после многих и долгих просьб Аздрубала, Сенат Карфагенский прислал ему вспоможение, состоявшее из четырех тысяч пехоты и пятисот всадников. Тогда, ободрившись духом, Аздрубал придвинул свой лагерь к неприятельскому и отдал приказание готовить и снаряжать флот для защиты островов и морского прибрежья. Но среди самих приготовлений к тому, чтобы поставить все снова на военную ногу, Аздрубала неприятно поразила измена начальников корабельных. Они, получив строгий выговор за постыдное бегство с судов на Ибере, с того времени питали тайное недоброжелательство как к самому вождю, так и ко всему делу Карфагенян. Эти изменники произвели волнение в народе Карпезиев, и по их убеждению несколько городов этого народа отпали от Карфагенян; инсургенты даже взяли приступом один из городов, верных Карфагенянам. А потому Аздрубал должен был обратить против новых неприятелей силы, приготовленные против Римлян. Он вошел с войском в землю неприятелей и решился напасть на Гальбу, именитого вождя Карпезийцев, стоявшего со значительным войском у стен, недавно отнятого им у Карфагенян, города. Согласно принятому им намерению, Аздрубал отправил вперед легковооруженные войска, а часть пехоты послал по полям забирать в плен рассеянных неприятелей. И в неприятельском лагере сделалась тревога, а по полям жители или бежали или гибли от мечей Карфагенян. Впрочем скоро разными путями все неприятельские силы сосредоточились в лагере и тогда так быстро переменилось в них расположение духа, что не только смело стали они защищать укрепления, но и сами перешли к наступательным действиям. Они быстро бросились из лагеря толпами в припрыжку по, свойственному их народу, обыкновению. Такая неожиданная смелость поразила ужасом Карфагенян, еще недавно бывших зачинщиками. Аздрубал увел войско на крутой холм, защищенный кроме того рекою и призвал туда же легковооруженные войско и конницу, отправленные было для грабежа. Не довольствуясь природною крепостью занятой им позиции, Аздрубал обвел лагерь валом. При таком взаимном страхе враждующих сторон все-таки были некоторые схватки: в них Нумидский всадник уступал Испанскому и Маврский стрелок не мог с успехом бороться с воином, вооруженным цетрою, столь же как он поворотливым, но более смелым и храбрым.
27. Тщетны были попытки инсургентов выманить Карфагенян из лагеря на бой; сделать же приступ было делом нелегким. Тогда они взяли силою город Аскую, где Аздрубал сложил, но вступлении в неприятельскую область, весь свой запас хлеба и других военных припасов, и овладели всею его окрестностью. С того времени никакая власть ни в поле, ни в лагере не могла более их обуздать. Аздрубал понял, что вслед за успехом неминуемо последует и ослабление строгого порядка; а потому, предупредив воинов, что они будут иметь дело с беспорядочными толпами неприятеля, оставившими свои знамена, Аздрубал спустился с холма и повел свои войска в боевом порядке к неприятельскому лагерю. Второпях прибежали туда караульные и распространили смятение в лагере, где раздались крики: к оружию. Схватив оружие, воины нестройными толпами бросились в сражение, не дожидаясь ничьих ни приказаний, ни распоряжений. Одни уже вступили в бой, между тем как другие только подходили к месту боя, а третьи и из лагеря еще не выходили. Сначала смелость их даже произвела робость в Карфагенянах; но малочисленность не позволяла сделать дружного нападения и потому, отбитые на всех пунктах, Карпезийцы сбились в кучу, чтобы лучше защититься. Тесно сжались они друг к другу до того, что даже действовать свободно оружием не могли. Окруженные неприятелем, Карпезийцы были в продолжении большой частя дня его готовою жертвою. Весьма немногие успели пробиться сквозь неприятельские ряды и уйти в леса и в горы. Под влиянием ужаса, неприятель оставил лагерь, и на другой день все племя изъявило покорность. Впрочем не долго продолжалось это положение. Вскоре Аздрубал получил из Карфагена приказание: как можно скорее войско, состоявшее под его начальством, вести в Италию к Аннибалу. Как только известие это распространилось между народами Испании, то они почти все обратились к Римлянам. Аздрубал тотчас написал в Карфаген письмо, в котором излагал, какое пагубное влияние произвела одна молва о его удалении: «Стоить только мне — писал он — выступить в поход, то я еще не успею перейти Ибра, а уже вся Испания будет во власти Римлян. Не говоря уже о том, что нет ни вождя, ни войска, которые могли бы заменить меня и мое войско, полководцы Римские таковы, что и с равными силами трудно с ними бороться. А потому, если только Сенат Карфагенский сколько-нибудь дорожит Испанией, то пусть пришлет мне преемника с сильным войском: он может быть уверен, что, и в случае самого счастливого хода дел, ему слишком много будет дела в Испании.»
28. Письмо Аздрубала произвело было сначала сильное впечатление на Сенат Карфагенский; но как главною его заботою были Итальянские дела, то распоряжение относительно Аздрубала и его войска осталось без перемены. А в Испанию, для удержания ее в повиновении, отправлен Гимилькон с порядочным войском и увеличенными морскими силами. Гимилькон, высадившись на берег в Испании, стал лагерем, суда вытащил на берег и обнес их окопами; а сам с отборными всадниками сколько мог поспешнее, отправился к Аздрубалу, к которому и прибыл с величайшею осторожностью по землям народов, уже или открыто враждебных или сомнительной верности. Он передал Аздрубалу декреты и распоряжения сената, а сам от него научился, как должно вести войну в Испании, и потом возвратился в свой лагерь. Быстрота его движений составляла первое условие его безопасности: везде он исчезал уже, прежде чем неприятели успевали привести свои замыслы в действие. Аздрубал, прежде чем выступать в поход, приказал всем подвластным народам выставить денежное пособие. Он знал, что и Аннибал не раз деньгами покупал право перехода; на помощь Галлов можно было также рассчитывать, только имея деньги в руках. Отправься Аннибал без денег в такой дальний путь, то вряд ли бы он достиг Альпов. Собрав поспешно деньги, Аздрубал спустился к Ибру. Когда Римляне узнали и о декретах Карфагенского сената и о походе Аздрубала, то оба их вождя, оставив все прочие дела, решились, соединив войска, идти против Аздрубала и преградить ему путь. Справедливо полагали они, что если и Аннибалу с трудом сопротивляется Италия, то с присоединением к нему Аздрубала и Испанского войска, падение Рима будет неизбежно. Озабоченные этою мыслью, Римские вожди стягивают войска к Ибру. Перешед реку, они долго обдумывали, расположиться ли лагерем против лагеря Аздрубала или удовольствоваться нападением на союзников Карфагенян, и тем самим замедлить движение Аздрубала. Наконец они решились всеми силами атаковать город, по богатству первый из городов этой страны, от реки получивший название Иберы. Услыхав об этом, Аздрубал, вместо того, чтобы идти на помощь союзникам, сам двинулся к городу, недавно только отдавшемуся Римлянам и стал к нему приступать. Тогда Римляне оставили начатую осаду и обратились против самого Аздрубала.
29. В продолжении несколько дней об враждующие стороны стояли в лагерях в пяти милях один от другого; были легкие стычки, но до решительного боя не доходило. Наконец в один день, как бы по взаимному соглашению, с обеих сторон дан знак к битве и оба войска сошли в равнину. Римское войско стояло тремя массами: часть легкой пехоты поставлена была в первых рядах войска находившегося впереди знамен, а часть принята внутрь стоявшей позади Римской пехоты; конница стояла по бокам. У Аздрубала центр составляли Испанцы; по флангам — на правом Карфагеняне, а на левом Африканцы и вспомогательное наемное войско. Нумидские всадники находились при Карфагенской пехоте, а прочие при Африканской. Впрочем не все Нумиды находились на правом крыле; но те, которые, как настоящие волтижеры, вступили в дело с двумя лошадьми, из которых одну держали в поводу, потом в самом жару битвы они перескакивали с усталой лошади на свежую. Так были ловки и всадники, и так хорошо обучены лошади! Таким образом оба войска расположены были в боевом порядке; одни и те же надежды воодушевляли вождей обеих сторон: и численность, и самый род войск и там и здесь были почти одинаковы. Но весьма различен был дух воинов с той, и с другой стороны. Что касается Римлян, то хотя приходилось им сражаться и вдали от отечества, но вожди их вселили в них убеждение, что они будут сражаться за Италию и город Рим. А потому Римские воины, зная, что от участи сражения зависит их возвращение на родину, решились или победить или умереть. Менее было упорства в другом войске: оно состояло по большой части из Испанцев и предпочитало лучше потерпеть поражение на родине тому, чтобы одерживать победы вдали от неё. А потому, едва только с обеих сторон брошены были дротики, как центр Карфагенской армии, состоявший из Испанцев, не выдержал натиска Римлян и обратил тыл; тем не менее по флангам бой продолжался с большим упорством: с одной стороны Карфагеняне, с другой Африканцы сильно теснят Римлян, которым пришлось отбиваться с двух сторон, но так как Римские силы всею массою сосредоточились в центре, то их было слишком достаточно, чтобы раздвинуть флаги неприятельские и не дать им сомкнуться. Таким образом бой был в двух местах; но там и там Римляне, одолев еще прежде центр неприятельской армии, имели перевес численностью и силами, а потому без труда одержали решительный успех. Велика была потеря неприятелей, да немного бы их и осталось вовсе, если бы Испанцы, при первом натиске Римлян, не рассеялись в беспорядочном бегстве. Конница почти не участвовала в деле. Мавры и Нумиды, видя расстройство центра, тотчас пустились бежать и обнажили даже фланги пехоты, угнав слонов. Аздрубал оставался в деле да самого конца и ушел из побоища в сопровождении немногих воинов. Римляне взяли и разграбили лагерь неприятельской. Последствием этого сражения было то, что и те народы Испании, которые дотоле колебались, присоединились окончательно к Римлянам. Аздрубалу не только не было надежды перейти в Италию, но даже его безопасность в Испании не была обеспечена. Когда письма Сципионов принесли это известие в Рим, то там радовались не столько победе, сколько тому, что Аздрубала лишили возможности перейти в Италию.
30. Между тем, как это происходило в Испании, в земле Бруттиев город Петелия должен был покориться Гимилькону. префекту Аннибала, после осады, продолжавшейся несколько месяцев. Много крови и потерь стоила Карфагенянам эта победа; осажденные уступили наконец не силе, но терзаниям голода. Не только поели они хлеб в зерне всякого рода, какой только у них был и мясо всех животных, какие только у ни были, но и питались кожею с обуви, травою, кореньями, корою понежнее и листьями кустарников. Осажденные уступили врагу не прежде, как уже потеряв силы стоять на стенах и держать оружие. Взяв Петелию, Карфагенский вождь повел войска к Козенции; город этот оказал менее сопротивления и через несколько дней покорился. Почти в то же время войско Бруттиев осадило Кротону, Греческий город, некогда славный и богатством жителей и силою, но в то время уже, вследствие многих потерь, находившийся в упадке и заключавший в себе не более 20,000 жителей всякого возраста. Не трудно было Бруттиям овладеть городом, в котором недоставало защитников для стен. Уцелела впрочем крепость, куда, пользуясь замешательством, последовавшим за взятием города, ушли из среды побоища некоторые из его жителей. Локрийцы, где аристократия изменила простому народу, перешли также на сторону Бруттиев и Карфагенян. Изо всех народов этой страны одни Регийцы оставались верны Римлянам, и до конца войны сохранили свою независимость. И Сицилия не осталась чужда этого волнения умов; измена вкралась даже в самый дом Гиерона. Старший сын его — Гелон, презирая уже одряхлевшего отца и считая дело Римлян, вследствие Каннского поражения, потерянным, перешел на сторону Карфагенян. Большие беспорядки произвел бы он в Сицилии, но смерть до того внезапная и пришедшаяся кстати, что самого отца считали не чуждым её, застала его в самих приготовлениях к войне, когда он вооружал народ и приглашал союзников. Таковы были события войны этого года столь разнообразные: в Италии, в Африке, в Сицилии и в Испании. В конце года К. Фабий Максим потребовал от сената, чтобы он распорядился освящением храма Венеры Эрицинской, воздвигнутого но обету его Фабия, когда он был диктатором. Сенат определил, чтобы консул Ти: Семпроний, как только вступит в должность, предложил народу назначить К. Фабия священным сановником для освящения этого храма. В честь умершего М. Эмилия Лепида, бывшего два раза консулом и авгуром, три его сына Луций, Марк и Квинт сделали погребальные игры, продолжавшиеся три дня и, в продолжении трех дней, двадцать две пары гладиаторов не сходили с форума. Курульные эдили — К. Латорий и Ти: Семпроний Гракх, вновь избранный консул (он, бывши эдилем, назначен был вместе с тем предводителем всадников) дали Римские игры, продолжавшиеся три дня. Три раза праздновались плебейские игры эдилей М. Аврелия Котты и М. Клавдия Марцелла. По окончании третьего года второй Пунической войны, в Мартовские Иды, вновь избранный консул Ти: Семпроний вступил в должность. Из Преторов судопроизводство над гражданами в Рим досталось К. Фульвию Флакку, который прежде был два раза консулом и два раза цензором, а над иностранцами М. Валерию Лэвину. Ап. Клавдию Пульхеру досталась Сицилия, а К. Муцию Сцеволе Сардиния. М. Марцелла народ оставил своим определением в должности консула за то, что он, один изо всех полководцев Римских в Италии, с успехом сражался против неприятеля.
31. Сенат в первое же заседание, по предложению консула, положил: из назначенного на нынешний год двойного налога тотчас собрать половину, и из этих денег выдать жалованье всем воинам кроме тех, которые были под Каннами. Относительно армий сенат распорядился так: двум городским легионам консул Ти: Семпроний назначил к известному дню собраться в Калес; оттуда эти легионы должны была идти в Клавдиев лагерь, находившийся повыше Суессулы. Находившиеся же там легионы (состоявшие по преимуществу из воинов, участвовавших в Каннском сражении) должны были, под начальством претора Ап. Клавдия Пульхра, идти в Спцплию; а те, которые находились в Сицилии, должны были возвратиться в Рим. К войску, которому назначено к известному дню явиться в Калес, послан М. Клавдий Марцелл, и ему поручено городские легионы отвести в Клавдиев лагерь. Принять прежнее войско и отвести его в Сицилию — Ап. Клавдий поручил легату Т. Метилию Кротону. Сначала граждане терпеливо и в молчании дожидались, чтобы консул произвел выборы для назначения ему товарища; но когда они увидали, что Марцелл, которого они, за его прекрасные действия в бытность претором, весьма хотели иметь консулом, отправлен из Рима как бы нарочно; то в сенате сделался ропот. Консул тогда сказал: «почтенные сенаторы! Пользы отечества требовали и того, чтобы М. Клавдий отправился в Кампанию для смены войск и того, чтобы выборы отложены были до возвращения его, когда он исполнит данное ему поручение. Тогда будете иметь вы беспрепятственно консула, которого вы желаете и который весьма нужен отечеству при теперешних его обстоятельствах.» Таким образом до возвращения Марцелла не было речи о выборах. Между тем выбраны в священные дуумвиры: К. Фабий Максим и Т. Отацилий Красс для освящения храмов: Отацилий — Мудрости, а Фабий — Венеры Эрицинской; и тот и другой находятся в Капитолие и отделены только рвом. Относительно трехсот Кампанских всадников, прибывших в Рим из Сицилии, где они выслужили верно свой срок службы, предложено собранию и им принято — даровать им права Римского гражданства. Предоставлено им право остаться и в числе граждан прежнего их отечества — Кум, которыми они были прежде чем Кампанцы передались Карфагенянам. Народное собрание было побуждено к такому решению главное и тем обстоятельством, что эти Кампанские всадники сами, по собственному признанию, не знали куда пристать, к какому классу людей: старое отечество они оставили, а новое еще их не приняло. По возвращении Марцелла назначены выборы для замещения одной консульской вакансии оставшейся после смерти Л. Постумия. Огромным большинством избран в консулы Марцелл и он должен был тотчас вступить в должность. Загремел гром когда Марцелл принимал на себя консульство и потому авгуры объявили, что выбор консула по-видимому неправеден; а патриции везде рассказывали, что богам неугодно того, чтобы оба консула были из плебеев (дотоле еще первый случай), Вместо Марцелла, сложившего с себя должность, избран К. Фабий Максим в третий раз. В этом году море казалось в огне; у Синуессы бык произвел на свет жеребейка; в Ланувие, в храме Юноны Спасительницы, на изображениях её выступал кровавой пот; а около храма упал каменный дождь. По случаю его было совершено по принятому обыкновению богослужение в продолжении 9 дней; да и относительно прочих чудесных явлений тщательно пополнены искупительные обряды.
32. Консулы поделили между собою войска: Фабию досталось то, которым начальствовал диктатор М. Юний; Семпронию — составленное из рабов, изъявивших желание служить за свободу, и из 25. 000 человек союзного войска. Претору М. Валерию назначены легионы, которые должны были возвратиться из Сицилии. Проконсул М. Клавдий послан к тому войску, которое стояло перед Нолою повыше Суессулы. В Сицилию и в Сардинию отправлены преторы. Консулы объявили, чтобы сенаторы и все те, которые имеют право вместе с ними подавать голоса, по их консулов приглашению, собирались у Капенских ворот. Преторы, избранные для судопроизводства, поместили свои трибуналы близ общественных рыбных ловель, туда приказали они являться свидетелям и, в продолжении этого года, там было разбирательство судебных дел. — Между тем в Карфагене приготовился к отплытию в Италию брат Аннибала Магон с десятью тысячами пехоты, полутора тысячею всадников, двадцатью слонами и тысячею талантов серебра с флотом из шестидесяти длинных судов. Как вдруг пришло известие о поражении Аздрубала в Испании и о том, что почти все народы этой страны перешли на сторону Римлян. Многие из Карфагенских сенаторов были того мнения, что Магона, с приготовленным войском и флотом, нужно послать в Испанию вместо Италии. Вдруг возникла надежда — отнять у Римлян Сардинию. — (Немногочисленно находящееся там войско Римское; прежний опытный и хорошо знакомый с провинциею претор, А. Корнелий, отозван в Рим, а заступивший его место еще не прибыл. Надоело наконец Сардинцам долговременное владычество Римлян; притом, в прошлом году, испытали они много жестокостей и притеснений; отягчены были они большими денежными поборами и несправедливым сбором хлеба. Недостает только случая и возможности изменить Римлянам.» Такова была сущность тайного посольства, Сардинскою аристократиею присланного в Карфаген. Главным зачинщиком этого заговора был Гампсикора, а он занимал между соотечественниками первое место и по влиянию на них и по богатству. — Одно известие сильно огорчило сенат Карфагенский, но другое обрадовало. Он положил Магона с находившимся у него флотом и войском отправить в Испанию; а в Сардинию послать Аздрубала, дав ему такие же силы, какие находились у Магона. В Риме консулы, окончив все предварительные занятия, готовились к военным действиям. Ти: Семпроний назначил воинам день, в который они должны были явиться в Синуессу. К. Фабий, посоветовавшись прежде с Сенатом, отдал приказание, чтобы к первым июньском Календам весь хлеб, находившийся в поле, был свезен в укрепленные города. «Кто ослушается — пригрозил Фабий — того нивы будут опустошены, рабы проданы с молотка, а усадьба предана огню.» Даже преторы, назначенные для судопроизводства, не были освобождены от занятия войною. Сенат велел претору Валерию идти в Апулию — принять от Теренция войско и, по прибытии легионов из Сицилии, ими защищать ту страну, а бывшее у Теренция отослать туда с кем-нибудь из легатов. П. Валерию даны 25 судов для оберегания приморья между Брундузием и Тарентом. Такое же число судов дано претору города Рима К. Фульвию для защиты близлежащих берегов. Исправляющему должность консула К. Теренцию поручено в Пиценской области произвести набор солдат и, с составленным таким образом войском, защищать те края. Т. Отацилий Красс, по исполнении возложенного на него поручения относительно освящения храма Мудрости в Капитолие, отправлен в Сицилию для принятия там начальства над флотом.
33. Все народы и цари со вниманием следили за борьбою двух сильнейших народов мира. Особенно интересовался ею царь Македонии Филипп, вследствие близкого соседства с Италией, отделенною от него одним проливом. Когда он только узнал, что Аннибал перешел Альпы, то с удовольствием услыхал он о войне, загоревшейся между Римлянами и Карфагенянами; но он, не зная сил обеих сторон, еще колебался, которой пожелать победу. Между тем, уже в третьей битве победа благоприятствовала Карфагенянам, а потому Филипп также склонился на ту сторону, куда и счастие, и отправил послов к Аннибалу. Они старались как можно далее держаться от пристаней Брундузийской и Тарентинской, где стояли сторожевые суда Римлян, и вышли на берег у храма Юноны Лацинской. Оттуда они через Апулию отправились в Капую, по дорогою попали в средину неприятельских разъездов, и были отведены к претору Римскому, М. Валерию Левину, стоявшему лагерем около Луцерии. Здесь Ксенофан, старший посол, смело солгал перед претором, будто его послал царь Филипп для заключения дружественного союза с народом Римским и что вследствие этого имеет он от царя поручения к сенату и народу Римскому. Претор весьма обрадовался, что при измене прежних союзников нашелся новый и столь знаменитый, обласкал послов, и врагов принял за дорогих гостей. Он дал им проводников, тщательно и подробно указал им дорогу и все места, как запятые Римскими войсками, так и находившийся во власти Карфагенян. Ксснофан благополучно пробрался через Римские посты по Кампании; а оттуда прямо отправился в лагерь Аннибала, и заключил с ним дружественный союз на следующих условиях: «Царь Филипп со всеми морскими силами, какие только может собрать, (он мог, как полагали, выставить до 200 судов) должен двинуться к Италии и опустошать ее берега. Он должен всеми силами сражаться с Римлянами на суше и на море. По окончании воины, Италия вся, вместе с Римом, достанется Карфагенянам и всю добычу военную Филипп уступает Аннибалу. Когда Италия будет завоевана, то Аннибал перейдет в Грецию и будет весть для Филиппа войну со всеми народами, с кем он пожелает, и все, прилежащие к владениям Филиппа в Македонии, земли, как на материке, так и на островах, должны принадлежать ему Филиппу.»
34. Таковы были условия, на которых заключен союзный договор между вождем Карфагенским и послами царя Македонского. С ними вместе отправлены для приведения царя Филиппа к присяге послы: Гисгон, Бостар и Магон; они благополучно достигли пристани у храма Юноны Лацинской, где у них спрятано было судно. Они сели на него и уже были в открытом море, как их увидали с судов флотилии Римской, оберегавшей берега Калабрии. П. Валерий Флакк послал тотчас легкие суда в погоню; сначала было Македоняне пытались уйти; но видя, что неприятель их нагоняет, они сдались Римлянам и приведены к префекту их флота. Когда тот спросил послов Македонских: «кто они такие, откуда идут, куда и за каким делом?» — то Ксенофан, которому уже раз удалась ложь, попытался еще к ней прибегнуть: «мы — говорил он — отправлены были царем Филиппом в Рим, но могли только безопасно дойти до лагеря М. Валерия; а через Кампанию, занятую неприятельскими войсками, не могли проехать.» Но послам Аннибала изменила сначала их наружность и манера жителей юга; а когда стали с ними говорить, то самое произношение. Тогда употреблены были меры подкупа и строгости с людьми, сопровождавшими послов, и, вследствие их показаний, найдены письма Аннибала к царю Филиппу и договор, заключенный его послами с Карфагенским вождем. Когда все это было узнано хорошенько, то признано за лучшее захваченных в плен послов со свитою отправить как можно скорее в Рим к сенату или к консулам. Для этого назначены пять судов, самых легких на ходу, а начальником сделан Л. Валерий Антиас; ему приказано, чтобы он послов посадил на суда каждого порознь и поставил к ним стражу, а вместе строго наблюдал, чтобы они не имели друг с другом никаких ни совещаний, ни разговоров.
В это время в Риме, прибывший из Сардинии, бывший там претором, А. Корнелий Маммула, донес сенату, что дела в этой провинции в плохом положении и что умы тамошних жителей настроены к возмущению и войне; что К. Муций, назначенный ему Корнелию в преемники, немедленно по прибытии, захворал вследствие суровости климата и дурного качества вод; что хотя болезнь его неопасна, но надолго лишает его возможности лично командовать войском и что наконец Римского войска в Сардинии находится довольно для оберегания её в спокойное время, но на случай воины, по-видимому неизбежной, его там весьма мало. Сенат постановил декретом: «К. Фульвию Флакку набрать пять тысяч пехоты и 400 всадников и этот легион тотчас отправить в Сардинию, поручив власть над ним впредь до выздоровления Муция, кому он, Флакк, заблагорассудит. Флакк избрал для этого дела Т. Манлия Торквата, который два раза был консулом и цензором, и в бытность свою консулом покорил Сардинцев.
В это же почти время Карфагеняне отправили под начальством Аздрубала, по прозванию Лысого, флот в Сардинию. Он в море вытерпел страшную бурю и брошен ее к Балеарским островам. Здесь суда Карфагенские были введены в гавань для починки, так как они не только потерпели большие повреждения в такелаже, но и самые их бока были расшатаны; на эту починку не мало времени было потрачено.
35. В Италии военные действия шли вяло после Каннского сражения: Римляне ослабели силами вследствие потерь, а Карфагеняне изнежились вследствие роскоши. Тут Кампанцы задумали было, ограничиваясь своими силами, завладеть городом Кумами. Сначала попробовали было они склонить жителей убеждениями изменить делу Римлян; но как это не удалось, то Кампанцы вздумали прибегнуть к хитрости. Все жители Кампании участвовало в общем ежегодном жертвоприношении у Гам. Кампанцы сообщили Куманцам, что туда явится весь сенат Кампанский и просили их прислать и их сенаторов для общего совещания о том, как бы всему их народу иметь одних и тех же друзей и врагов; что, для безопасности как со стороны Римлян, так и Карфагенян, будет стоять вооруженный отряд. Куманцы подозревали коварный умысел, но, имея намерение отплатить тою же монетою, согласились на предложение Кампанцев. Между тем консул Римский Ти: Семпроний, осмотрев войско в Синуессе, куда он назначил ему собраться, перешел с ним через реку Вултурн и стал лагерем около Литерна. Здесь стоянка была спокойная и потому Семпроний, чтобы не оставлять воинов в праздности, занимал их воинскими упражнениями, заставлял новобранцев (а из них, преимущественно же из рабов, записавшихся добровольно в военную службу, состояла большая часть его войска) часто делать поспешные и длинные переходы, приучал их стройно следовать за знаменами. и уметь в самом жару боя беречь строй. Но главною заботою вождя было поддержать в войске доброе согласие и единодушие; а потому он легатам и трибунам строго приказал: «чтобы никто не смел сеять раздор между воинами, упрекая кого-либо из них в прежнем звании; старый воин должен во всем равняться с новобранцем и свободный не должен гордиться перед отпущенным на волю рабом. Все те, кому, вместе с оружием, сенат и народ Римский вверили судьбу отечества, все те достаточно честны и благородны. Если судьба заставила принять подобные меры, то по её же воле они навсегда останутся неизменны.» Как тщательно вселял вождь в воинов эти убеждения, так усердно они их усваивали, и скоро такое единодушие господствовало в войске, что почти совершенно изгладилось даже из памяти воинов, какого кто из них был происхождения. Между тем как Гракх обучал свое войско, Куманцы дали ему знать: какого рода было у них посольство от Кампанцев и что они сами на него отвечали; через три дня будет праздник, в котором примет участие не только весь сенат Кампанский, но и весь народ и все войско Кампанцев. Гракх приказал Кумнцам с полей все свезти в город и оставаться внутри его стен; а сам, накануне того дня, когда у Кампанцев назначено было жертвоприношение, подвинул лагерь к городу Кумам, от которого Гамы только в 3 милях. Кампанцы с умыслом явились на праздник в большом числе; а по близости стал лагерем, сколько возможно секретнее, Марий Альфий Медикстутик (то был верховный сановник Кампанцев), с 14 тысячами воинов. Впрочем, он более обратил свое внимание на приготовления к жертвоприношению и замышляемой воинской хитрости, чем на то, чтобы укрепить лагерь или заняться другими военными делами. Жертвоприношения у Гам продолжались 3 дня; праздник совершался главное ночью, но так, чтобы к 12 часам её он оканчивался. Гракх счел это время лучшим для приведения в успех своего замысла; расставив стражу у ворот, чтобы никто не мог о его намерениях предупредить неприятеля, Гракх велел воинам до 10 часу дня отдыхать и подкрепить сном силы тела так, чтобы они с наступлением сумерек готовы были к выступлению; в первую же стражу ночи Гракх подал сигнал похода; в глубокой тишине вел он войско и пришел к Гамам в полночь. Лагерь Кампанский, после праздничного пиршества, был совершенно беззащитен, и Римское войско вошло в него в одно и то же время во все ворота разом: одни из неприятельских воинов гибли во сне, другие пали безоружные, возвращаясь от места жертвоприношении. В этом ночном побоище погибло Кампанцев более двух тысяч, и в том числе пал вождь их Марии Альфий; военных значков досталось в руки Римлян тридцать четыре.
36. Таким образом Гракх овладел неприятельским лагерем; эта победа стоила ему менее 100 человек воинов. Потом он поспешно отступил в Кумы, опасаясь Аннибала, стоявшего лагерем повыше Капуи на Тифатских высотах. То, чего опасался с благоразумною предусмотрительностью Гракх, и случилось. Как только пришло в Капую известие о поражении Кампанцев, то Аннибал поспешно выступил к Гамам; он полагал, что воины Гракха, но большей части новобранцы и рабы, отуманенные чадом успеха, останутся на месте победы, собирая добычу и обирая мертвые тела. Быстро двинулся Аннибал мимо Капуи; ему на встречу попадались Кампанцы, которым удалось у идти из побоища. Аннибал дал им конвой из воинов и велел отвести их в Капую, а тех, которые были ранены, отвести туда на телегах. У Гам Аннибал застал лагерь уже оставленный неприятелем, свежие следы бывшего побоища и везде валявшиеся тела убитых союзников. Некоторые из приближенных Аннибала советовали ему прямо вести войско к Кумам и попытаться взять этот город силою. Мысль эта улыбалась самому Аннибалу: не удалось ему овладеть Неаполем, а, взяв Кумы, он имел бы в своей власти город на море; но так как, по случаю поспешности выступления в поход, воины с собою ничего не взяли, кроме одного оружия, то Аннибал и должен был возвратиться в свой Тифатский лагерь. Тут, уступая усильным просьбам Кампанцев, Аннибал на следующий же день выступил опять к Кумам, забрав с собою все, что нужно было для приступа к городу. Опустошив Куманские поля, Аннибал расположился лагерем в одной миле от города. Гракх находился в нем, не слишком полагаясь на свои силы, но уступая чувству стыда — оставить в такой крайности союзников, возложивших всю надежду на него и на народ Римский. Другой консул Фабий, стоявший лагерем у Калеса, не решался со своим войском перейти Вултурн. Он сначала повторял гадания; потом, вследствие известия о многих чудесных явлениях, он приносил о них искупительные жертвы, которые впрочем, по словам жрецов, не совсем милостиво были приняты богами.
37. Вот что задерживало Фабия; а между тем Семпроний находился в осаде. Неприятель уже начал осадные работы: он устроил против стен города громадную башню; но консул Римский воздвиг на самих стенах города другую еще по выше; основанием ее служила стена, сама по себе довольно высокая и крепкая, притом же она укреплена была твердыми подпорками. С этой башни осажденные защищали город и стены; сначала бросали они в них камни, колья и разные метательные снаряды. Но когда башня осаждающих все приближалась к городу и уже почти касалась его стен, то осажденные, бросив в нее множество зажженных факелов, подожгли ее в одну минуту. Испуганные пожаром, неприятельские воины, находившиеся на башне, бросились с неё поспешно; в то же время осажденные сделали вылазку из обоих ворот городских, обратили в бегство неприятельские посты и гнали их до лагеря. В этот день можно было подумать, что не Карфагеняне нападают на город, а что они сами предмет атаки. Карфагеняне в этом деле потеряли убитыми до 1300 человек, а 59 человек взято в плен; то были воины, захваченные врасплох около стен и башни, так как менее всего ожидали они вылазки со стороны осажденных. Прежде чем Карфагеняне успели опомниться от поразившего их ужаса, Гракх велел играть отбой и удалился со своими воинами внутрь городских стен. На другой день Аннибал, полагая, что консул, обнадеженный успехом, решится принять сражение в открытом поле, вышел из лагеря и стал в боевом порядке между городом и лагерем. Но никто из осажденных не оставлял своего поста, довольствуясь обережением стен и не решаясь на необдуманную смелость; тогда Аннибал, видя неуспех своих ожиданий, без успеха возвратился в лагерь на Тифатские высоты. В тот самый день, когда Кумы освободились от осады, в земле Луканцев, у Грумета, Ти: Семпроний, по прозванию Долгой, имел счастливое дело с Карфагенским вождем Ганноном; до 2.000 неприятелей пало в бою и 41 военный значок достался Римлянам, тогда как они потеряли только 280 воинов, Выгнанный из земли Луканцев, Ганнон удалился назад в землю Бруттиев. Три города Гирпинских, изменивших народу Римскому: Верцеллин, Весцеллий и Сицилин, были взяты силою претором М. Валерием; виновники измены казнены смертью. Более тысячи пленных продано в рабство с молотка; прочая добыча отдана воинам, а войско Римское отведено в Луцерию.
38. Между тем как вышеописанные события происходили в земле Луканцев и Гирпинов, пять судов, которые везли в Рим взятых в плен послов Македонских и Карфагенских, плыли вдоль берегов Италии, которых они обогнули большую часть по дорог из Верхнего моря в Нижнее. Когда они проходили мимо Кум, то Гракх, не зная чьи это суда свои или чужие, послал им на встречу несколько кораблей. Из расспросов людей, находившихся на судах, узнали, что консул находится в Кумах, а потому они вышли в гавань, пленных привели к консулу и вручили ему письма. Консул, прочитав письма Филиппа и Аннибала, запечатал их своею печатью и отправил с нарочным сухим путем к Сенату Римскому; а послов приказал отвезти на судах. Почти в одно и то же время получены были в Риме депеши консула и привезены были пленные послы. Когда допросы подтвердили то, что уже найдено было на письме, то сенат Римский сначала был весьма озабочен тем, что к войне с Карфагенянами, которая и то едва были под силу, присоединялась новая, и весьма опасная, война с Македонянами. Впрочем, сенаторы не только не упали духом, но даже только о том и помышляли, как бы перенести войну в земли неприятеля и тем отвратить опасность, угрожающую Италии. Вследствие этого, сенат распорядился: пленных послов держать в оковах; людей, находившихся у них в свите, продать в рабство с молотка; к 25 судам, находившимся под начальством префекта П. Валерия Флакка, прибавить еще 25, которых приготовлением немедленно заняться. Когда они были совсем готовы, то к ним присоединяли еще те пять судов, на которых привезли взятых в плен послов и вся флотилия, состоявшая таким образом из 30 судов, отплыла из Остии в Тарент. П. Валерию сенат отдал приказание посадить на суда бывших воинов Варрона, находившихся в Таренте под начальством легата Л. Апустия, и с флотом из 50 судов не только защищать берега Италии, но и принять меры как бы перенести войну в Македонию. Буде намерения Филиппа все те же, которые высказаны на письме и известны по показанию послов, то пусть он уведомит об этом письмом претора М. Валерия, а тот, вверив войско легату Л. Апустию, пусть отправится в Тарент к флоту. И как можно скорее переправится в Македонию. Главною целью его действий пусть будет задержать Филиппа в его владениях. Деньги на устройство этого флота и ведение войны с Македонянами ассигнованы те, которые были отправлены в Сицилию Ап. Клавдию для возвращения царю Гиерону, а теперь они отвезены в Тарент — легатом Апустием. Тогда же Гиерон прислал Римлянам двести тысяч мер пшеницы и сто тысяч мер ржи.
39. Между тем как Римляне занимались этими приготовлениями и делами, одно из судов, захваченных вместе с послами и отправленных в Рим, ушло с дороги к царю Филиппу: только тут узнал он, что его послы со всеми документами сделались добычею неприятеля. А потому Филипп был в совершенном неведении того, на каких условиях послы его заключили союзный договор с Аннибалом, и какого рода поручения послы его должны были ему передать, вследствие этого царь Филипп отправил новое посольство к Аннибалу о том же, о чем и первое. Оно состояло из Гераклита, по прозванию Скотина, Критона Бароцейского и Созитея Магнеса; успешно они исполнили предмет посольства. Но лето таким образом прошло прежде, чем царь успел осуществить на деле какой-либо из своих замыслов: так взятие в плен одного неприятельского судна надолго отсрочило, неизбежно угрожавшую Римлянам, войну.
Фабий умилостивил наконец богов искупительными по поводу чудесных явлений жертвами и перешел реку Вултурн; таким образом оба консула вели военные действия около Капуи. Фабий открытою силою взял города — Компультерию, Требулу и Сатикулу, которые передались было Карфагенянам; в этих городах захвачены в плен большие гарнизоны Аннибала и Кампанцев. В Ноле, как и в предшествующем году, сенат держал сторону Римлян, а чернь была расположена к Аннибалу: то и дело она составляла заговоры избить аристократию и предать город Карфагенянам. В предупреждение этих замыслов Фабий стал с войском между Капуею и лагерем Аннибала, находившимся на Тифатских высотах, повыше Суессулы в Клавдиевом лагере. Оттуда он послал в Нолу оберегать этот город пропретора М. Марцелла с теми войсками, которые находилось у него Марцелла под начальством.
40. В Сардинии претор Т. Манлий начал устраивать дела, прошедшие было в совершенное запущение по случаю тяжкой болезни претора К. Муция. Манлий в Каралесе вытащил свои суда на берег, вооружил самих матросов для ведения воины на сухом пути и, присоединив эти новые силы к тем, которые принял от претора, составил таким образом войско из 22 тысяч пехоты и 1200 всадников. С этими пешими и конными войсками Т. Маилий двинулся в землю неприятелей и стал лагерем близ лагеря Гампсикоры. Сам Гампсикора тогда был в отлучке: он отправился к Пеллитским Сардам вооружать их молодежь, чтобы ею умножить свои силы. В неприятельском лагере, в отсутствие Гампсикоры командовал Гиост, сын его, пылкий молодой человек; он необдуманно вступил с Римлянами в сражение, в котором и разбит на голову. До трех тысяч Сардинцев пало в этом сражении, и 800 человек живых взято в плен. Прочее войско сначала разбежалось бегством по лесам и полям; потом, услыхав, что самый вождь его ушел в Корн, главный город этой страны, бежавшие Сардинцы собрались туда. Одним этим сражением покопчено было бы возмущение в Сардинии, если бы кстати для того, чтобы поддержать надежды заговорщиков, не подоспел Карфагенский флот под начальством Газдрубала; он бурею быль отброшен к Балеарским островам. Манлий, услыхав о прибытии Карфагенского Флота, возвратился в Каралес, и таким образом дал возможность Гампсикоре соединиться с Карфагенянами. Газдрубал высадил свои войска на берег, флот отправил обратно в Карфаген, а сам, следуя указаниям Гампсикоры, отправился опустошать земли союзников народа Римского. Он достиг бы самого Каралеса; но Манлий, выступив в поле, остановил дальнейшее опустошение окрестностей. Сначала оба войска стали лагерем в небольшом друг от друга расстоянии; потом происходили незначительные схватки с различным успехом: наконец завязалось генеральное сражение, которое продолжалось более четырех часов. Долго Карфагеняне оспаривали победу у Римлян, тогда как Сардинцы привыкли уже быть побежденными; но наконец и они обратили тыл, когда на поле битвы Сардинцы произвели общее замешательство своим бегством. Римляне успели тем крылом, которым разбили Сардинцев, обойти с тылу приходивших в расстройство Карфагенян и преградить им путь; тогда погибло более неприятелей, чем в самом пылу битвы. Двенадцать тысяч воинов Карфагенских и Сардинских легло на месте битвы, 3700 человек взято в плен и отбито двадцать семь знамен.
41. Но особенно победа эта была блистательною вследствие того, что в числе пленных находился главный вождь Карфагенян Газдрубал и с ним два знатных Карфагенянина — Ганнон и Магон. Магон был из Барцинский фамилии и связан с Аннибалом близкими узами родства. Ганнон было виновником возмущения Сардинцев и зачинщиком всей этой войны. Потеря Сардинской аристократии в этой битве была не менее важна: сын Гампсикоры — Гиост — пал в сражении; а Гампсикора успел уйти в сопровождении нескольких всадников; но услыхав смерть сына, переполнившую меру постигших его несчастий, он ночью, чтобы никто не воспрепятствовал пагубному его замыслу, лишил себя жизни. Беглецам послужил убежищем как и прежде, город Корн. Манлий атаковал его своим победоносным войском и овладел им после непродолжительной осады. Вслед за тем сдались ему, представив заложников в обеспечение верности прочие города, принявшие было сторону Гампсикоры и Карфагенян. Обложив их соразмерно силам и вине каждого, известным количеством денег на жалованье войску и хлеба на его продовольствие, Манлий удалился в Каралес. Здесь он спустил опять суда на воду, посадил на них тех воинов, которых провез с собою, направился в Рим, где и донес Сенату, что Сардиния совершенно усмирена. Деньги, собранные на жалование воинам, Манлий отдал квесторам, провиант эдилям, а пленных претору К. Фульвию. В тоже время претор Т. Отацилий с флотом из 50 судов вышел из Лилибея к берегам Африки, которые и опустошил; оттуда он поплыл было к Сардинии, куда, как он узнал, отправился, не задолго перед тем, от Балеарских островов Газдрубал с флотом. Отацилий встретил флот Газдрубала на обратном пути в Африку, имел с ним небольшое дело, в котором овладел семью судами с их экипажем; прочие неприятельские суда рассеялись по морю частью вследствие страха, частью вследствие случившейся бури. Около этого времени прибыль в землю Локров Бомилькар, присланный из Карфагена с вспомогательным войском, слонами и провиантом. Ап. Клавдий хотел захватить его врасплох и потому, собрав поспешно войско, отправился в Мессану под видом осмотра провинции; пользуясь благоприятным ветром, он немедленно переплыл в землю Локров. но Бомилькар выступил уже оттуда в землю Бруттиев к Ганнону, а жители Локров заперли перед Римлянами ворота их города. Таким образом сильное старание Ап. Клавдия осталось без пользы и он возвратился ни с чем в Мессану. В продолжении этого лета Марцелл, стоявший в поле с Римским гарнизоном, делал безпрестан6ые набеги в землю Гирпинцев и Кавдниских Самнитов. Сильно опустошая огнем и мечом земли этих народов, он напомнил Самнитам тяжкие для них времена давнишней войны с Римлянами.
42. Немедленно послы обоих народов отправились к Аннибалу; они ему говорили следующее: Анниабал, сначала мы одни вели войну с Римлянами, пока находили достаточно зашиты в нашем оружии и наших силах. Не доверяя им, мы в последствии пристали к царю Пирру. Будучи им оставлены, ми должны были принять от Римлян мир, как условие необходимости, и его мы соблюдало верно в продолжении почти 50 лет до твоего прихода в Италию. И не столько твоя доблесть и счастие привязали нас к тебе, сколько беспримерное твое снисхождение и ласки к нашим согражданам, которых ты, взяв в плен, возвратил родине. А потому, лишь бы ты только был здоров и благополучен, а будь уверен, что с тобою не побоимся мы не только народа Римского, но самых богов в их гневе (если только прилично так выразиться). Но к сожалению между тем, как ты здоров и невредим и победа увенчала тебя, ты можешь слышать плач жен и детей наших и видеть зарево от преданных огню жилищ наших. В продолжении этого лета, мы столько пострадали от опустошения, как будто победителем у Канн был не Аннибал, а Марцелл. Римляне не без основания могут хвалиться, что будто ты годился только на один удар и, раз выпустив жало, осужден на бездействие. В продолжении почти ста лет мы вели войну с народом Римским без помощи чужого вождя или войска: только в продолжении 2-х лет царь Пирр скорее нашими воинами умножил свои силы, чем защитил нас своими. Не стану я хвалиться нашими славными подвигами, как мы пропустили под наше ярмо двух консулов с их войсками; но — оставим в покое эти события, которые служили нам утехою и славою. Но и то, что мы тогда терпели несчастья и потери сноснее переносили мы, чем то, что теперь делается. Великие диктаторы с предводителями всадников, два консула с двумя войсками входили в пределы наши. Они шли на опустошение земель наших с распущенными знаменами, прежде разведав местность и укрепившись резервами. А теперь мы — готовая добыча одного претора и небольшого гарнизона оставленного Римлянами для защиты Нолы. Притом уже не отрядами, но разбойничьими шайками гуляют они по нашей области с таким пренебрежением, как бы они у себя в Римской области. А причина та, что ты нас не защищаешь, а наша молодежь, которая, если бы находилась дома, не допустила бы такого безнаказанного грабежа, вся сражается под твоими знаменами. Показал бы я совершенное незнание как тебя, так и твоего войска, если бы хоть на минуту усомнился, что тебе, столько раз поражавшему и обращавшему в бегство целые Римские армии, ничего не будет стоить истребить грабителей наших, которые, без знамен, без порядка, рассеялись по нашей стране, куда кого повлекла, хотя и пустая, жажда добычи. Они сделаются легкою добычею немногих Нумидских всадников, которые без труда истребят этот отряд Римский — бичь и для Нолы и для нас; если только ты, сочтя нас достойными быть в числе твоих союзников, заблагорассудишь защитить нас, уже раз приняв нас в дружественный твой союз.»
43. Аннибал отвечал на это: «Гирпины и Самниты в одно и то же время делают слишком много: обозначают свои потери, просят защиты и жалуются, что они будто оставлены на произвол судьбы. Но прежде надобно было им дать знать о случившемся, потом просить защиты и тогда, когда бы они ее не получили, тогда только имели бы они право жаловаться, что вотще взывали о помощи. Войско свое не поведет он, Аннибал. на поля Гирпинов и Самнитов, чтобы не служит им отягощением, но в прилежащие места союзников народа Римского: опустошением их обогатит он своих воинов, а от них страхом далеко отгонит неприятелей. Что касается с войны с Римлянами, то если победа при Тразимене была блистательнее победы при Требии, а и та должна уступить Каннской. Теперь же не замедлит он затмить славу Каннской победы еще лучшею и блистательнейшею.» С этим ответом и щедрыми подарками Аннибал отпустил послов; а сам, оставив небольшой гарнизон в Тифатском лагере, с остальным войском двинулся в поход по направлению к Ноле. Туда же прибыл Ганнон со вспоможением, привезенным из Карфагена, и слонами. Став лагерем в недальнем расстоянии от Нолы, из тщательных розысков Аннибал узнал совсем противное показанию послов. Марцелл действовал так осторожно, что не давал ни малейшего повода торжествовать над собою ни случайностям войны, ни неприятелю. Ходил он на опустошение неприятельской земли, послав предварительно разъезды, сильными отрядами и обеспечив себе вполне отступление; во всем он действовал с такою предусмотрительностью и осторожностью, как будто на всякую минуту ожидал видеть перед собою Аннибала. Узнав о приближении неприятеля, Марцелл задержал войска в город; а сенаторам Ноланским велел ходить по городским стенам и рассматривать, что будет происходить у неприятелей. Из них один, по имени Ганнон, приблизился к стенам и вызвал на совещание Геренния Бассу и Герия Петтия; те, с дозволения Марцелла, вышли из города, тогда начались переговоры через переводчика. Ганнон превозносил до небес доблести Аннибала и его славу; а о народ Римском выразился, что его величие стареет вместе с силами. «Будь даже они — так говорил Ганнон, — таковы как и прежде, то союзники народа Римского уже достаточно испытали, как тягостна власть его, а с другой стороны так велика снисходительность Аннибала к пленным всех народов Италии, а потому не лучше ли предпочесть дружбу и союз с Карфагенянами таковому же с Римлянами. Будь даже оба консула со своими войсками у Нолы, то и тут они так же мало были бы в состоянии бороться с ними, как недавно у Канн. Может ли после этого претор с немногими, вновь набранными воинами, защитить Нолу от Аннибала. Но для них жителей Нолы не все равно — силою ли оружия Аннибал овладеет их городом или они сами отдадут его ему. Нола не минует рук Аннибала, как Капуя и Нуцерия; но какая разница между судьбою Капуи и Нуцерии, сами Ноланы, живя между этих городов, хорошо знают. Не хочу быть пророком несчастья, описывая бедствия, которые следуют за взятием города приступом. В одном только может он поручиться, что, если только они отдадут Аннибалу Нолу и Марцелла с войском, то не кто другой, как они сами, продиктуют условия, на которых приобретут дружбу и союз Аннибала.»
44. Геренний Басса отвечал на это следующее: «Много лет уже продолжаются дружественные отношения между жителями Рима и Нолы, и доселе не было повода ни тем, ни другим жалеть об этом; да и ему Гереннию, если бы он вздумал свою верность менять с оборотами счастья, поздно будет это делать. Если бы они располагали отдаться Аннибалу, то не следовало призывать к себе Римский гарнизон; теперь же с теми, которые явились для их защиты, будет у них все общее до конца.» Результат этих переговоров лишил Аннибала надежды овладеть Нолою посредством предательства. Вследствие этого он подступил к городу, окружив его войсками и одновременно на всех пунктах производя нападение. Марцелл, видя, что неприятель подошел к стенам, сделал вдруг с большим шумом вылазку с войском, заранее уже внутри стен приготовленным к бою. Первым натиском Римляне привело было в смятение Карфагенян: но потом те оправились и при ровных силах загорелся отчаянный бои. Он был бы замечателен так как немногие, если бы не проливной дождь заставивший сражающихся разойтись. С чувством озлобления, которое не успело высказаться в бою, продолжавшемся недолго, обе враждебные стороны удалялись — Римляне в город, а Карфагеняне в свой лагерь. Впрочем, при первой схватке Карфагеняне потеряли до 400 человек, тогда как Римляне не более 50-ти. Дождь шел постоянно во всю ночь до третьего часу другого дн, а потому, хотя и та и другая сторона жаждала боя, но вынуждена была оставаться этот день внутри укреплении. На третий день Аннибал отправил часть войска опустошать Ноланскую область. Заметив это, Марцелл тотчас вывел войско в поле: Аннибал со своей стороны не отказался принять бой; почти тысячу шагов расстояния было между городом и лагерем; на этом то пространстве (город Нола окружен ровными и открытыми полями) сразились оба войска. Воинский крик, поднявшийся с обеих сторон, быль так громок, что услыхав его, некоторые отряды, еще недалеко ушедшие на грабеж, успели возвратиться на бой, уже начавшийся. Жители Нолы изъявили готовность помогать Римскому войску; похвалив их усердие, Марцелл поставил их в резерв и велел им раненых уносить с поля битвы; а участия в бою не принимать, пока не получат от него особенного приказания.
45. Долго победа была оспариваема: вожди не щадили убеждений, а воины своих сил. Марцелл говорил своим воинам, чтобы они сильнее напирали на тех самих неприятелей, которых они два дни тому назад поразили, которые, несколько дней тому назад, были позорно прогнаны от Кум и которых он же Марцелл в прошлом году, хотя и с другими воинами, отразил от Нолы: «притом, говорил он, не все неприятели в сборе; многие шатаются по полям за добычею; но и те, которые на поле битвы, изнурены в Кампании сладострастием, пьянством и распутным образом жизни: одна зима, так проведенная, состарила их на многие годы. Исчезла сила и крепость, навсегда погибла та доблесть душевная и телесная, с каковою им нипочем были непроходимые вершины Пиренеи и Альпов; теперь сражаются только тени тех мужей; их ослабевшие руки едва могут держать оружие. Капуя для Аннибала была Каннами. Здесь навсегда погибла великая доблесть, военная дисциплина его воинов, навсегда утратилась, как слава прошедшего, так надежда будущего.» Такого рода упреками неприятелю Марцелл ободрял своих воинов. Аннибал со своей стороны не щадил ругательств и более важных: «он, Аннибал, узнает тоже оружие и те знамена, которые он видел, а потом имел в своей власти при Требии, Тразимене и Каннах. Неужели они одних бойцов привел на зимние квартиры в Капую, а вывел оттуда совсем других. «Неужели вы, — так говорил он воинам — которые столько раз побуждали соединенные войска обоих консулов, с трудом выдерживаете напор одного пехотного легиона и одного эскадрона конницы? Неужели в другой раз Марцелл не будет проучен за свою дерзость, с какою сам он на нас нападает со вновь набранными воинами и Ноланцами? Где же тот воин мой, который, стащив консула К. Фламиния с лошади, отрубил ему голову? Где тот, который умертвил у Канн Л. Павла? Или оружие у вас притупилось или руки ослабли, или вы под влиянием какой-нибудь сверхъестественной чары? Привыкнув в малом числе побеждать превосходного силами неприятеля, неужели теперь едва достанет у вас сил побороть неприятеля, уступающего вам численностью. Еще недавно вы, храбрые на язык, хвалились взять Рим, если вас поведут к нему; теперь предстоит вам дело, менее значительное, на котором хочу испытать ваши силы и доблесть. Возьмите Нолу, город, расположенный в открытом поле, не защищенный ни морем, ни рекою. А потом вас, обремененных добычею столь богатого города, поведу я куда вы хотите или, правильное, последую за вами.»
46. Но ни слова одобрения, ни порицания не придали мужества Карфагенянам; на всех пунктах они уступали. А у Римлян мужество росло; они ободряемы были не только словами вождя, но и криками Ноланцев, высказывавших свое сочувствие, и потому, действуя с усиленным жаром, не замедлили обратить Карфагенян в совершенное бегство; те вынуждены были искать спасения в лагере. Воздержав воинов от приступа к лагерю Аннибала, которого они жаждали, Марцелл отвел свое войску в Нолу, где та же чернь, которая еще недавно так была расположена к Карфагенянам, встретила его с великими изъявлениями радости и поздравлениями. Более 5,000 Карфагенян пало в бою, до 600 взято в плен, 19 военных знамен и 2 слона досталась во власть Римлян, четыре слона убито в сражении. Римляне потеряли менее 1000 человек. Следующий день прошел мирно: оба войска, как бы по взаимному соглашению, хоронили своих убитых. Добычу неприятельскую Марцелл обрек Вулкану и сжег ее. На третий день 1272 всадника, частью Нумиды, частью Испанцы, перешли к Римлянам или под влиянием какого-нибудь раздражения или может быть надеясь более выиграть по службе. В этой войне Римляне часто пользовались этими воинами и оставались довольны их верностью и усердием. По окончании войны, за их храбрость Испанцы награждены землями в Испании, а Нумиды в Африке. Аннибал, от Нолы Ганнона отправил в землю Бруттиев, а сам с теми войсками, с которыми прибыл, отправился в Апулию зимовать и стал там близ Арпов. К. Фабий, узнав, что Аннибал отправился в Апулию, приказал из Нолы и Неаполя свезти хлеб в лагерь, находившийся по выше Суессулы и оставил там отряд достаточный для защиты по случаю зимнего времени; а сам лагерь перенес к Капуе, опустошая огнем и мечом Кампанские поля. Тогда Кампанцы, хотя и не доверяли силам своим, вынуждены были выступить из города и стать лагерем в открытом поле. Они имели в строю 6000 человек: пехота их была весьма слаба, но конница получше и потому они задирали Римлян более всадниками. Из многих благородных Кампанских всадников замечательнее всех был Церрин Юбиллий, прозванием Тавреа. Он быль вместе и гражданином Римским, а из всадников Кампанских он всех превосходил далеко доблестью, так что когда он сражался в рядах Римлян, то только один всадник Римский, по имени Клавдий Азелл, мог равняться с ним подвигами. Тавреа долго на всем скаку осматривал ряды неприятелей, как бы отыскивая глазами кого-то. Среди общего молчания, Тавреа спросил: «где Клавдий Азелл?» и присоединил к этому: «словами некогда состязался он со мною о мужестве; не худо бы теперь испробовать нам на деле, и пусть или он сделается моею добычею, или я ему доставлю таковую же.»
47. Когда Азеллу дано было об этом знать в лагерь, то он, промедлив столько, сколько нужно было на то, чтобы спросить консула, позволит ли он не в правильном бою принять вызов неприятеля. Получив на это дозволение, Азелл тотчас взял оружие, на коне выехал за передовые посты, назвал Таврею по имени и предложил ему сразиться с ним, буде он желает. Римляне в большом числе вышли посмотреть на это единоборство и зрители из Кампанцев не только облепили лагерные валы, но и унизали степы города. Так как уже они довольно и прежде в гордых словах высказали свое достоинство, то теперь они тотчас бросились друг на друга с устремленными копьями. Долго они сражались, но, беспрестанно увертываясь друг от друга по обширности места, они даже не ранили один другого. Тогда Кампанец сказал Римлянину: «у нас идет состязание не в храбрости всадников, но в быстроте коней, а потому спустимся в эту лощину, где и сразимся грудь с грудью, так как там не будет места для лошадиных эволюции.» Едва он успел сказать это, как Клавдия уже стал спускаться в лощину. Тавреа, более храбрый на словах, чем на деле, сказал про Клавдия: «сиди, когда тебе угодно, во рву» — слова, обратившиеся в простонародную пословицу. Клавдий проехал далеко лощиною, отыскивая своего противника и, не найдя его, он выехал опять в открытое поле, громко понося трусость Тавреи. Таким образом с победою возвратился он в лагерь, среди изъявлений радости и поздравлений своих соотечественников. Некоторые писатели к этому событию прибавляют обстоятельство, хотя и правдоподобное, но возбуждающее удивление: будто бы Клавдий, преследуя бежавшего в город Таврею, проник туда за ним и, проскакав через город, пользуясь удивлением неприятеля к поступку неслыханной смелости, безо всякого вреда вышел в другие ворота города.
48. С этого времени дальнейшая стоянка Римлян не была ознаменована неприязненными действиями. Даже консул снял лагерь и отступил далее, чтобы дать Кампанцам возможность произвести посевы. Не прежде вступил он опять в Кампанию, как когда хлеба были довольно высоки и годились уже в корм. Собранный таким образом фураж консул велел отвезти в Клавдиев лагерь повыше Суессулы, где он положил провести зиму, для чего и устроил надлежащее помещение. Бывшему в должности консула М. Клавдию, консул приказал: оставив в Ноле гарнизон, достаточный для защиты города, прочих воинов отослать в Рим, чтобы они не служили в тягость союзникам и не стоили больших издержек государству. Ти: Гракх отвел легионы из Кум в Луцерию (в Апулии); отсюда он претора М. Валерия с тем войском, которое было под его начальством в Луцерии, послал в Брундузий защищать Саллентинское приморье и вместе иметь наблюдение за действиями Царя Филиппа и за всем, что относится до войны с Македонянами. В конце лета, в которое происходили все описанные выше события, пришли письма от П. и Кн. Сципионов о их неоднократных счастливых действиях в Испании: но вместе с тем писали они, что нет у них ни жалованья воинам, ни одежд, ни хлеба и что экипажи судов во всем нуждаются. Что касается денег, буде государство их не имеет, то он изыщет какой-нибудь способ получить их от Испанцев; прочее же все должно быть прислано из Рима, иначе нет возможности сохранить ни войско, ни провинцию. Когда письма Сципионов были прочитаны в Сенате, то все сенаторы сознавали, что все, написанное в них, основательно и что требования Сципионов справедливы; но умы их озабочивало то, как значительные силы, и сухопутные, и морские надобно было содержать на военной ноге и то, что в случае предстоявшей войны с Македонянами какой сильный флот надлежало снарядить вновь. Сицилия и Сардиния, до начала войны платимою ими данью, своими средствами, содержали войска, находившиеся в этих провинциях для их защиты. Подать с граждан оставалась одна для покрытия всех издержек; но число плативших подать уменьшилось вследствие страшных потерь в сражениях Тразименском и Каннском; если же на остальных граждан возложить всю тягость податей, то они должны будут ли погибнуть под гнетом другого бедствия; а потому решено прибегнуть к кредиту, без которого средства государства оказывались недостаточны. Вследствие этого претор М. Фульвий вышел к собранию граждан, объяснил им затруднительное положение государственных Финансов и увещевал тех, которые разными поставками увеличило свое состояние — помочь временно отечеству, доставившему им средства и возможность обогатиться выставить на свой счет все нужное для Испанского войска; а государство, лишь только будет иметь деньги, им первым выплатит долг. Так говорил претор в народном собрании и назначил день, в который он объяснит, сколько одежд и хлеба нужно для войска в Испанию и какие именно предметы необходимы для находившихся там флотских экипажей.
49. В назначенный день явилось желающих взять поставку три кампании из 19 человек на двух условиях: пока их деньги будут за правительством, они не должны быть употреблены в военную службу. Второе условие заключалось в том: в случае, если бы выставленные ими на свой счет вещи, нужные для Испанского войска, погибли от бури или от неприятеля, то государство во всяком случае принимает их на своя страх. На то и другое условие они получили согласие, и общественные нужды удовлетворены деньгами частных людей. Таково было тогда расположение умов, и все сословия воодушевлены были одним чувством любви к отечеству. Как великодушно предложена была поставка, так верно исполнена и все предметы были предложены в лучшем виде так, как только это бывало некогда при самом цветущем состоянии казны общественной. В то время, когда подоспели эти подвозы из Рима, Карфагенские вожди Аздрубал, Магов и Гамилькар, сын Бомилькара, осаждали город Иллитурги за то, что он отпал к Римлянам. Сципионы пробились, с большим пролитием крови и при упорном сопротивлении неприятеля, сквозь три лагеря неприятельских и ввезли в союзный город хлеб, в котором жители его имели сильную нужду. Осажденных они убеждали оборонять стены с тем же мужеством, с каким, как они видят, за них сражаются перед их глазами Римляне; потом Сципионы повели свое войско к атаке большего неприятельского лагеря, где главным начальником был Аздрубал. На защиту его явились два вождя Карфагенян с двумя войсками. Сражение началось вылазкою из лагеря. В этот день в деле участвовали со стороны неприятелей шестьдесят тысяч человек, а у Римлян в строю было только близ шестнадцати. Впрочем победа Римлян была столь значительна, что число убитых ими неприятелей превосходило число их самих. Римлянам досталось более трех тысяч человек пленных, немного менее тысячи лошадей, пятьдесят девять военных знамен, семь слонов, а пять убито в сражении; три лагеря в этот день взяты Сципионами. Карфагенское войско, оставив осаду Иллитурги, пополнило ряды свои набором из находившихся в его власти провинций (молодежь, весьма многочисленная этих стран, готова была тотчас принять участие в войне, рассчитывая или на большую добычу или на значительное жалованье) и перешло к осаде города Интибила. У стен его произошло новое сражение, имевшее такой же результат, как и первое: более тринадцати тысяч неприятелей пало; более двух тысяч взято в плен; 42 военных знамени и девять слонов достались во власть Римлян. Тогда-то почти все народы Испании перешли к Римлянам; таким образом в продолжении этого лета в Испании произошли события гораздо более значительные, чем в Италии.

Содержание книг XXIV-XXX

Содержание книги двадцать четвертой. Гиероним, царь Сиракузский, дед которого был верным союзником Римлян, переходит к Карфагенянам. За свою жестокость и наглое обращение он убит своими подданными.
Проконсул Тиберий Семпроний Гракх под Беневентом сражается счастливо с Карфагенянами и их полководцем Ганноном; тут ему существенную помощь оказали освобожденные им невольники.
В Сицилии, которая почти вся отпала к Карфагенянам, консул Клавдий Марцелл нападает на Сиракузы.
Царю Македонскому Филиппу объявлена война. Застигнутый нечаянно ночью под Аполлониею, он разбит и бежал с войском, почти обезоруженным в Македонию. — Ведение этой войны поручено претору Марку Валерию.
В этой же книге содержится описание действий Римских полководцев, Публия и Кнея Сципиона в Испании против Карфагенян.
Сифакс, царь Нумидский, вступает в дружественный союз с Римлянами. Разбитый Масиниссою, государем Массилиев, который сражался за Карфагенян, он удалился с большою толпою своих приверженцев в область Маврузиев, насупротив Испании, где Африка отделена от только узким проливом.
Цельтиберы также сделались союзниками Римлян; вспомогательные войска их были первыми наемниками в Римских армиях. (События лет от построения Рима 537-539)
Содержание книги двадцать пятой. Публий Корнелий Сципион, впоследствии получивший прозвание Африканского, избран эдилем прежде, чем имел узаконенные для того лета.
Аннибал, при содействии нескольких молодых Тарентинцев, которые выходили по ночам из города на охоту, взял город Тарент, за исключением крепости, где остался Римский гарнизон.
Установлены игры в честь Аполлона, вследствие предсказаний Марция, в которых предузнано было и Каннское поражение.
При консулах, Квинте Фульвие и Аппие Клавдие, Римляне счастливо воевали против Карфагенского полководца Ганнона.
Проконсул Тиб. Семпроний Гракх завлечен одним своим приятелем Луканцем в засаду, где и убит Ганноном.
Центений Пенула, бывший сотник, просил сенат дать ему войско, обещаясь с ним разбить Аннибала. — Получив восемь тысяч воинов, Центений вступает в открытом поле в бой с Аннибалом, в котором гибнет со всем своим войском.
Претор Кней Фулький сражается также несчастливо с Аннибалом, теряет на поле битвы шестнадцать тысяч воинов, и с двумястами всадников спасается бегством.
Консулы, Квинт Фульвий и Аппий Клавдий, обложили Капую.
Клавдий Марцелл берет Сиракузы на третий год осады, и обнаруживает в себе великого человека. По взятии города, в происшедшей суматохе, убит Архимед в то время, когда он занят был рассматриванием математических фигур, начерченных им на песке.
В Испании оба Сципиона, Публий и Кней, после многих славных деяний, погибают бедственным образом. На восьмой год по прибытии их в Испанию, они умерщвлены со всеми своими войсками, и эта провинция погибла бы для Римлян, если бы не мужество и деятельность простого Римского всадника Луция Марция. Собрав остатки войска, он воодушевил их мужеством, и взял силою два неприятельских лагеря. До тридцати семи тысяч неприятелей убито, тысячу восемьсот тридцать взято в плен, и получена большая добыча. За это воины провозглашают Марция своим вождем. (События лет от построения Рима 539-540)
Содержание книги двадцать шестой. Аннибал стал лагерем в двух милях от Рима по выше реки Анио. Отсюда он, в сопровождении двух тысяч всадников, подскакал к самым Каневским воротам, желая рассмотреть местоположение города. Три дня к ряду оба войска сходились одно с другим на поле битвы, но каждый раз страшная непогода препятствовала им сразиться; а как только войска расходились по своим лагерям, то наступала снова ясная погода.
Капуя взята консулами — Квинтом Фульвием и Аппием Клавдием. Знатнейшие Кампанские сенаторы были уже привязаны к позорным столбам для того, чтобы быть казненными отсечением голов, когда пришло распоряжение Римского сената об их пощаде. Но консул Квинт Фульвий, спрятав в карман указ сената, привел в исполнение приговор и казнил виновных.
Когда в народном собрании предложен был вопрос, кому поручат граждане главное начальство в обеих Испаниях, и никого желающих не являлось; то Публий Сципион, сын того Публия Сципиона, который убит в Испании, изъявил желание туда отправиться. Будучи, при общем одобрении, единодушно выбран народом, он в Испании в один день овладел Новым Карфагеном. В то время Сципион имел 24 года от роду, и ему молва народная приписывала божественное происхождение, вследствие того, что он с тех пор, как надел тогу возмужалости, каждый день ходил в Капитолий и того, что будто бы в спальне его матери часто видели змия.
Кроме того книга эта содержит описание событий в Сицилии, примирения с Этолами и войны против Акарнан и Македонского царя Филиппа. (События лет от построения Рима 541-542).
Содержание книги двадцать седьмой. Проконсул Кней Фульвий с войском у города Гердонеи разбит Аннибалом. С лучшим успехом сражается против него консул Клавдий Марцелл у Нумистрона, где Аннибал отступает ночью. Марцелл его преследует, и заставляет его вступить в бой, который сначала благоприятствовал Карфагенянам, но потом окончился в пользу Римлян. Фабий Максим отец, в бытность свою консулом, берет Тарент с помощью измены.
В Испании Сципион у Бекулы сражается с Аздрубалом, сыном Амилькара, и побеждает его. Тут он захватывает в плен молодого Нумидского князька редкой красоты, которого с подарками отсылает к его дяде Масиниссе.
Консулы, Клавдий Марцелл и Тит Квинкт Криспин, отправляются из своего лагеря на рекогносцировку, но попадают в засаду, устроенную им Аннибалом, где Марцелл погибает, а Криспин раненый спасается бегством.
Кроме того эта книга содержит описание действий проконсула Публия Сульпиция против царя Филиппа и Ахейцев.
Цензоры производят народную перепись, по которой оказывается граждан сто тридцать семь тысяч и сто восемь человек. Этим счетом обнаружилось, сколько людей потеряли Римляне в несчастных сражениях.
Аздрубал, перешедший Альпы со вновь набранным войском, в числе пятидесяти шести тысяч человек, для соединения с Аннибалом, разбит консулом М. Ливием, впрочем, при значительном содействии консула Клавдия Нерона, который, будучи противопоставлен Аннибалу, оставил лагерь так, что неприятель того совершенно не знал, и с отборным войском отправился на помощь к М. Ливию, которому и помог подавить Аздрубала.
Кроме того книга эта содержит описание удачных действий претора П. Сульпиция против царя Филиппа и Ахейцев. (События лет от построения Рима 542-545).
Содержание книги двадцать восьмой. Удачные действия в Испании Силана, легата Сципионова, а также и брата его Луция против Карфагенян, а проконсула Сульпиция, и царя Азийского Аттала, против Македонского царя Филиппа в пользу Этолов.
Когда консулы Марк Ливий, и Клавдий Нерон, получили почести триумфа, то Ливий, так как сражение происходило в его области, ехал на колеснице, запряженной четырьмя конями, а Нерон, который поспешил на помощь своему товарищу, ехал как простой всадник на коне, и несмотря на то получил больше чести и уважения, чем его товарищ, так как в действительности победа более принадлежала ему, чем его товарищу консулу.
Огонь в храме Весны погас по нерадению девицы, которая за ним смотрела. Она за это строго наказана.
П. Сципион в Испании привел к концу войну с Карфагенянами в четырнадцатый год этой воины, и в пятый по прибытии в Испанию. Совершенно изгнав из этой страны неприятелей, он занял всю Испанию. Из Тарракона он переправился в Африку к царю Мазезулиев Сифаксу, с которым и заключил союзный договор. Тут он возлежал на одном ложе с Аздрубалом, сыном Гисгона, и с ним вместе ужинал.
В Карфагене Сципион дал большие гладиаторские игры в честь отца и деда, не из гладиаторов по ремеслу, но из людей, которые сражались или в честь вождя, или из ненависти один к другому. Здесь два брата царского рода поединком решили вопрос о престоле.
Когда город Астана подвергся нападению Римлян, то жители, устроив костер, сами туда бросились, предварительно перерезав своих жен и детей.
Сам Сципион подвергся тяжкой болезни, во время которой возмутилась часть его войска. По выздоровления Сципион усмирил его, а взбунтовавшиеся народы Испания заставил снова покориться.
Сципион вступил в дружественные связи с Масиниссою, царем Нумидов, который обещал ему свое содействие в случае перехода его в Африку. Заключен также союз и с Гадетанами, по удаления из Гадеса Магона, который из Карфагена получил приказание переправиться в Италию. — По возвращении в Рим Сципион избран консулом.
Когда Сципион просил себе провинциею Африку, он встретил противоречие в К. Фабие Максиме, получил однако провинциею Сицилию и дозволение переправиться в Африку, если сочтет это совместным с требованиями общего блага.
Магон, сын Гамилькара, с меньшего Балеарского острова, где зимовал, переправляется в Италию. (События лет от построения Рима 545-517).
Содержание книги двадцать девятой. Лелий, посланный Сципионом из Сицилии в Африку, привез оттуда весьма большую добычу, и передал Сципиону сожаление Масиниссы о том, что Римляне до сих пор медлят переправить войско в Африку.
Война в Испании, начатая Индибилисом, окончена в пользу Римлян. Он сам убит в сражении, а Мандоний выдан по их требованию.
Магону, который находится в Галлии в земле Лигуров, присланы множество воинов, и денежная сумма для найма союзников, и приказано идти на соединение с Аннибалом.
Сципион из Сиракуз переправился в землю Бруттиев, и взял Локры, изгнав оттуда Карфагенский гарнизон и обратив в бегство Аннибала. Заключен мир с царем Македонским Филиппом. Идейская мать привезена в Рим из города Фригии Песинунта, вследствие найденного в Сивиллиных книгах стихотворного предсказания о том, что враг чужестранец только тогда может быть изгнан из Италии, когда Идейская мать будет перенесена в Рим. Она вручена Римлянам Атталом, царем Азии; то был камень, который у туземцев назывался матерью богов. Принял его П. Сципион Назика, сын того Кнея, который погиб в Испании, признанный от сената за самого лучшего человека в Риме, хотя он был очень молод, и даже не получил еще должности квестора. Оракул дал приказание, чтобы божество то было принято и посвящено лучшим мужем.
Локрийцы отправили послов в Рим жаловаться на притеснения Племиния легата, который похитил деньги Прозерпины, а жен и детей насиловал. Племиний приведен в Рим в цепях, и тут в темнице умер.
Вследствие ложного слуха о проконсуле П. Сципионе, находившемся в Сицилии, будто он там роскошествует, отправлены для исследования этого дела послы, которые убедились в несправедливости того слуха. Оправданный Сципион переправляется в Африку с дозволения сената.
Сифакс, женясь на дочери Аздрубала, отказывается от дружественного союза, которые заключил было с Сципионом.
Масинисса, царь Мезулиев, сражаясь за Карфагенян в Испании, потерял отца своего Галу, и с ним вместе царство. Не раз пытаясь возвратить его войною, Масинисса, побежденный Сифаксом, царем Нумидов, совершенно лишен своих владений. Он явился к Сципиону изгнанником с двумястами всадниками, и при самом начале военных действий, разбивает большой отряд Карфагенской конницы, и убивает начальника его Ганнона, сына Гамилькарова.
Сципион, вследствие прихода Газдрубала и Сифакса с его войсками, заключавшими в себе почти сто тысяч человек, вынужден был снять осаду Утики, и стать на зимовку в укрепленном лагере.
Консул Семпроний на Кротонийском поле имел удачные схватки с Аннибалом.
Произведена цензорами перепись, по которой оказалось граждан двести четырнадцать тысяч, между ценсорами М. Ливием и Клавдием Нероном, произошла замечательная ссора. Клавдий отнял коня у своего товарища Ливия вследствие того, что он был осужден народом и послан в ссылку, а Ливий у Клавдия за ложное свидетельство и нечистосердечное с ним примирение. Он же Ливий все трибы Римского народа, кроме одной, сделал податными за то, что они осудили его безвинно, а потом его же избрали и консулом и цензором. (События годов от построения Рима 547-548).
Содержание книги тридцатой. В Африке Сципион, при содействии Масиниссы, побеждает во многих сражениях Карфагенян, Сифакса, Нумидского Царя, и Аздрубала, овладевает двумя неприятельскими лагерями, где гибнут от огня и меча до сорока тысяч неприятельских воинов.
Масинисса, взяв в плен Софонибу, супругу Сифакса, дочь Аздрубала, вдруг в нее влюбился, и тотчас сделал ее своею женою. Получив за такой поступок строгий выговор Сципиона, он послал Софонибе яд, который она выпила и умерла.
Многие победи Сципиона сделали то, что Карфагеняне, доведенные до отчаяния, вынуждены для защиты своего отечества, вызвать Аннибала из Италии и тот, после почти шестнадцатилетнего там пребывания, возвратился в Африку; он старался сначала посредством переговоров заключить мир с Сципионом. Но не сошлись они с ним в условиях мира, дошло дело до сражения, в котором Аннибал побежден.
Когда Гисгон стал говорить против мира, то Аннибал употребил против него насилие; а потом, извинясь в своем поступке, советовал заключить мир.
По возвращении в Рим, Сципион имел блистательный триумф; не малым украшением его был сенатор К. Теренций Куллеон, который, будучи освобожден Сцпиионом, сопровождал его в шапке. Неизвестно, Сципион получил прозвание Африканского от своих воинов, или от молвы народной; но достоверно то, что Сципион — первый главный вождь (император) получивший прозвание от побежденного им народа.
Магон, во время битвы с Римлянами, на Инсубрском поле, ранен и умер, возвращаясь в Африку, куда отправился вызванный нарочно присланными послами.
Масиниссе не только возвращено его царство, но и подарены ему бывшие владения Сифакса. (События лет от построения Рима 549-551).

Несколько слов от переводчика

Почти полтора года прошло со времени выхода в свет второго тома Тита Ливия. Сначала я предполагал было издавать каждый год по тому, и окончить перевод Тита Ливия в продолжении пяти лет, но другие занятия литературные меня несколько отвлекли от этого издания, которое окончить я сочту все–таки своею священнейшею обязанностью.
Несмотря на нападки некоторых журналов, каждый благоразумный читатель, знакомый с сущностью предмета и его трудностью поймет, и оценит труд мой и найдет его достойным уважения. Найти недостатки в труде другого гораздо легче, чем произвести что–либо подобное. Да и невозможно, чтобы труд столь огромный мог быть исполнен без недостатков. С моей стороны было старание и усердие; если я исполнил дурно дело, за которое взялся, то я не мешаю другому исполнить его лучше. Притом, каждый читатель поймет, что труд этот внушен чистым и бескорыстным усердием к науке, желанием чем–нибудь быть полезным своим соотечественникам. В побуждении или мысли о вознаграждении другого рода здесь не может быть и речи, а потому предприятие мое не есть спекуляция литературная, которых так много появилось в последнее время к стыду ученых и литераторов (новое доказательство вечной истины, что обогащение ума сведениями еще не делает человека лучше, без образования сердца), а труд добросовестный и серьезный. Не прельщаю я публику пышными обещаниями, не восхваляю до небес свое предприятие, не стараюсь всеми силами залучить чужие деньги в свой карман; но тихо и спокойно, почти в неизвестности, со значительным пожертвованием своих — собственных средств тружусь над учено–литературным занятием, которого плоды, будь это в Западной Европе, в литературах более основательных и развитых, уже давно обратили бы на себя внимание ученых и общества. Утешаюсь внутренним сознанием пользы своих трудов и тем, что, в более зрелом периоде нашей литературы, труды мои будут оценены по достоинству, и что мое серьезное и основательное предприятие переживет много и много эфемерных произведений легкой литературы и легкой учености. За тем поручаю это новое звено моего предприятия благосклонному вниманию любителей основательного чтения.
А. Клебанов.
1861.
Январ. 24. Москва.

Книга Двадцать Четвертая

1. Ганнон, возвратясь из Кампании в землю Бруттиев, стал делать покушения на Греческие города; его путеводителями и помощниками были Бруттии. Жители Греческих городов тем усерднее оставались верны союзу с Римлянами, что на стороне Карфагенян видели они Бруттиев, для них предмет и ненависти и опасений. Первая попытка была сделана на Регий и несколько дней без пользы проведено под этим городом. Между тем жители Локр поспешно тащили с полей в город хлеб, дрова и все предметы первой необходимости, имея в виду, чтобы ничего не доставалось в добычу неприятелю: с каждым днем увеличивалось число граждан, выходивших за этим из города. Наконец остались там только те, которые вынуждены были поправлять стены и ворота и заготовлять в бойницы военные снаряды. На эти толпы граждан всякого возраста и состояния, в беспорядке рассеянных по полям и большою частью безоружных, Гамилькар послал свою конницу; но воинам велел не обижать никого, а только отрезать путь к возвращению в город Локрийцам; сам же занял возвышенное место, откуда мог обозревать и город и его окрестности; он выслал к стенам городским отряд Бруттиев и велел вызвать для переговоров Локрийских старейшин и убеждать их вступить в дружественный союз с Аннибалом и предать город Карфагенянам. Сначала граждане ни в чем не поверили Бруттиям: но скоро увидали они Карфагенян на прилежащих холмах и немногие, которым удалось уйти, дали знать, что большая часть их соотечественников во власти Карфагенян. Уступая чувству страха, старейшины отвечали, что они посоветуются с гражданами. Их они тотчас и созвали; тут люди легкомысленные с радостью ухватились за мысль о перемене и новом союзе. Притом многих родные были в руках неприятелей, и потому они невольны были в своих чувствах; немного было во глубине души желавших остаться верными союзу с Римлянами, но и те не смели высказать своего образа мыслей; а потому по–видимому единогласно одобрена была мысль — передаться Карфагенянам. Начальник гарнизона Римского, М. Атилий, с воинами, у него находившимися, тайно отведен к пристани; тут он сел на суда и отправился в Регий. Жители Локр приняли в город Гамилькара и Карфагенян с тем условием, чтобы тотчас заключить союз под условием равенства обеих сторон. Это условие едва не было нарушено относительно отдавшихся горожан: Карфагеняне обвиняли их, что они коварно выпустили Римлян; но те уверяли, что Римляне спаслись бегством сами. Посланы в погоню Карфагенские всадники на случай — не остановило ли суда в проливе морское течение, или не прибило ли оно их к берегу. Но тщетны были усилия Карфагенян догнать эти суда; увидали только они суда, плывшие через пролив из Мессаны в Регий; на них сидели воины Римские, посланные в Регий претором Клавдием для защиты этого города. А потому Карфагеняне немедленно оставили свои покушения на Регий. С разрешения Аннибала Локрийцам дан мир: «Жить им свободно, пользуясь собственными законами; в город Карфагеняне имеют свободный доступ. Дружественный союз должен заключаться в том, что и в мире и на войне Карфагеняне должны помогать Локрийцам и Локрийцы Карфагенянам.»
2. Таким образом Карфагеняне удалились от пролива; Бруттийцы сильно роптали, что Карфагеняне оставили невредимыми оба города Регий и Локры, которые они Бруттийцы предназначили себе на разграбление. А потому Бруттийцы сами по себе, набрав войско из пятнадцати тысяч молодых людей, Двинулись к городу Кротону, намереваясь овладеть им. Город этот, населенный Греками, стоял при море и Бруттийцы надеялись значительно увеличить свои силы в том случае, если бы им удалось овладеть приморским городом, весьма сильным стенами. Озабочивало их то обстоятельство, что не пригласить на помощь Карфагенян они не смели, дабы не показать тем, что они уж их и за союзников не считают. А с другой стороны Бруттийцы не хотели без пользы для себя сражаться, чтобы доставить, как недавно Локрам, свободу жителям Кротоны в том случае, если Карфагеняне захотят опять играть роль не помощников для войны, но примирителей. А потому Бруттийцы за лучшее сочли — отправить к Аннибалу послов, предупреждая его, чтобы Кротон, если будет взят, сделался собственностью их Бруттиев. Аннибал отвечал, что вопрос этот надобно решить тем, которые находятся на месте и отослал Бруттийцев за решением его к Ганнону; а Ганнон не дал положительного ответа. Карфагеняне не желали отдать на разграбление славный и богатый город и надеялись, что жители Кротоны, в случае если Бруттийцы нападут на них, скорее пристанут к ним Карфагенянам, видя, что они Карфагеняне и не одобряют намерения Бруттийцев и не помогают им. Между жителями Кротоны не было ни согласия, ни единодушие. Можно сказать одна и та же болезнь вкралась во все города Италии: несогласие между аристократиею и чернью: везде сенат держал сторону Римлян, а простой народ тянул на сторону Карфагенян. Перебежчик дает знать Бруттийцам о несогласии, господствующем в городе, о том, что Аристомах стоит во главе народной партии, замышляя предать город; что по обширности города и большому пространству его стен весьма не многие посты и караулы заняты сенаторами; те же места, где караулят простолюдины, доступны во всякое время. По указанию и под руководством перебежчика, Бруттийцы подступили к городу, окружа его со всех сторон войском. Чернь впустила их и они тотчас же заняли все места в городе кроме крепости, которая находилась в руках аристократов, заранее приготовивших там себе на подобный случай убежище. Туда же ушел и сам Аристомах, показывая тем, что он хотел предать город Карфагенянам, а не Бруттийцам.
3. Стены города Кротона, до прибытия царя Пирра в Италию, обнимали пространство до двенадцати миль в окружности. Опустошенный в эту войну, город едва на половину остался обитаем; река, которая некогда разделяла город пополам, теперь протекала вне застроенной домами части города; а крепость также далеко была вне её. От некогда знаменитого города в шести милях находился еще знаменитейший храм Юноны Лацинской, святыня для всех окрестных народов. Там была священная роща, окруженная дремучим лесом из огромных сосновых дерев. Посреди рощи находились прекрасные пастбища, где ходили без пастуха большие стада животных всякого рода, посвященных богине. Они выходили отдельно и ночью сами удалялись в назначенные им стойла. Никогда не трогали их ни хищные звери, ни недобрые люди. Эти стада давали большой доход, и из него–то сделана и посвящена литая золотая колонна. Храм этот славился столько же святостью, сколько и богатством; столь знаменитые места не могут быть без молвы о чудесах. В народе говорили, будто ни какой ветер не касается золы на жертвеннике, находившемся в преддверии храма. Крепость города Кротоны с одной стороны обращена была к полю, а с другой стояла на самом берегу моря; некогда защищенная только местностью, она окружена была впоследствии стенами, которые впрочем не воспрепятствовали Сицилийскому тирану Дионисию овладеть хитростью этим городом, пользуясь углублениями скал сзади города. Эта то крепость, довольно сильная, находилась во власти Кротонских аристократов и ее осадили Бруттинцы, содействуемые в этом Кротонскою чернью. Бруттийцы, видя, что не совладать им одним с крепостью, вынуждены наконец необходимостью просить Ганнона о содействии. Ганнон хотел убедить Кротонцев к сдаче, предлагая им в их запустевший от войны город принять колонию Бруттийцев и тем возвратить ему прежнее многолюдство; но никто, кроме одного Аристомаха, не хотел его слушать. Кротонцы говорили, что скорее умрут, чем, перемешавшись с Бруттийцами, переменят законы, обычаи и самый язык. Аристомах, видя, что убеждения его остаются без пользы и что нет случая к преданию, как он поступил с городом, крепости, ушел к Ганнону. Вскоре после того послы Локрийцев, полупив дозволение Ганнона пройти в крепость Кротоны, убедили осажденных избегнуть неминуемой гибели, перейдя на жительство в Локры. Поступить так — получено дозволение от Аннибала, к которому нарочно за этим посылали послов. Таким образом жители Кротоны оставили город и, отведенные на берег морской, сели там на суда и все огромною массою отправились в Локры. В Апулии и зима не прошла спокойно между Римлянами и Аннибалом. Семпроний Консул имел зимние квартиры в Нуцерии, а Аннибал недалеко от Арп. Были небольшие схватки или случайные, или при благоприятных для которой либо из сторон условиях. В этих стычках Римляне становились все опытнее и лучше прежнего умели беречься от хитростей и уловок неприятеля.
4·. В Сицилии со смертью Гиерона все переменилось для Римлян; власть царская перешла к его внуку Гиерониму. Этот отрок и свободою действии не умел пользоваться, где же ему было совладать с властью? А опекуны и друзья с радостью воспользовались дурными наклонностями отрока, чтобы вовлечь его во все пороки. Гиерон предвидел, что это случится, и потому, как говорят, в глубокой старости хотел оставить Сиракузы свободными для того, чтобы государство, им устроенное и упроченное, не пришло в расстройство, по прихоти отрока, в его правление. Этому намерению Гиерона противились всеми силами дочери его. Они надеялись, что отрок будет только носить имя царя; самая же власть будет принадлежать мужьям их — Андранодору и Зоиппу, первым из определенных к Гиерониму опекунов. Трудно было, чтобы девяностолетний старик устоял против, льстивых женских речей, день и ночь ему твердимых и для общей пользы пожертвовал интересами своего семейства. А потому он назначил к внуку пятнадцать опекунов; умирая, просил он их свято соблюдать верность народу Римскому, которую тщательно соблюдал он в продолжении пятидесяти лет, и отрока наставить идти по его Гиерона следам и воспитать в тех правилах, которыми он руководствовался в жизни. Такова была последняя воля Гиерона. Когда он испустил дух, опекуны его вынесли завещание и привели отрока в совет (ему было тогда почти пятнадцать лет). Немногие, нарочно расставленные около собрания для этой цели, при чтении завещания произнесли одобрительные клики. Большая же часть граждан волновалась опасениями: они сознавали сиротство государства с утратою царя, бывшего отцом его, и всего опасались. Гиерона похороны ознаменовались не столько усердием его приближенных, сколько выраженною тут любовью и привязанностью граждан. Немного времени прошло, и Андранодор удалил от Гиеронима всех опекунов, говоря, что Гиероним уже в летах совершенных и в состоянии сам управить царством. Андранодор сложил с себя опеку, общую ему со многими другими, а власть всех опекунов сосредоточил в своих руках.
5. Самому умеренному и доброму царю трудно было бы угодить на Сиракузян после обожаемого им Гиерона; а внук его своими пороками старался, чтобы они еще более жалели об умершем царе, и с самого начала показал, какая разница между ним и его дедом. Ни Гиерон, ни сын его Гелон, ни в чем ни одеждою, ни какими–либо особенными знаками не старались отличиться от прочих граждан. Тут же увидали граждане нового царя в порфире, диадеме, окруженного вооруженными телохранителями, влекомого в колеснице четвернею белых коней, как то делал тиран Дионисий. Такой пышной обстановке соответствовала и перемена нрава и обращения: презрительный ко всем, новый царь обходился гордо, давал надменные и дерзкие ответы. Доступ к нему был затруднителен не только для посторонних, но и для опекунов. Дана воля необузданным страстям и непомерной жестокости. Вследствие этого такой страх овладел всеми, что некоторые из опекунов, опасаясь казни, предупредили ее или бегством или добровольною смертью. Трое из опекунов, которым одним открыт был доступ в царский дворец, Андранодор и Зоипп, Гиероновы зятья, и некто Тразон, толкуя о других делах, не слишком обращали внимание отрока. Но нередко со вниманием прислушивался он к их спорам, так как Андранодор и Зоипп тянули на сторону Карфагенян; а Тразон отстаивал союз с Римлянами. Вдруг некто Каллон, сверстник Гиеронима и росший вместе с ним товарищем детства, открыл заговор против жизни царя. Доносчик мог указать на одного Теодота и то только потому, что он его приглашал принять участие в заговоре. Теодот схвачен и отдан Андранодору на пытку; сознавшись в своей вине, Теодот упорно скрывал своих единомышленников. Терзаемый всеми самыми страшными пытками, какие только самая утонченная жестокость человека может изобрести, Теодот, как бы уступая их силе, среди стонов и воплей показал на Тразона, как на главного зачинщика и еще на нескольких лиц менее значительных из свиты царской; обвинив невинных, настоящих виновных Теодот скрыл, прибавив даже в своем показании, что если он, Теодот, и другие были вовлечены в этот заговор, то авторитетом столь сильного человека, как Тразон. Это показание Гиерониму казалось совершенно верным и только подтверждавшим его собственные подозрения. Немедленно Тразон и другие, с ним вместе обнесенные, но также как и он невинные, преданы казни. Между тем из настоящих виновных в то время, когда товарищ их захвачен и предан пытке, ни один не бежал и не скрылся. До такой степени убеждены были они в верности и мужестве Теодота: и у самого Теодота на столько было присутствия духа и сил, чтобы соблюсти вверенную ему тайну.
6. С казнью Тразона рушилась последняя связь с Римлянами, и Сиракузское правительство не стало уже скрывать своих замыслов: измена Риму была решена. Тотчас отправлены послы к Аннибалу. Когда они возвращались, то Аннибал присоединил к ним своих — Аннибала, молодого человека знатного семейства, Гиппократа и Эпицида (они хотя и родились в Карфагене, но дед их был выходец из Сиракуз, а по матери они были Карфагенского роду). Через этих послов скреплен союз между Аннибалом и властителем Сиракуз; с согласия Аннибала, послы при нем и остались. Претор Ап. Клавдий, которому Сицилия вверена была в управление, услыхав об этом, тотчас отправил послов к Гиерониму. Когда они сказали ему, что пришли возобновить дружественный союз, бывший у Римлян с его дедом, то Гиероним презрительно с ними обошелся и отпустил их, в насмешку спросив: «счастливо ли сражались Римляне под Каннами? Послы Аннибаловы рассказываюсь об этом сражении подробности почти невероятные. Интересно было бы ему, Гиерониму, знать истину, чтобы держаться той стороны, у которой больше надежды на успех. Римляне отвечали на это: «что они вернутся тогда, когда он выучится принимать и выслушивать посольства как следует.» Они отправились назад, более советуя царю, чем прося его — опрометчиво не разрывать дружбы с Римом. Гиероним отправил в Карфаген послов — заключить там союзный договор на основании предварительных условий с Аннибалом. В договоре положено: «по изгнании Римлян из Сицилии (что не замедлит последовать, если Карфагеняне пришлют войско и флот), река Гимера, которая делят остров почти на две равные половины, должна быть границею владений Карфагенских и Сиракузских. Впрочем Гиероним, возгордившись вследствие убеждений тех, которые напоминали ему, что в нем течет кровь не только Гиерона, но по матери и царя Пирра, не замедлил отправить другое посольство, требуя, чтобы ему уступлена была вся Сицилия, Карфагенянам же предоставляется Италия. Карфагеняне не удивлялись встретить такое легкомыслие и тщеславие в безрассудном отроке, да и не думали обличить его, стараясь только, во что бы то ни стало, отвлечь его от Римлян.
7. Таковыми действиями Гиероним только ускорил свою гибель. Он отправил вперед Гиппократа и Епицида с двумя тысячами воинов склонять к измене Римлянам города, находившиеся в их власти; а сам намеревался со всем остальным войском (оно состояло почти из пятнадцати тысяч пехоты и конницы) идти против Леонтин. Заговорщики, — а они все находились в войске, — заняли пустые дома, находившиеся в узкой улице, по которой царь обыкновенно шел на форум. Здесь все воины вооруженные и со всем готовые ждали появления царя; одному из заговорщиков, находившемуся в числе телохранителей царских, по имени Диномену, поручено было, как только царь пройдет из двери, задержать какою–либо хитростью сзади в узком месте его провожатых. Как было условлено, так и сделано. Диномен, приподняв ноту будто для того, чтобы распустить тугие повязки ноги, задержал толпу; а как царь прошел вперед, то своим действием сделал Диномен такой промежуток, что царю — заговорщики, бросившись на него, совершенно не имевшего при себе вооруженной свиты, успели нанести несколько смертельных ран прежде, чем подоспели его провожатые. Услыхав крики и шум, царские телохранители бросают дротики в Диномена, который уже открыто старается их задержать; впрочем он успел уйти, получив две раны. Те, которые составляли свиту царя, видя его мертвым, разбежались. Из убийц одни отправились на общественную площадь к черни, обрадовавшейся вольности; а другие бросились в Сиракузы — предупредить замыслы Андранодора и других царских приближенных. Ан. Клавдий, видя, что война загорается вблизи от него, сообщил сенату Римскому письмом, что Сицилия склоняется на сторону Карфагенян и Аннибала и что он, вследствие замыслов Сиракузян, сосредоточил все военные силы своей провинции на границе Сиракузского царства. В конце этого года, по приказанию сената, К. Фабий укрепил Путеолы, где, с тех пор как началась война, открылся довольно значительный рынок, и оставил там гарнизон. Отправляясь в Рим на выборы, он назначил для них первый день, в который они по закону могли быть произведены, и с пути прямо, не останавливаясь в городе, отправился на Марсово поле. По жребию досталось первой подавать голос триб молодежи от Анио. Она назначила консулами Т. Отацилия и М. Эмилия Регилла. Тогда К. Фабий, потребовав молчания, сказал следующую речь:
8. «Если бы Италия пользовалась миром, или имели бы мы дело с неприятелем, в отношении к которому можно было бы допустить в некоторой степени и небрежность; то поступил бы неуважительно в отношении к вашим правам свободы тот, который старался бы изменить ваше мнение о том, кого находите вы достойным консульской почести. Но как в нынешней войне и с тем неприятелем, с которым мы имеем дело, каждая ошибка нашего полководца стоила страшных потерь отечеству, то при выборе консулов вы должны действовать с таким же старанием, с каким являетесь вы на поле битвы с оружием в руках. Каждый из вас должен сам в себе сказать: «выбираю консулом человека, который, как полководец, достоин стать наравне с Аннибалом.» В нынешнем году у Капуи на вызов лучшего из Кампанских всадников, Юбеллия Тавреи, выставили мы первого нашего воина Азелла Клавдия. Против того Галла, который на мосту реки Анио вызывал себе противника, предки наши послали Т. Манлия, крепкого и силами духа и тела. По той же причине, как я полагаю, немного лет после того, такое же доверие оказали М. Валерию, позволив ему выйти на единоборство с Галлом по его вызову. Но если мы, при выборе конных и пеших воинов, обращаем внимание на то, чтобы они были если не сильнее своих противников, то, по крайней мере, равны им силами; то и при выборе главного вождя должны мы стараться о том, чтобы он был не хуже полководца неприятельского. Да и в том случае, когда мы выбираем вождем лучшего из наших граждан, он, будучи выбран на год, должен стать в уровень с бессменным и опытным вождем неприятельским, не стесненным в своих действиях никакими условиями времени, ни ограничением прав, а действующим так, как только требуют того условия войны. Мы же, едва только успеем начать, как среди самых приготовлений к войне проходит год. Довольно сказал я вам для того, чтобы показать, каких людей должны вы выбирать консулами; остается сказать несколько слов о тех людях, в пользу которых склонилось мнение первой трибы. М. Эмилий Регилл — Квиринальский фламин; мы его не должны высылать из Рима по его жреческим обязанностям, и здесь удерживать его не следует: в первом случае пренебрежем мы богослужением, а во втором ведением войны. Отацилий женат на дочери сестры моей и имеет от неё детей; но благодеяния ваши в отношении ко мне и предкам моим таковы, что я никогда не соглашусь, для выгод моего семейства, пожертвовать общественными интересами. Когда море тихо, то каждый простой матрос может управить судном; но когда разыграется грозная буря и корабль носится по страшным волнам, тут–то нужно и человека и кормчего. А мы не только не пользуемся тишиною, но и, вследствие нескольких ураганов, едва не погрузились в пучину морскую. А потому надобно вам обращать величайшее старание на выбор того человека, который будет править кормилом государства. В менее важных делах испытали мы тебя, Т. Отацилий; но ты ничем не доказал нам, что заслуживаешь доверия в более важных. В нынешнем году изготовили мы флот и вверили его твоему начальству, имея три цели в виду: опустошить берега Африки, обезопасить берега Италии, а главное — не допускать к Аннибалу никаких подвозов ни войска, ни провианта из Карфагена. Если Отацилий — не говорю все, а хоть что–нибудь из этого всего исполнил, то выбирайте его консулом! Но, между тем как ты, Отацилий, начальствовал флотом, Аннибал так безопасно получал все подвозы из дому как будто в море вовсе нашего флота и не было. Берега Италии более берегов Африки страдали от опустошений. Скажи теперь, Отацилий, где же твои права на то, чтобы тебя, преимущественно перед другими, противоставить в качестве главного нашего вождя Аннибалу. В случае, если ты будешь консулом, мы тотчас должны, по примеру предков наших, назначить диктатора. И не имеешь ты права негодовать за то, что в государстве Римском найдется человек, превосходящий тебя способностями на войне. Да и более всех для тебя самого, Т. Отацилий, важно не брать на свою шею тяжесть, тебе не под силу, под которою ты упадешь. Я со своей стороны от души убеждаю вас выбрать консулов в таком же настроении духа, в каком избрали бы вы двух вождей, стоя лицом к лицу с неприятелем на поле битвы с оружием в руках. Не забудьте, что этим консулам дети ваши дадут военную присягу, что, по их приказанию, соберутся они в поход, что под их руководством и попечительством они должны будут служить. Тяжело вспоминать о Тразименском озере и о Каннах, но спасительно, как урок нам — избегать подобного в будущем. Глашатай! Снова зови для подачи голосов младшую Аниенскую трибу.»
9. Т. Отацилий жестоко спорил, настаивая на том, чтобы остаться консулом; тогда М. Фабий приказал подступить к нему ликторам, напоминая, что как он прямо прибыл на Марсово поле с похода, то его ликторы с пуками имеют и секиры. Снова Аниенская триба пошла подавать голоса, и она назначила консулами К. Фабия Максима в четвертый раз и М. Марцелла в третий. Прочие сотни единогласно избрали тех же консулов. Из преторов только один оставлен прежний, а именно К. Фульвий Флакк; а вновь избраны Т. Отацилий Красс вторично, К. Фабий, сын консула, бывший в то время курульным эдилем, и П. Корнелий Лентулл. Когда окончен был выбор преторов, то состоялся сенатский декрет: «чтобы не в очередь К. Фульвию принадлежало управление Римом, и чтобы он, по удалении консулов на войну, имел в нем главную власть.» В этом году два раза было разлитие вод и Тибр выливался из берегов, причинив большой вред строениям, людям и животным. В четвертый год второй Пунической войны вступили в отправление консульской должности К. Фабий Максим в четвертый раз и М. Клавдий Марцелл в третий. Все граждане сосредоточили особенное внимание и ожидание на этих консулах; давно уже столь знаменитые мужи не были вместе консулами. Старики припоминали, что так во время Галльской войны избраны были Максим Рулл с Публием Дедием, и против Самнитов, Бруттиев, Лукавцев и жителей Тарента — Папирий вместе с Карвилием. Марцелл избран консулом заочно; в то время он находился при войске. Фабию же продолжена консульская власть, тогда как он был на лицо и сам управлял выборами. Обстоятельства времени, военная необходимость и в высшей степени затруднительное положение дел были причиною, что никто не вглядывался, каков будет этот пример, и никто и не думал заподозрить консула в честолюбивых замыслах к продолжению власти. Скорее удивлялись величию духа консула, что он, будучи убежден, что отечеству настоит надобность в великом полководце и сознавая себя таковым, предпочел навлечь лучше на себя недоброжелательство зависти, чем упустить из виду пользы отечества.
10. В тот день, когда консулы вступили в отправление должности, сенат имел заседание в Капитолие. Он прежде всего определил декретом, чтобы консулы по жребию распределили между собою: кому председательствовать на цензорских выборах прежде отправления к войску. Потом всем начальникам отдельных армии продолжена власть и предписано им оставаться каждому в своей провинции: Ти. Гракху в Луцерие, где он находился с войском, состоявшим из волонтеров, К. Теренцию Варрону в Пиценской области, М. Помпонию в Галльской. Из прошлогодних преторов К. Муций с властью претора должен был оберегать Сардинию, а М. Валерий — Брундизий и приморье, тщательно следя за всеми движениями Македонского царя Филиппа. Претору П. Корнелию Лентуллу отдана в управление Сицилия; а Т. Отацилию вверен тот же флот, с которым он в прошлом году действовал против Карфагенян. В этом году получены известия о многих чудесных явлениях, и чем более оказывали к ним доверия люди простые и набожные, тем более их делалось известно. В Ланувие, во внутренности храма Юноны Спасительницы, вороны свили гнездо. В Апулии зеленое финиковое дерево было все в огне. В Мантуе одно из озер, наполненных водою из реки Минция, приняло цвет крови. В Калесе шел дождь мелом, а в Риме на площади, где торгуют скотом, кровью. В Инстейском поселке подземный источник так сделался обилен водою и бежал с такою силою, что, как бы сильным потоком, унес находившиеся там бочки и кадки. Гром небесный упал: в Капитолие — на общественное здание, на храм в Вулкановом поле, на крепость в земле Сабинов и на общественную дорогу, в Габиях на городскую стену и на ворота. Еще кроме этих стали известны чудесные явления: в Пренесте Марсово копье само собою сдвинулось с места; в Сицилии бык говорил по–человечески; в земле Марруцинов дитя в утробе матери кричало: «ио, триумф!» В Сполете женщина сделалась мужчиною. Жители Адрии видели на небе жертвенник и около него подобия людей в белых одеждах. В самом Риме среди города видели рой пчел; а некоторые встревожили даже весь город и заставили граждан взяться за оружие, утверждая, будто видели на Яникульском холме легионы вооруженных воинов; но те, которые находились в то время там, говорили, что никого не видали кроме живущих там земледельцев. Вследствие совета гадателей, по поводу этих чудес, принесены большие жертвы и обнародовано молебствие всем богам, которые только чтимы были в Риме.
11. Когда исполнено было все, что считали нужным для умилостивления богов, тогда консулы доложили сенату о положении общественных дел, о ведении воины и о том, сколько на лицо войска и где оно находится. Положено вести войну с восемнадцатью легионами: из них по два должны были взять себе консулы; по два назначены для защиты Галлии, Сицилии и Сардинии; с двумя претор К. Фабий должен был находиться в Апулии, а с двумя легионами волонтеров Ти: Гракх около Луцерии. Один должен был находиться у проконсула К. Теренция в Пицене и один в Брундизие вместе с флотом у М. Валерия; а два легиона должны были оставаться в Риме для его защиты. Чтобы составить положенное число легионов, надобно было еще набрать шесть. Консулам велено как можно скорее произвести набор и изготовить флот так, чтобы вместе с судами, находившимися для наблюдения у берегов Калабрии, он на этот год состоял из полутораста длинных судов. Набор произведен и спущено на воду 100 новых судов; тогда К. Фабий произвел выборы в должность цензоров, каковыми и назначены М. Атилий Регул и П. Фурий Фил. Так как стали поговаривать, что в Сицилии начинаются военные действия, то Т. Отацилию велено отправиться туда с флотом. Вследствие недостатка в матросах, по предложению консулов, состоялся сенатский декрет: «те, которые но оценке собственности, произведенной цензорами Л. Эмилием и К. Фламинием, сами или которых родители имели от 50 до 100.000 асс или в последствии составили себе такое состояние, обязаны выставить одного матроса с провиантом на шесть месяцев. Те, которые имели от 100 до 300 тысяч асс обязаны выставить трех матросов с годовым продовольствием; от 300 тысяч до миллиона — пять матросов; сверх миллиона — семь. Сенаторы должны выставить по восьми матросов и провианту им на год.» Вследствие этого сенатского определения выставлены матросы частными людьми совсем готовые и снаряженные, и они сели на суда, взяв с собою вареной пищи на тридцать дней. Это был первый случай, что флот Римский был наполнен матросами, снаряженными на счет частных людей.
12. Такие необыкновенные приготовления особенно испугали Кампанцев. Они опасались, как бы Римляне не открыли военные действия этого года осадою Капуи. А потому они отправили послов к Аннибалу, прося его, приблизиться с войском к Капуе: «в Риме набирают новые войска, имея в виду атаковать ее; ни против одного из отпавших городов не ожесточены так Римляне, как против Капуи.» Аннибал, соразмеряя степень опасности, какой подвергались Кампанцы, с испугом их послов, счел нужным ускорить походом, дабы Римляне его не предупредили; а потому, отправившись из Арп, остановился повыше Капуи в прежнем своем лагере на Тифатских высотах. Оставив для защиты как лагеря, так и города Нумидов и Испанцев, Аннибал с остальным войском отправился к Авернскому озеру под предлогом принести там жертвы, а на самом деле попытаться, нельзя ли овладеть Путеолами. Максим, узнав, что Аннибал оставил Арпы и возвратился в Кампанию, вернулся к войску поспешно, денно и нощно быв в дороге. Он приказал Ти: Гракху из Луцерии придвинуться с войском к Беневенту, а претору К. Фабию (сыну своему) вступить в Луцерию на место Гракха. В Сицилию в то же время отправились два претора: П. Корнелий к войску, а Отацилий принять начальство над морским берегом и всем, что относилось до флота; прочие преторы отправились каждый в свою провинцию. Да и те, которым власть продолжена, оставались в тех землях, в которых находились в прошлом году.
13. Когда Аннибал находился у Авернского озера, то к нему прибыли пять молодых людей знатных фамилий из числа тех, которые были захвачены в плен Аннибалов частью у Тразименского озера, частью при Каннах и отпущены им домой с тою же ласкою, с какою он обращался со всеми союзниками народа Римского. Тарентинцы говорят Аннибалу: «что они не забыли его в отношении к ним благодеяний и склонили большую часть Тарентинской молодежи — союз и дружбу с Аннибалов предпочесть таковым же с народом Римским и что они присланы от своих в качестве послов — просить Аннибала приблизиться с войском к Таренту. А лишь только его знамена и лагерь увидят из Тарента, то не будет ни малейшего замедления к сдаче города. В руках молодежи чернь, а во власти черни судьбы города Тарента.» Аннибал осыпал их похвалами и не щадил самых пышных обещаний: он велел им возвратиться домой для скорейшего осуществления их замыслов, прибавив, что он сам явится, когда будет нужно. Так обнадеженные Тарентинцы отпущены домой; самим же Аннибалом овладело сильное желание приобрести Тарент. город сильный, знаменитый, приморский и, что приходилось весьма кстати, обращенный к Македонии. Царь Филипп, в случае высадки в Италии, всего лучше мог бы пристать в Таренте, так как Брундизий находился во власти Римлян. Аннибал, совершив жертвоприношение, для которого и прибыл к Аверну, пока оставался там, опустошил Куманскую область до Мизенского мыса и потом поспешно обратил войско на Путеолы, с целью подавить находившийся там Римский гарнизон. Он состоял из шести тысяч человек; притом город укреплен был не только природою, но и искусством. Три дня пробыл Аннибал под Путеолами; все средства испробовал он против гарнизона; но, видя бесполезность своих усилий, Аннибал двинулся к Неаполю и опустошил его окрестности — более с целью выместить свою досаду, чем в надежде овладеть городом. Узнав, что Аннибал находится близко, чернь Ноланская пришла в движение; уже давно, ненавидя свой сенат, она питала нерасположение к Римлянам. А потому послы Ноланцев явились к Аннибалу, наверное обещая ему предать город; но намерения черни предупредил консул Марцелл, призванный аристократиею. В один день, несмотря на то, что его еще задержала переправа через Вултурн, он прибыл из Калеса в Суессулу. Оттуда, в следующую же ночь, Марцелл ввел в Нолу для защиты сената шесть тысяч пехоты и триста всадников. Сколько консул был деятелен, чтобы захватить Нолу, столько Аннибал действовал медленно, тратя по–пустому время: плохо верил он Ноланцам, уже два раза тщетно пытавшись овладеть их городом.
14. В одно и тоже время и консул К. Фабин подошел к Казилину, где находился Карфагенский гарнизон, желая попытаться овладеть им. А к Беневенту, как бы сговорясь, подошли в то же время: с одной стороны Ганнон с сильным пешим и конным войском, преимущественно из Бруттийцев, а с другой Ти: Гракх от Луцерии, и он первый проник в город. Услыхав, что Ганнон стал лагерем на берегах реки Калора, в трех почти милях от города, и оттуда опустошает окрестности, Гракх и сам вышел из города, и стал лагерем в одной миле расстояния от неприятельского лагеря. Здесь он счел нужным созвать воинов, чтобы поговорить с ними. Его легионы по большей части состояли из рабов, вызвавшихся служить добровольно; вот уже второй год они предпочитали заслуживать свободу тому, чтобы требовать ее явно. Но когда Гракх выходил с зимних квартир, то доходил до него ропот воинов, задававших себе вопрос: «будут ли они когда–нибудь сражаться вольными?» Тогда Гракх написал сенату не столько о требовании воинов, сколько о том, что они заслужили: «поныне (так писал Гракх) пользовался он их столь верною и деятельною службою, что им недостает только прав свободы для того, чтобы быть примерными войнами.» Сенат предоставил Гракху поступить в этом случае так, как будут требовать пользы отечества. Вследствие этого Гракх, прежде чем вступать в дело с неприятелем, объявил своим воинам: «наконец настало для них время воспользоваться свободою, которой они так давно ждали. В следующий день сойдутся они с неприятелем в открытом поле, где дело решит одно мужество и где военной хитрости опасаться нечего. Кто принесет к нему голову врага, того тотчас объявят он вольным; а кто отступит назад от своего поста, тот подвергнется казни рабов. Итак счастие каждого из воинов в его собственных руках. Свободу воинам даст не только он Гракх, но и консул М. Марцелл и весь сенат, которые вследствие его вопроса предоставили ему на эго право». Потом Гракх прочитал письма от Марцелла и Сената Римского. Тогда воины громкими криками высказали свою радость; требовали они боя и упорно настаивали, чтобы Гракх тотчас дал им сигнал к нему. Гракх распустил воинов, объявив им, что на завтрашний день будет сражение. Войны были в восторге, особенно те, которые в награду за труды одного дня ждали свободы; остальное время дня провели они, проготовляя оружие.
15. На другой день, лишь только заиграли трубы, эти воины явились прежде других к палатке вождя, совсем готовые к бою. При восхождении солнца Гракх вывел войска и устроил их в боевом порядке: неприятель не замедлял принять сражение. У него было семнадцать тысяч пехоты, преимущественно Бруттиев и Луканцев, а всадников тысячу двести; мало было из них Итальянцев, а почти все были Нумиды или Мавры. Сражение было упорное и долговременное; в продолжении четырех часов успех не склонялся ни на чью сторону. Римским воинам весьма неблагоприятствовало то обстоятельство, что головы убитых неприятелей должны были служить выкупом за свободу. Каждый из воинов старался убить неприятеля; потом много времени терял он, стараясь, в тесноте и свалке, отрезать ему голову и сделав это, он голову держал в правой руке и потому переставал быть полезным деятелем в сражении, которого судьба перешла таким образом в руки робких и недеятельных. Военные трибуны поспешили дать знать Гракху: «никто из воинов не поражает более живых неприятелей, а все занимаются отрезыванием голов у убитых неприятелей и правые руки воинов вместо мечей заняты этими головами.» Тотчас Гракх велел объявить воинам: — пусть бросят они головы мертвых неприятелей и ударят на живых; довольно доказали они уже свое мужество; храбрым более уже нечего сомневаться в свободе.» Тогда сражение возгорелось с новою силою, и против неприятеля пущена конница. Нумиды смело встретили ее, и сражение как пехоты, так и конницы, было самое упорное — так, что успех боя был самый сомнительный. С обеих сторон вожди не щадили ругательств для противников: Римский вождь припоминал, сколько раз предки Римлян побеждали и доводили до крайней степени унижения Бруттиев и Луканцев; а Карфагенский вождь попрекал Римских воинов, что они рабы и вырвались из тюрьмы. Наконец Гракх объявил воинам: «чтобы они не смели и думать о вольности, если неприятель в этот день не будет разбит и обращен в бегство.»
16. Эти слова до того воодушевили воинов, что они, как бы сделавшись другими, испустив воинские крики, с такою силою ударили на неприятеля, что он не мог долее устоять. Сначала смешались передовые ряды Карфагенян, потом стоявшие у знамен, а наконец поколебался и весь строй. Тогда неприятель обратился в решительное бегство и устремился с такою поспешностью и робостью в лагерь, что никто даже в воротах и на валу не остановился. Римляне преследовали неприятеля по пятам, и около лагеря, куда сбиты были неприятельские воины, загорелся снова бой. Здесь теснота места препятствовала развернуться; но побоище вследствие этого было еще сильнее. Пленные оказали содействие: пользуясь смятением, господствовавшим в лагере, они схватили оружие, с тылу поражали Карфагенян и лишили их возможности бежать. Вследствие этого из такого огромного войска спаслось бегством менее двух тысяч, и из них большая часть были всадники, ушедшие вместе с вождем; остальные неприятельские воины или пали на поле битвы или взяты в плен. Знамен досталось в руки Римлян тридцать восемь; победители потеряли убитыми около двух тысяч. Вся добыча (кроме взятых в плен неприятелей) отдана воинам; также из военной добычи исключен скот, и дозволено в продолжении тридцати дней прежним хозяевам узнавать его и брать. Обремененные добычею, воины Римские возвратились в лагерь; но до четырех тысяч воинов из бывших рабов, оказавших менее других мужества на поле битвы и не ворвавшихся вместе с другими в неприятельский лагерь, опасаясь наказания, удалились на холм, не вдалеке от лагеря. На другой день военные трибуны свели их оттуда, и они явились на военную сходку, назначенную в этот день Гракхом. Здесь проконсул сначала роздал военные дары старым воинам, но мере заслуг и доблести каждого, показанных в битве. Потом, обратясь к воинам из рабов, сказал: «для нынешнего счастливого дня предпочитает он тому, чтобы наказывать виновных, похвалить и заслуживающих и незаслуживающих похвалы. Итак, в добрый час для государства Римского, дарует он всем им права свободы.» Слова эти воины приветствовали громкими кликами радости; они обнимали друг друга, поздравляли, поднимали руки к небу и желали всего лучшего народу Римскому и самому Гракху. Тогда Гракх воинам сказал: «Прежде чем сравнять всех в правах свободы, не хотел я делать различие между теми из вас, которые хорошо действовали на поле битвы и которые слабо. Теперь же, исполнив слово, порукою которого было государство, не могу не сделать различия между доблестью и трусостью. Я прикажу представить себе список имен тех из вас, которые, сознавая за собою вину в сражении, недавно сами себя отделяли от других; каждого из них я позову к себе и заставлю дать клятву, чтобы он, пока будет на службе, кроме случая болезни, отныне стоя принимал всякую пищу и питье. А вы, воины, должны без ропота принять это наказание, сознавая, что легче наказания за вашу вину вы и ожидать не могли.» Потом Гракх дал знак собираться в поход и воины его, таща добычу и гоня ее перед собою, с такими изъявлениями радости вступали в Беневент, как будто они пришли с какого–нибудь празднества и пира, а не из сражения. Жители Беневента толпами вышли на встречу нашему войску, обнимали воинов, поздравляли их, звали к себе в гости; а угощение было уже совсем готово в выходивших на улицу частях домов. Они приглашали воинов и просили Гракха, чтоб он позволил им угостить их. Гракх позволил — с тем, чтобы пиршество было публичное; тогда граждане поспешили вынести все на улицу перед их домами. Бывшие рабы принимали пищу, одни с головами, покрытыми шапками, называемыми pilеus, а другие белыми шерстяными повязками; одни стояли, а другие возлежали за столами; вместе и угощали друг друга и сами принимали угощение. Гракх счел память об этом случае достойною сохранить для потомства и, возвратясь в Рим, велел нарисовать эту картину в храме Свободы, который отец его сам построил из штрафных денег и сам же освятил его.
17. Пока это происходило у Беневента, Аннибал, опустошив Неаполитанское поле, придвинул лагерь к Ноле. Консул, услыхав о его приближении, призвал к себе претора Помпония с войском, которое находилось по выше Суессулы в лагере; он приготовился идти на встречу неприятелю и вступить с ним тотчас в решительный бой. В тишине ночи выслал консул К. Клавдия Нерона с лучшею конницею в ворота, лежавшие на другую сторону от той, против которой находился неприятель и приказал ему обойти неприятеля и тайно следить за всеми его движениями для того, чтобы, когда загорится бой, ударить на него с тылу. Нерон не привел ь исполнение этого плана; ошибся ли он дорогами или опоздал по краткости времени, достоверно неизвестно. Сражение загорелось в отсутствие Нерона, и Римляне имели неоспоримый верх; но так как всадники не подоспели вовремя, то весь план действий консула не удался. Марцелл не смел преследовать отступавших неприятелей, и своим воинам победителям должен был дать знак к отступлению. Впрочем, в этот день, говорят историки, пало неприятелей две тысячи, а Римлян менее 400. Солнце уже склонялось к закату, когда Нерон, в продолжении целого для истомив без пользы и людей и коней, возвратился в лагерь, не видав и в глаза неприятеля. Консул жестоко бранил его и говорил ему, что он, Нерон, один виноват, что неприятелю не отплатили побоищем таким же, какое было у Канн. На другой день Римляне вышли на поле битвы. Карфагеняне, сознавая себя побежденными, остались в лагере. На третий день Аннибал среди ночи, потеряв надежду овладеть Нолою и потерпев одни неудачи, отправился к Таренту, куда его манила, более по–видимому верная, надежда на измену граждан.
18. Не с меньшим тщанием обделывались в Риме внутренние дела, как и военные. Цензоры, будучи, вследствие опустения казначейства, свободны от распоряжения публичными работами, обратили свое внимание на поправление нравственности граждан и искоренение пороков, явившихся вследствие войны, как в пораженном болезнью теле являются постоянно новые недуги. Сначала цензоры призвали к ответу тех, которые по слуху хотели после Каннского сражения оставить отечество и уйти из Италии; во главе их стоял Л. Цецилий Метелл, и в то время он был квестором. Ему и прочим соучастникам его велено оправдаться, но так как они ничего не могли представить в свое извинение, то цензоры определили: что они виновны в произнесении слов и речей против общественного порядка, и составляли заговор с целью покинуть Италию. Потом призваны на суд те, которые слишком хитро хотели истолковать в свою пользу данную клятву; это были пленные, которые, быв отпущены Аннибалом, под разными предлогами возвратились в его лагерь, и тем считали себя освобожденными от данной ими клятвы. Как у этих виновных, так и у первых отняты лошади, а именно у тех из них, которые имели их от государства, и все они исключены из триб и сделаны простыми плательщиками податей. Заботы цензоров не ограничилась только устройством сената и всаднического сословия. Они выписали имена всех молодых граждан, которые, в продолжении последних четырех лет, не отправляли военной службы и не могли представить в свое извинение болезни или другой какой–либо основательной причины. Таковых оказалось более двух тысяч человек; они исключены из триб и сделаны простыми плательщиками податей. Не ограничиваясь пятном, положенным на этих граждан цензорами, сенат издал не совсем веселый для них декрет: «все те, которые заслужили осуждение цензоров, должны отправлять военную службу пешие, и послать их в Сицилию к остаткам войска, бывшего при Каннах, а этим воинам положено находиться на службе до тех пор, пока неприятель не будет изгнан из Италии.» Цензоры, зная пустоту общественной казны, не объявляли никаких подрядов ни на поддержание священных здании, ни на поставку курульных лошадей, ни на другие подобные предметы. Тогда к ним явились во множестве люди, занимавшиеся прежде поставками этого рода. Они убеждали цензоров: «чтобы они во всем так действовали и все также заподряжали, как если бы к общественной казне были деньги. Никто не потребует от них денег прежде окончания войны.» Потом пришли хозяева невольников, которых Ти. Семпропий отпустил на волю у Беневента; они сказали, что их приглашали триумвиры казначейства для выдачи денег за рабов; но что они их не возьмут прежде окончания воины. Такова была готовность всех граждан помочь общественной казне истощенной войною. Притом опекуны сирот стали вносить в казначейство деньги сирот; туда же приносили и вдовьи. Лучшего ручательства их целостности, как общественный кредит, не находили те, которые вносили деньги. Квестор записывал у себя, что из этих денег требовалось на содержание сирот и вдов. Такая готовность граждан сообщилась из города и в воинские станы. Ни один ни всадник, ни сотник не хотел брать жалованья, а если кто брал, то тех клеймили названием наемников.
19. Консул К. Фабий стоял лагерем под Казилином, где находился гарнизон из двух тысяч Кампанцев и семисот воинов Аннибала. Начальником гарнизона был Статий Метий, присланный Кн. Магием Ателланом; а тот был в этом году Медикстутик. Он спешил вооружать простолюдинов, даже рабов с тем, чтобы атаковать Римский лагерь в то время, когда все внимание консула будет обращено на Казилин. Фабий все это замечал. Вследствие этого послал он в Нолу к товарищу сказать ему: «предстоит надобность в другом войске для отражения покушений Кампанцев, пока будет продолжаться осада Казилина. А потому, или пусть он сам придет, оставив небольшой гарнизон в Ноле, или если Нола его удержит, и со стороны Аннибала будет не совсем безопасно, то в таком случае он пригласят проконсула Ти: Гракха из Беневента.» Получив это известие, Марцелл оставил две тысячи воинов для защиты Нолы, а с остальным войском прибыл к Казилину. С появлением его здесь, Кампанцы, которые было уже зашевелились, остались в покое. Таким образом оба консула занялись осадою Казилина. Римляне, опрометчиво приступая к стенам, понесли значительные потери и вообще дела шли не совсем так, как бы они того желали. Фабий был того мнения, что лучше оставить это предприятие, как не важное и сопряженное с большими затруднениями, и, отступя от Казилина, заняться делами более важными. Марцелл на это отвечал: «много есть такого, за что не следовало бы браться великим вождям, но, уже раз взявшись, никак не следует оставлять начатое предприятие; много значит слава и в том и в другом случае.» Он настоял, что осада продолжалась. Когда подведены были крытые ходы и употреблены в дело все осадные орудия, то Кампанцы умоляли Фабия — дозволить им без вреда удалиться в Капую. Не многим удалось уйти, как Марцелл занял ворота, в которые выходили осажденные и началось избиение как тех, которые теснились у ворот, так и в городе, куда не замедлили ворваться Римские воины. Около 50 человек Кампанцев, которые успели уйти к Фабию, под его защитою благополучно достигли Капуи. Таким образом Казилин захвачен врасплох, пока шли переговоры о сдаче, и Римляне воспользовались нерешительностью осажденных, просивших пощады. Пленные, как Кампанцы, так и войны Аннибала, отправлены в Рим, где и посажены в тюрьму; а граждане розданы под стражу по соседним народам.
20. В то самое время, когда войска Римские после столь блистательного успеха удалялись от Казилина, Гракх на земле Луканцев послал несколько когорт из воинов, избранных в тех местах, для грабежа в неприятельской земле, вверив их начальнику из союзников же. Когда они рассеялись по полям в беспорядке, то Ганнон напал на них и отплатил им почти таким же поражением, какое сам потерпел у Беневента. Затем он поспешно удалился в землю Бруттиев, опасаясь, как бы Гракх не стал его преследовать. Из консулов Марцелл возвратился в Нолу, откуда пришел; а Фабий двинулся в землю Самнитов опустошать поля их и оружием усмирить те города, которые было отпали. Земли Кавдинскнх Самнитов более прочих пострадали от опустошения; на обширное пространство поля выжжены, а люди и скот загнаны в плен. Взяты приступом города: Компультерия, Телезия, Компса, Меле, Фульфуле и Орбитаний; а города Бланде в земле Луканов — и Экке, в земле Апулов, достались Римлянам вследствие осады. В этих городах 25 тысяч неприятелей или взято в плен, или убито; да перебежчиков поймано 370 человек. Консул отправил их в Рим; там они на месте, где производятся выборы, наказаны розгами и сброшены со скалы. Все это сделано Фабием в самое непродолжительное время. Марцелл осужден был болезнью на невольное бездействие в Ноле. В это же время претор К. Фабий, которому вверена была область около Луцерии, взял приступом город Аккую; у Ардонеи он сделал себе укрепленный лагерь. Между тем как Римляне действовали так в разных местах, Аннибал приблизился к Таренту со страшным вредом для всех мест, по которым проходил. Но в земли Тарентинцев вступил он весьма миролюбиво; нигде не делали его воины ни малейшего насилия, и нигде не сходили с дороги. Ясно было, что так делалось не вследствие умеренности вождя и воинов, но с целью задобрить умы Тарентинцев. Аннибал подошел почти к самим стенам, но в городе не заметно было ни малейшего движения в его пользу; тогда как он был в надежде, что жители восстанут при первом появлении его войска. Тогда Аннибал остановился лагерем почти в миле от города. В Таренте, за три дня прежде приходу Аннибала, к стенам его явился М. Ливий, присланный пропретором М. Валерием, который в Брундизие командовал флотом Римским. М. Ливий в Таренте записал в военную службу молодых людей первых фамилий, расставил караулы у всех ворот и на стенах, где они нужны были. День и ночь смотрел он неусыпно, и тем не давал ни малейшей возможности ни неприятелю, ни союзникам, верность которых была сомнительна — сделать какое–нибудь покушение. А потому, простояв без пользы несколько дней перед городом, Аннибал понял, что необдуманно послышал он пустых обещаний. Так никто из тех, которые являлись к нему у Авернского озера, ни сами не приходили, ни писем не присылали и вести никакой о себе не подавали, и снял лагерь. И тут он не тронул полей Тарентинских: хотя снисходительность его на этот раз и не принесла ему ожидаемой пользы, но он все еще не терял надежды склонить Тарентинцев к измене. Прибывши в Салапию, Аннибал приказал свозить туда запасы хлебные с полей Метапонтниского и Гераклейского (уже лето подходило к концу и время было подумать о зимних квартирах). Отсюда Аннибал разослал для грабежа Нумидов и Мавров по Саллентинскому полю и ближайшим Апулийским лесам. Не много найдено прочей добычи, но загнаны огромные стада лошадей; до 4000 Аннибал отдал своим всадникам выездить их.
21. Так как в Сицилии загоралась воина, заслуживавшая внимания, и смерть Гиеронима скорее дала Сиракузцам новых и более деятельных начальников, чем переменила их расположение умов, то Римляне назначили Сицилию в управление одному из консулов — М. Марцеллу. Вслед за насильственною смертью Гиеронима сначала войско его в Леонтие пришло в волнение. Воины громко кричали, что заговорщики кровью своею должны заплатить за убиение царя. Но часто повторялось перед ними слово, имеющее обольстительную силу, восстановленной свободы; притом поманили их надеждою на денежную раздачу из царской сокровищницы, на то, что они впредь будут служить под начальством вождей лучших, чем прежние. Рассказали им гнусные дела убитого царя и его отвратительную похотливость. Все это до того изменило расположение умов воинов, что они допустили валяться без погребения телу еще столь недавно для них вожделенного царя. Прочие заговорщики остались при войске для того, чтобы удержать его в повиновении; но Теодот и Созис на царских конях, сколько возможно поспешнее, поскакали в Сиракузы, чтобы упредить замыслы царских приверженцев. Впрочем не только молва (а нет ничего быстрее её в подобных случаях) опередила их, но даже и вестник из царских рабов. Вследствие этого Андранодор занял вооруженными отрядами и Остров, и крепость и все пункты поважнее, какие только мог и какие приходились кстати. Солнце село и уже становилось темно, когда Теодот и Созис проникли в город через Гексапил, показывая окровавленную царскую одежду и бывшее у него на голове украшение. Они проехали по Тихе (так называлась часть города), призывая граждан к оружию и к защите свободы и приказывая им собираться в Ахрадин. Из граждан одни выбегали на улицу, другие стояли у ворот, иные смотрели из окон и дверей, спрашивая друг друга, чтобы это все значило. Везде мелькали огни; глухой шум носился над городом. На открытых местах собирались граждане с оружием в руках. Те, у которых не было своего, тащили из храма Юпитера Олимпийского военную добычу Галлов и Иллиров, подаренную Гиерону народом Римским и им в этот храм пожертвованную. Сиракузцы при этом молили Юпитера, чтобы он охотно и благосклонно дозволил им взять посвященное ему оружие на защиту отечества, божеских храмов и их свободы. И эти граждане толпами присоединяются к вооруженным отрядам, которые старейшины расположили по разным частям города. На Остров Андранодор между прочим занял вооруженным отрядом общественные житницы; это место было обнесено стеною из четырехугольных камней и имело вид крепости. Отряд молодых людей, которому поручена была защита этого места, овладел им и послал вестников в Ахрадину сказать, что житницы и хлеб в распоряжении сената.
22. На другой день, на рассвете, все граждане Сиракуз как вооруженные, так и безоружные, собрались к зданию сената, находившемуся в Ахрадине. Здесь, перед жертвенником Согласия, находившимся в этом месте, один из старейшин, но имени Полиэн, сказал речь в дух и свободы и умеренности: «Граждане испытали на себе весь вред рабства и недостойного с ними обращения; они раздражены против зла, уже хорошо им знакомого. О бедствиях, какие влекут за собою раздоры между гражданами, Сиракузанцы к счастию слыхали только от отцов своих, не испытав их на себе. Нельзя не похвалить граждан за то, что они с такою готовностью взялись за оружие; а еще более они будут заслуживать похвалу, если не употребят его в дело иначе, как в случае самой крайней необходимости. Теперь сенат заблагорассудил отправить послов к Андранодору, требуя, чтобы он отдался в распоряжение сената и народа, чтобы отворил ворота Острова и сдал гарнизон. Если же он хочет из прежнего опекуна над царством сделаться сам царем, то народ будет отстаивать свою свободу от Андранодора еще смелее, чем от Гиеронима.» С этого веча отправлены послы к Андранодору. С этого времени стал собираться сенат: при Гиероне он оставался общественным советом; но после его смерти до этого дня ни разу и не собирали, и ни о чем его совета не спрашивали. Когда пришли послы к Андранодору; то не могло не произвести на него впечатление: и единодушное согласие граждан, и то, что в их власти находились другие части города и самая укрепленная часть Острова через измену отошла от чего. Но жена Андранодора, Демарата, дочь Гиерона, со свойственным женщине тщеславием, полная еще преданий власти неограниченной, отозвав мужа в сторону, напоминала ему обыкновенное выражение Дионисия властителя (тирана): «власть надобно оставлять не сидя на коне, а разве тогда как за ноги потащут. Легко в одну минуту, если кому вздумается, уступить и самое высокое положение, дарованное судьбою, но опять приобрести его бывает затруднительно и тяжело. Пусть он, Андранодор, протянет несколько времени в переговорах с послами и этим воспользуется, чтобы призвать войско из Леонтия; а воинам стоит только обещать денег из царской казны, то все будет во власти Андранодора.» Он и не презрел совершенно этот женский совет, и не тотчас принял его; он находил для себя вернее путь к могуществу, оказав на время мнимую уступчивость. А потому он послам велел объявить, что он отдается в распоряжение сената и народа. На другой день, на рассвете, Андранодор приказал отворить ворота Острова и явился на Ахрадинскую площадь. Здесь он стал на жертвеннике Согласия, с которого за день перед тем говорил речь Полиэн, и начал говорить речь, в которой извинялся в своей медленности. «Если он — Андранодор — запер ворота Острова, то не потому, чтобы он отделял свое дело от общественного, но видя, что мечи обнажены, он не мог предвидеть конца убийствам: довольны ли граждане будут смертью царя, достаточною, чтобы доставить им свободу, или не погибнут ли за чужую вину и другие лица, связанные с царем или узами родства, или приязни, или служебными отношениями. Но, заметив, что освободителя отечества хотят обеспечить ему свободу и что все меры их внушены благоразумием, он — Андранодор — не усомнился вверить им себя и возвратить отечеству все то, что поручил его сохранению его родственник, своим неистовством сам себе причинивший гибель.» Потом Андранодор обратился к убийцам царя — Теодоту и Созие и, назвав их по имени, сказал им: «Достойное памяти дело совершили вы. Но, поверьте мне, ваша слава только начата, а недовершена еще. Заботьтесь о мире и согласии; велика опасность, как бы граждане не употребили во зло свободу.»
23. Окончив эту речь, Андранодор положил к ногам сенаторов ключи от ворот и от царской сокровищницы. В этот день граждане разошлись с веча весьма довольные, и вместе с женами и детьми во всех храмах богов воссылали моления. На другой день были выборы для назначения в должности преторов. Первым был избран Андранодор; прочие по большей части были люди, участвовавшие в убиении царя; даже два выбраны заочно: Сопатр и Диномен. Они, услыхав о том, что произошло в Сиракузах, казну царскую, находившуюся в Леонтие, отвезли в Сиракузы и передали ее квесторам, нарочно для того избранным. И та, которая находилась на Острове и в Ахрадине, отдана им же; а часть стены, которая слишком уже крепко защищала Остров и отделяла его от остального города, с согласия всех граждан, сломана. И прочие все дела шли сообразно этому стремлению всех умов к свободе. Гиппократ и Эпицид, когда получено было известие о смерти Гиеронима (Гиппократ тщетно хотел скрыть его и даже умертвил гонца, принесшего это известие) были оставлены воинами и возвратились в Сиракузы, что им казалось, глядя по обстоятельствам времени, самым безопасным. Тут они, чтобы не быть заподозренными в покушениях затеять перемены в государстве, обратились сначала к преторам, а через их посредство к сенату, высказывая так свои желания: «они присланы были Аннибалом к Гиерониму как к его союзнику и другу. Повиновались они власти той, в чье распоряжение отдал их — главный их начальник. Теперь намерены они возвратиться к Аннибалу; но как дороги не безопасны и Римские отряды ходят по всей Сицилии; то они просят дать им провожатых, которые доставили бы их безопасно в Италию, в землю Локров. Для Сиракузян это не будет стоить большего труда, а между тем они окажут тем существенную услугу Аннибалу.» Без труда сенат согласился на эту просьбу; сенаторы рады были удалить смелых и бедных вождей царских, весьма опытных в дел воинском. Несмотря на то, что Сиракузяне желали этого, они не спешили, как бы следовало, исполнением. Пользуясь этим временем, юные вожди, хорошо ознакомившись еще прежде с воинами, рассевали обвинения против сената и аристократии как между воинами и перебежчиками Римскими, состоявшими по большой части из корабельных служителей, так и между чернью. «Аристократы — так говорили они — имеют втайне главною целью всех своих усилий — предать Сиракузы во власть Римлян под предлогом возобновления дружественного с ними союза. Когда же этот план их удастся, то Сиракузы будут во власти одной партии немногих виновников этого союза.»
24·. Находилось много людей, которые с охотою слушали эти речи и верили им, и число их все росло в Сиракузах, куда они стекались. Не только Эпицид надеялся произвести перемену в государстве, но и Андранодор имел в виду ею воспользоваться. Жена ему не давала покоя своими наговорами: «теперь то и время стать во главе государства, пока все еще неустроено и граждане не привыкли пользоваться свободою, пока воины, привыкшие к раздачам из царской казны, еще здесь, пока вожди, присланные Аннибалом и хорошо ознакомившиеся с воинами, могут помочь в этом предприятии.» Андранодор согласился действовать за одно с Темистом, которого женою была также дочь Гелона. Через несколько дней Андранодор неосторожно открыл свой умысел одному Аристону, трагическому актеру, человеку хорошего рода и порядочного состояния, так как у Греков не считается за стыд заниматься сценическим искусством. Аристон, считая выше дружбы любовь к отечеству, донес преторам о заговоре. Узнав достоверно, что дело это не пустое, преторы доложили об этом сенаторам и поставили с их согласия вооруженный отряд у дверей курии (здания сената). Когда Андранодор и Темист вошли в сенат, то их тотчас умертвили. Сделалось смятение в сенате при виде столь страшного по–видимому злодейства, так как многие не знали настоящей его причины. Тогда преторы, восстановив тишину в сенате, ввели туда доносчика. Он по порядку рассказал все: что заговор затеялся с того времени, как Гармония, дочь Гелона, вышла за муж за Темиста; что вспомогательные войска из Африканцев и Испанцев были приготовлены избить преторов и самых именитых из граждан; что убийцам в награду обещано имущество их жертв; что отряд подкупленных воинов, состоявший в полном распоряжении Андранодора, готов был по его знаку опять занять Остров. Одним словом Аристон рассказал подробно обо всех распоряжениях заговорщиков и раскрыл ясно сенату весь их злодейский умысел и средства, которыми они надеялись осуществить его. Тогда сенат весь ясно увидал, что Андранодор и Темист погибли также заслуженно, как и Гиероним. Между тем у дверей курии волновалась толпа черни, хорошо не знавшей о том, что происходило. Наполняя собою преддверие курии, она не щадила неистовых угроз; но когда увидала бездыханные тела заговорщиков, то она присмирела от страха до того, что в молчании последовала вместе с гражданами на объявленное вече. Сенат и преторы поручили одному из преторов Сопатру речью объяснить народу то, что случилось.
25. Он, как бы обвиняя живых преступников, начал изложением их прежней жизни и доказывал, что во всем, что ни сделалось преступного и безбожного после смерти Гиерона, причиною — Андранодор и Темист: «Что сделал по собственному побуждению Гиероним, почти дитя? И, едва приходя в лета отрочества, что он мог сам по себе сделать? Его опекуны и наставники пользовались правами власти, все, что в ней было ненавистного, относя к другому. А потому их следовало потребить еще прежде Гиеронима, и уж ни в каком случае они не должны были его пережить. Но они, заслужив казнь и, так сказать, ей будучи обречены после смерти тирана, замышляли еще новые преступления. Сначала Андранодор затворил ворота Острова, считая себя наследником царства и сделался было хозяином того, чего только он был управителем на время. Потом когда ему изменяли даже те, которые находились на Острове, когда он увидал себя осажденным всеми гражданами, занимавшими Ахрадину; то, видя безуспешность своих усилий явно и открыто присвоить царскую власть, он старался ее же достигнуть тайно и хитростью. Не подействовали на него ни благодеяния в отношении к нему граждан, ни оказанная ему почесть, когда граждане его, врага свободы, на ряду с освободителями отечества избрали претором. Но этим людям мысли о царстве внушили их жены, взятые из царского роду, так как за одним в замужестве дочь Гиерона, а за другим Гелона.» Когда Сопатр сказал это, то со всех сторон собрания раздались громкие крики, что ни одна из них не должна жить и что царский род должен быть истреблен совершенно. Таково всегда свойство черни: она или смиренно ползает или надменно властвует. Умеренной свободы, которая: далека и унижения и тиранства, она ни презирать не может, и пользоваться ею не умеет. А всегда найдутся люди, которые будут поблажать яростным стремлениям черни, люди, которые будут настраивать жадные и ни в чем не знающие умеренности умы простолюдинов к кровопролитию и убийствам. Так случилось и тогда; немедленно преторы предложили проект закона и он был принят почти прежде, чем изложен. Им положено: совершенно истребить царский род. Тотчас преторы отправили людей, которые умертвили вдов Андранодора и Темиста — Дамарату, дочь Гиерона и Гармонию, дочь Гелона.
26. Еще одна дочь Гиерона, Гераклея, была женою Зоиппа. Гиероним отправил его послом к царю Птоломею; но он предпочел там остаться в добровольной ссылке. Гераклея, узнав вперед, что и к ней посланы убийцы, ушла в божницу под защиту домашних богов вместе с двумя молоденькими дочерьми девушками; они были с распущенными волосами, и вообще вся наружность их вызывала на сострадание. Заклиная убийц то памятью отца Гиерона, то брата Гелона, Гераклея умоляла их таким образом: «за что она невинная должна погибнуть жертвою ненависти, возбужденной Гиеронимом? Правление его доставило ей только одно — ссылку мужа. Ее нельзя равнять с сестрою: участь их была далеко не одна при жизни Гиеронима, и по смерти его не представляла все–таки ничего общего. Если бы Андранодору удались его планы, то сестра ее вместе с мужем сидела бы на царском престоле, тогда как ей не оставалось ничего кроме раболепствовать наравне с другими. Если к Зоиппу придет весть, что Гиероним убит и что Сиракузы свободны, то, без сомнения, он тотчас сядет на корабль и возвратится в отечество. И как обманчивы надежды людей! В освобожденном отечестве жена и дети Зоиппа должны отстаивать свою жизнь; но в чем же они помеха свобод или законам? Кому могут быть опасны она, одинокая женщина почти вдова, и дочери её, девицы беззащитные? Но от них ничего и не опасаются; а ненавистен им род царский. Пусть в таком случае удалят их из Сицилии и Сиракуз и повелят отвезти их в Александрию и возвратят мужу жену и отцу дочерей.» Но глухи были убийцы к мольбам и убеждениям; чтобы не терять времени, они пока готовили оружие. Видя это, несчастная уже не просила за себя, а умоляла: «пощадить дочерей, находящихся в таком возрасте, который заслуживает пощаду и от раздраженного врага и, мстя за злоупотребления власти царской, не совершать тех преступлений, которые заслужили их же ненависть.» Не внимая ничему, убийцы, оттащив ее от алтаря, умертвили; потом бросились на девиц, обрызганных кровью матери. Вне себя от страха я рыданий, они как бы потеряли рассудок и так поспешно вырвались из божницы, что будь только для них возможность выйти на улицу, они взволновали бы весь город. И тут в небольшом доме, наполненном вооруженными воинами, долго несчастные еще к себе не подпускали и вырывались из столь сильных державших их рук. Наконец получив много ран и все перепачкав своею кровью, они упали бездыханные. Гнусное преступление тем более было ненавистно, что оно оказалось напрасным. Скоро подоспел гонец остановить убийства, так как умы граждан вдруг склонились к милосердию. Но оно не замедлило перейти в сильное раздражение на то, зачем так поспешили казнью и не дали времени ни обдуматься, ни дать другой исход гневу. Вследствие этого чернь кипела негодованием и требовала выбора преторов на место Андранодора и Темиста (так как и тот и другой были преторами). Результат выборов далеко не соответствовал ожиданиям наличных преторов.
27. День выборов назначен. Когда он наступил, то, сверх общего ожидания, один гражданин из задней толпы произнес имя Епицида; другой оттуда же Гиппократа. Потом имена эти стали повторяться все чаще и чаще и не было сомнения, что к удовольствию большинства граждан. Их собрание представляло большую смесь; не только было здесь много черни и воинов, но даже туг находилось много перебежчиков, которые желали, во чтобы то ни стало, перемен. Преторы сначала хотели скрыть это и протянуть дело: наконец, уступая единодушным требованиям граждан и опасаясь с их стороны возмущения, оно провозглашают имена новых преторов. Те не вдруг открыли свои замыслы, хотя им было в высшей степени неприятно, что были отправлены послы к Аппию Клавдию просить перемирия на десять дней, и, по исходатайствовании его, посланы другие переговорить с ним о возобновлении союзного договора. В то время у Мургации стоял Римский флот изо ста судов, выжидая, чем кончатся смуты в Сиракузах, происшедшие вследствие избиения тиранов и куда Сиракузян поведет для них новая и еще не привычная вольность. В это время Марцелл прибыл в Сицилию; Аппий отправил к нему Сиракузских послов. Выслушав условия мира, Марцелл увидел возможность соглашения и сам отправил послов в Сиракузы вести переговоры прямо с преторами о возобновлении дружественного союза. Но в Сиракузах уже далеко не было прежнего спокойствия и тишины. Как только получено известие, что флот Карфагенский подошел к Пахину, то Гиппократ и Епицид перестали робеть и явно то наемным воинам, то перебежчикам твердили, что Сиракузы предательски отдаются в руки Римлян. А когда Аппий, чтобы придать духу людям своей партии, поставил несколько судов у самого входа в пристань, то пустые обвинения стали по–видимому оправдываться и им начали иметь веру. Граждане беспорядочною толпою устремились на берег — воспрепятствовать Римлянам в случае, если бы они вздумали высадиться.
28. При таком волнении умов созвано народное собрание. Здесь обнаружилось много противоположных стремлений и дело доходило почти до явного бунта, когда один из старейшин, Апполлонид, сказал речь, при тех обстоятельствах спасительную: «Никогда еще не было так близко государство наше или от высшей степени своего благосостояния, или от совершенной гибели. Если граждане все единодушно согласятся пристать или к Римлянам или к Карфагенянам, то ни один город не будет счастливее и благополучнее Сиракуз. Но если граждане, будучи различного мнения, станут настаивать каждый на своем, то между ними возгорится война ожесточеннее той, которая идет между Карфагенянами и Римлянами: ибо внутри одних и тех же стен и та, и другая партия будет иметь войска, оружие и вождей. А потому более всего надобно хлопотать о том, чтобы всем гражданам быть одного мнения. А с кем союз принесет больше пользы, это уже вопрос второстепенный и менее важный. Впрочем и в выборе союзников не лучше ли последовать примеру Гиерона, чем Гиеронима? И не благоразумнее ли будет отдать преимущество дружественным отношениям, пятьдесят лет продолжавшимся, перед союзниками теперь незнакомыми, а некогда вероломными? При принятии решения нельзя оставлять без внимания и то обстоятельство, что Карфагенянам можно отказать в мире без опасения тотчас вести с ними войну; тогда как, что касается до Римлян, то надобно тотчас выбирать одно из двух — или войну, или мир.» Эта речь тем более произвела действия, чем менее в ней было заметно влияние духа партий и страстей. Преторам и избранным на этот предмет сенаторам придан и военный совет; в нем велено было принять участие начальникам рот и префектам союзных войск. Вопрос этот обсуждали при самых сильных спорах; но наконец, не видя никакой возможности вести с Римлянами войну, положено заключить с ними мир, и вместе с их послами отправить своих для определения окончательных условий.
29. Едва прошло несколько дней, как из Леонтия прибыли в Сиракузы послы, прося прислать к ним для их защиты вооруженный отряд. Это посольство пришло как нельзя более кстати, чтобы избавиться от беспокойной и нестройной массы черни и удалить её вождей. Сенат велел претору Гиппократу вести в Леонтий перебежчиков; так как за ним последовало много из вспомогательных воинов, то у него образовался отряд из четырех тысяч человек. Этот поход причинил удовольствие и тем, которые послали, и тем, которые были посланы. Последним представился случаи, которого они давно искали, произвести какой–нибудь переворот; а первые радовались, избавив Сиракузы от толпы самых опасных людей. Впрочем это облегчение, как в больном теле, было только видимое и на время для того, чтобы недуг возобновился с большею силою. Гиппократ сначала украдкою производил набеги в прилежащие места Римской области. Потом когда Аппий прислал вооруженный отряд для защиты полей союзников, то Гиппократ со всеми своими силами сделал нападение на вооруженный пост Римский, ему противопоставленный и нанес ему большую потерю убитыми. Когда об этом дали знать Марцеллу, то он тотчас отправил послов в Сиракузы — жаловаться на нарушение дружественного договора и объявят Сиракузцам, что повод к войне будет постоянно, пока Гиппократ и Эпицид не будут удалены не только из Сиракуз, но вовсе из Сицилии. Эпицид, или предчувствуя, что на него взвалят братнину вину или желая и там принять участие в загоравшейся войне, отправился в Леонтий. Видя, что жители Леонтия достаточно вооружены против Римлян, он стал их возбуждать и против жителей Сиракуз: «так как они заключили союзный договор с Римлянами на том условии, чтобы те же народы, которые были под властью царей, оставались теперь в их, Сиракузцев, распоряжении. Уже они недовольны свободою, а хотят сами повелевать и властвовать. А потому нужно им объявить, что Леонтинцы со своей стороны считают справедливым — и сами пользоваться правами свободы; уже даже и потому, что на их земле пал тиран, и потому, что здесь же раздался первый призыв к свободе и отсюда, бросив поставленных царем вождей, все бросились в Сиракузы. Потому–то надобно или изменить это условие союзного договора, или совсем его не принимать». Не трудно было убедить большинство граждан; а потому Сиракузским послам, жаловавшимся на избиение Римского вооруженного поста и требовавшим, чтобы Гиппократ и Епицид удалились или в Локры или в другое место, куда только пожелают, лишь бы только они оставили Сицилию — дан ответ весьма резкий: «не просили они, Леонтинцы, Сиракузцев за них заключать мир с Римлянами и чужие союзные договоры не считают для себя обязательными.» Сиракузцы поспешили дать знать об этом Римлянам, говоря: «что Леонтинцы вышли из повиновения их Сиракузцев; а потому Римляне могут вести с Леонтинцами войну без нарушения мирного договора, с Сиракузцами заключенного. И они — Сиракузцы — не откажутся принять участие в этой войне с тем, что, по усмирении Леонтинцев, они будут по прежнему отданы в их власть.»
30. Марцелл со всем войском двинулся к Леонтию; а Аппию дал знать, чтобы он напал с другой стороны. Воины Римские до того одушевлены были раздражением за предательски избитых во время ведения мирных переговоров сослуживцев, что при первом приступе овладели городом. Гиппократ и Епицид, видя, что неприятель уже занял стены и отбивает ворота, удалились в крепость с немногими товарищами. Отсюда тайно ночью ушли они в Гербесс. Между тем Сиракузцы, в числе восьми тысяч вооруженных воинов, выступили из города; у реки Милы встретил их гонец с известием, что Леонтий уже взят Римлянами. К правде гонец прибавил много ложного: будто вместе с воинами избиты и граждане и вряд ли, по его мнению, остался в живых хоть один совершеннолетний гражданин, город отдан на разграбление и имущества богатых граждан предоставлены в добычу воинам. Сиракузцы остановились, пораженные такими вестями; среди общего волнения вожди Созис и Диномен советуются о том, как поступить. Ложные известия имели вид страшной истины: действительно около 2‑х тысяч перебежчиков наказаны сначала розгами, — потом отсечением головы. Но по взятии города ни один житель Леонтия и воин не получил ни малейшей обиды; даже каждому возвращена его собственность, кроме той, которая утратилась во время суматохи, неизбежной сначала при взятии города приступом. Тщетно вожди уговаривали воинов, горько жаловавшихся, что они предали на избиение своих сослуживцев, или идти в Леонтий или, стоя на мест, дожидаться более верного известия. Преторы, видя, что умы воинов ясно склонны к отпадению, повели войско в Мегару; они полагали, что оно скоро придет в себя, если не будет людей, которые воспользуются таким его состоянием; а сами с небольшим конным отрядом отправляются в Гербесс, в надежде, пользуясь общим страхом, взять город с помощью измены. Эго намерение им не удалось и видя, что надобно прибегнуть к открытой силе, они на другой день повели войско из Мегары с тем, чтобы всеми силами напасть на Гербесс. Гиппократ и Епицид, видя, что ни откуда нет надежды на выручку, решились прибегнуть к средству отчаянному правда, но и единственному, которое могло их спасти: а именно отдаться во власть воинов, которых большую часть они знали лично и которые в то время были раздражены избиением их сослуживцев. Вследствие этого они вышли на встречу войску. Случилось так, что впереди шел отряд из шести сот Критян (жителей острова Крита), при жизни Гиеронима состоявший под начальством Гиппократа и Епицида и облагодетельствованный Аннибалом, так как он, взяв их вместе с другими вспомогательными войсками Римлян в плен у озера Тразимена, отпустил их. Узнав их по знаменам и по самому оружию, Гиппократ и Епицид простирали к ним пальмовые ветви и вообще, приняв на себя наружность людей просящих о пощаде, умоляли их: «Принять их в свои ряды и защитить, не выдавая Сиракузцам, которые не замедлят и их самих выдать на избиение народу Римскому.»
31. Критяне отвечали громкими криками: «ничего не бойтесь, мы с вами разделим участь, какая бы вас ни ожидала.» Пока эти переговоры шли, водружены знамена и остановлено движение всего войска. Вожди еще не знали, что за причина такой остановки. Но когда пронесся слух, что Гиппократ и Епицид здесь, то по всему войску раздавался говор, ясно одобрявший их прибытие; тотчас преторы, пришпорив коней, поскакали к первым рядам: «Что за новость такая и своеволие со стороны Критян — спрашивали вожди, что они не только сами по себе вступают в переговоры с неприятелями, но и принимают их в свои ряды.» Они приказали схватить Гиппократа и заковать его. По это приказание встречено было такими неодобрительными криками сначала со стороны Критян, потом и прочих воинов, что преторы очень ясно поняли, что при дальнейшем с их стороны настояния им самим угрожает опасность. Озабоченные этим и не зная как действовать, преторы приказали войску идти обратно в Мегару, откуда оно выступило, а в Сиракузы отправили гонцов с донесением о случившемся. Пользуясь тем, что умы воинов расположены были верить всякого рода подозрениям, Гиппократ употребил обман. Он отправил нескольких Критян сесть в засаде у дороги и потом прочитал воинам письмо, им же сочиненное, но как будто бы перехваченное: «Преторы Сиракузские консулу Марцеллу.» После обыкновенных приветствий они пишут: «хорошо и благоразумно поступил он, не пощадив никого в Леонтие. Но дело всех наемных воинов вообще одно и тоже, и Сиракузы до тех пор не останутся в покое, пока в городе или в войске будет находиться кто–либо из чужеземных вспомогательных воинов. А потому должен он приложить всевозможное старание, чтобы тех, которые под начальством преторов стоят лагерем у Мегары, забрать в свои руки и казнью их освободить Сиракузы от всех опасений.» Когда это письмо было прочитано, то воины устремились к оружию с такими криками, что преторы в ужасе среди общего волнения ускакали в Сиракузы. Но и бегство их не прекратило волнения и Сиракузские воины были жертвою нападении. Да и вряд ли уцелел бы хоть один из них, если бы Гиппократ и Епицид не утишили раздражение своих воинов. Такой образ действий внушало им не сострадание или человеколюбие, но они не хотели себе навсегда отрезать путь к возвращению, а вместе в них приготовили себе и верных воинов и заложников. Притом они как родных, так и приятелей пощаженных ими воинов привязывали к себе сначала оказанным великодушием, а потом имели всегда в руках залог их верности. Испытав, как чернь переменчива и легковерна, они подкупают одного из тех воинов, которые находились в Леонтие во время осады, и научают его явиться в Сиракузы с теми же ложными известиями, которые были принесены к войску, когда оно стояло у Милы; сказать, — чтобы рассеять всякое сомнение, что он был одним из действующих лиц и сам видел то, что рассказывал, и возбудить раздражение в простом народе.
32. Не только простой народ дал веру гонцу, но он произвел даже сильное впечатление в сенате, куда был введен. Люди весьма основательные громко говорили: «как хорошо обнаружились в Леонтие алчность и кровожадность Римлян! Того же, и еще худшего, так как добыча здесь несравненно значительнее, надобно ожидать от Римлян в случае, если они вступят в Сиракузы.» А потому все единогласно положили запереть ворота, а город оберегать стражею. Но не одного и того же опасались граждане, не одно и тоже ненавидели: большая часть войска и черни не могли без отвращения слышать названия Римлян. Преторы и аристократы в небольшом числе, хотя и были раздражены обманчивым известием; но опасались зла более близкого и уже неминуемого. Гиппократ и Епицид стояли у Гексапила: уже завязались переговоры между воинами и родными их, находившимися в городе о том, чтобы отворить ворота и сообща защищать отечество от Римлян. Одни ворота Гексапила отворили и воины начали входить в город, как туда прибыли преторы. Сначала они употребили в дело, чтобы воспрепятствовать этому, и власть, и угрозы и влияние. Видя, что все тщетно, преторы забыли даже сан свой и умоляли — не выдавать отечества на жертву недавним еще слугам тирана, а теперь подкупившим войско. Взволнованная чернь оставалась ко всему этому глуха: ворота городские выламывали столь же усердно извнутри города, как и снаружи; все ворота были отбиты и все войско принято в Гексапил. Преторы вмести с частью молодежи спаслись бегством в Ахрадину. Наемные воины бывшего царя увеличили собою силы неприятеля. Ахрадина взята первым приступом; из преторов умерщвлены все, кроме тех, которым в суматохе удалось спастись бегством. Ночь положила конец убийствам. На другой день рабам объявлена свобода и выпущены все узники, находившиеся в тюрьмах. Весь этот смешанный сброд избрал преторами Гиппократа и Епицида. Таким образом Сиракузы, после краткого проблеска свободы, впали под гнет прежнего рабства.
33. Когда Римляне получили известие о том, что произошло в Сиракузах, то войско их тотчас двинулось из Леонтия к Сиракузам. Случилось, что Аппий отправил послов через гавань в судне о пяти рядах весел. Вперед шедшее судно о четырех рядах весел вошло было в устье гавани, но здесь захвачено Сиракузцами; сами послы с трудом спаслись. Таким образом, не говоря уже о правах, существующих в мирное время, законы, уважаемые даже в военное время, были попраны. Римское войско стало лагерем у Олимпия (здесь был храм Юпитера) в полторы мили расстояния от города. Положено отсюда еще раз отправить послов; Гиппократ и Епицид вышли за город к ним на встречу, не дозволяя им войти в город. Римский посол сказал: «не войну принесли Римляне Сиракузцам, по помощь и защиту как тем, которые искали у них спасения, вырвавшись из под ножа убийц, так и тем, которые под влиянием ужаса терпят рабство, позорнее не только ссылки, но и самой смерти. Да и Римляне не потерпят, чтобы гнусное избиение их союзников осталось безнаказанным. А потому войны не будет, если тем, которые ушли к ним, предоставлен будет безопасный возврат в отечество, если зачинщики убийств будут выданы, а свобода и законы Сиракузцев обеспечены. Но если только этого не сделают, то они, Римляне, будут преследовать войною всякого, кто будет тому препятствием.» На это Эпицид отвечал: «если бы они имели к нему поручение, то он дал бы им ответ; но теперь пусть они возвратятся за ним тогда, когда власть в Сиракузах будет в руках тех, к кому они посланы. Если же они вздумают затронуть их войною, то испытают, что никак не одно и тоже — брать Леонтии или Сиракузы.» Оставив послов, Гиппократ запер ворота. Тогда Римляне стали вместе с сухого пути и с моря осаждать Сиракузы: с сухого пути со стороны Гексапила, а с моря Ахрадину, которой стена омывается волнами моря. Войны Римские, взяв Леонтий одним ужасом и первым натиском, не теряли надежды город обширный и раскинувшийся на большое пространство с какой–нибудь стороны и взять приступом. Не замедлили Римляне придвинуть к стенам все орудия, которые употребляются при осаде городов для их разрушения.
34. И дело, начатое с таким напряжением сил, увенчалось бы непременно успехом, если бы в то время не находился в Сиракузах один человек, по имени Архимед. Единственный в своем роде наблюдатель неба и звезд, он обладал дивным искусством изобретать и устраивать военные машины и орудия, которыми он весьма легко отражал действие орудий, стоивших неприятелю страшных трудов и усилий. Стены, ограждавшие город Сиракузы, проходили по неровным возвышенностям (инде они проходили по местам крутым и не легко доступным, а инде по местам низменным, и представляли весьма легкий доступ. Архимед, соображаясь с местностью, укрепил стены всякого рода орудиями, какие только нужны были. На стену Ахрадины, которая, как сказано выше, омывается волнами моря, Марцелл производил нападение с судов о пяти рядах весел. С прочих судов стрелки, пращники и даже велиты, которых дротик таков, что неумеющий им владеть и не в состоянии отбросить его назад, почти не давали возможности осажденным быть на стенах, не подвергаясь ранам. Эти суда стояли в некотором расстоянии от берега, так как надобно было оставить места для бросания стрел. Другие суда по два были прикреплены к галерам, имевшим 5 рядов весел; причем внутренние весла были сняты и суда прикреплены одно к другому борт с бортом таким образом, что, двигаясь на одних наружных веслах, они представляли собою совершенно как бы одно судно. На этих судах были поставлены башни о нескольких ярусах и другие орудия, назначенные для разрушения стен. Против таких приготовлений с моря Архимед устроил машины разных размеров на стенах. На суда, стоявшие подальше, он бросал огромной величины каменья. Ближайшие суда были засыпаны легкими, но тем более частыми стрелами. Наконец, для того чтобы осажденные могли безо всякой для себя опасности поражать неприятеля, Архимед пробил стены сверху до низу небольшими отверстиями; через эти бойницы Сиракузанцы невидимо поражали неприятеля частью стрелами, частью умеренной величины скорпионами. Если некоторые суда подходили к стене уже так близко, что метательные снаряды не могли им вредить, то вдруг со стены спускалась железная лапа, прикрепленная крепкою железною цепью к огромному рычагу и цеплялась за нос судна. Потом рычаг, вследствие страшной тяжести огромной массы свинца, прикрепленной к другому концу, поднимался к верху, увлекая за собою судно, которое таким образом становилось почти вертикально на задней своей части. Вдруг лапа его выпускала и оно с такою силою опускалось в волны как бы оно было брошено со стены, а если и прямо падало в море, то все–таки зачерпывало воды. Таким образом все усилия против города с моря оказались тщетны, и тогда они обращены против него с сухого пути; но тут стены были защищены всякого рода машинами; все это было устроено в продолжении многих лет старанием и издержками царя Гиерона и единственным искусством Архимеда. Условия самой местности благоприятствовали осажденным: каменная почва, на которой лежали основания стен, по большей части до того была крута, что не говоря уже о снарядах, пущенных из машин, но и так брошенные, от тяжести, усиленной наклоном местности, наносили более вреда осаждающим. По той же причине доступ к стенам был весьма затруднителен и сопряжен с большою опасностью. Таким образом, видя, что все усилия бесполезны, положено на военном совете у Римлян — отказаться от осады и ограничиться строгою блокадою с сухого пути и с моря, чтобы не допускать никаких подвозов к неприятелю.
35. Между тем Марцелл отправился, почти с третью своего войска, занимать снова те города, которые при этом волнении перешли на сторону Карфагенян. Гелор и Гербесс сдались без сопротивления, а Мегара взята приступом; консул велел воинам этот город разграбить и совершенно разрушить для страху прочим городам и особенно Сиракузам. Почти в это же время Гимилькон, в продолжении долгого времени стоявший с флотом у мыса Пахина, высадил у Гераклеи, называемой Миноею, двадцать пять тысяч пеших воинов, три конных и 12 слонов. Далеко не с такими силами стоял он прежде у Пахина; но когда Гиппократ занял Сиракузы, то Гимилькон отправился в Карфаген. Там помогли ему послы Гиппократа и письма Аннибала, который утверждал, что пришло время снова покорить Сицилию с великою славою; да и сам он не мало сделал своим личным присутствием и своими убеждениями и успел в том, что положено отправить в Сицилию все сухопутные и морские силы, сколько возможно было. По прибытии в Гераклею, Гимилькон через несколько дней взял Агригент. Жители городов, которые были на стороне Карфагенян, воз имели сильную надежду изгнать Римлян совсем из Сицилии, и даже Сиракузанцы, находившиеся в осаде, ободрились духом. Считая достаточным только часть сил своих для защиты города, они положили вести воину таким образом, чтобы Епицид оберегал город; а Гиппократ вместе с Гимильконом, должен был вести войну против консула Римского. Ночью через места, где было мало караулов, прошел Гиппократ с десятью тысячами пеших воинов и пятьюстами конных, где и стал лагерем около города Акриллы. Пока они занимались укреплением лагеря, подоспел Марцелл, возвращавшийся от занятого Карфагенянами Агригента, куда он спешил предупредить неприятеля, но без успеха. Менее всего ожидал он, в это время и на этом месте встретить Сиракузское войско; опасаясь Гимилькона и Карфагенян, с которыми он никак не мог равняться теми силами, которые были с ним, он шел с величайшею осторожностью и с войском расположенным в боевой порядок.
36. Случилось так, что эти приготовления, сделанные против Карфагенян, пригодились против Сиракузцев. Марцелл застал их в беспорядке рассеянных и занимавшихся устройством лагеря; он окружил большую часть пехотинцев, прежде чем они успели взяться за оружие. Конница неприятельская после легкой схватки, убежала с Гиппократом в Акры. Это сражение удержало в повиновении Римлян тех Сицилийцев, которые собирались отпасть от них. Марцелл возвратился к Сиракузам. Через несколько дней Гимилькон, соединясь с Гиппократом, стали лагерем у реки Анапа, почти в восьми милях от города. Около этого же времени пятьдесят пять длинных судов (галер) Карфагенских, которыми начальствовал Бомилькар, вошли с моря в главную Сиракузскую пристань; а в Панорме Римский флот, состоявший из тридцати судов о пяти рядах весел, высадил первый легион и по–видимому вся война обратилась из Италии в Сицилию (до того тот и другой народ сосредоточили на нее все внимание). Гимилькон считал Римский легион, высадившийся в Панорме и шедший к Сиракузам, своею готовою добычею: но ошибся дорогою. Он повел войско внутренностью страны; а легион шел по берегу моря в сопровождении флота и таким образом благополучно достиг Пахина, откуда вышел к нему на встречу Ап. Клавдий с частью войск. И Карфагеняне не долго оставались у Сиракуз. Бомилькар мало полагался на суда свои, так как Римляне имели флот в двое сильнее, и видел, что, оставаясь долее без пользы, он только увеличивал недостаток, который терпели союзники; вследствие этого велел он сняться с якоря и отправился в Африку. А Гимилькон без успеха преследовал Марцелла до Сиракуз; он старался найти случай сразиться с ним прежде, чем он будет иметь больше сил; но, не встретив этого случаю и видя, что неприятель под Сиракузами вполне обеспечен и силами и укреплениями, он снял лагерь, чтобы не тратить по пустому времени, сидя возле Сиракуз и глядя как осаждают союзников. Он располагал обратить войско туда, где он заметит в жителях желание отпасть от Римлян и личным своим присутствием ободрить тех, которые держали сторону Карфагенян. Сначала взял он обратно от Римлян Мурганцию, где жители предали ему Римский гарнизон; там у Римлян был большой запас хлеба и запасов всякого рода.
37. Умы жителей других городов расположены были последовать тому же примеру: гарнизоны Римские были или изгоняемы или предательски избиваемы. Город Генна стоял на крутом и со всех сторон оканчивавшемся крутыми обрывами холме. Самая местность делала этот город почти неприступным; притом в нем находился сильный гарнизон Римский, имевший начальником человека с характером, не совсем для изменников благоприятным. Л. Пинарий был человек деятельный и он старался более о том, чтобы его нельзя было обмануть, чем полагался на верность Сицилийцев. Притом иметь величайшую бдительность и осторожность побудил его доходивший до него слух об изменах многих городов и гибели находившихся там гарнизонов. А потому днем и ночью везде стояли караулы и воины не оставляли своих постов и не снимали оружия. Старейшины из жителей Генны уже тайно условились с Гимильконом предать ему гарнизон Римский; видя, что не представляется случая к хитрости, они решились действовать прямо. Они стали говорить префекту: «что город и замок должны быть в их власти, если только они приняли Римлян свободно как союзников, а не сделались их рабами и узниками; а потому они считают справедливым требовать, чтобы Римляне им отдали ключи от ворот. Для хороших союзников их верность самое лучшее обеспечение. Тогда только Римский сенат и народ может быть к ним признательным, если они будут оставаться им верными добровольно, а не по принуждению. На это Римлянин отвечал: «что ему его военачальник вверил занимаемый пост; что от него же получил он ключи от ворот и приказание оберегать замок, а потому не властен он располагать ни тем, ни другим по своему или жителей Генны произволу, долженствуя отдать отчет тому, кто ему поручил. Оставить вверенный пост — считается у Римлян уголовным преступлением и отцы скрепили этот закон даже кровью детей своих. Консул Марцелл не далеко; пусть они отправят послов к тому, кто в праве исполнить их требования». Жители Генны сказали, что они послов к Марцеллу посылать не хотят, а что если словами ни в чем не успеют, то станут изыскивать другие средства к защите свободы. Пинарий на это отвечал: «буде затрудняются они отправить к консулу послов, то пусть они при нем Пинарие созовут народное собрание для того, чтобы он мог узнать: высказанное ими требование составляет ли волю немногих граждан или всего общества». Старейшины Генны на это согласились и назначили к другому дню народное собрание.
38. Возвратившись от этого свидания с старейшинами города, префект Пинарий удалился в замок и, созвав туда воинов, стал им говорить: «Воины, я полагаю — вы слышали, как на этих днях Сицилийцы предательски захватили некоторые гарнизоны Римские и предали их избиению. Подобной участи избегли вы во–первых по милости богов бессмертных, а потом вашею доблестью, тем что вы бодрствовали день и ночь, не слагая оружия. Хорошо, если бы и вперед могли мы также проводить время, не подвергаясь сами гибели и не быв в необходимости причинить ее другим. Доселе мы молча тайно предупреждали коварные замыслы жителей; теперь они, видя свою неудачу, уже явно и настоятельно требуют — отдать им ключи от ворот города и замка. Стоит только нам это исполнить, и Генна тотчас будет во власти Карфагенян, а мы падем жертвою измены еще гнуснее той, которая погубила гарнизон в Мурганции. С трудом успел я выговорить у них одну ночь на размышление, чтобы вас предупредить об опасности, вам угрожающей. На рассвете старейшины соберут народное собрание с целью — оклеветать вас перед народом и вооружить его против вас. И так завтра Генна должна ороситься кровью или вашею или её вероломных жителей. Если нас предупредят, то нам не останется никакой надежды: но за то, если и мы их предупредим, то избегнем всякой опасности. Победа будет принадлежать тому, кто первый обнажит меч; а потому завтра вы все вооружитесь и со вниманием ждите от меня сигнала. Я буду присутствовать при народном собрании; в разговорах и спорах постараюсь продлить время, пока все будет готово. Когда же я подам вам знак моею тогою, тогда вы, испустив воинские клики, бросьтесь со всех сторон, и все предавайте мечу. Берегитесь оставить в живых кого–нибудь из людей, от которых мы должны ждать или насилия или коварства. А вас, мать Церера и Прозерпина, и прочие боги как Небесные, так и подземные, вас, которым служат невидимым местопребыванием этот город, эти священные озера и рощи, молю, — не оставить нас вашим благоволением и помощью, так как мы прибегаем к этому поступку в предупреждение коварного умысла, а не сами затевая его. Нужны были бы еще для вас, воины, убеждения с моей стороны, если бы вам предстояло иметь дело с вооруженными; но вам останется только до пресыщения избивать граждан безоружных и не принявших никаких мер предосторожности. Притом близко от нас лагерь консула на случай, если бы нам грозила какая–нибудь опасность со стороны Гимилькона и Карфагенян.»
39. Сказав это увещание воинам, Пинарий отпустил их — предаться отдохновению. На другой день воины разошлись по разным местам, заняв все выходы и дороги, а большая часть поместилась над театром и около него, и прежде навыкнув как бы из простого любопытства присутствовать при народных собраниях. Правители города вывели к народу Римского префекта; тот опять повторил, что исполнить их требование в праве только один консул, а что он, Пинарии, не властен того делать; вообще он повторил то же, что говорил накануне. Сначала исподволь, а потом все настойчивее и настойчивее, жители требовали от префекта выдать ключи; наконец они все закричали это в один голос; а когда префект медлил и откладывал до другого времени, то они стали грозить и, казалось, готовы были приступить к мерам насилия. Тогда префект, как условился с воинами, дал им знак тогою. Воины, совсем готовые, уже давно того только и дожидались. Одни, испустив громкие клики, сверху бросились в театр и таким образом захватили граждан с тылу; другие густыми толпами завяли выходы из театра. Таким образом жители Генны, попавшись как в западню, преданы избиению; они гибли кучами не только от меча, но и от бегства; они падали сверху, одни на другого и таким образом невредимые попадали под раненых и живые под мертвых. Окончив здесь побоище, воины разбежались по всему городу и в нем произошли сцены убийств и бегства, какие бывают в только что взятом город приступом. Раздражение воинов нисколько не утихало, хотя они имели дело с толпою безоружных граждан; но оно было также сильно, как в пылу биты, когда опасность с обоих сторон равная. Таким образом город Генна остался во власти Римлян вследствие злодеяния может быть и необходимого, но во всяком случае ужасного. Марцелл не высказал своего неодобрения на такой поступок, и добычу, взятую в Генне, предоставил воинам, полагая, что Сицилийцы под влиянием ужаса воздержатся на будущее время от избиения Римских гарнизонов. Действительно, слух о страшной участи, постигшей город Генну, находящийся почти в средине Сицилии, славный и крепкою местностью и ознаменованный следами отсюда похищенной некогда Прозерпины — в один день распространился почти по всей Сицилии. Гнушаясь столь ужасным убийством, осквернившим места освященные присутствием богов, племена, дотоле колебавшиеся, явно приняли сторону Карфагенян. Вследствие этого события Гиппократ удалился в Мурганцию, а Гимилькон в Агригент: будучи приглашены жителями Генны, они придвинули было к ней войска свои, но поздно. Марцелл опять возвратился в землю Леонтинев; он свез в лагерь хлеб и другие запасы и, оставив для его защиты небольшой отряд, возвратился к Сиракузам продолжать их осаду. Ап. Клавдий отправился в Рим искать консульства; на его место начальником флота и старого лагеря Марцелл сделал Т. Квинкция Криспина: а сам укрепил себе для зимовки лагерь в пяти милях от Гексапила (на месте называемом Леонта). Вот что происходило в Сицилии до начала зимы.
40. В это же лето началась война и с Филиппом, которой давно уже ожидали. Из Орика пришли послы к претору Валерию, начальнику как флота, так и Брундизия и берегов Калабрии, и дали ему знать, что сначала Филипп сделал покушение на Аполлонию, куда он прибыл против течения реки со ста двадцатью судами о двух рядах весел. Видя, что дела здесь идут медленнее, чем он надеялся, он ночью неожиданно подвинул войско к Орику и при первом нападении овладел этим городом, который стоит на месте открытом, плохо защищен стенами и имел недостаток как в воинах, так и в оружии. Давая об этом знать Валерию, послы умоляли оказать помощь и отразить уже явного врага Римлян или сухопутными или морскими силами; а те города, если и подверглись нападению неприятеля, то потому главное, что они, можно сказать, служат ключом к Италии. М. Валерий, оставив для обороны тех мест легата П. Валерия, на другой же день прибыл в Орик с флотом совсем готовым и снаряженным; тех воинов, которые не могли уместиться на длинных судах, М. Валерий взял с собою на транспортных. В Орике Филипп, уходя оттуда, оставил небольшой гарнизон, и потому М. Валерий без труда овладел им. Туда пришли к М. Валерию послы из Аполлонии, давая ему знать, что их город осажден Филиппом за то, что они не захотели изменить Римлянам, и что долее они не в состоянии сопротивляться Македонянам, если к ним не будет прислан Римский гарнизон. Валерий обещал послам исполнить их желание; он отправил к устью реки две тысячи отборных воинов под начальством префекта союзного войска К. Пэвия Кристы, человека весьма опытного и хорошо знавшего военное дело. Он высадил воинов на берег, а суда отослал назад в Орик, откуда прибыл; воинов он повел далеко от реки дорогою, на которой не было неприятельских отрядов, и ночью вошел в город так, что из неприятелей никто этого не приметил. Следующий день воины отдыхали, а префект делал смотр Аполлониатским молодым людям, знакомился с силами города и его военными запасами. Эта поверка придала более уверенности, а от лазутчиков узнал он, какая оплошность и нерадение господствуют у неприятелей; среди ночной тишины вышел он из города без малейшего шума и вошел в лагерь открытый и незащищенный. Как достоверно известно, более тысячи Римских воинов было уже внутри лагерных окопов прежде, чем приметил это кто–либо из неприятелей; если бы Римские войска погодили убивать, то они преспокойно проникли бы до царской палатки. Когда же Римляне стали избивать воинов, находившихся ближе к воротам, тут только опомнились неприятели; но такой ужас напал на всех, что никто и не думал браться за оружие и попытаться выгнать неприятеля из лагеря. Сам царь, пробудясь от сна, полуобнаженный, в виде не только царю, но даже и простому воину неприличном, бежал к реке и судам. Сюда же устремились бежавшие толпы неприятелей. Без малого три тысячи воинов неприятельских или убито или взято в плен; впрочем число последних было несколько значительнее числа первых. Неприятельский лагерь предан разграблению; жители Аполлония все катапульты, баллисты и все орудия, приготовленные для осады их города, на случай повторения подобного события, отвезли в Аполлонию, где они должны были служить для защиты стен этого города; вся остальная добыча, найденная в лагере, предоставлена Римлянам. Когда об этом дали знать в Орик, то М. Валерий тотчас повел флот к устью реки для того, чтобы царь не мог уйти водою. Таким образом Филипп, убедись в своем бессилии и на суше, и на море, велел суда частью вытащить на берег, а частью сжечь, и сухим путем отправился в Македонию с войском, по большей части безоружным и ограбленным. Римский флот и сам М. Валерий провели зиму в Орике.
41. В продолжении этого года в Испании военные действия шли с переменным счастием. Прежде чем Римляне перешли Ибр, Магон и Аздрубал обратили в бегство огромные полчища Испанцев, и дальняя Испания была бы совсем потеряна для Римлян, если бы не прибыл во время П. Корнелий: поспешно перевел он войска через Ибр и разуверил уже колебавшиеся умы союзников. Сначала Римляне стали лагерем у урочища, называемого Белые лагери (ознаменованного гибелью Гамилькара Великого). Замок здесь был укреплен и заблаговременно свезены запасы хлеба; но так как все окрестности были наполнены неприятелями и всадники неприятельские безнаказанно делали набеги на Римскую пехоту, то отсталых и отошедших от строя Римских воинов погибло от меча неприятельского до 2‑х тысяч. Вследствие этого Римляне оттуда отступили к местам более мирным и укрепились лагерем у Горы Победы. Туда пришел Кн. Сципион со всеми войсками и Аздрубал, сын Гисгона, третий вождь Карфагенян, с порядочным войском: все остановились напротив Римского лагеря по ту сторону реки. П. Сципион с отрядом легковооруженных войск отправился секретно для осмотра местности; но не укрылся от неприятелей и они захватили бы его в открытом поле, если бы он не успел захватить соседнее возвышение; здесь он был окружен неприятелем, но брат пришел и выручил его из осады. Кастулон, один из сильнейших и знаменитейших городов Испании, дотоле столь тесно связанный с Карфагенянами, что даже жена Аннибала была отсюда родом, перешел на сторону Римлян. Карфагеняне атаковали Иллитургис, где находился Римский гарнизон и по–видимому недалеки были от того, чтобы вынудить его голодом к сдаче. Кн. Сципион отправился с одним легионом налегке — подать помощь союзникам и гарнизону; он вошел в город через двойной неприятельский лагерь с большим поражением неприятелей, и на другой день сделал весьма удачную вылазку. В двух сражениях убито более 12 тысяч неприятелей, более тысячи взято в плен и захвачено тридцать шесть военных знамен. Тогда Карфагеняне отступили от Иллитургиса, а приступили к Бигерру, городу также союзному Римлянам; но эту осаду заставил их снять Кн. Сципион одним своим приходом без боя.
42. Отсюда Карфагеняне перенесли свой лагерь к Мунд, и Римляне тотчас за ними туда последовали. Здесь в продолжении почти четырех часов было правильное сражение. Римляне одерживали на всех пунктах блистательную победу, как вдруг дали знак к отбою вследствие того, что Кн. Сципион ранен в ляжку: воины, находившиеся около него, пришли в испуг, как бы рана не была смертельною. Впрочем, нет сомнения, не случись этой задержки, Карфагенский лагерь мог быть взят в этот же день. Уже не только воины, но даже слоны были прижаты к валу, а на самом валу тридцать девять слонов убиты копьями. В этом сражении также, как говорят, пало 12 тысяч человек, почти 3 тысячи взято в плен и захвачено военных знамен пятьдесят семь. За тем Карфагеняне отступили к городу Аурингу; Римляне преследовали их туда, чтобы не дать оправиться от ужаса. Здесь опять Сципион дал сражение, в котором его по рядам воинов носили на качалке; победа была решительная: впрочем неприятелей тут пало в половину меньше, чем в первом сражении уже потому, что их и менее участвовало в деле. Впрочем Испанцы — это народа., рожденный для возбуждения и поддержания бесконечных войн. Магон, отправленный братом для набора воинов, в продолжении короткого времени пополнил снова войско до того, что, ободрясь еще раз, Карфагеняне решились попытать счастия в бою. Хотя войско их состояло совсем из других людей, чем прежде, но сражалось оно за дело уже столько раз в продолжении не многих дней потерпевшее несчастий, в том же расположении духа, как и прежде, и с теми же последствиями. Более восьми тысяч неприятелей пало, не много менее тысячи взято в плен, а военных знамен захвачено пятьдесят восемь. Большая часть военной добычи была Галльская: золотые ожерелья и браслеты в большом числе. В этом сражении пало 2, довольно именитых, Галльских князька — Мэникапт и Цивизмар; восемь слонов взято, а три убито. Римляне, при благоприятном для них положении дел в Испании, устыдились наконец, что город Сагунт, из–за которого началась воина, уже восьмой год во власти неприятелей. А потому они овладели им, выгнав оттуда силою Карфагенский гарнизон и возвратили его прежним жителям, которые уцелели от жестокостей войны. Турдетан, которые вовлекли их в войну с Карфагенянами, Римляне захватили и продало в рабство, а города их срыли до основания.
43. Вот, что происходило в Испания при консулах К. Фабие и М. Клавдие. В Риме, как только вновь избранные трибуны вступили в должность, то один из них Л. Метелл тотчас позвал цензоров П. Фурия и М. Атилия на суд народного собрания. В прошлом году они его, когда он был квестором, лишив коня, исключили из трибы и положили в подушный оклад за составленный им под Каннами заговор оставить Италию. Впрочем девять трибунов приняли сторону обвиненных и запретили им даже оправдываться; таким образом они отпущены. Смерть П. Фурия не дала цензорам привести к концу перепись; М. Атилий отказался от должности. Консульские выборы открыл консул К. Фабий Максим; новые консулы выбраны оба заочно: К. Фабий Максим, сын консула и Ти. Семпропий Гракх вторично. Преторами сделаны М. Атилий и бывшие в то время курульными эдилями: П. Семпроний Тудитан, Кн. Фульвий Центумал и М. Эмилий Лепид. Сохранилось известие, что тогда в этом году курульные эдили в первый раз дали сценические игры в продолжения четырех дней. Тудитан эдил был тот самый, который у Канн, когда все в ужасе растерялись от такого страшного поражения, пробился сквозь ряды неприятелей. По окончании выборов, вследствие предложения консула К. Фабия, вновь назначенные консулы призваны в Рим, где и вступили в должность. Они предложили сенату сделать распоряжение относительно будущей кампании, какие провинции дать им и какие преторам и кому из них командовать какими войсками.
44. Провинции и войска распределены следующим образом. Вести войну с Аннибалом — предоставлено консулам и из войск даны им: одно, которое уже имел сам Семпроний и другое, которым командовал Фабий; в том и в другом находилось по два легиона. Претор Эмилий, которому досталось по жребию судопроизводство над чужестранцами, предоставил гражданские дела товарищу своему М. Атилию, городскому претору, а сам получил в управление — Луцерию и два легиона, которыми начальствовал консул К. Фабий в бытность его претором. П. Семпронию назначен провинциею Аримин, а Кн. Фульвию Суссеула и также каждому дано по два легиона. Фульвий должен был вести городские легионы, а Тудитан принять от М. Помпония. Продолжено время служения и управления провинциями: М. Клавдию над Сицилиею в тех пределах, в которых царствовал Гиерон; бывшему претору Лентуллу над старою провинциею в Сицилии; а Т. Отацилию предоставлено опять начальство над флотом. Войск ничего не прибавлено; М. Валерию предоставлено действовать в Греции и в Македонии с легионом и с флотом, уже находившимися под его начальством; а К. Муций остался с прежним войском (в нем было два легиона) в Сардинии. Кн. Теренцию назначен Пицен с тем легионом, которым уже он начальствовал. Кроме того предписано сенатом набрать два городских легиона и двадцать тысяч союзников. Такими–то вождями и такими–то силами сенат положил отстаивать Римское владычество от всех недругов, как уже явных, так и могущих вновь обнаружиться. Консулы, набрав два городских легиона и сколько нужно было воинов для пополнения прочих войск, прежде чем им выступить из города, озаботились чудесными явлениями, о которых пришло известие. В самом Риме гром ударил в стены и ворота, а в Арицин в храм Юпитера. Приняты были за действительно чудесные явления и те, которые были обманом зрения и слуха. На реке Тибре в Террачине померещилось кому–то видеть подобия длинных судов, а их на деле там вовсе не было. Послышалось кому–то, будто в храме Юпитера Вицилинского, что на Компсанском поле, загремело оружие, и показалось кому–то, будто река в Амитерне сделалась как бы кровавою. Исполнив относительно этих чудесных явлений все, что следовало по декрету первосвященников, консулы отправились — Семпроний в землю Луканцев, а Фабий в Апулию. Здесь отец явился к сыну в лагерь под Суессулу его легатом. Сын вышел на встречу и ликторы безмолвствовали перед величием старца; уже он, сидя на лошади, миновал одиннадцать ликторов, когда консул приказал стоявшему подле него ликтору исполнить его обязанность; тот приказал старику Фабию сойти с лошади. Фабий, соскочив наконец с коня, сказал: «сын мой, я хотел только испытать, до какой степени умеешь ты исполнять обязанности консула».
45. В этот лагерь тайно ночью пришел из Арпов Дазий Альтиний, тамошний житель, с тремя рабами. Он обещался предать Арпы, если ему за то будет награждение. Об этом Фабий предложил военному совету. Тут некоторые предлагали: «перебежчика высечь розгами и потом казнить смертью; двоедушный человек, он враг и той, и другой стороне. Будучи вероятно того мнения, что верность должна меняться вместе со счастием, он, после Каннского поражения, перешел на сторону Аннибала и увлек за собою к измене и жителей Арпов. А когда против его ожиданий и желаний, дела наши стали принимать благоприятный оборот, вот он и является, предлагая в услугу той же стороне, которую предательски оставил прежде, измену еще гнуснее прежней. Одним людям служит он, а мысли его обращены совсем в другую сторону. Неверный союзник, он и враг неопасный. На нем надобно в урок изменникам показать пример той же строгости, которая прежде употреблена была относительно людей, которые хотели предать Фалерии и Пирра.» Фабий был другого мнения; он говорил: «забывают исключительные обстоятельства времени и в самом пылу войны рассуждают обо всем также, как если бы господствовал совершенный мир и спокойствие. Главною заботою и целью наших действий должно быть, как бы не отпал от нас кто–либо из наших союзников, а вы это потеряли из виду и говорите, что надобно показать пример строгости над теми, которые опомнятся и вздумают снова искать нашего союза. А если — оставить Римлян можно, возвратиться же к ним безнаказанно нельзя, то можно ли сомневаться, что вскоре. мы будем оставлены всеми союзниками, а народы Италии связаны будут тесным союзом с Карфагенянами, Впрочем я — говорил Фабий, — не того мнения, чтобы Альтинию оказать полное доверие, а надобно при решении держаться середины: в настоящее время не считать его ни за врага, ни за союзника; а, пока будет продолжаться воина, держать его под стражею в каком–нибудь верном городе неподалеку от лагеря; по окончании же воины, тогда решить: более та заслуживает наказания прежняя измена, или прощения нынешний его поступок». Мнение Фабия принято; Альтиний и люди его заключены в оковы; а довольно большое количество золота, которое он принес с собою, приказало сберечь для него. Под стражею отправлен он в Калес; здесь на день с него снимали оковы; на ночь же запирали и караулили. В Арпах сначала его хватились и искали было; скоро распространился по всему городу слух о том, куда он девался, и граждане пришли в волнение, потеряв своего главу. В предупреждение какого–либо переворота тотчас отправлены гонцы к Аннибалу. Этим известием он не был огорчен; давно уже подозревал он Альтиния, как человека непостоянного и притом рад был случаю воспользоваться имением столь богатого человека. Впрочем для того, чтобы люди приписали его действия скорее раздражению, чем корыстолюбию, он прибегнул к жестокости; жену и детей Альтиния он вытребовал к себе в лагерь и выпытав от них хорошенько все, что ему нужно было знать о бегстве Альтиния и о том, сколько золота и серебра осталось у них дома, он их сжег на огне живых.
46. Аппий, двинувшись от Суессулы, сначала остановился осаждать Арпы. Здесь он стал лагерем в пятистах шагах от города и вблизи рассмотрел местоположение его и стен; он решился сделать нападение на ту часть стены, которая была крепче других, заметив, что ее не с таким старанием караулят. Сделав все приготовления, нужные для приступа к городу, он изо всего войска выбрал самых надежных сотников, начальниками им назначил лучших трибунов и дал им шестьсот воинов, сколько по его мнению было достаточно: он приказал им, как только звук труб означит четвертую стражу ночи, нести лестницы к означенному месту. Там ворота были и низкие и узкие, так как не много было движения по малонаселенной части города. Консул отдал приказание воинам сначала с помощью лестниц взлезть на ворота, а потом броситься на стену и, отбив изнутри запоры, отворить ворота; тогда звуком трубы дать знать, что часть города в их власти для того, чтобы придвинуть туда и остальные войска: а он будет иметь все в совершенной готовности. Приказание консула исполнено в точности и то, что должно было по–видимому служить препятствием нападающим, способствовало им обмануть осажденных. С полуночи начался сильный дождь; он вынудил караульных сойти с постов и искать убежища под крышами жилищ. Сначала шум сильной грозы помешал слышать стук отбиваемых Римлянами ворот; потом частый и ровный звук падавшего дождя, доходя до слуха людей, склонил большую часть их ко сну. Овладев воротами, Римляне расставили по дороге в ровном один от другого расстоянии трубачей и приказали им играть, чтобы вызвать консула. Тогда, как условлено было, консул приказал несть знамена и немного прежде рассвета проник в город через выбитые ворота.
47. Тут только опомнились неприятели, когда дождь начал уже стихать и стало светать. В городе находился гарнизон Аннибала почти из пяти тысяч воинов; да сами Арпинцы имели вооруженных три тысячи человек. Карфагеняне, опасаясь в тылу у себя измены, первых противопоставили Римлянам Арпинцев. Сначала сражались впотьмах в узких улицах. Римляне заняли не только улицы, но и дома, ближайшие к воротам для того, чтобы не могли с крыш бросать в них и вредить им. Между Арпинцами и Римлянами нашлись люди один другому знакомые; завязались разговоры. Римляне спрашивали: чего от них хотят Арпинцы? Чем обидели их Римляне и чем заслужили им Карфагеняне, что они, Итальянцы, ведут войну за иноземцев и варваров против своих давнишних союзников — Римлян и хлопочут о том, как бы Италию сделать данницею Африки? — Арпинцы оправдывались, утверждая, что без их ведома старейшины их продали Аннибалу, что они находятся под стеснительною властью немногих. Таково было начало: мало–помалу все более и более завязывалось разговоров. Наконец претор Арпинский был отведен своими согражданами к консулу и тут то, под знаменами и среди вооруженных рядов, Арпинцы и Римляне дали друг другу взаимные клятвы союза, и тотчас же Арпинцы, за одно с Римлянами, обратили свое оружие против Карфагенян. И Испанцы также, числом немного менее тысячи человек, перешли к консулу, выговоривши у него одно условие — выпустить без вреда Карфагенский гарнизон из города. Карфагенянам открыты ворота и они, будучи выпущены без обману, прибыли невредимо к Аннибалу в Салапию. Таким образом Арпы возвращены Римлянам и никто тут не пострадал, кроме старинного изменника, а теперь перебежчика. Испанцам велено дать двойной паек; впоследствии часто Римское государство пользовалось их верною и дельною службою. Между тем как один консул находился в Апулии, а другой в земле Луканцев, сто двадцать всадников, все члены лучших семейств Апулии, выпросили у начальников Капуи позволение оставить город под предлогом — пограбить в неприятельском поле; но вместо того пришли в лагерь Римский повыше Суессулы. Военным караулам они объявили, кто они такие и что они желают переговорить с претором. В лагере начальствовал Кн. Фульвий; когда ему было дано знать о случившемся, то он велел из числа Кампанских всадников десять без оружия привести к себе и выслушал от них, чего они желают. Они просили только об одном, чтобы в случае, если Капуя возвратится под власть Римлян, были отданы им обратно их имущества; тогда все они приняты с взаимным обязательством верности. Другой претор, Семпроний Тудитан, взял приступом город Атерн; здесь взято в плен неприятелей более 7000 человек и найдено несколько серебра и меди в деньгах. В Риме в продолжения двух ночей и одного дня свирепствовал страшный пожар: огонь сравнял все с землею между Салинами (солеварнями) и Карментальскими воротами вместе с улицами Эквимельскою и Югарскою. Огонь захватил обширное пространство и по ту сторону ворот и в храмах Счастия, Матери Матуты и Надежды потребил много предметов, как освященных, так и простых.
48. В этом же году П. и Кн. Корнелии, видя, что дела в Испании идут хорошо, что много прежних союзников пристало опять к Римлянам и не мало новых приобретено ими, простерли свои надежды и на Африку. Там явился вдруг новый враг Карфагенянам; то был Сифакс царь Нумидов. Корнелий отправили к нему послами трех сотников для заключения с ним союзного договора; они должны были обещать, что буде только Сифакс станет теснить войною Карфагеняе, то сенат и народ Римский со временем будут весьма признательны за эту услугу и постараются вознаградить его самым щедрым образом. Посольство это пришлось варвару весьма по сердцу. Он имел с послами разговор о военном деле; слушая слова опытных воинов и вникая в правила военной дисцпплпны, он понял из сравнения, как многого он сам дотоле не знал. Тогда он стал просить от сотников, как от верных и добрых союзников, услуги: «пусть двое из них возвратятся к вождю своему — сообщить ему результат посольства; а один пусть останется у него учить его военному искусству. Нумиды совершенно не умеют вести войну пешие; только конями владеть они искусны. Так с древних времен и при его предках вели они войны; так и сам он научился с детства. А дело имеет он с врагом, который силу свою полагает в пехоте, а потому буде захочет он с ним бороться равными силами, то необходимо ему завести и у себя пехоту. Царство его не имеет на этот предмет недостатка в людях; но неизвестно ему искусство вооружать их, управлять ими и строить. Все делается у Нумидов наудачу и необдуманно, как иначе и не может быть с нестройною толпою людей.» Послы отвечали: «что они теперь исполнят его желание, но с тем, чтобы он дал слово тотчас отпустить обратно того сотника, который у него останется, буде военачальники их не одобрят их образ действий»; у Сифакса остался сотник, по имени К. Статорий. С прочила двумя Римлянами Нумидский царь отправил в Испанию послов со своей стороны принять клятвенные уверения Римских вождей; он поручил им Нумидов, которые находились в Карфагенских гарнизонах в качестве вспомогательного войска, склонять к измене. Статорий множество молодых людей набрал в царскую пехоту; по Римскому обычаю учил он их стоять правильными рядами, идти и бросаться вперед, соблюдая строй. Скоро так он приучил их переносить труды военные и исполнять обязанности хороших воинов, что в непродолжительном времени царь Нумидский столько же был уверен в своей пехоте, сколько и в коннице. На ровном месте сразился он с Карфагенянами и в правильном бою одержал над ними победу. А для Римлян прибытие Царских послов в Испанию принесло большую пользу; как только узнали об этом Нумиды, то часто стали перебегать к Римлянам. Таким образом Римляне заключили союз дружбы с царем Сифаксом. Узнав об этом, Карфагеняне тотчас отправили послов к Гале, царствовавшему в другой части Нумидии (народ, там живущий, называется Массили).
49. Гала имел сына Массиниссу, которому от роду было только 17 лет; но в нем обнаруживались необыкновенные способности, и тогда уже можно было предвидеть, что он будет иметь царство обширнее и богаче того, какое получит в наследство. Послы Карфагенян говорили: «Сифакс сдружился с Римлянами, чтобы, опираясь на их силы, иметь перевес над царями и народами Африки. Собственные выгоды Галы требуют как можно поскорее вступить в тесный союз с Карфагенянами прежде, чем или Сифакс перейдет в Испанию или Римляне в Африку; можно легко подавить Сифакса, пока дружба его с Римлянами не принесла еще ему ничего, кроме обещаний.» Галу не трудно было убедить послать войско, чего требовал и сын его. Соединясь с войсками Карфагенян, Массинисса в большом сражении победил Сифакса; в этом сражении, по дошедшим слухам, пало тридцать тысяч человек. Сифакс убежал с поля битвы с немногими всадниками в землю Маврузийских Нумидов (они живут почти на краю Африки по берегам Океана против Гадеса). Услыхав о нем, дикари стали собираться вокруг него толпами и скоро собрал он огромное войско; но прежде нежели он успел с ним переправиться в Испанию, отделенную только узким проливом, пришел Массинисса с победоносным войском. Тут он вел войну с Сифаксом с великою для себя славою, ограничиваясь своими силами и безо всякой помощи Карфагенян. В Испании не случилось ничего замечательного кроме того, что Римские вожди переманили к себе на службу по найму Цельтиберийскую молодежь на тех же условиях, на каких служила прежде она Карфагенянам. Да еще Римские вожди отправили в Италию 300 знатнейших Испанцев склонять к измене Аннибалу их соотечественников, находившихся у него во вспомогательном войске. Таким образом из событий, случившихся в Испании в этом году, заслуживает особенной памяти одно: дотоле прежде приема Цельтиберийцев, в Римском лагере не было никогда ни одного наемного воина.

Книга Двадцать Пятая

1. Между тем как вышеописанные события происходили в Испании и в Африке, Аннибал провел лето на Тарентинском поле, не теряя надежды овладеть Тарентом с помощью измены, а пока некоторые незначительные городки Тарентские и Саллентинские перешли на его сторону. В тоже время из двенадцати народов Бруттия, за год перед тем отпавших к Карфагенянам, Консентинцы и Туринцы возвратились опять к союзу с народом Римским. И их примеру последовали бы еще многие; но префект союзников, Т. Помпоний Веиентан, после нескольких, удачно сделанных им в землю Бруттиев, набегов, счел себя за настоящего полководца и собрав на скорую руку ополчение из кого ни попало, вступил в сражение с Ганноном. Из этой нестройной толпы много людей — поселян и рабов или убито или взято в плен. То, что в числе других взят был в плен и сам префект — было потерею всего менее чувствительною; он же по своей самонадеянности был теперь причиною этого неудачного сражения, а прежде был сборщиком налогов и в этой должности действовал бесчестно и со вредом для государства и его союзников. Консул Семпроний в земле Лукавцев имел с неприятелем много небольших сражений, но ни одно из них не заслуживает особенного упоминания; он же овладел силою несколькими незначительными Луканскими городками. Чем более длилась война, тем беспрестанные переходы от удач к неудачам оказывали более вредное действие, сколько на умы жителей, столько же на их состояние. Столько проникло в Рим религиозных верований и по большей части иноземных, что по–видимому вдруг или люди, или боги не те стали. И не только уже тайно и в стенах домов отменялись обряды Римского богослужения; но всенародно на общественной площади и в Капитолии толпы женщин и приносили жертвы и молили богов не по обычаю предков. Умами граждан завладели мнимые жрецы и предсказатели; а народонаселение города увеличилось вследствие того, что сельское население с невозделанных и опустошенных от продолжительной войны полей, нуждою и страхом было загнано в город. Заблуждения одних служили к выгоде других, которые пользовались ими, как бы позволенным средством для жизни. Сначала благонамеренные граждане высказывали друг другу только свое неудовольствие; по потом дело дошло до того, что публично принесена об этом жалоба сенату. Сенат сильно пенял эдилей и главных триумвиров за то, что они не воспрепятствовали этим беспорядкам; но когда они попытались было согнать чернь с форума, и очистить его от разных мнимо священных приготовлений; то сами едва избежали насилия. Видя, что зло уже приняло столь большие размеры, что недостаточно силы и влияния второстепенных сановников, сенат вменил в обязанность городскому претору М. Атилию — очистить народ от новых религиозных обрядов. Тот прочел перед народным собранием декрет сената и кроме того объявил: «чтобы каждый, кто имеет у себя книги предсказании или молитв, или писанные руководства к жертвоприношениям, доставил ему эти книги и писанные листы к Апрельским календам; чтобы никто не смел в месте общественном и священном приносить жертвы по новому или чужеземному обряду.»
2. В продолжении этого года умерло несколько общественных жрецов: Л. Корнелий Лентул, великий первосвященник и жрец К. Папирий, К. Ф. Мазо, П. Фурий Фил авгур и К. Папирий, Л. Ф. Мазо член священной комиссии десяти. Замещены: Лентул — М. Корнелием Цетегом, а Папирий — Кн. Сервилием Цэпионом. Авгуром избран Л. Квинкций Фламинин, а членом священной комиссии десяти — Л. Корнелий Лентул. Уже приближалось время консульских выборов; положено было не трогать консулов, занятых войною; а консул Ти: Семпроний назначил диктатором для производства выборов К. Клавдия Центона; тот предводителем всадников взял к себе К. Фульвия Фланка. В первый день выборов диктатор провозгласил консулами К. Фульвия Флакка, своего предводителя всадников, и Ап. Клавдия Пульхра, который в качестве претора управлял Сицилиею. Преторами выбраны Кн. Фульвий Флакк, К. Клавдии Нерон, М. Юний Силан и П. Корнелий Сулла. Окончив выборы, диктатор сложил с себя это звание. Курульным эдилем в этом году, вместе с М. Корнелием Цетегом, был П. Корнелий Сципион, тот, которому в последствии дано прозвание Африканского. Когда он искал эдильства, то встретил сопротивление в народных трибунах; те утверждали, что и к выборам его допустить нельзя, так как он не достиг еще тех лет, в которые дозволяется искать должностей. Сципион на это отвечал: «буде меня все Квириты желают иметь эдилем, то значит я довольно имею годов, чтобы быть им.» А потому граждане разбежались по трибам подавать голоса с таким чувством благорасположения к Сципиону, что трибуны тотчас оставили свое намерение. Со стороны эдилей для народа была сделана следующая щедрость: Римские игры даны и в продолжении одного дня отпразднованы с таким великолепием, какое только в то время было возможно, и по мере деревянного масла роздано в каждую улицу. Народные эдили Л, Виллий Таппул и М. Фунданий Фундул обвинили перед народом в распутстве нескольких знатных Римских женщин; некоторые из них осуждены и оправлены в ссылку. Плебейские игры отпразднованы в продолжении двух дней: и по случаю игр было пиршенство Юпитера.
3. В должности консулов вступили Б, Фульвий Флакк в третий раз и Ап. Клавдий. Преторы по жребию разделили между собою провинции: Публию Корнелию Сулле досталось судопроизводство в Риме над гражданами и чужеземцами, что прежде было разделено между двумя преторами; Кн. Фульвию Фланку — Апулия, К. Клавдию Неропу — Суессула и М. Юнию Силану — Туски. Консулам предоставлено вести войну с Аннибалом и им дано по два легиона: один должен был принять войско от бывшего перед тем консула К. Фабия, а другой от Фульвия Центумала. Преторам: Фульвию Флакку назначены легионы, которые находились в Луцерии под начальством Эмилия претора; Нерону Клавдию те, которые были в Пицене под командою Р. Теренция; каждому из военачальников велено набором пополнить его войско. М. Юнию в земле Тусков даны легионы, в прошлом году набранные в Риме. Ти. Сепмронию Гракху и П. Семпронию Тудитану продолжена власть в прежних их провинциях — земле Луканцев и Галлии и при них оставлены прежние войска. П. Лентул остался в той части Сицилии, которая составляла прежнюю провинцию; а Марцелл в Сиракузах и в пределах Гиеронова царства. Т. Отацилию оставлено начальство над флотом; М. Валерию — Греция, К. Муцию Сцеволе — Сардиния, П. и Кн. Корнелиям Испания. К прежним войскам прибавились еще два легиона, набранные в Риме консулами, и таким образом на этот год всего в действии было двадцать три легиона. Дело М. Постумия Пиргенского воспрепятствовало консулам производить набор и причинило большое волнение. Постумий был подрядчик; в продолжении многих лет не было в государстве подобного ему по плутовству и корыстолюбию, кроме Т. Помпония, родом из Вейи (его в прошлом году Карфагенский вождь Ганнон захватил в плен, когда он самонадеянно опустошал поля в земле Луканцев). Эти люди, вследствие того, что государство приняло на свой страх в случае кораблекрушения запасы, которые были отправлены к войскам, придумывали мнимые кораблекрушения; да и те, о которых они доставили справедливые сведения, случились по их же коварному умыслу, а не сами собою. Они на старые и почти разбитые суда положили вещей не много и не дорогие, и выплывши в открытое море потопили их; матросов приняли в нарочно приготовленные лодки, а сами показывали, будто погибли многие и ценные вещи. О таком обмане донесено было М. Атилию, прошлого года претору, и он об этом доложил сенату; но сенат на этот предмет не сделал никакого распоряжения: сенаторы не хотели при таких обстоятельствах времени вооружать против себя сословие подрядчиков. Впрочем народ строже сената преследовал этот обман: два трибуна Сп. и Л. Карвилий, действуя как органы общего неудовольствия на такую бессовестную и ненавистную проделку, присудили Постумия к штрафу в две тысячи асс. Когда настал день решения этого вопроса, то граждане собрались в таком множестве, что площадь Капитолия с трудом вмещала их. Когда дело было уже изложено на словах, то поставщикам оставалась одна надежда, что трибун народный К. Сервилий Каска, родня и близкий Постумию человек, вступится прежде, нежели трибы будут позваны к подаче голосов. Представлены были и свидетели; трибуны поотодвинули народ, принесена урна для того, чтобы вынуть жребий, где Латины должны подавать голоса. Мсжду тем подрядчики приставали к Каске, чтобы на этот день распустить собрание. Народ громко требовал противного; а случилось так, что Каска сидел на самом углу; колебался он между страхом и стыдом. Видя, что мало на него надежды, подрядчики, чтобы произвести суматоху, ворвались толпою в пустое место, (которое образовалось от того, что народ был поотодвинут трибунами для подачи голосов) и затеяли брань и с народом и с трибунами. Дело доходило уже до насилия; тогда консул Фульвий сказал трибунам: «разве вы не видите, что вы уже стеснены в кучу и что дело дойдет до насилия, если вы сейчас не распустите народное собрание?»
4. Народ распущен, а собран сенат, и консулы доложили ему о том, что дерзость и насилие подрядчиков возмутили народное собрание. Консулы между прочим говорили: «М. Фурий Камилл, за изгнанием которого последовало разрушение города, позволил себя осудить раздраженным согражданам. Да и до него децемвиры, которых законами они поныне управляются и впоследствии многие знатнейшие сановники государства терпеливо переносили приговор народа. А Постумий Пиргийский насилием лишил народ Римский права подачи голосов, уничтожил народное собрание, трибунов согнал с мест, вторгнулся на площадь, чтобы отделить трибунов от народа, не допустил трибы к подаче голосов. И если что удержало граждан от междоусобной схватки, то умеренность сановников, которые на время уступили дерзости и безумию немногих и допустили победить себя и народ Римский. Они подачу голосов, которой обвиненный намеревался воспрепятствовать — силою и оружием, исполняя его желание, чтобы не подать повода к схватке тем, которые искали его, остановили.» Каждый благомыслящий гражданин говорил об этом происшествии как о неслыханном дотоле нарушении законов, а сенат издал декрет, где называл это насилием против государства и весьма опасным примером для будущего. Тотчас народные трибуны Карвилии, оставив свое предложение о денежной пене, призвали Постумия на суд в уголовном преступлении и приказали уряднику — Постумия, если не представит поручителей, тотчас схватить и вести в тюрьму. Постумий представил поручителей, но в срок не явился. Тогда трибуны предложили, а народ утвердил, следующее решение: «Если М. Постумий не явится до Майских Календ и, будучи вызван в этот день, не ответит и не будет оправдан, то он должен считаться отправленным в ссылку: имущество его должно быть продано, а сам он лишен огня и воды.» Потом каждого порознь из тех, которые были зачинщиками смятения и беспорядка, вызывали на суд в уголовном преступлении и требовали поручителей. Сначала заключали в темницу тех, которые не давали поручителей, а потом даже и тех, которые могли бы дать таковых; избегая угрожающей опасности, большая часть виновных отправилась в добровольную ссылку.
5. Такой–то исход имел обман подрядчиков, обман, который они хотели прикрыть дерзостью. Вслед за тем назначены были выборы в должность великого первосвященника; они открыты были первосвященником М. Корнелием Цетегом. Об открывшейся вакансии состязались сильно: консул К. Фульвий Флакк (он и прежде был 2 раза консулом и цензором), Т. Манлий Торкват, также со славою бывший два раза консулом и цензором и П. Лициний Красс, который намеревался также искать курульного эдильства. Он, несмотря на свою молодость, восторжествовал в этом состязании над заслуженными старцами. А до этого выбора в продолжении ста двадцати лет, за исключением П. Корнелия Калуссы, не было избрано ни одного великого первосвященника, который бы уже не сидел в курульных креслах. Консулы весьма затруднены были набором; молодых людей было недостаточно, чтобы набрать вновь два легиона и пополнить убыль в прежних. Тогда сенат велел консулам остановить начатый набор, а составить две комиссии, каждую из трех членов. Одна должна была действовать в округе на пятьдесят миль около города, а другая далее; члены этих комиссии должны были везде, в городах, селах и деревнях произвести смотр всем молодым людям свободного происхождения, и тех из них, которые хотя и не достигли семнадцатилетнего возраста, но по–видимому имеют довольно сил к ношению оружия, записывать в военную службу. Трибуны народные, буде заблагорассудят, пусть предложат народному собранию закон, чтобы те из молодых людей, которые, имея менее семнадцати лет, дадут военную присягу, в правах службы сравнены были с теми, которые поступают в нее семнадцати лет или и старше. Избранные, вследствие этого сенатского декрета, две комиссии, произвели по прилежащим к Риму областям розыск вольных граждан. В это же время из Сицилии получены письма М. Марцелла, где он излагает требования воинов, состоявших под начальством П. Лентулла. То были остатки войска уцелевшего от Каннского побоища, сосланные, как выше мы говорили, в Сицилию с тем, чтобы они не смели до окончания войны возвращаться в Италию.
6. С дозволения Лентула — эти воины отправили к Марцеллу послами на зимние квартиры первых сотников и лучших всадников и пехотинцев. Один из них, получив от Марцелла позволение говорить, сказал: «М. Марцелл, мы пришли бы к тебе еще в Италия, как только состоялось о нас хотя и не несправедливое, но горькое для нас сенатское определение; если бы мы не питали надежды, что нас посылают в провинцию, где возникли по смерти царя Гиерона смуты, — принять участие в важной войне против Сицилийцев и Карфагенян и что мы таким образом не замедлим загладить нашу вину перед сенатом кровью нашею и ранами. Так, по рассказам предков, воины наши, взятые Пирром в плен у Гераклеи, загладили свою вину, сражаясь против того же Пирра. Да и притом, почтенные сенаторы, чем мы заслужили ваш гнев прежде или чем его мы теперь заслуживаем? Видя тебя, Марцелл, я как бы имею перед глазами консулов и вссь сенат; имей мы тебя консулом под Каннами, иное было бы положение и отечества и наше собственное. Позволь же прежде, чем мы принесем тебе жалобы на наше положение, оправдаться в вине, на нас взнесенной. Положим, что не гнев богов, не судьба, которой неизменными законами управляются все дела человеческие, но вина наша причиною поражения у Канн; чья же это наконец вина — воинов или вождей? Как воин я ничего не смею сказать о действиях своего полководца, особенно когда я знаю, что сенат благодарил его за то, что он не отчаялся в спасении отечества. Ему после его бегства у Канн в продолжении нескольких лет сохранена власть. Но тоже слышим и о других, оставшихся в живых после Каннского побоища, что те, которых мы имели там военными трибунами, ищут почетных должностей, получают их, и даже имеют в управлении целые провинции. Разве вы, почтенные сенаторы, вам самим и детям вашим легко прощаете, а изливаете всю вашу строгость на людей простого происхождения? Для консула и других первых лиц в государстве спасаться бегством в том случае, если не осталось другой надежды — не постыдно; а воинов вы посылаете на поле битвы за тем только, чтобы они во всяком случае там умирали. У Аллия почти все войско бежало; у Фуркул Кавдинскнх, даже не подумав о сопротивлении, оно вручило оружие неприятелю; умолчу о других постыдных для нашего войска несчастных случаях. Впрочем не только те войска не обвиняли в бесславии, но даже то самое войско, которое из под Аллии ушло в Вейи, спасло Рим; а Кавдинские легионы, без оружия возвратившиеся в Рим, вооруженные отосланы назад в Самний и того же неприятеля послали под ярмо, который дотоле радовался их бесславию. А войско, бывшее под Каннами, кто может упрекнуть трусостью или бегством, когда более пятидесяти тысяч человек воинов легло на месте сражения? Когда консул спасся бегством в сопровождении не более семидесяти всадников? Когда из побоища ушли только те, которых избивать утомилась рука неприятеля? Когда пленным отказывали в выкупе, то нам все ставили в похвалу то, что мы сохранили себя для отечества; что мы собрались к консулу в Венузию и таким образом положили начало сформированию нового правильного войска. Теперь мы находимся в худшем положении, чем в каком находились у наших отцов те воины, которые отдавали себя в плен неприятелю. Для последних изменялось только оружие, порядок, в каком они находились во время военных действии и место, в котором они располагались в лагерях; но вот это заглаживалось и исправлялось одною заслугою отечеству и одним счастливым боем. Никого из них не отправляли в ссылку; ни у кого не отнимали надежды выслужить время службы; наконец их ставили лицом к лицу с неприятелем, и таким образом давали возможность бесславие загладить или жизнью или новою славою. А мы, которых вся вина заключается в том, что мы не захотели, чтобы все до одного Римские воины погибли под Каннами — отправлены в ссылку не только далеко от отечества и Италии, но даже далеко и от неприятеля. Здесь стареемся мы в заточении, не имея ни надежды, ни случая загладить бесславие, умилостивить гнев сограждан, наконец умереть честным образом. Не домогаемся мы ни конца нашему бесславию, ни награды за наши доблести; испытайте только наше расположение духа и дайте случай к упражнению сил наших. Мы ищем трудов и опасностей; дайте нам возможность исполнить наши обязанности мужей и граждан! Вот уже другой год, как война в Сицилии идет с большим напряжением сил: одни города силою берут Карфагеняне, а другие Римляне; пешие и конные войска сходятся друг с другом на полях битвы; под Сиракузами военные действия и на море и на сухом пути. Военные крики сражающихся и звук оружия поражают слух наш, а мы садим сложа руки и в бездействии, как будто у нас нет ни рук, ни оружия. Консул Ти. Семнроний уже столько раз сражался с неприятелем, имея под командою легионы, составленные из рабов: и они стяжали за свои доблести в награду — и свободу и право гражданства. Пусть же мы будем для вас хоть за рабов, купленных на предмет этой войны! Дайте нам случай встретиться с неприятелем и заслужить свободу силою рук наших! Испытайте наши доблести, где хотите, хоть на море, хоть на сухом пути, хоть в открытом поле, хоть под укрепленными городами! Не отступим мы ни перед какими трудами и опасностями, как бы они велики ни были! Пусть совершим мы сейчас то, что следовало сделать под Каннами! Все же время, которое с тех прошло, мы считаем обреченным бесславию.»
7. С этими словами они упали в ноги к Марцеллу; тот отвечал: что не имеет ни права, ни власти исполнить их желание; что он напишет сенату и поступит во всем согласно его воле. Донесение Марцелла вручено новым консулам, а они прочитали его в сенате. Сенаторы, спрошенные об их мнении по этому предмету, составили следующее определение: «сенат не видит достаточных причин — вверять участь отечества людям, которые оставили своих сослуживцев во время сражения под Каннами. Буде же проконсул М. Клавдий другого об этом мнения, то пусть поступит так, как внушит ему любовь к отечеству и чувство верности. Только пусть ни один из этих воинов не увольняется от своих обязанностей, не получает ни в каком случае военной награды за доблесть и не возвращается в Италию, пока неприятель будет в ней находиться. — Потом, вследствие сенатского определения и с утверждения народного собрания, городской претор открыл выборы, на которых избраны члены в разные комитеты. Один из пяти членов имел назначением исправить стены и башни, а два по три члена: первый должен был пересмотреть священные предметы и составить опись вещам, которые принесены в дар богам. Другой имел обязанностью — восстановить храмы Счастия и матери Матуты, находившиеся по сю сторону Карментальских ворот и храм Надежды, находившийся по ту сторону ворот; эти храмы были истреблены пожаром в прошлом году. Этот год ознаменован был страшными грозами. На Албанской горе два раза к ряду шел каменный дождь. Часто падал гром с неба: в Капитолии на два здания; в лагере по выше Суессулы на вал во многих местах, при чем убиты два часовых. А в Кумах не только молния упала на стены и башни, но даже сильно их повредила. В Реате видели носящийся в воздухе огромный камень: земля приняла цвет краснее обыкновенного и казалась как бы в крови. Вследствие этих чудесных явлений было молебствие на один день; несколько дней консулы посвятили предметам богослужения и в это время совершены девятидневные священные обряды. Давно уже и Аннибал питал надежду на измену Тарентнинуцев, и Римляне подозревали их в ней; как вдруг один случай ускорил развязку. Тарентинец Филеас давно уже находился в Риме под предлогом посольства. Человек беспокойный — он скоро наскучил долговременным покоем, в котором, ему казалось, он старел и нашел себе доступ к Тарентинским заложникам. Их содержали в храме Свободы под караулом не строгим: так как и им, и их отечеству, мало было пользы изменить Римлянам. В частых разговорах с заложниками, Филеас убедил их последовать его советам и, подкупив двух караульщиков, с наступлением сумерек, увел заложников и сам бежал с ними вместе. На рассвете по городу разнесся слух об этом происшествии; послана погоня, которая и захватила всех беглецов у Террачины. Они приведены в Рим и здесь на площади, где производятся выборы, с одобрения народа, наказаны розгами и потом сброшены со скалы.
8. Жестокость этого наказания раздражила умы жителей двух знаменитейших Греческих городов; негодовали как самые правительства, так и частные люди, связанные узами родства или приязни с Тарентинцами, столь позорно умерщвленными. Из них тринадцать человек составили заговор; во главе его стали Никон и Филемен. Они сочли за лучшее прежде, нежели что–нибудь начинать, переговорить с Аннибалом; ночью они вышли из города под предлогом поохотиться и отправились к Аннибалу. Когда они были уже недалеко от лагеря, то прочие скрылись в лесу подле дороги: а Никон и Филемен пошли к Карфагенским караулам; те их схватили и, по их желанию, отвели к Аннибалу. Когда они изложили причины своих действий и то, что они готовят; то Аннибал осыпал их похвалами, не щадил обещаний и приказал им загнать стада Карфагенян, пущенные ими на пастбище; это для того, чтобы в Таренте более верили, что они действительно ходили за добычею. Им было обещано, что они сделают это с совершенною безопасностью и безо всякого препятствия. Добыча молодых людей обратила внимание их сограждан своею значительностью, и не стало их удивлять, если они чаще и чаще стали отправляться на поиски. Снова свиделись они с Аннибалом и на этот раз скрепили союз взаимными клятвами: «Таренту пользоваться совершенною свободою и управляться собственными законами, не платить никакой дани Карфагенянам и без воли Тарентицев не ставить туда гарнизона; Римские же гарнизоны должны быть выданы Карфагенянам». Когда обе стороны согласились между собою на этих условиях; тогда Филемен стал все чаще и чаще по ночам выходить из города. Он был известен своею любовью к охоте, за ними следовали собаки и все, что составляет принадлежность охоты. Добычу, или действительно взятую, или нарочно подставленную неприятелем, Филемен дарил или префекту или стражам городских ворот; что он действовал преимущественно ночью, то приписывали его опасениям от неприятелей. Дело это стало до того обыкновенным, что в какое бы время ночи ни возвратился Филемен, то по звуку его свистка отворяли ворота. Тогда Аннибал счел, что время действовать приспело. Он стоял от Тарента в расстоянии трех дней пути. Для того чтобы не было удивительно, за чем он так долго стоит лагерем на одном месте — он притворился больным. Да и Римлянам, находившимся в Тарете в гарнизоне, близость Аннибала перестала внушать опасения по его долговременному бездействию.
9. Аннибал, приняв намерение идти к Таренту, отобрал десять тысяч пеших и конных воинов, наиболее способных для быстрого похода по их ловкости и по легкому вооружению. В четвертую стражу ночи двинулся он в поход; вперед послал он человек восемьдесят Нумидских всадников с приказанием — следить тщательно по всем дорогам, всех кто будет ехать вперед, возвращать назад, тех, которые будут попадаться на встречу, убивать; вообще озаботиться, чтобы не ушел никто из поселян, кто бы мог дать знать вперед о движении Карфагенян; а чтобы жители оставались в том убеждения, что это одни разбойничьи шапки, а не правильное войско. Сам Аннибал двигался весьма поспешно и, не доходя 15 миль до Тарента, стал лагерем. И тут он, созвав воинов, не сказал им, куда их ведет, а только приказал им всем идти дорогою, не уклоняться от нее ни на шаг и ни под каким видом не выходить из рядов; а с величайшим вниманием слушать отдаваемые приказания и исполнять их, ничего не делать иначе, как по приказанию вождей, а он — Аннибал — со временем выскажет, к чему клонится все это. Почти в тоже самое время в Таренте распространился слух, что Нумидские всадники в небольшом числе опустошают поля и на далекое пространство распространили ужас между поселянами. Известие это нисколько не встревожило префекта Римского; он ограничился тем, что велел на другой день на рассвете отряду конницы — выйти из города и воспрепятствовать неприятелю производить опустошения. Впрочем, на это не обратили особенного внимания Римляне уже потому, что самый набег Нумидов служил как бы доказательством, что Аннибал и войско его оставались на месте. Ночью Аннибал двинулся в дальнейший путь; проводником был Филемен с обыкновенною добычею, взятою на охоте; прочие изменники ожидали того, как между ними было уговорено. А было условлено: Филемену, по обыкновению внося добычу в ворота, ввести вооруженных воинов: Аннибал должен был подойти с другой стороны города к Теменидским воротам: они обращены на восток во внутренность страны. Несколько времени заговорщики скрывались за стенами. Приближаясь к воротам, Аннибал, как было условлено, велел развести огонь, который вдруг вспыхнул; Никон отвечал чем же сигналом, и огни тотчас с обеих сторон погашены. Аннибал тихонько подошел к воротам. Никон напал на караульщиков, ничего не ожидавших и, умертвив их на постелях, отворил ворота Аннибалу. Он вошел с отрядом пехоты, а конницу оставил за воротами для того, чтобы она могла свободно в открытом поле действовать там, где будет в ней настоять надобность. С другой стороны Филемен приближался к тем небольшим воротам, в которые он обыкновенно входил. По сигналу Филемона и знакомому звуку голоса, сторож вскочил от сна и отворил ворота, между тем как Филемен говорил, что едва могут нести добычу по причине её тяжести. Вошли два молодых человека; они несли кабана; за ними следовал Филемен и с ним один расторопный охотник. Когда караульный обернулся неосторожно в эту сторону, обнаруживая удивление к величине убитого зверя; то его Филемен убил рогатиною. Затем вошло около 30 человек вооруженных воинов; они убивают стражей и выламывают ближайшие ворота; тогда порвался в город целый вооруженный отряд с знаменами. В тишине повели его на главную площадь, где он и соединился с войском Аннибала. Тот велел Тарентинцам с двумя тысячами Галлов, разделив их на три отряда, идти занять самые важные пункты города, избивая Римлян и щадя Тарентинцев. Для полной удачи такого распоряжения, Аннибал велел молодым Тарентинцам, лишь только увидят они издалека кого–нибудь из своих, давать им знать, чтобы они молчали и оставались в покое, ничего не опасаясь.
10. Уже в городе господствовало смятение, раздавались крики, какие обыкновенно бывают в городе, взятом приступом; но никто из находившихся в нем хорошенько не понимал, в чем дело. Тарентинцы полагали, что Римляне бросились грабить город; Римляне же думали, что это граждане коварно затеяли возмущение. Префект, по первому известию о волнении в городе, вскочил с постели и бежал к гавани; там его посадили в челнок и повезли кругом в крепость. Не мало вводил в заблуждение и звук трубы, раздававшейся из театра; она была Римская, с умыслом приготовленная изменниками; но играл на ней Грек, не знавший этого дела и потому из слышавших никто не мог понять, что это за сигнал и кому он дается. Когда рассвело, то всякое сомнение у Римлян исчезло, когда они увидали знакомое им Карфагенское и Галльское оружие; а Греки, видя, что там и сям валяются тела убитых Римлян, поняли, что город взят Аннибалом. Когда стало совсем светло, и Римляне, которым удалось спастись от избиения, ушли в крепость, а в городе все стало спокойнее, Аннибал велел Тарентинцам без оружия явиться на собрание; они пришли все, кроме тех, которые последовали в крепость за Римлянами, решась с ними делить одну участь. Аннибал говорил Тарентинцам с большою ласкою, напомнил им, как он поступил с их согражданами, которые попали к нему в плен у Тразимена и Канн, не преминул упрекнуть Римлян в гордости и жестокости, и в заключение приказал всем идти по домам, и каждому написать имя свое на дверях дома. Какие дома останутся не надписанными, те будут преданы разграблению по данному им, Аннибалом, сигналу. Если же кто на домах, где жили Римские граждане (им были розданы дома, оставшиеся пустыми) надпишет свое имя, того Аннибал сочтет за врага. Когда собрание жителей было распущено и надписи на воротах обнаружили, чьи дома принадлежат друзьям, а чьи врагам; то, по данному Аннибалом сигналу, бросились его воины грабить бывшие дома Римлян, при чем найдено ими несколько добычи.
11. На другой день Аннибал повел воинов своих — брать крепость. Видя, что она стоит на весьма крутом берегу моря, которое омывает ее почти кругом наподобие полуострова (от города же отделена стеною и весьма глубоким рвом) Аннибал понял, что весьма трудно было бы взять ее как открытою силою, так и с помощью осадных орудий. Но Аннибал для того, чтобы попечение о безопасности Тарентинцев не отвлекло его от других более важных предприятий и в предупреждение того, чтобы Римляне не могли, когда вздумается, нападать на Тарентинцев в случае, если они будут оставлены без сильного гарнизона, положил отделить город от крепости большим валом. При этом он питал себя надеждою, что Римляне станут препятствовать начатым работам и потому дадут возможность сразиться с ними. Если же они слишком в жару битвы занесутся вперед, то силы гарнизона можно будет значительным поражением убавить до того, что Тарентинцы сами будут в состоянии без труда на будущее время от него защищаться. Лишь только приступили Карфагеняне к работам, как вдруг отворились ворота крепости и Римляне бросились на тех, которые занимались возведением укреплений. Прикрывавший работы, Карфагенский отряд допустил себя сбить для того, чтобы дерзость Римлян усилилась от успеха и чтобы они преследуя зашли вперед в большем числе и далее. Потом, но данному сигналу, со всех сторон показались Карфагеняне, которых на этот предмет совсем готовых держал Аннибал. Римляне не выдержали натиска, а когда обратились в бегство, то им служили препятствием как теснота места, так уже произведенные работы и материалы, для них приготовленные. Весьма многие бросились в ров, и больше убито во время бегства, чем во время сражения; с того временя уже никто не препятствовал производству работ Тарентинцам. Проведен огромный ров, а по сю сторону его к городу насыпан вал: Аннибал собирался, немного отступя, вывести с этой стороны стену для того, чтобы Тарентинцы и без гарнизона могли защищаться против Римлян. Впрочем он оставил небольшой гарнизон, который должен был также помогать горожанам в работах относительно стены; а сам с остальными войсками выступил из города и стал лагерем в 5 милях от него у реки Галеза. Он оттуда приезжал осмотреть работы и найдя, что они идут скорее, чем он ожидал, возымел надежду взять крепость силою. Со стороны города она стоит на месте ровном и не защищена как с прочих сторон крутизнами, но отделена от города только стеною и рвом. Уже осаждающие стали действовать против крепости осадными орудиями всякого рода и работами, как Римляне, получив из Метапонта подкрепление, ободрились до того, что ночью нечаянно напали на осадные работы неприятельские. Часть их они разрушили, часть предали огню, и тем кончились попытки Аннибала взять крепость открытою силою. Итак вся надежда была на облежание, да и та не слишком была основательна, потому что Римляне, занимая крепость, расположенную при устье гавани на конце перешейка, пользовались свободно подвозами с моря, а напротив городу подвоз всякого рода припасов был отрезан и осаждающие ближе были к нужде, чем осажденные. Аннибал, созвав знатнейших Тарентинцев, объяснял им затруднительное их положение: «овладеть столь сильною крепостью не видит он Аннибал возможности и облежание её не принесет никакой пользы, пока неприятель будет иметь море в своей власти. Если бы у нас были — так говорил Аннибал — суда, с помощью которых могли бы мы остановить подвозы осажденным с моря, то неприятель тотчас или очистит крепость или сдастся.» Тарентинцы находили мнение Аннибала справедливым, но они полагали, что только подавший столь полезный совет и может содействовать к его осуществлению: «этого можно достичь с помощью Карфагенского Флота, призвав его из Сицилии; что же касается до судов их Тарентинцев, то они не видят, как эти суда, запертые в тесном морском заливе, выход из которого загражден неприятелем, могут выйти в открытое море.» «Выйдут — сказал на это Аннибал — изобретательность ума помогает много там, где по–видимому есть невозможность от природы. Город ваш расположен на ровном месте: гладкие и довольно широкие дороги ведут во все стороны. По дороге, которая серединою города идет от пристани к открытому морю, я без большего напряжения сил перевезу суда на телегах и море, которое ныне во власти неприятелей, будет в наших руках; тогда крепость мы будем осаждать отсюда с сухого пути и там со стороны моря, и таким образом мы вскоре возьмем ее или оставленную неприятелями или совсем с ними.» Эти слова не только подали надежду к осуществлению этого плана, но и возбудили общее удивление к уму Аннибала. Со всех сторон собраны тотчас телеги и связаны одна с другою: придвинуты машины для подъема судов и дорога, по которой надобно было везти суда, разровнена, чтобы не так тяжело было. Потом со всех сторон собрали вьючных животных и рабочих и приступили деятельно к работам. Через несколько дней флот, совсем готовый и снаряженный, обвезен кругом крепости, спущен в море и бросил якорь у самого входа в гавань. Таково–то было положение дел у Тарента, когда Аннибал сам удалился оттуда на зимние квартиры. Впрочем писатели не согласны в том, в этом году или в прошлом совершилось отпадение Тарентинцев; но большая часть историков, и притом ближайшие к тому времени, относит это событие к нынешнему году.
12. В Риме консулы и преторы задержаны были Латинскими празднествами до пятого дня Майских календ. В этот день, принесши жертвы на горе, они разъехались каждый в свою провинцию. Тут явилось новое религиозное опасение вследствие Марциевых предсказаний в стихах. Марций этот был знаменитым провозвестником будущего, и когда в прошлом году вследствие сенатского декрета отобраны были все священные книги, то и его предсказания попали в руки городового претора М. Атилия, которому поручено было это дело. Он тотчас передал их вновь выбранному претору Сулле. Из двух предсказаний Марция одно уже сбылось с удивительною точностью и тем более давало веры другому, которого время еще не пришло. В первом стихотворении побоище Каннское предсказано было в таких почти выражениях: «Римлянин, потомок Троянцев, беги от реки Канны, и чужеземцы да не заставят тебя сразиться с ними на Диомедовом поле. Но ты мне не поверишь, пока кровью твоею не оросишь поля. Воды твои, речка Канн, унесут с плодоносной земли в необозримое море многие тысячи трупов и плотью твоею ты, Римлянин, напитаешь и рыб, и птиц и зверей, населяющих землю; гак мне открыл Юпитер!» Те, которые сражались в тех местах, узнали также хорошо поля Аргивца Диомеда и речку Канну, как и самое случившееся там побоище. Тогда прочитано и другое стихотворение; оно было и потому уже непонятнее первого, что будущее менее известно, чем прошедшее, и притом и самый способ его выражения был затруднительнее: «Буде вы, Римляне, хотите изгнать неприятеля и избавиться от, пришедшей издалека, язвы народов, обещайте — так я нахожу нужным — игры Аполлону, которые и пусть совершаются ежегодно приличным образом. Часть денег на этот предмет пусть народ даст из общественной казны, а частные люди также пусть участвуют в этом своими приношениями, каждый по мере достатка. При совершении этих игр первенствующее место должен занимать тот претор, который на этот год будет оказывать верховный суд и расправу народу Римскому. Члены коллегии десяти должны принести жертвы по Греческому обряду. Если вы сделаете все это как следует, то будете всегда радоваться, и дела ваши придут в лучшее положение. Этот бог истребит врагов, которые доныне спокойно кормятся на полях ваших.» Целый день провели в рассуждениях о смысле этого предсказания. На другой день состоялось сенатское определение: Членам коллегия десяти посоветоваться со священными книгами об играх Аполлона и о совершении богослужения. Посоветовавшись с книгами, они сделали доклад сенату, который и постановил в своем декрет: «обещать Аполлону игры и дать их; на этот предмет отпустить претору двенадцать тысяч асс и две большие жертвы.» Другой сенатский декрет был следующего содержания: «члены коллегии десяти пусть совершат богослужение по Греческому обряду со следующего рода жертвами: Аполлону — быка с позолоченными рогами и двумя белыми козами, также с позлащенными рогами; Латоне — корову с позолоченными рогами.» Претор перед совершением игр в большом цирке объявил гражданам, чтобы они в продолжении игр делали приношения Аполлону такие, какие найдут для себя удобными. Таково то происхождение игр Аполлоновых, установленных для получения победы, а не по случаю, как думают многие, состояния общественного здоровья. Граждане смотрели на игры с венками на головах; женщины Римские воссылали мольбы; потом обедали всенародно при растворенных дверях, и день был ознаменован празднествами всякого рода.
13. Между тем как Аннибал находился около Тарента, оба консула стояли в Самние, по–видимому намереваясь осаждать Капую. Кампанцы уже начинали чувствовать голод, который бывает только неизбежным злом вследствие долговременной осады; а голод происходил от того, что Римские войска не допускали делать посевов. Вследствие этого Кампанцы отправили послов к Аннибалу, умоляя его, чтобы он приказал изо всех ближних мест свезти хлеб в Капую прежде, нежели консулы выведут легионы и все дороги будут заняты неприятельскими отрядами. Аннибал велел Ганнону перейти из земли Бруттиев в Кампанию с войском и озаботиться, чтобы Кампанцы не имели недостатка в хлебе. Ганнон двинулся из земли Бруттиев с войском и, стараясь миновать неприятельские лагери и войска консулов, стоявшие в Самние, приблизился уже к Беневенту и в 3‑х милях от города на возвышенном месте расположился лагерем. Оттуда он послал приказание свезти в лагерь весь хлеб, какой только заготовлен был в продолжении лета и послал вооруженные отряды провожать подвозы для безопасности. Затем он отправил гонца в Капую, давая знать жителям, в какой день они должны явиться в лагерь для приема хлеба, на каковой предмет должны они собрать с полей, как можно более, всякого рода повозок и вьючных животных. Впрочем Кампанцы и в этом случае поступили со свойственною им леностью и беспечностью. Они прислали четыреста с небольшим повозок и, кроме того, небольшое число вьючных животных. Ганнон сделал выговор Кампанцам за то, что самые мучения голода, которые и бессловесных животных возбуждают к деятельности, не могли сделать их заботливее, и назначил другой срок, на который Камнанцы должны были явиться за хлебом, сделав приготовления больше прежних. Все это в том виде, как оно случилось, дошло до сведения жителей Беневента и они тотчас отправили десять послов к консулам (лагерь Римлян находился около Бовиана). Узнав о том, что делается у Капуи, консулы условились между собою: одному из них идти с войском в Кампанию. Фульвий, которому она досталась провинциею, выступил в поход и во время ночи вошел в Беневент. Тут, находясь вблизи, узнал он, что Ганнон с частью войска отправился за провиантом, а оставил казначея выдать хлеб Кампанцам, которые безоружною и беспорядочною толпою явились с двумя тысячами повозок; что все там делается в суматохе и с поспешностью: что в лагерь неприятельский нашло много поселян, вследствие чего исчез там всякий порядок и благоустройство. Убедясь в справедливости этих известий, консул приказал воинам, чтобы они готовили только военные значки и оружие — что он поведет их брать приступом Карфагенский лагерь. В четвертую стражу ночи выступили Римляне в поход, оставив обоз и все войсковые тяжести в Беневенте; к неприятельскому лагерю подошли они не задолго до рассвета. Там распространился такой ужас, что, будь лагерь на ровном и открытом месте, он без сомнения взят был бы при первом нападении; но возвышенность места и окопы делали доступ со всех сторон весьма затруднительным по самой крутизне места. На рассвете началось упорное сражение; Карфагеняне не только защищают вал, но даже в тех местах, где это для них было удобнее, сбрасывают вниз неприятелей, старавшихся взобраться на возвышения.
14·. Впрочем упорное мужество Римлян преодолело все препятствия, и они в нескольких местах разом достигли вала и рвов, хотя не без большой потери убитыми, а еще более ранеными. Консул, призвав военных трибунов, объявил им: «что надобно отказаться от слишком смелого предприятия; ему кажется безопаснее, в этот день войско отвести назад в Беневент; а на другой расположить свой лагерь возле неприятельского для того, чтобы Кампанцев запереть в нем, а Ганнону отрезать туда путь возвращения. Чтобы скорее достигнуть этого результата, он, консул, пошлет за товарищем и за другим войском и общими силами они поведут войну.» Уже консул велел играть отбой; но воины своими кликами с презрением отвергли столь робкое приказание и уничтожили намерение вождя. Ближайшая к воротам стояла Пелигнская когорта; префект её, Вибий Аккуэй, схватив знамя, бросил его за неприятельский вал; потом он самыми страшными проклятиями обрек себя и когорту гибели в случае, если знамя её останется во власти неприятелей и сам впереди всех бросился в лагерь через ров и вал. Уже Пелигны сражались по ту сторону лагерного вала, как и в другой стороне Валерий Флакк, военный трибун третьего легиона, упрекал своих воинов недостатком мужества и тем, что они честь взятия неприятельского лагеря предоставили союзникам. Тогда первый сотник Т. Педаний, выхватив военный значок у знаменосца, сказал: «сейчас и значок этот и сотник, в чьих он руках, будут по ту сторону неприятельского окопа. Пусть последуют за мною те, которые не хотят допустить, чтобы значок этот взят был неприятелем!» За Педанием последовала сначала его сотня, а потом и весь легион. Да и сам консул, видя, что воины уже переходят неприятельские окопы, оставил свое прежнее намерение, и вместо того, чтобы отзывать, стал возбуждать и ободрять воинов, показывая им, какой опасности подвергаются храбрейшая когорта союзников и целый легион сограждан. Вследствие этого воины, каждый сам по себе, бросились вперед, не обращая внимания на удобства или неудобства местности, ни на то, что со всех сторон летели стрелы, что неприятели стояли грудью с оружием в руках; Римляне сбили их и вломились в лагерь. Даже раненые — и их было не мало, — потеряв вместе с кровью и силы, напрягали последний остаток их, чтобы хоть пасть в неприятельском лагере. Таким образом лагерь взят сразу приступом, как будто расположен он был в ровном месте и не был укреплен. Потом последовало уже в лагере, где все смешались, правильнее побоище, чем сражение. Более шести тысяч неприятелей убито; более семи тысяч взято в плен и все Кампанцы, пришедшие за хлебом, а равно все их повозки и вьючные животные достались во власть Римлян. Найдена была кроме того огромная добыча, а именно та, которую Ганнон набрал на землях Римских союзников во время своих грабительских набегов. Оттуда консул, разорив неприятельский лагерь, возвратился в Беневент; здесь оба консула (вскоре прибыл туда и Ап. Клавдий) продали добычу и поделили ее. Те из воинов, которые оказали самое деятельное участие во взятии неприятельского лагеря, получили награждения: прежде всех Пелигн Аккуэй и Т. Педаний, первый сотник третьего легиона. Ганнон в Церитском Коминие получил известие о несчастье постигшем его лагерь и с немногими воинами, которых он с собою взял для фуражировки, ушел или, правильнее, бежал назад в Бруттий.
15. Кампанцы, услыхав о несчастье, постигшем и их и союзников, отправили к Аннибалу послов, давая ему знать: «оба консула стоят у Беневента на расстоянии одного дня пути от Капуи; война идет чуть не у самых их ворот и стен. Если не поспешит он, Аннибал, подать помощь, то Капуя, скорее самих Арпов, попадет во власть неприятелей. Но и самый Тарент, — а не только одна его крепость, — не должны быть так дороги Аннибалу, чтобы он для них отдал Римлянам без защиты и без помощи Капую, которую он привык ставить наравне с Карфагеном.» Аннибал обещал, что он озаботится Кампанскими делами, и на первый раз послал легатов с двумя тысячами всадников для того, чтобы они этим отрядом защищали поля от опустошения. Римляне, среди других дел, не оставили без внимания Тарентинскую крепость и гарнизон там осажденный. Легат К. Сервилий, по приказанию Сената, отправлен в Этрурию претором П. Корнелием для закупки хлеба и с несколькими судами, нагрузив их хлебом, вошел в Тарентинский порт, несмотря на неприятельские сторожевые суда. С прибытием его, осажденные ободрились; дотоле их вызывали на совещания, где уговаривали изменить делу Римлян, а теперь они стали склонять на свою сторону неприятелей. Гарнизон в Тарентинской крепости был довольно значителен, так как для обороны её переведены сюда воины из Метапонта. А жители этого города, освободясь от грозы, державшей их в повиновении, тотчас перешли на сторону Аннибала. Так же поступили и Турины, живущие на том же берегу моря. К этому побудил их не столько пример Тарентинцев и Метапонтинцев, с которыми они были в родстве, так как вместе с ними были выходцами из Ахайи, сколько раздражение против Римлян за недавнее избиение ими заложников. Те, которые были связаны с ними отношениями родства или приязни, отправили гонцов к Ганнону и Магону, находившимся по близости в земле Бруттиев, с письмом, где дают им знать: «что буде они подвинут войско к стенам, то они отдадут город в их власть.» М. Атиний командовал в Туриях небольшим гарнизоном; неприятель полагал, что нетрудно будет выманить Атиния на безрассудный с его стороны бой, в котором он возлагал надежду не на Римских воинов, число коих было весьма незначительно, но на молодых людей Туринских, которых он именно для этой цели вооружил и разделил на сотни. Карфагенские вожди поделили между собою войска: Ганнон с пехотою шел прямо к городу, действуя открыто как неприятель, а Магон с конницею остановился позади холмов, в местности весьма удобной для засады. Атинию его разъезды дали знать только об одном движении неприятельской пехоты, а потому он, не подозревая ни военной хитрости неприятеля, ни коварного умысла горожан, выступил с войском в поле. Схватка была далеко не упорная: немногочисленные воины Римские в первых рядах сражались как следует, а Турины скорее ожидали, что будет далее, чем помогали им. Карфагенское войско нарочно все отступало, чтобы завести неприятеля, ничего не подозревавшего, к холму, за которым скрывалась неприятельская конница. Когда Римляне поравнялись с этим холмом, вдруг бросились оттуда с воинскими кликами Карфагенские всадники и без труда обратили в бегство нестройную толпу Туринцев, весьма не искренно расположенных к той стороне, за которую по–видимому они стояли. Римляне несколько времени длили бой, хотя были обойдены кругом и теснимы с одной стороны конницею, а с другой пехотою; но наконец и они обратили тыл и побежали по направлению к городу. Тут в воротах столпились заговорщики; они впустили в город своих соотечественников, а когда увидали толпы Римлян, бегущих к воротам, то они закричали им: «неприятель идет за ними по пятам и вместе с ними войдет в город, если не запереть тотчас ворота.» Таким образом Римлян, не впустив в город, предали на избиение Карфагенянам; впрочем Атиний с немногими воинами был принят в город. Несколько времени продолжалось здесь волнение: одни из граждан хотели защищать город, а другие были того мнения, что надобно уступить силе обстоятельств и город отдать победителям. И здесь, как большею частью бывает, восторжествовало счастие и советы на зло. Атиния с остальными его воинами проводили до берега на суда; так поступили с ним в благодарность за его кроткое управление, а не из уважения к Римлянам; а Карфагенян приняла в город. Консулы повели легионы от Беневента на Кампанское поле не столько для того, чтобы истребить хлеб, уже пустившийся в рост, сколько для того, чтобы осадить Капую. Они хотели прославить свое консульство разорением столь богатого города и вместе смыть большое пятно чести Римского оружия, причиненное тем, что измена города столь ближнего вот уже третий год остается безнаказанною. Впрочем для того, чтобы Беневент не оставался без защиты и чтобы, на случай могущих быть военных действии, если Аннибал (как в том и не сомневались) поспешит на помощь своим союзникам Кампанцам — быть в состоянии бороться с неприятельскою конницею, консулы послали приказание Ти. Гракху поспешить из земли Луканцев в Беневенг; а там начальство над легионами и постоянным лагерем вверить кому–нибудь из легатов, кто бы в состоянии был поддержать там перевес Римского оружия.
16. Когда Гракх, перед выступлением из земли луканцев, приносил жертвы, то случилось чудесное явление печального предзнаменования. Уже жертва была принесена, как вдруг неизвестно откуда выползли два ужа, съели печень и появившись тотчас же исчезли неизвестно куда. Но совету гадателей — так говорит предание — жертва была принесена вновь и вырезанные внутренности её караулили с большим старанием, но во второй раз, и потом в третий, явились ужи и, отведав печени, невредимо удалились. Гадатели предупредили Гракха, что это чудесное явление относится к нему, как к главному вождю и что ему надобно беречься и глаз и злых советов людских; впрочем никакая предусмотрительность не могла отклонить неумолимого решения судьбы. Когда часть Луканцев перешла на сторону Аннибала, то во главе той, которая оставалась верна Римлянам, стоял Лукавец Флавий; он был выбран своими приверженцами претором, и уже год находился в этой должности. Вдруг расположение ума Флавия переменилось и вздумал он искать милости Карфагенян; притом ему казалось недостаточным перейти самому и вовлечь Луканцев в измену, но хотелось скрепить союз с неприятелем жизнью и кровью Римского вождя и его, Флавия, гостя. Он явился тайно для переговоров к Магону, который начальствовал в земле Бруттиев, и получил от него клятвенное обещание, что в случае, если он — Флавий — выдаст Карфагенянам Римского вождя, то Луканцы будут приняты в дружественный союз Карфагенян с правом полной свободы и пользования их собственными законами. Флавий указал Магону место, куда он приведет Гракха с немногими воинами, а ему велел в близлежащих ущельях скрыть большое число вооруженных воинов. Осмотрев хорошенько место, Магон и Флавий назначили между собою и день приведения в исполнение их умысла. Тогда Флавий явился к Римскому вождю и сказал ему: «начал он, Флавий, дело великое, но, чтобы привести его к желанному концу, необходимо личное содействие Гракха. Он Флавий — убедил преторов всех народов, которые, при общем волнении всей Италии, перешли было на сторону Карфагенян, — искать снова дружбы Римлян, представляя им преторам, как дела Римлян, после Каннского сражения находившиеся почти в отчаянном положении, приходят все в лучшее и лучшее положение, тогда как силы Аннибала все слабеют и обратились почти в ничто. Римляне не останутся неумолимы к давнишнему проступку: нет народа, который был бы так слаб на просьбы и так бы охотно даровал прощение. Сколько раз и предкам их было прощено возмущение! Все это говорил преторам он — Флавий; но те предпочитают слышать подтверждение этого из уст самого Гракха и получить в том его правую руку; это будет для них лучшим залогом верности обещанного. Место для переговоров назначил Флавий уединенное, недалеко от Римского лагеря; там можно будет кончить все дело в нескольких словах и успеть в том, что все Луканцы будут в дружественном союзе с Римлянами.» Гракх нисколько не подозревал обмана ни в этих словах, ни в предмете их, а считал дело это весьма правдоподобным; потому он вышел из лагеря в сопровождении ликторов и небольшого конного отряда. Путеводителем был Флавий и он завел своего гостя в засаду. Вдруг со всех сторон показались неприятели и, чтобы не оставить сомнения в измене, Флавий присоединился к ним. Град стрел посыпался отовсюду на Гракха и всадников; Гракх соскочил с коня; тоже приказал сделать всем воинам, убеждая их — «прославить мужеством единственный удел, назначенный им судьбою. Им малочисленным войнам, среди гор и лесов окруженным неприятелем, чего же осталось ждать, как не смерти? Но что же лучше: или подобно животным без отмщения подставить свои тела ножу убийц или вместо того, чтобы терпеливо дожидаться решения судьбы, воспылать праведным гневом, действовать смелее и если пасть, то на грудах тел неприятельских и оружия. Все воины пусть ищут изменника и предателя Луканца. Бессмертная слава покроет того, и смерть покажется легкою тому, кто пошлет его вперед себя к подземным теням.» Сказав это, Гракх. обернул левую руку в плащ (Римляне не взяли даже с собою щитов) и бросился в толпу неприятелей. Загорелось сражение более упорное, чем сколько можно было ожидать этого по числу сражающихся. Римляне гибнут под стрелами и дротиками неприятельскими, не имея чем от них прикрыться; притом бросаемы они были со всех сторон с возвышенных мест в углубление долины. Гракх остался почти уже один и Карфагеняне старались взять его живым; но он, увидя среди врагов бывшего своего приятеля Луканца, с таким ожесточением бросился в самую толпу Карфагенян, что нельзя было пощадить его, не пожертвовав многими. Бездыханное тело Гракха Магон тотчас отправил к Аннибалу и приказал перед трибуналом главного вождя положить труп Гракха вместе с взятыми на поле битвы дикторскими пуками. Таково самое верное известие об этом событии. Гракх погиб в земле Луканцев в урочище, называемом Старые поля.
17. Некоторые писатели утверждают, что Гракх пал на Беневентском поле, у реки Калора, куда он пошел из лагеря омыться в сопровождении ликторов и трех слуг. Тут на него, обнаженного и безоружного, напали неприятели, скрывавшиеся в кустах, росших по берегу реки, и убили его, когда он защищался каменьями, которые были в реке. По другим известиям, Гракх, по совету гадателей, удалился на 500 шагов от лагеря — принести в чистом месте искупительную жертву по поводу выше упомянутых чудесных явлений; но там он был схвачен двумя эскадронами Нумидов. Таким образом ни место, ни род смерчи столь славного мужа — неизвестны. О похоронах Гракха также сохранились известия разные: одни говорят, что тело его предано погребению в Римском лагере его соотечественниками. Другие — и известие эго более принято, что оно сожжено Аннибалом на костре, устроенном перед Римским лагерем; что все войско Аннибала маневрировало под оружием, Испанцы совершали военные пляски и воины разных народов по свойственному им обычаю отдавали павшему врагу честь оружием и телесными движениями; а сам Аннибал, и на словах и на деле, оказал телу Гракху такую честь, какую только мог. Так передают те историки, которые утверждают, что Гракх убит в земле Луканцев. Если же верить тем, которые полагают, что Гракх убит у реки Калора, то в руки неприятелей досталась только голова его. Она была принесена к Аннибалу и он тотчас отослал ее с Карталоном в Римский лагерь к квестору Кн. Корнелию, а тот уже отдал последние почести Гракху в лагере и тут вместе с войском приняли участие и жители Беневента.
18. Консулы, вступив в область Кампанцев, производили опустошения по разным местам. Внезапная вылазка горожан и Магона с конницею привела их в ужас. Поспешно стали они собирать к знаменам рассеявшихся для грабежа воинов. Едва устроенное Римское войско обратилось в бегство, потеряв более полуторы тысячи человек убитыми. Вследствие этого успеха, и без того от природы самонадеянные, неприятели стали еще смелее; они беспрестанными нападениями вызывали Римлян на бой. Но консулов одно сражение, в которое они вступили неосторожно и необдуманно — сделало внимательнее и осмотрительнее. Впрочем одно неважное событие и ободрило Римлян и обуздало дерзость неприятеля: так в войне нет ни одного события столь незначительного, которое иногда не может иметь весьма важных последствий. Римлянин Т. Квинкций Криспин и Кампанец Бадий были между собою знакомы и узы тесной дружбы и взаимного гостеприимства их связывали. А они еще окрепли с тех пор, как — это было еще прежде отпадения Камнанцев — Бадий, в бытность свою в Риме, сделался болен и в доме Криспина его лечили и обходились с ним с величайшим радушием, ничего не жалея для него. Бадий, выступив вперед вооруженных отрядов, прикрывавших ворота, звал к себе Криспина. Об этом дали знать Криспину и тот, полагая, что Бадий и при разрыве общественных связей войною, как частный человек, сохранил к нему расположение и желает с ним как с приятелем о чем–нибудь побеседовать, вышел вперед из толпы своих соотечественников. Когда два друга сошлись, Кадий сказал: «Криспин, вызываю тебя на единоборство со мною; сядем на коней и решим, удалив других, кто из нас лучше на войне». Криспин на это отвечал: «много и без того, у нас с тобою, Бадий, есть на ком показать мужество, и я, если даже встречу тебя в пылу битвы, то уклонюсь и не омочу меч мой в крови моего приятеля и гостя». Сказав это, Криспин повернулся и пошел. Тогда Кампанец стал вслед Криспину громко упрекать его в трусости и лености, не щадя невинному тех бранных слов, которых он сам заслуживал: «да, ты, Криспин, называешь меня — так кричал Бадий — и гостем и приятелем и по–видимому жалеешь меня, но тем только сознаешь, что ты не считаешь себя мне равным. Если полагаешь, что недостаточно разрыва общественных отношений для прекращения и частных дружественных; то я, Кампанец Бадий, всенародно, в слух обоих войск, объявляю, что разрываю всякую связь гостеприимства с Римлянином Т Квинкцием Криспином. Отныне нет у нас с тобою ничего общего и никакие узы дружбы невозможны с врагом, который пришел войною на его отечество, обнажил меч на богов его народа и домашнего очага. Иди, Криспин, сражайся, если только ты достоин называться мужчиною». Долго не решался Криспин; наконец товарищи уговорили его — не выносить долее равнодушно бранных слов Кампанца, а наказать его за них. Тогда Криспин, промедлив столько времени, сколько нужно было, чтобы испросить у вождей позволение — принять вызов неприятеля на бой, получил дозволение и, взяв оружие, сел на коня. Называя Бадия по имени, вызвал он его на бой. Кампанец со своей стороны нисколько не медлил и оба противника бросились один на другого. Копье Криспина вонзилось в левое плечо Бадия по выше щита и он упал раненый с коня. Криспин также соскочил с лошади, чтобы на ногах докончить врага; но тот, бросив лошадь и щит, не дожидаясь смерти, искал убежища в рядах своих товарищей. Криспин, взяв коня и оружие врага, украшенный его добычею, вернулся к своим, гордо потрясая окровавленным копьем. Воины, осыпая его поздравлениями и похвалами, отвели к консулам; здесь также он получил щедрую похвалу и соответственную заслугам награду.
19. Аннибал перенес лагерь из Беневентского поля к Капуе. На третий день по своем приходе сюда, он вывел войско из лагеря в боевом порядке. Зная, что несколько дней тому назад, еще до его прибытия, Кампанцы имели удачное сражение с Римлянами, Аннибал не сомневался, что тем менее Римляне в состоянии будут вынести напор его войска, столько раз уже увенчанного победою. Когда началось сражение, Римское войско, засыпанное дротиками, с трудом выдерживало атаку неприятельской конницы; тогда дан знак Римской коннице вступить в сражение и завязалось дело между обеими конницами. Вдруг показалось вдали войско, бывшее под начальством убитого Семпрония Гракха, а теперь командовал им квестор Кн. Корнелий. Оно в обеих сражавшихся войсках возбудило равные опасения; и то, и другое полагало, что эго пришло подкрепление неприятелю. А потому, как будто по взаимному согласию, в одно и то же время с обеих сторон дали знак к отступлению и оба войска возвратились в свои лагери почти с равным успехом на поле битвы; впрочем потеря Римлян была значительнее при первой атаке неприятельской конницы. Потом консулы, желая отвлечь Аннибала от Капуи, в следующую же ночь выступили: Фульвий в Куманскую область, а Клавдий в Луканскую. Когда на другой день Аннибалу дали знать, что лагерь Римлян ими оставлен и что их войска пошли по разным дорогам; то Аннибал сначала был в раздумье, за которым следовать, а потом решил идти за Аппием. Тот, отвлекши неприятеля, чего он и хотел, другою дорогою возвратился в Капуе.
Аннибалу в этих местах представился еще случай к удачному военному делу. В числе сотников первого ряда одним из самых замечательных как мужеством, так и силою Физическою, был М. Центений, по прозванию Пенула. Окончив срок службы, он был введен в сенат претором П. Корнелием Суллою. Тут Центений просил сенаторов — дать ему пять тысяч человек: «хорошо зная и страну, и врагов, он Центений — не замедлит оказать полезные услуги, обратив против самого изобретателя Аннибала тот способ действия, которым он дотоле пользовался с успехом в этих местах против вождей и войск Римских.» Столь опрометчивым обещаниям дана вера, не менее необдуманная; забыли, что иное дело быть храбрым воином, иное — хорошим полководцем. Вместо просимых пяти, Центению дали восемь тысяч воинов, на половину граждан и на половину союзников. Выступив в поход, Центений набрал еще по полям волонтеров, так что он прибыл в землю Луканцев с войском почти удвоенным. Здесь остановился Аннибал, видя, что без пользы преследовал Клавдия. Никак не мог быть сомнительным результат предстоявшего столкновения между вождем Аннибалом с одной стороны, и с другой сотником, между войском с одной стороны устаревшим в победах и с другой вновь набранным и состоявшим отчасти из на скорую руку набранного беспорядочного и полувооруженного ополчения. Как только оба войска были в виду одно другого, то ни одно не отказалось от битвы и тотчас устроились с обеих сторон в боевой порядок. Несмотря на совершенное неравенство условий с той и другой стороны, бой однако продолжался более двух часов и пока вождь был жив, Римский строй держался твердо; наконец Центений, во имя той славы, которую имел прежде и опасаясь бесчестия за гибель войска через свою самонадеянность, не захотел пережить такого несчастья, подставлял себя неприятельским стрелам, под коими и пал. Смерть вождя была знаком к общему расстройству войска; но самый путь к бегству ему был отрезан; так как всадники неприятельские стояли по всем дорогам и потому от всего Римского войска едва спаслось тысячу человек; все прочие погибли в разных местах разною смертью.
20. Консулы снова начали осаждать Капую всеми силами; они заготовляли и снаряжали все, что нужно было для осады. В Казилин свезены запасы хлеба; при устье реки Вултурна, где ныне находится город, заложена крепость (основание положил ей еще прежде Фабий Максим) и там оставлен гарнизон для того, чтобы иметь в своей власти и реку и морской берег. В обе приморские крепости свезен из Остии хлеб, как недавно присланный из Сардинии, так и купленный претором М. Юнием в Этрурии для того, чтобы в течение зимы войско не нуждалось в провианте. Вслед за несчастьем, случившимся в земле Лукавцев, войско волонтеров, которое при жизни Гракха отправляло службу с величайшею верностью, теперь, как бы считая себя смертью вождя освобожденным от всех обязательств, оставило знамена и разошлось в разные стороны. Аннибал не хотел оставить без внимания Капую и без помощи союзников в столь крайнем их положении; но, получив уже один успех, благодаря самонадеянности Римского вождя, он выжидал случая подавить еще одного Римского вождя и его войско. Апулийские послы принесли Аннибалу известие, что претор Кн. Фульвий сначала, покоряя некоторые Апульские города, отпавшие было к Аннибалу, вел себя осмотрительно; но вследствие успехов, превосходивших его ожидания, сам претор и его воины пустились в леность и своеволие такое, которое совершенно несовместно с военною дисциплиною. Уже не раз и прежде, да еще и за несколько дней перед тем, Аннибал испытал, что значит войско под начальством вождя, незнающего своего дела — и вследствие этого перенес лагерь в Апулию.
21. Римские легионы и претор Фульвий находились около Гердонеи. Когда они узнали о приближении неприятеля, то едва не сделалось, что воины, не дожидаясь приказания претора, схватили было знамена и выступили в поле. Если что–нибудь их удержало от такого поступка, то убеждение, что они, как только захотят, тотчас могут вступить в дело с неприятелем. На следующую ночь Аннибал, имея сведение, что в лагере Римском было волнение и многие воины, крича к оружию, настоятельно требовали от вождя дать знак к бою, понял, что ему представляется случаи к удачному делу. Он по всем соседним хуторам, кустарникам и лесам расположил три тысячи легковооруженных воинов и приказал им по данному сигналу вдруг всем выйти из засады. Магону с двумя тысячами всадников велел занять все дороги, по которым Римлянам прядется бежать. Сделав все эти приготовления ночью, на рассвете Аннибал вывел· войско в поле в боевом порядке. И Фульвия не замедлил сделать тоже, не столько руководствуясь какими–нибудь надеждами или расчетами, сколько будучи сам увлечен порывом воинов. Таже самонадеянность, с какою выступили Римляне в поле, не оставила их и тогда, когда они начали строиться: воины по своему произволу становились где хотели, переходили с места на место и даже совершенно оставляли свой пост или по прихоти или по трусости. Первый легион и левое крыло выстроились сначала и строй Римского войска слишком был растянул в длину. Напрасно трибуны кричали: «что линия не представляет достаточной силы и плотности и будет прорвана первым натиском неприятеля». Спасительные советы не только не доходили ни до чьего рассуждения, по даже и до слуха. Аннибал, как вождь, далеко не походил на Фульвия; да и войско его было не таково и устроено оно было не так, как Римское. А потому Римляне не устояли против воинских кликов и первого натиска неприятеля. Вождь Римский, равный Центению безрассудством и самонадеянностью, далеко уступал ему в личном мужестве; как увидел, что дело плохо и воины его поражены страхом, схватил коня и бежал в сопровождении почти 200 человек всадников. Остальное Римское войско, теснимое спереди, обойденное неприятелем с тылу и с Флангов, до того было разбито, что из двадцати двух тысяч воинов бывших в строю осталось не более двух тысяч. Лагерь Римский достался во власть Аннибала.
22. Когда в Рим получено было известие об этих несчастных событиях, последовавших одно за другим, то граждане предались чувству страха и горести; впрочем, умы не слишком сильно встревожены были этими несчастьями, так как консулы, а в их войсках заключалась вся сила государства, действовали до этого времени с успехом. К консулам отправлены послы — К. Лэторий и М. Метилий — дать знать им, чтобы они с величайшим тщанием собрали остатки разбитых войск, прилагая старание, как бы они, под влиянием страха и отчаяния, не отдались неприятелю, по примеру того что случилось после Каннского побоища; а также консулам велено разыскать уволенных рабов, составлявших войско Гракха. Тоже самое внушено и П. Корнелию, которому поручено произвести набор; он обнародовал по всем рынкам и сходбищам — чтобы разыскивали уволенных для войны рабов и приводили их снова к знаменам. Все это исполнено с величайшим тщанием. Консул Ап. Клавдий поставил начальником Д. Киния у устья Вултурна и М. Аврелия Котту в Путеолах для того, чтобы они хлеб со всех судов, сколько их ни придет из Этрурии и Сардинии, тотчас посылали в лагерь; а сам, возвратясь к Капуе, нашел товарища своего К. Фульвия в Казилине, где он готовил все нужное для осады Капуи. Тогда оба они осадили город и призвали еще претора Клавдия Нерона от Суессулы из Клавдиевых лагерей. И тот, оставя для прикрытия лагерей небольшой отряд, со всеми прочими войсками пришел к Капуе. Таким образом, вокруг Капуи воздвигнуты три палатки трех Римских военачальников и три войска, действуя с разных сторон города, приготовляются окружить его рвом и валом и строят крепостцы в небольшом одна от другой расстоянии. С успехом сражаются Римляне во многих местах с Кампанцами, старавшимися воспрепятствовать их работам, так что наконец Кампанцы не смели уже оставлять стены и показываться за город. Однако, прежде нежели работы Римлян приведены к окончанию, из Капуи отправлены послы к Аннибалу жаловаться — что Капуя им оставлена и почти отдана Римлянам, и умолять его подать помощь городу, который мало того, что осажден, но уже и окружен неприятельскими траншеями. Претор П. Корнелий написал консулам письмо следующего содержания: «пусть они, прежде нежели Капую запрут осадными работами, дадут Кампанцам позволение, всем тем, которые только пожелают, беспрепятственно оставить город и унести с собою имущества. Те, которые выйдут из города прежде Мартовских Ид, будут свободны сами и все, что они имеют, неприкосновенно. Те же, которые выйдут после этого дня или которые вовсе останутся в городе, будут считаться за неприятелей». Это было объявлено Кампанцам, но они не только встретили это объявление с пренебрежением, но и со своей стороны не щадили ругательств и угроз. Между тем Аннибал от Гердонеи повел полки свои к Таренту, питая надежду с помощью или силы, или хитрости, овладеть крепостью. Не видя успеха, он направил путь к Брундизию, рассчитывая на измену жителей этого города. Пока он и здесь тратил время без пользы, пришли к нему послы Кампанцев; они высказывали жалобы свои и вместе мольбы. Аннибал отвечал им пышными словами, что уже раз освободил он Капую от осады и что на этот раз консулы также не устоят при его приближении. Послы обнадежены и отпущены, но с величайшим трудом пробрались они обратно в Капую, уже окруженную валом и рвом Римлян.
23. Между тем, как под Капуею осадные работы производились с большим напряжением сил, осада Сиракуз пришла к концу, сколько благодаря распорядительности и храбрости вождя и войска, столько же и при помощи внутренней измены. С начала весны Марцелл долго был в раздумье — обратить ли ему военные действия к Агригенту против Гимилькона и Гиппократа или теснить осадою Сиракузы, город, который нельзя было взять ни силою, — так крепко защищен он был и с моря и с сухого пути, — ни голодом, потому что подвоз припасов всякого рода из Карфагена морем был почти свободный. Наконец, он решился пустить в ход дотоле им не испытанное еще средство: он приказал Сиракузцам, бежавшим из города в его лагерь (в числе их были некоторые именитейшие граждане, которые выгнаны из города во время возмещения против Римлян за то, что не хотели принять участия в перевороте) — стараться переговорить с людьми их партии, оставшимися в городе, и уверить их, что в случае добровольной сдачи Сиракуз, жители их будут пользоваться свободою и управляться собственными законами. Завести переговоры было весьма затруднительно; подозрение возникло у многих и потому глаза и внимание всех были устремлены на то, как бы не допустить такого случая. Один невольник Сиракузского изгнанника был впущен в город, приняв на себя вид перебежчика; он увидался с некоторыми гражданами и положил начало переговорам об этом деле. Потом, несколько Сиракузских граждан, в рыбачьей лодке, прикрытые сетями, переправились к Римскому лагерю и вступили в переговоры с изгнанниками: это стало повторяться чаще и являлись все новые лица; таким образом число участвующих в заговоре возросло до восьмидесяти человек. Уже все готово было к измене, как вдруг какой — то Аттал, обидясь, что ему не сделали доверия, открыл все Епициду, и заговорщики все погибли в ужасных муках. На место обманутой надежды возникла еще другая: Лакедемонянин Дамипп был послан из Сиракуз к царю Филиппу, но перехвачен Римскими судами. Епициду весьма хотелось его выкупить; да и Марцелл не отказывал в том, так как Римляне в то время добивались дружбы Этолов; а они были в тесном союзе с Лакедемонцами. Для переговоров о выкупе Дамиппа между лицами, с обеих сторон на то уполномоченными, избрано место по середине, удобное для той и другой стороны — у Трогилийского порта близ башни, называемой Галеагра. Так как на этом месте часто были сходки, то один Римлянин, рассмотрев вблизи стену, счел из скольких рядов камня она состоит и, зная размер камня, сколько его выходило на лицевую сторону, составил в уме приблизительное заключение о вышине стены и нашел, что она не так высока, как все думали, а в том числе и он, и что на нее можно взлезть с помощью лестниц умеренной величины. О своих наблюдениях, воин доносит Марцеллу, и тот увидал, что пренебрегать ими не должно. Надобно было дождаться случая, а иначе к этому месту доступ был не возможен по причине строгих караулов. Один перебежчик не замедлил доставить этот случай; он дал знать, что в городе, в продолжения трех дней, будут совершаться праздники в честь Дианы и что, при недостатке других припасов по случаю осады, тем более будет употреблено во время пиршества вина, которого большое количество Епицид роздал простолюдинам, а знатнейшие граждане от себя роздали по трибам. Узнав об этом, Марцелл призвал к себе не многих военных трибунов, велел им отобрать лучших сотников и воинов, способных на преднамеренный смелый подвиг и тайно изготовить лестницы; прочим воинам Марцелл отдал приказание, чтобы они по ранее предались отдыху, так как ночью предстоит им выступить в поход. Как только настало время, когда по расчету, напировавшись вдоволь, Сиракузцы пресытились вином и начинали чувствовать необходимость отдыха — Марцелл велел воинам одного значка нести лестницы, и около тысячи вооруженных воинов потихоньку отведены к назначенному месту тонким строем. Безо всякого шуму и замешательства первые воины взобрались на стену; за ними по порядку следовали другие и удача первых сделала смелыми и тех, которые прежде чувствовали робость.
24. Уже тысяча воинов Римских заняла часть укреплений; тогда, по, данному из Гексапила, сигналу, придвинуты остальные Римские войска и, с помощью множества лестниц, они взбирались на стены. Римляне дошли до Гексапила среди мертвой тишины: большая часть Сиракузцев, отпировав в башнях, или погрузились в глубокий сон или еще пьянствовали, уже и так отяжелев от вина. Немногих Римляне лишили жизни, найдя их на постелях спящими. Подле Гексапила есть небольшие ворота; их Римляне выбивали всеми силами, а между тем со стены подали сигнал, как было условлено, звуком трубы. Уже на всех пунктах Римляне действовали не украдкою, но открытою силою: они достигли Епипола, где было много неприятельских караулов; тут неприятеля нужно было устрашить, а не обмануть. Неприятель был в ужасе. Как только Сиракузцы услыхали звук труб и клики Римских воинов, во власти коих находилась часть стен и город; то те из Сиракузских воинов, которые занимали караулы, полагая, что уже все в руках Римлян, одни бежали по стенам, другие прыгали со стены или были сброшены толпою бежавших. Впрочем, большая часть Сиракузцев оставались в неведении относительно постигшего их город несчастья; почти все отягчены были еще сном и винными парами; притом город был так обширен, что о том, что делалось в одной его части, нескоро было известно по всему городу. К рассвету Гексапильские вороты были выбиты и Марцелл со всеми войсками вошел в город; тогда все Сиракузцы опомнились и бросились к оружию, стараясь, если можно, спасти почти уже взятый город. Епицид поспешно выступил из Острова, который у Сиракузцев носит название Назона. Он был того убеждения, что без труда выгонит малочисленных Рпмлян, которые перебрались через стены по оплошности стражи. На встречу ему попадались испуганные граждане, но Епицид говорил, что они только увеличивают замешательство и что в испуге рассказывают много больше настоящего. Однако, увидав, что все пространство около Епипола наполнено вооруженными Римлянами. Епицид, бросив только в неприятеля дротики, обратил свое войско назад в Ахрадину. Он действовал так не потому, чтобы боялся силы и многочисленности Римлян; а потому, что опасался как бы при этом случае не открылось измены и как бы в суматохе не найти ворота Ахрадины и Острова запертыми. Марцелл вошел в город и, с возвышенного места увидав у ног своих Сиракузы, едва ли не самый красивейший город того времени, заплакал — так говорит предание — частью от радости, что ему удалось такое славное дело, частью при воспоминании о древней славе города. На память ему пришли потопленные флоты Афинян, два огромных войска, которые погибая здесь с их знаменитыми вождями; столько войн, веденных с Карфагенянами с переменным успехом; столько богатых властителей и царей, и из них особенно Гиерон, которого деяния были еще в свежей памяти: как много стяжал он своею доблестью и счастием, и как много оказал он важных услуг Римскому народу! Все это приходило на ум Марцеллу, и он не мог удержаться от мысли, что может быть все это в один час будет жертвою огня и обратится в пепел. Прежде нежели идти далее наступательно к Ахрадине, Марцелл послал вперед Сиракузцев, находившихся, как мы выше сказали, в войске Римском — с тем, чтобы они ласковыми речами склоняли неприятелей к сдаче города.
25. Ворота и стены Ахрадины занимали по большей части Римские перебежчики, которые ни в каком случае не могли надеяться пощады; они посланных Римлянами Сиракузцев не допустили к стенам и не позволили им ни с кем говорить. Марцелл, видя, что это намерение не удалось, обратил свои силы к Евриалу. То была крепость с наружной стороны города, самой от моря отдаленной; она господствовала над дорогою, которая шла внутрь острова и имела положение чрезвычайно выгодное в отношении влияния на сообщения; в этой крепости начальствовал Филодем Аргивец, которого здесь поставил Епицид. Марцелл отправил к нему Созиса, одного из соучастников в убийстве Гиеронима; Филодем нарочно тянул переговоры; наконец коварно отложил их до другого времени. Созис возвратился к Марцеллу и сказал, что Филодем требует времени на размышление. Он откладывал свой ответ со дня на день, ожидая прибытия Гиппократа и Гимилькона с войсками; он не сомневался, что если только примет их в крепость, то можно будет истребить войско Римское, запертое в стенах. Марцелл, видя, что Евриал не сдается, а силою взять его невозможно, расположился лагерем между Неаполем и Тихою (так назывались две части города Сиракуз, из которых каждая по величине заслуживала название города.) Проникать в глубь города — Марцелл не решался, опасаясь, что в несостоянии будет удержать под знаменами воинов, алкавших добычи. Тут явились к Марцеллу послы из Тихи и Неаполя в одежде просителей и с масличными ветвями в руках; они умоляли Марцелла — пощадить их от истребления огнен и мечем. Марцелл созвал совет относительно скорее просьб граждан, чем их требований; согласно общему приговору, Марцелл объявил воинам: «никто из них пусть не налагает руки на свободного гражданина; остальное все — их добыча.» Лагерю Римскому вместо окопов служили защитою стены; исходы всех улиц заняты вооруженными отрядами для того, чтобы не последовало нечаянного нападения на воинов, когда они рассеются для грабежа. Тогда, по данному сигналу, воины разбежались по городу; выбивали двери домов; смятение и ужас господствовали в городе, но крови пролито не было. Воины же не прежде перестали грабить, как унесли все, что в течение длинного ряда благополучных годов было приобретено жителями. Между тем Филодем, не видя ни откуда помощи и получив обещание, что его без вреда отпустят к Епициду, очистил крепость и сдал ее Римлянам. Между тем, как внимание всех обращено было на взятую Римлянами часть города, Бомилькар, выбрав ночь, когда Римский флот не мог крейсировать перед гаванью по случаю сильной бури, вышел беспрепятственно в открытое море с тридцатью пятью судами из Сиракузской пристани, оставив Епициду и Сиракузцам пятьдесят пять судов. Известив Карфагенян, в каком опасном положении находятся Сиракузы, Бомилькар через несколько дней возвратился с флотом из ста судов. При шел слух, что он за то получил от Епицида богатые подарки из Гиероновой сокровищницы.
26. Марцелл, взяв Евриал, поставил там гарнизон; таким образом одною заботою было у него меньше. Нечего было опасаться, чтобы неприятель, вступя в крепость, с тылу напал на Римских воинов, как бы запертых стенами и связанных ими в своих движениях. Вслед за тем Марцелл обложил Ахрадину, расположив войска по удобным местам в трех лагерях; он надеялся недостатками всякого рода, вследствие тесного облежания принудить жителей к сдаче. В продолжении нескольких дней с обеих сторон было спокойно на передовых постах. Внезапное прибытие Гиппократа и Гимилькона сделало то, что Римляне со всех сторон должны были отражать нападения неприятеля, который стал действовать наступательно. Гиппократ поставил укрепленный лагерь у главной пристани и, дав знать находившимся в Ахрадине, атаковал старый лагерь Римлян, где начальствовал Криспин. Епицид сделал вылазку на Марцелловы аванпосты. Карфагенский флот пристал к берегу между городом и Римским лагерем для того, чтобы Марцелл не мог подать помощи Криспину. Впрочем неприятели наделали много тревоги, но сражались не усердно. И Криспин не только отразил Гиппократа от своих окопов, но и далеко преследовал смятенного неприятеля; а Епицида Марцелл вогнал в город. Даже, по–видимому, и на будущее время Римляне могли быть покойны относительно внезапных атак неприятельских. К этому присоединилась еще — моровая язва, общее зло, которое умы обеих враждующих сторон отвлекло от замыслов военных. Выло время осеннее и невыносимый жар солнца, который сильнее действовал в открытом поле, чем в городе, в местах и без того от природы нездоровых, подействовал почти на всех самым вредным образом. Сначала условия погоды и местности были причиною хворобы и смертности: постепенно самый уход за больными и прикосновение к ним усиливали болезнь. Те больные, которые были пренебрежены и брошены, умирали по этому самому; а те, за которыми ухаживали и лечили, сообщали свою болезнь окружающим, и таким образом заставляли их разделять с ними одну участь. Каждый день перед глазами всех были — мертвые и похороны; и днем и ночью повсюду раздавались вопли и стоны. Наконец, зло достигло таких размеров, что к нему привыкли: не только перестали оплакивать, как следует, покойников, по даже выносить их и погребать. Повсюду валялись на глазах живых трупы отошедших, напоминая остававшимся еще в живых, что и их ждет такая же участь. Умершие имели вредное влияние на больных, а больные на здоровых сначала страхом, а потом ядом болезни и вредными испарениями. Предпочитая погибнуть от меча, многие бросались по одиночке на неприятельские посты. Впрочем, язва несравненно сильнее свирепствовала в Карфагенском лагере, чем в Римском (давно уже осаждая Сиракузы, Римские воины привыкли уже к самому воздуху этих мест и к воде). В неприятельском лагере Сицилийцы, как только приметили, что местность имеет вредное влияние на развитие болезни, все разошлись по ближайшим городам, по своим домам. Карфагеняне, которым нигде не было приюта, погибли все до одного вместе с вождями своими Гиппократом и Гимильконом. Марцелл, как только моровая язва стала сильно свирепствовать, перевел войска в город; здесь больным несравненно легче было под крышами домов и в тени. Несмотря на то, весьма много и Римских воинов погибло от моровой язвы.
27. Когда Карфагенское сухопутное войско перестало существовать, те Сицилийцы, которые находились в войске Гиппократа, собрались в два городка небольшие, но хорошо укрепленные и стенами и местоположением (один находится в трех, а другой в пятнадцати милях от Сиракуз). Сюда свозили они и припасы из союзных городов и собирали вспомогательные войска. Между тем Бомилькар снова отправился с флотом в Карфаген; здесь представил он обстоятельства союзников в таком виде, что подал надежду не только оказать им помощь с большою для них пользою, но и самих Римлян захватить в полувзятом ими городе. Таким образом, он побудил Карфагенян — послать вместе с ним как можно более транспортных судов, нагруженных всякого рода припасами и усилить также его военный флот. Вследствие этого Бомилькар оставил Карфаген со ста тридцатью длинными судами и семистам транспортными. Ветер, довольно благоприятный, сопровождал его в плавании к берегам Сицилии; но тот же ветер не давал ему обогнуть Пахинский мыс. Радость и страх взаимно переходили от Римлян к осажденным и обратно, сначала вследствие молвы о приближении Бомилькара, а потом неожиданного его замедления. Епицид опасался того, как бы Бомилькар — в случае, если будет продолжаться ветер, который уже в продолжении многих дней дул с востока — не воротился со своим флотом в Карфаген; а потому, вверив начальство над Ахрадиною предводителям наемных войск, он поплыл к Бомилькару. Здесь Епицид нашел Карфагенский флот уже готовым в обратный путь. Бомилькар опасался морского сражения не потому, чтобы он сознавал себя слабее Римлян силами или числом судов (напротив их у него было больше); но ветер был благоприятнее для Римского Флота, чем для его. Однако Епицид уговорил Бомилькара попытать счастия в морском бою. Марцелл видел, что Сицилийское войско изо всего острова сосредоточивается к Сиракузам, а с другой стороны приближается Карфагенский флот с огромными запасами всякого рода. Опасаясь, как бы самому не быть окруженным и с моря и с сухого пути во враждебном городе, Марцелл решился не допустить Бомилькара к Сиракузам несмотря на то, что флот Римский имел менее судов, чем Карфагенский. Оба враждебных флота стояли около Пахинского мыса, готовые вступить в бои; они для того, чтобы спуститься в открытое море ждали только того, как бы море сделалось покойно. Наконец восточный ветер, в продолжении нескольких дней дувший с чрезвычайною силою, утих. Первый двинулся с места Бомилькар; флот его направился в открытое море по–видимому для того, чтобы удобнее обогнуть мыс. Римские суда поплыли на встречу Карфагенским; вдруг Бомилькар, увидя это движение Римского флота, испугался неизвестно чего и поплыл далее в открытое море; а в Гераклею послал гонца с приказом — транспортным судам отправиться обратно в Африку. Бомилькар, миновав Сицилию, поплыл в Тарент. Епицид, видя, что его блестящие надежды рушились, не захотел вернуться в осажденный город, которого большая половина была уже в руках неприятелей, а отправился в Агригент — предпочитая выжидать там хода событий, чем принять в них деятельное участие.
28. Когда в лагере Сицилийцев стало известно, что Епицид вышел из Сиракуз, а Карфагеняне совершенно очистили остров, от него вторично как бы отказавшись, то Сицилийцы, прежде через переговоры узнав мысли об этом осажденных, отправили послов к Марцеллу — переговорить с ним об условиях сдачи города. Без больших споров согласились на том: чтобы Римлянам принадлежало везде в Сицилии то, что было во власти царей; прочим же должны были владеть Сицилийцы, сохранив и свою вольность и пользование своими законами. Послы Сицилийцев вызвали тех, которым Епицид при отъезде вверил управление и сказали им: «что они присланы от Сицилийского войска как к Марцеллу, так и к ним с тем, чтобы одна участь была как осажденных в городе, так и тех, которые от осады свободны, чтобы ни те, ни другие не могли ничего выговаривать отдельно сами по себе.» Начальники приняли их в город для того, чтобы они переговорили с родными и знакомыми. Послы, передав гражданам условия Марцелла и обнадежив их безопасностью, побудили их вместе с ними напасть на начальников, оставленных в городе Епицидом; то были: Поликлит, Филистион и Епицид, по прозванию Спидон. Они были убиты, а граждане созваны на вече; здесь послы, упомянув о голоде, от которого страдали жители, ограничиваясь дотоле тайным ропотом, сказали: «велики испытанные жителями Сиракуз страдания; но напрасно было бы обвинять судьбу в том, чему положить конец всегда было в их власти. Если Римляне осаждали Сиракузы, то не по ненависти к жителям этого города, а по любви к ним. Услыхав, что все в руках Гиппократа и Епицида, слуг сначала Аннибала, а потом Гиеронима — Римляне начали воину и приступили к осаде города; но неприязненные действия были собственно не против самого города, а против жестокосердых его тиранов. Теперь Гиппократ погиб, Епицид от Сиракуз отрезан, а поставленные им префекты умерщвлены, Карфагеняне прогнаны от острова и на сухом пути и на море, и не имеют в нем более никакой власти — какая же может быть у Римлян причина — не желать сохранения Сиракуз в том виде, как они были при Гиероне, незабвенном друге и союзнике Римлян? А потому, и городу и его жителям не угрожает никакой другой опасности, кроме от них самих в случае, если они пропустят случай помириться с Римлянами (а этот случай, каким он представляется в настоящую минуту, уже не повторится более) только теперь, когда они получили свободу из под власти своих бессильных тиранов.»
29. Речь эта встречена общим одобрением; впрочем, граждане заблагорассудили избрать прежде новых преторов, чем послов; потом из числа самих преторов отправлены некоторые послами к Марцеллу. Главный из них сказал ему следующее: «Не мы, Сиракузцы, первые отпали от Римлян, но Гиероним, который нам самим был ненавистнее, чем вам. Мир, возобновленный было по смерти тирана не из Сиракузцев кто–либо нарушил, но слуги убитого царя — Гиппократ и Епицид, с одной стороны страхом, с другой обманом присвоив над ними власть. И никто не скажет, чтобы время, когда мы пользовались свободою, не было вместе и временем мира с вами. Да и теперь, как только мы стали хозяевами наших действий, убив тех, которые держали Сиракузы в угнетении, то мы тотчас пришли выдать наше оружие, вверить вам город наш и его укрепления; мы готовы принять всякой жребий, какой только вы нам назначите. Марцелл! Боги увенчали тебя бессмертною славою через взятие знаменитейшего и прекраснейшего из Греческих городов. Какие только когда–либо совершены были нами подвиги на суше и на море, они все лишь послужат к большему украшению твоего триумфа. Не лучше ли Марцелл — в доказательство, какой город взял ты, оставить потомкам возможность видеть его, чем один слух о нем? Всякой, кто посетит город наш, увидит наши трофей, взятые у Афинян и Карфагенян, и узнает, что мы сами — твой трофей. Спасенные тобою Сиракузы отдай твоему роду; пусть они будут под покровительством имени Марцеллов! Пусть превозможет у вас воспоминание о Гиероне над воспоминанием о Гиерониме! Первый несравненно долее был другом вашим, чем второй врагом. Услуги первого вы испытали к себе, а безумие второго только погубило его самого.» Со стороны Римлян было согласие на все и не угрожало никакой опасности; гораздо более неприязненного и враждебного скрывалось в самом городе. Перебежчики, догадываясь, что дело идет о выдаче их Римлянам, и вспомогательные войска наемные склонили на свою сторону тем же опасением. Схватив оружие, они умертвили сначала преторов, потом разбежались по городу, избивая жителей: в раздражении они не щадили никого, кто им ни попадался и все, что могли, разграбили. Чтобы не оставаться без вождей, они избрали шесть префектов: трех в Ахрадину и трех в Наз. Когда волнение утихло, то наемные воины, разузнав хорошенько дело о переговорах с Римлянами, поняли тогда что было и на самом деле, а именно, что их участь и перебежчиков совсем разная.
30. Через несколько времени возвратились послы от Марцелла и сказали наемным воинам, что подозрение их неосновательно и что Римлянам нет никакой причины казнить их. Из трех префектов Ахрадины один был Испанец, по имени Мерик. В свите послов нарочно для него отправлен один воин из Испанского вспомогательного войска. Он, свидевшись с Мериком без свидетелей, сначала изложил в каком положении оставил он Испанию (а он недавно оттуда приехал); «уже все там во власти Римского оружия и может он заслугою своего занять первое место между своими соотечественниками, захочет ли он служить на войне в Римских рядах, предпочтет ли он возвратиться на родину. С другой стороны, если он предпочтет остаться в осаде, то какая может быть надежда ему, когда город окружен и с моря и с сухого пути»? Слова эти подействовали на Мерика; и когда он отправил послов к Марцеллу, то в числе их послал своего брата. Тот же Испанец, через которого начались переговоры с Мериком, повел Мерикова брата к Марцеллу тайно от других послов. Здесь даны были взаимные обещания и устроен ход дела; за тем послы возвратились в Ахрадину. Тогда Мерик, желая отвлечь умы сограждан от подозрения, сказал: «что ему не нравятся эти беспрестанные пересылки послов; что не надобно никого ни принимать, ни посылать. А чтобы караулы содержались строже, то надобно между префектами распределить все важные пункты, и пусть каждый — отвечает за свою часть». Все на это согласились; Мерику самому досталось пространство от источника Аретузы до устья большего порта. Он дал знать Римлянам об этом. Тогда Марцелл приказал ночью военному кораблю о четырех рядах весел тащить на буксире транспортное судно, наполненное воинами, к Ахрадине; их высадить велено было к стороне городских ворот, находящихся не далеко от источника Аретузы. Сделано это в четвертую стражу ночи; высаженных на берег, Римских воинов Мерик принял в город, как это было условлено между ним и Марцеллом. На рассвете Марцелл со всеми войсками подступил к стенам Ахрадины. Не только воины, находившиеся в Ахрадине, обратились все против него; но даже из Наза бежали толпы вооруженных воинов, побросав вверенные им посты, отражать нападение Римлян. Пользуясь этим смятением, транспортные суда, прежде изготовленные, морем обошли кругом к Назу и высадили там вооруженных воинов. Те совершенно неожиданно напали на посты, полуоставленные воинами, заняли отворенные ворота, куда незадолго перед тем устремились воины в Ахрадин, и таким образом без большего сопротивления овладели Назом, который был почти оставлен испуганными и разбежавшимися воинами. Перебежчики менее других оказали сопротивления и упорства при встрече с неприятелем; не доверяя даже своим, они разбежались с места сражения. Марцелл, узнав, что Наз взят и часть Ахрадины в его власти, и что Мерик со своим отрядом перешел на его сторону, велел играть отбой, опасаясь как бы не были разграблены царские сокровища, которые по слуху были далеко значительнее, чем в действительности.
31. Порыв Римских воинов обуздан; перебежчикам, находившимся в Ахрадине, дано и время и возможность бежать. Тогда жители Сиракуз, освободясь наконец ото всех опасений, послали к Марцеллу депутатов; они и у него просили одного — безопасности их самих и семейств. Марцелл, созвав совет и пригласив на него тех из жителей Сиракуз, которые, выгнанные смутами из отечества, находились в Римском лагере, дал Сиракузским депутатам следующий ответ: «Гиерон, в продолжении пятидесятилетнего своего царствования, много оказал услуг Римлянам; но и они не могут идти в сравнение с бесчисленными оскорблениями, которые нанесли в продолжении не многих лет народу Римскому те, в чьей власти были Сиракузы. Впрочем, большая часть их злых деяний обратилась, как и следовало, на голову виновников. За нарушение договоров жители Сиракуз наказали себя сами так, как Римляне никогда не хотели их наказать. Он — Марцелл — уже третий год осаждает Сиракузы и не с тем, чтобы народ Римский желал поработить их; напротив, он только не хотел допустить, чтобы город оставался во власти и под гнетом перебежчиков. А что жители Сиракуз могли что–нибудь сделать, то доказательством служит поведение тех, которые находятся в Римском лагере, поступок Испанского вождя Мерика, передававшегося со своим отрядом; наконец хотя позднее, но твердое решение самих Суракузцев. Во всяком случае за все труды и опасности, которым он — Марцелл — подвергался так долго и на сухом пути, и со стороны моря — малое слищком вознаграждение то, что он наконец взял Сиракузы». — За тем Марцелл отправил в Наз казначея (квестора) с вооруженным отрядом принять царские сокровища и взять их под свое сбережение. Город отдан воинам на разграбление; к домам тех из жителей Сиракуз, которые находились в Римском стане, приставлены караулы для их безопасности. Много было тут примеров и кровожадности и корыстолюбия. Архимед, при страшной суматохе, которая неизбежна во взятом неприятелем городе, где воины его рассеялись для грабежа, со вниманием рассматривал геометрические фигуры, начерченные на песке, и в этом занятии убит Римским воином, не знавшим, кто он. С огорчением услыхал это Марцелл; он с честью похоронил Архимеда и велел разыскать ого родственников, которым имя Архимеда послужило и к чести и к безопасности. Таким то образом взяты Сиракузы. Добыча, найденная здесь, была так велика, что едва ли может равняться с нею и та, которую в последствии нашли в Карфагене, хотя тот, как равный с равным, боролся с Римом. За несколько дней перед тем, как Сиракузы были взяты, Т. Отацилий с восьмьюдесятью судами о пяти рядах весел из Лилибея переплыл в Утику; до рассвета проник он в порт этого города и захватил там транспортные суда, нагруженные хлебом. Сделав высадку на берег, он опустошил часть окрестностей Утики и добычу всякого рода отогнал к судам. На третий день по выходе из Лилибея, Отацилий возвратился туда со ста тридцатью транспортными судами, полными хлеба и добычи всякого рода; хлеб Отацилий тотчас отослал в Сиракузы. Не подоспей он только так вовремя, страшный голод угрожал и победителям и побежденным.
32. В Испании, почти в продолжении двух лет, не происходило ничего замечательного; и не столько оружием сражались враждебные стороны, сколько политикою. В этом году Римские вожди с наступлением летнего времени, оставили свои зимние квартиры и соединили войска. Здесь созван военный совет, на котором все были одного мнения: дотоле целью действий Римских вождей было только — не пустить Аздрубзла в Италию; но настало время, привести войну в Испании к концу. Полагали, что достаточно на этот предмет прибавилось сил, так как в этом году Римляне в продолжении зимы вооружили двадцать тысяч Цельтиберийцев. У Карфагенян было три войска: Аздрубал, сын Гисгона, и Магон в соединенном лагере стояли от Римлян на пять дней пути. Ближе к ним находился Аздрубал, сын Гамилькара, старинный полководец Карфагенян в Испании; он стоял с войском у города Аниторгиса. Вожди Римские хотели сначала подавить его; на успех можно было смело рассчитывать: сил для этого они имели достаточно, даже более чем достаточно. Оставалась одна забота, как бы в случае его поражения, испуганные тем — другой Аздрубал и Магон, не удалились в неприступные горы и леса, и таким образом не продлили еще военных действий. А потому, Римские вожди сочли за лучшее: разделив войска на две части, разом вести воину на разных пунктах для окончательного покорения Испании. Таким образом П. Корнелий с двумя частями войска Римского и союзного должен быль действовать против Магона и Аздрубала; а Кв. Корнелий с третьей частью старого Римского войска, вместе с вспомогательным войском Цельтиберийцев, должен был вести войну с Аздрубалом Барцинским. Оба вождя и войска выступили вместе; Цельтиберийцы шли впереди; они стали лагерем у города Аниторгиса в виду неприятелей, расположенных по ту сторону реки. Здесь Кн. Сципион остановился с войсками, какие у него были, как сказано выше; а П. Сципион продолжал идти далее на то место военных действий, которое ему было назначено.
33. Аздрубал заметил, что войско Римское в лагере Кн. Сципиона весьма немногочисленно, а что вся сила заключается во вспомогательном войске Цельтиберов. Знал он хорошо вероломство всех варварских народов, а особенно тех, в стране которых он столько лет вел войну. Не трудно было завести тайные переговоры, так как и в том и в другом лагере было много Испанцев. Условлено было со старейшинами Цельтиберов за большую денежную плату, чтобы они отвели домой свои войска. Им дело это казалось вовсе не преступным; от них не требовалось вести войну против Римлян, а давалось также вознаграждение за то только, чтобы они не вели войны, которого достаточно было и в том случае, если бы они принимали в ней участие. Не могли не льстить также простых воинов — надежда на покой, на возвращение домой к семействам. А потому не трудно было склонить как вождей, так и воинов. Со стороны Римлян опасаться Цельтиберам того, как бы они не удержали их силою, было нечего по их малочисленности. Этого Римским вождям всегда должно беречься, и подобные вышеприведенному случаи всегда иметь в памяти и доверять только тогда вспомогательным войскам, когда они своих собственных сил имеют по крайней мере на столько же. Вдруг схватив знамена, Цельтиберы выступили из лагеря; на вопросы Римлян о причине такого поступка и на просьбы их остаться, они отвечали одно, что расходятся они по домам, вследствие угрожающей им там войны. Сципион видел, что союзников удержать при себе нельзя ни просьбою, ни силою; без них он не в силах был противостоять врагу; соединиться опять с братом было невозможно. Оставался один, по его мнению, сколько–нибудь спасительный образ действия — отступать по возможности, не давая случая неприятелю к сражению на ровном и открытом месте; а тот, перейдя реку, теснил Римлян, преследуя их почти по пятам.
34. В тоже время П. Сципион должен был опасаться также нового врага, но опасность, ему угрожавшая, была еще больше. Тогда союзником Карфагенян был Масинисса, молодой человек, тот самый, которого в последствии дружественный союз с Римлянами сделал знаменитым и могущественным. Он тогда с конницею Нумидскою встретил П. Сципиона на его походе, потом постоянно и днем, и ночью, нападал он на его войско; не только ловил он всех тех воинов Римских, которые отходили от лагеря за дровами и фуражом, но и производил набеги под самые лагерные окопы и не раз врывался в самую середину сторожевых отрядов к большому смятению Римлян. И ночью, вследствие нечаянных нападений Масиниссы, Римляне не знали покою у лагерных ворот и на окопах. Не было для Римлян ни одной покойной минуты, но места столь безопасного, когда и где бы они могли быть чужды страха и заботы. Они не смели выйти за лагерные укрепления, терпели недостаток во всех самых нужных предметах и находилось почти в осаде. Такое положение Римлян угрожало быть еще хуже, если удастся Индибилису, который, как знали по слухам, идет с семью тысячами пятьюстами Суессетан, присоединиться к Карфагенянам. Сципион, вождь осторожный и благоразумный, вынужден был обстоятельствами на безрассудный поступок — ночью идти на встречу Индибилису и сразиться с ним, где бы он ни встретился. Оставив в лагере небольшой гарнизон под начальством легата Т. Фонтея, Сципион выступил в поход среди ночи и сразился с неприятелем, которого не замедлил встретить. Сражались полки с полками, а не правильными боевыми линиями; впрочем Римляне имели верх в этой свалке. Однако конница Нумидская, от которой вождь Римский думал укрыться, вдруг подоспела, атаковала Римлян с флангов и распространила ужас в их рядах. Таким образом, у Римлян с Нумидами загорелся новый бой, как вдруг пришел еще третий неприятель; то были вожди Карфагенские, которые шли по следам Римлян и взяли их с тылу. Римляне со всех сторон окружены были неприятелями; они не знали, в какую сторону броситься и на которого врага сделать дружное нападение. Сципион ободрял воинов, сражался сам как простой воин и не берег себя, а бросался туда, где угрожала наибольшая опасность. Неприятельское копье прошило ему правый бок. Воины того неприятельского отряда, который напал на Римлян, стеснившихся около вождя, увидя, что Сципион бездыханный упал с коня, испустили радостные крики и разбежались по всей боевой линии сообщить известие, что главный вождь Римский пал. Этот слух усилившись сделал то, что и победа неприятелей и поражение Римлян сделались несомнительными. Римляне, потеряв вождя, стали помышлять о бегстве. Пробиться сквозь ряды Нумидов и других легковооруженных вспомогательных войск Карфагенян — было не трудно; но уйти от всадников и от пехотинцев, которые быстротою бега не уступали лошадям — оказалось почти невозможным, и более Римлян пало вовремя бегства, чем в сражении. Да и вряд ли бы кто из них спасся, если бы, по позднему времени дня, не наступила ночь.
35. Карфагенские вожди обнаружили деятельность в том, как пользоваться счастием. Тотчас по окончании сражения, едва дав воинам время, необходимое для отдыха — они поспешно двинулись к Аздрубалу, Гамилькарову сыну. Не сомневались они, что если только удастся им соединить войска свои с его войсками, то войну они приведут к концу. Когда они прибыли туда, то и войска и вожди, в упоении от недавней победы, поздравляла друг друга с гибелью славного неприятельского полководца и всего его войска, и ласкали себя почти верною надеждою еще такой же победы. К Римлянам еще не достиг слух о гибели их войска; но грустное молчание хранили они и страшились будущего, как всегда бывает с людьми, предчувствующими неизбежное несчастье. Сам главный вождь Римлян, кроме того, что видел себя оставленным союзниками, а силы неприятеля увеличившимися, и по догадке, и по соображению, скорее склонен был предполагать случившееся несчастье, чем питать хорошую надежду: «иначе каким образом Аздрубал и Магон могли привести свое войско без боя, как не приведши к концу им угрожавшую войну? Каким образом другой Сципион не воспротивился их движению и не последовал за ними? Если бы он и не в силах был воспротивиться соединению неприятельских вождей и войск, то, во всяком случае, он поспешил бы на соединение с братом». Озабоченный такими печальными мыслями, Сципион при теперешних обстоятельствах считал лучшим — отступать, пока будет возможно. А потому он в одну ночь успел сделать несколько пути, так что неприятели не знали о его выступлении и потому оставались в покое. С наступлением дня, неприятель заметил движение Римлян: тотчас отправлены в погоню Нумиды; прежде наступления ночи настигли они Римлян, и бросались на них и с флангов и с тылу. Тогда Римляне начали останавливаться и принимать по возможности меры к безопасности войска. Впрочем, Сципион убеждал воинов для их безопасности продолжать движение, отражая неприятеля, и не дать их настигнуть неприятельской пехоте.
36. Таким образом, то двигаясь вперед, то удерживая напор неприятеля, Римляне в продолжении дня прошли немного вперед. Уже наступила ночь и Сципион дает своим воинам знак к прекращению сражения. Собрав их, он их уводит на холм, хотя и несовершенно безопасный (особенно для войска приведенного в расстройство); но все–таки несколько возвышавшийся над окружающею местностью. Здесь сначала пехотинцы Римские, приняв в середину обозы и конницу, не без успеха отбивались от набегов Нумидов, которые нападали со всех сторон; но не замедлили подойти три неприятельских вождя и три армии; тогда ясно стало, что одним оружием без укреплений невозможно будет защищать этой позиции. Потому вождь Римский стал придумывать, нельзя ли как сделать окопов. Но холм был совершенно обнажен и почва весьма крепка: не было кустов для хворосту к насыпке вала; земля не была довольно рыхла для рытья рвов и делания насыпи; вообще подобные работы всякого рода по условиям местности были неудобоисполнимы Холм не был на столько крут и обрывист, чтобы представить затруднение неприятелю; во все стороны скат был отлогий. Для того, чтобы сделать что–нибудь в роде вала, Римляне кругом утвердили подпорки (которыми поддерживаются вьюки на вьючных животных), и к ним, в вышину обыкновенных укреплении, привязали тяжести; а внизу, где подпорки представляли пустое место, навалены всякого рода вещи находившиеся в обозе. Карфагенские войска подошли и без труда взобрались на холм; по тут приостановились, видя укрепления, которых они вовсе не ожидали и которые как бы чудом выросли из земли. Вожди по всему строю кричали воинам: «зачем вы остановились? Спешите растащить эти ничтожные укрепления, которые не в состоянии выдержать нападения женщин и детей. Ведь уже неприятель в вашей власти, только спрятался за свои обозы» — Такими словами высказывая свое пренебрежение к неприятелю, вожди Карфагенские упрекали своих воинов. Впрочем, ни перейти через эти укрепления, ни сдвинуть тяжести с места было невозможно, а подрубить подпорки мало было пользы, так как они завалены вьюками. Таким образом напор неприятеля был на долгое время приостановлен; наконец, на многих пунктах разом, тяжести были сдвинуты и неприятельские воины проложили себе через них дорогу; со всех сторон лагерь был взят. Малочисленные и пораженные страхом, Римские воины гибли от меча далеко превышавших их численностью победителей. Впрочем, большая часть Римских воинов ушла в ближние леса, а оттуда в лагерь П. Сципиона, где начальствовал легат П. Фонтей. Относительно Сципиона одни историки уверяют, что он убит при первом нападении неприятелей на холм, а другие, что он, в сопровождении немногих воинов, ушел в башню, находившуюся не далеко от лагеря. Неприятель ее окружил зажженным костром; таким образом двери, которые силою никак выбить нельзя было, выжжены, а Римляне и с их вождем все до одного там перебиты. Таким образов, Кн. Сципион погиб на восьмой год по прибытии в Испанию и на двадцать девятый день по смерти брата. Смерть его причинила горести столько же в Испании, сколько и в Риме. Что касается до граждан Римских, то их горесть усиливалась вследствие общественного несчастий, сопряженного с потерею войск и провинции. Но Испанцы жалели самих вождей и оплакивали их, а преимущественно Кнея; он и долее управлял ими, первый задобрил их умы в свою пользу и на деле показал им любовь к справедливости и умеренность Римских правителей.
37. Казалось по видимому, что войско Римское уже не существует в Испании и что провинция эта утрачена для Римлян; но один человек поправил все. В войске был Л. Марций, сын Септимия, Римский всадник, человек необыкновенно деятельный, обладавший умом и способностями выше того состояния, в котором он родился. К высоким дарованиям от природы присоединялось то, что он был в школе Кн. Сципиона, и под его руководством в продолжения многих лет изучил военное искусство. Он собрал разбежавшихся воинов, вывел несколько гарнизонов и таким образом сформировал порядочное войско, с которым присоединился к Т. Фонтею, легату П. Сципиона. Но на столько опередил его влиянием на воинов и значением всадник Римский, что когда войско укрепившись лагерем по сю сторону Ибера, стало выбирать подачею голосов себе вождя (воины подходили подавать голоса, по очереди сменяясь с караулов), то оно единогласно вверило высшую власть Л. Марцию. Все время — а его оставалось не много — употреблено на укрепление лагеря и на заготовление туда провианта. Воины исполняли все повеления с усердием и с полным доверием к вождю. Принесено известие, что Аздрубал, сын Гисгона, идет намерением истребить остатки Римского войска, перешел Ибр и уже близко; тогда воины Римские, видя, что сигнал к битве дает новый вождь, привели себе на память как то, каких незадолго перед тем имели они главных вождей, так и то, под чьим предводительством и с какими силами привыкли они выходить на бои; вдруг все они начади рыдать и ударять себя в голову. Одни протягивали руки к небу и обвиняли богов. Другие, распростершись на земле, оплакивали каждый своего вождя. Общий взрыв печали не утихал, хотя сотники ободряли воинов; да и сам Марций и ублажал их и бранил: «к чему бесплодные, достойные одних женщин, рыдания? Почему не обратить им лучше мысли к защите как своей собственной, так и отечества? Пусть они не допустят, чтобы их вожди лежали неотомщенными»! Вдруг раздались военные клики и звук труб (уже неприятели были близ вала). Тут вдруг у воинов Римских горесть перешла в раздражение гнева и они устремились к оружию: как бы воспламененные бешенством, они бросились к воротам и атаковали неприятеля, шедшего в рассыпную и в беспорядке. Неожиданность этого нападения бросила ужас в ряды Карфагенян; они дивились, откуда взялось столько неприятелей, тогда как войско их считали они уинчтоженным; откуда у побежденных и беглецов явилась такая смелость и уверенность в себе, какой появился вождь по смерти обоих Сципионов, кто командует в лагере, кто дал сигнал к битве? Совершенно не ожидая и не будучи в состоянии объяснить себе это явление — Карфагеняне, пораженные удивлением, отступают; но, сильно теснимые неприятелем, обращаются в бегство. Одно из двух: или бегущие неприятели потерпели бы страшное побоище, или дальнейшее наступление со стороны Римлян было бы поступком дерзким и сопряженным для них с опасностью; но Марций тотчас дал знак к отступлению, и, находясь в первых рядах, сам обуздывал рвение воинов и удержал их на месте; а потом отвел в лагерь их, еще жаждавших убийств и крови. Карфагеняне, сначала в расстройстве прогнанные от неприятельских окопов, видя, что никто их не преследует, приписали это робости неприятеля; а потому медленно отступили к лагерю с чувством пренебрежения к неприятелю. Обережение лагеря производилось с нерадением, несмотря на близость неприятеля; Карфагеняне постоянно помнили, что это остатки двух ими истребленных армий; а потому они не считали нужным принимать меры предосторожности. Узнав об этом, Марций задумал план, не только с первого взгляда смелый, но даже дерзкий, а именно — атаковать самому неприятельский лагерь. Он рассудил, что легче взять силою лагерь одного Аздрубала, чем, по соединении трех неприятельских вождей и их армий, защитить от них свой. Во всяком случае — удастся, он восстановлял дела Римлян в Испании, пришедшие было в упадок; да и в случае поражения, самым наступательным действием уничтожал он презрение к Римскому войску.
38. А для того, чтобы самая неожиданность этого случая и ужас, внушаемый ночным временем, не повредили исполнению плана, так не подходившего к теперешнему положению Л. Марция и его войска, то он счел за лучшее собрать воинов и поговорить с ними об этом. Созвав воинов, Марций стал им говорить: «воины! Вы знаете, как любил я наших вождей при их жизни и как для меня священна их память; понимаете вы хорошо ваше теперешнее положение и потому легко можете поверить, что для меня власть эта, которою вы захотели почтить меня, есть бремя тягостное и неприятное. В то время, когда я, если бы опасение за вас не обуздывало взрыва горести, едва владел бы собою и в моем расстроенном духе тщетно искал бы утешения — Теперь на мне одном лежит забота об вас, — забота самая затруднительная при расстроенном от печали состоянии духа. И даже тогда, когда дух мой занят мыслью, как бы снасти для отечества остатки двух армий, и тут не может он забыться от одолевшей его грусти. Еще свежо в памяти наше общее несчастье и оба Сципиона не дают мне покою ни днем, ни ночью: часто при мысли об них пробуждаюсь ночью. Они велят мне отмстить за них, отмстить за их воинов, ваших товарищей, в продолжении восьми лет, не знавших поражения на этих землях, отмстить за отечество и не забыть уроков и наставлений, ими данных. При жизни их никто не был таким точным исполнителем их повелений, как я; а теперь, по смерти их, я считаю себя обязанным действовать так, как, по моему мнению, поступили бы они сами, если б находились в живых. Да и вам, воины, скажу, что не слезами и воплями отдавайте должное вождям, (которых вы считаете погибшими, но которые живут и всегда будут жить славою деянии своих) но, вступая в бой, вспоминайте их и действуйте на поле битвы так, как бы они сами вас увещевали и подавали вам сигнал к бою. И конечно, это самое воспоминание не оставляло вас вчера, когда вы совершили славное военное дело. Тут–то доказали вы неприятелю, что слава имени Римского не погибла вместе с Сципионами. Для народа, которого доблесть и сила устояли против Каннского побоища, нет того удара судьбы, от коего он не оправится. Теперь, после того, как показали вы что можете сделать по собственному побуждению, дайте испытать вашу доблесть под руководством полководца вашего. Вчера, когда я дал знак к отбою вам во время жаркого преследования вами смятенного неприятеля, не умерить пыл вашего мужества хотел я, но сохранить его до случая, где он может быть увенчан большею славою, где вы, совсем готовые к бою, можете напасть на врага, который не принял никаких мер предосторожности, действовать с оружием против неприятелей безоружных и даже объятых сном. Возможность этого случая — не пустая и не основательная надежда, но она пришла мне в голову по тщательном обсуждении обстоятельств. Если бы кто–нибудь спросил вас, каким образом вы, несмотря на вашу малочисленность, успели побежденные защитить свои лагерь от победителей, превосходивших вас числом; то вы ответили бы: причиною именно то, что вы, под влиянием опасений, приняли на все меры предосторожности, обнесли себя укреплениями и сами были готовы на всякой случай. А ведь оно так и есть. Люди обыкновенно всего менее остерегаются, когда им везет счастие; а чем раз они пренебрегли, то уже обращается против них и представляет их слабую сторону. Неприятелю теперь и в голову не приходит мысль о том, что мы сами, находясь в осаде и едва отразив его приступ, можем перейти к наступлению и атаковать его лагерь. Решимся же на поступок, на который, по его мнению, мы не осмелимся; то, что кажется теперь неудобоисполнимым, по этому самому становится легче к исполнению. В третью стражу ночи я поведу ряды ваши в молчании; я знаю, что у неприятеля нет ни правильной смены, ни хороших караулов. Лишь только у ворот лагеря раздадутся ваши воинские клики и сделаете вы нападение, то он будет в вашей власти. Тогда–то можете вы дать разгул мечу вашему, который вчера я было удержал в ваших руках против неприятелей, обеспамятевших от сна, безоружных и почивающих на постелях. Знаю, что мое намерение может показаться дерзким; но, при затруднительных обстоятельствах, когда всякая надежда исчезает, самые смелые замыслы вместе и самые удачные к исполнению. Если же только мало–мальски замедлит воспользоваться благоприятным случаем, то он никогда более не повторится и бесполезно было бы ждать его. Одно войско неприятельское подле нас; не далеко от нас еще два. Теперь есть надежда нам в случае нападения; вчера испытали вы и свои силы и силы неприятеля. Но если мы пропустим день, а слух о нашей вчерашней вылазке сделает неприятеля осторожнее, то нам угрожает опасность иметь дело с тремя вождями неприятеля и с тремя его армиями. Как мы выдержим тогда нападение соединенных сил неприятельских, против которых Кн. Сципион не мог устоять с целым войском? Вожди наши погибли, разделив свои силы, и мы можем уничтожить неприятельские армии каждую порознь. Другого плана — вести войну не может быть никакого: итак ждать нам больше нечего, как только наступления ночи. А теперь ступайте к своим местам, и, при помощи богов бессмертных, дайте отдых силам тела для того, чтобы вы, свежие и бодрые, вломились в неприятельский лагерь с тем же настроением духа, с каким вы защитили вчера ваш лагерь». С радостью выслушали воины от своего вождя известие о новом замысле; он им нравился именно своею смелостью. Остальной день провели они, изготовляя оружие и отдыхая; большая часть ночи также посвящена покою. В четвертую стражу ночи воины выступили в поход.
39. За ближайшим к Римлянам лагерем Карфагенян, в шести милах расстояния, находилось другое войско Карфагенское; в промежутке находились глубокая долина, покрытая густым лесом; почти в средине этого леса Римский вождь, взяв за образец военную хитрость Карфагенян, скрыл когорту пехоты и часть всадников. Таким образом отрезав, сообщение одному неприятельскому войску с другим, Римский вождь повел в глубокой тишине свое войско к ближайшему неприятелю. Перед воротами не было караулов, а на валу стражи, и потому Римляне проникли в неприятельский лагерь также беспрепятственно, как будто в свои собственный. Заиграли трубы и раздались воинские клики Римлян. Одни умерщвляют полусонных неприятелей: другие подожгли избушки, крытые сухою соломою; некоторые наконец заняли ворота для того, чтобы преградить неприятелю путь к бегству. Неприятель, слыша крики, видя пожар и убийства, растерялся совершенно, не слушал ни чьих приказаний и даже не заботился ни о чем. Толпы безоружных идут на встречу вооруженным неприятелям; одни стремятся к воротам, другие видя, что там путь прегражден, бросаются через вал и те, которым удалось вырваться, спешат в другой лагерь; по тут они окружены воинами Римской когорты и всадниками, вышедшими из засады и все до одного убиты. Да если и были такие, которым удалось уйти из побоища, то Римляне, взяв первый неприятельский лагерь, так поспешно прибежали ко второму, что никто не успел дать прежде известие об их приближении. Здесь так как неприятель находился еще дальше и на рассвете воины разошлись за дровами, за кормом и для грабежа, Римляне встретили еще менее осторожности и порядку. Где следовало быть караульным, там лежало только одно их оружие, воины, без оружия, или сидели или лежали на земле, или расхаживали перед окопами и воротами лагерными. С такими–то беззаботными и беспорядочными воинами вступают в дело Римляне, еще разгоряченные недавним боем и ободренные одержанною ими победою; а потому тщетны были попытки неприятеля остановить их в воротах. Но внутри лагеря, где, по первому крику и тревоге, собрались со всего лагеря воины неприятельские, вспыхнул было ожесточенный бой и долго может быть сопротивлялись бы неприятели, если бы они не заметили, что щиты Римлян в крови; это им дало знать о поражении другого их войска и поселило в них страх. Ужас не замедлил сделаться общим и Карфагеняне обратились в бегство. Те из них, которым удалось у идти от смерти, стремились в ту сторону, куда открыт был путь, и таким образом оставили лагерь в руках Римлян, и они, в течение одной ночи и последовавшего за нею дня, под предводительством Л. Марция, взяли силою два неприятельских лагеря. Клавдий, тот самый, который перевел Ацилиеву летопись с Греческого на Латинский, говорит, что неприятель потерял убитыми до тридцати семи тысяч человек, в плен взято около тысячи восьмисот тридцати человек, добыча найдена огромная, и между прочим находился там серебряный щит весом сто тридцать восемь фунтов, с изображением Аздрубала Барцинского. Валерий Антиас пишет, что один лагерь Магона был взят, при чем убито семь тысяч неприятелей; что другое сражение — была вылазка против Аздрубала, в которой неприятель потерял убитыми до десяти тысяч и взятыми в плен четыре тысячи триста тридцать человек. Пизон пишет, что Магон, преследуя в беспорядке наших воинов, с умыслом отступавших, наткнулся на засаду и потерял убитыми пять тысяч человек. Вообще все историки согласны в том, что Марций был великий человек. К правдивой славе его молва присоединила чудо: будто в то время, когда он говорил речь воинам, к большому испугу окружающих, голова его стала извергать пламя, при чем он сам этого и не заметил. Памятником его победы над Карфагенянами до самого пожара Капитолия, был хранившийся там щит, называемый Марциев, с изображением Аздрубала. Вслед за этими событиями в Испании несколько времени было совершенное спокойствие: и та, и другая сторона после таких успехов и поражений, не решалась приступить к решительным действиям.
40. Пока это происходило в Испании, Марцелл по взятии Сиракуз устроил все дела в Сицилии с такою верностью и честностью, что не только увеличил свою славу, но и возвеличил имя Римлян. Украшения города — статуи и картины, которыми изобиловали Сиракузы, он отвез в Рим. То была военная добыча, справедливо взятая у неприятелей по закону войны; но с этого то времени обнаружилась любовь к Греческим искусствам и эта неумеренная охота отбирать произведения их изо всех общественных зданий как светских, так и духовных. Она обратилась наконец и на Римских богов и в числе первых её жертв был храм, украшенный отлично Марцеллом. Иностранцы ходили любоваться храмами у Капенских ворот, которые освящены были Марцеллом, и их прекрасными в этом роде украшениями; а теперь их уцелела самая малая часть. К Марцеллу явились депутации почти всех городов Сицилии; как их роли были разные, так и участь разная. С теми, которые до взятия Сиракуз или оставались верны Римлянам, или снова вступили с ними в дружественные отношения, поступлено как с верными союзниками. Те же, которые по падении Сиракуз покорились Римлянам под влиянием страха, как побежденные приняли законы от победителя. Около Агригента оставались еще не маловажные для Римлян остатки неприятельского войска: уцелели еще и прежние вожди Епицид и Ганнон, а на место Гиппократа Аннибал прислал вновь третьего уроженца Гиппоны Либифиникиянина (соотечественники звали его Мутином); то был человек деятельный, изучивший всесторонне военное искусство под руководством самого Аннибала. Ему на помощь Епицид и Ганнон отрядили Нумидов. С этими войсками Мутин прошел вдоль и поперек неприятельские земли, во время подавал помощь союзникам Карфагенян и тем поддержал их колебавшуюся верность. В самое непродолжительное время Мутин наполнил всю Сицилию славою своего имени и приверженцы к Карфагенян полагали всю надежду на него. Дотоле запертые в стенах Агригента, вожди Карфагенский и Сиракузский, сколько по совету Мутина, столько же в надежде на него, осмелились выйти из заключения, и стали лагерем у реки Гимеры. Когда Марцелл получил об этом известие, то он тотчас двинул войска вперед и остановился в четырех милях от неприятеля, выжидая, что он станет делать. Мутин, не долго думая и не теряя времени, перешел реку, бросился на передовые посты неприятелей и распространил между ними страшный ужас и смятение. На другой день почти правильным боем втеснил он неприятеля в его укрепления. Тут он отозван был в лагерь известием о возмущении Нумидов; они в числе трехсот удалились в Гераклею Миноеву, и Мутин отправился туда склонять их к возвращению. Перед отъездом, как говорят, он сильно убеждал вождей — не сражаться в его отсутствие с Римлянами. Это было весьма неприятно обоим вождям, а особенно Ганнону, который давно уже завидовал славе Мутина: «смеет ли Мутин, Африканский выродок, давать наставления ему, вождю Карфагенскому, присланному от сената и народа?» Он убедил Епицида, который долго не решался перейти реку и предложить Римлянам сражение; если же они дождутся Мутина и тогда будут иметь успех, то, нет сомнения, вся слава его будет принадлежать Мутину.
41, Марцелл, отбивший от Нолы Аннибала, надменного Каннскою победою, счел недостойным себя — уступить неприятелю, уже потерпевшему от него поражение и на море и на сухом пути; а потому он приказал воинам поспешно взяться за оружие и выносить знамена. Когда он устраивал войско в боевой порядок, то от неприятеля прискакали десять Нумидов и сказали Марцеллу, что их соотечественники, как под влиянием поступка трехсот Нумидов, удалившихся в Гераклею, так и обиженные тем, что их вожди, Карфагенский и Сиракузский полководцы, завидуя его славе, удалились перед самым боем — не будут в нем принимать никакого участия. Коварный народ на этот раз был верен обещанию; вследствие этого, Римляне ободрились, так как по рядам их дано знать, что неприятель лишен содействия конницы, которая дотоле была грозою Римлян. Неприятель же был в ужасе: не только лишен он был главной своей силы, но и опасался, как бы его же конница не обратилась против него. А потому бой не был упорным; первые воинские клики и натиск решил дело. Нумиды во время сражения стояли себе преспокойно на флангах; наконец, видя, что их войско обратилось в бегство, они несколько времени следовали за ним. Видя, что все в беспорядке стремятся в Агригент, Нумиды, опасаясь, как бы не попасть в осаду, разошлись по соседним городам. Многие тысячи неприятелей были убиты и взяты в плен и восемь слонов досталось победителям. Это сражение — был последний подвиг Марцелла в Сицилии; победителем возвратился он в Сиракузы. Год уже приближался к концу, и потому сенат Римский определил — претору П. Корнелию послать письмо консулам в Капую: пока Аннибал находится далеко и у Капуи важных событий не предвидится, пусть один консул, если заблагорассудит, прибудет в Рим для выбора сановников. Получив письмо, консулы положили между собою: Клавдию произвести выборы, а Фульвию оставаться под Капуею. Клавдии провозгласил консулами Кн. Фульвия Центумала и П. Сульпиция Гальбу, Сервиева сына, еще дотоле не занимавшего ни одной курульной должности. Потом преторами назначены: Л. Корнелий Лентулл, П. Корнелий Цетег, К. Сульпиций и К. Кальпурний Пизон. По жребию досталось Пизону — судопроизводство в городе, Сульпицию — Сицилия, Цетегу — Апулия, Лентулу — Сардиния. Бывшим консулам власть их продолжена на год.

Книга Двадцать Шестая

1. Новые консулы Кн. Фульвий Центумал и П. Сульпиций Гальба, вступив в должность в Мартовские Иды, созвали сенат в Капитолий, и здесь предложили на благоусмотрение сената общественные вопросы: о военном управлении и о распределении войск и провинций. Прошлогодним консулам, К. Фульвию и Ап. Клавдию, продолжена власть и назначены те войска, которые уже у них были; им предписано, чтобы они ни под каким видом не отходили от Капуи прежде — чем ее возьмут. Эта забота в то время была главною у Римлян; не только воодушевлены были они гневом — а к нему ни один еще народ не подал такого основательного повода; — но и понимали, что если отпадение города, столь именитого и могущественного, повлекло за собою измену многих народов, то и взятие его, как можно было надеяться, снова восстановить в умах народов уважение к прежней власти. Преторам прошлогодним также продолжена власть: М. Юнию в Этрурии и П. Семпронию в Галлии; и тому и другому из них оставлено по два легиона. Продолжена власть и Марцеллу, и поручено ему привести к концу войну в Сицилии с тем войском, которое у него было под начальством. На случай, если бы представилась нужда в подкреплении, то Марцеллу предоставлено брать его из легионов, которыми начальствовал в Сицилии П. Корнелий за претора, только не из числа тех воинов, которым сенат воспретил отпуски и возвращение в отечество прежде конца воины. К. Сульпицию — а ему досталась Сицилия — даны два легиона, которые были под начальством П. Корнелия; комплектовать их предоставлено из войска Кн. Фульвия, которое в прошлом году потерпело в Апулии самое постыдное поражение. Этим воинам сенат определил тот же срок службы, что и тем, которые ушли из под Канн. К позору тех и других прибавлено: они не имеют права ни зимовать в городах, ни строить постоянных зимних квартир ближе десяти миль от городов. Л. Корнелию в Сардинии даны два легиона, которыми начальствовал К. Муций; консулам приказано произвести набор для укомплектования легионов в случае, если в нем будет необходимость. Т. Отацилию и М. Валерию предоставлены берега Сицилии и Греции с теми легионами и флотом, которые находились у них под командою. Берега Греции прикрывались пятидесятью судами и одним легионом, а берега Сицилии сотнею судов и двумя легионами. В этом году Римляне вели войну на море и на сухом пути с двадцатью тремя легионами.
2. Когда, в начале этого года, сенат получил из Испании донесение Л. Марция, то подвиги его заслужили общее одобрение сенаторов; но большей части их показалось оскорбительным то, что Л. Марций, получив власть не по определению сената и не с утверждения народного собрания, написал в заголовке донесения: «пропретор сенату.» Подобный пример войск выбирать себе вождей — мог иметь пагубные последствия: выборы подчинены были известным законам и установленным обычаем гаданиям и нельзя было допустить, чтобы они отданы были на произвол необузданным воинам и совершались в лагерях и отдаленных областях, вдали от блюстителей законов и установленных ими властей. Некоторые сенаторы были того мнения, что надобно сенату тотчас же заняться обсуждением этого вопроса; но большинство сочло за лучшее отложить его до отъезда всадников, привезших донесение Марция. Относительно требования хлеба и одежд для войск, сенат велел написать: «что озаботятся и тем и другим;" но в заголовке ответа не заблагорассудил написать «пропретору Л. Марцию," не желая прежде времени уже решать то, что положено было предоставить общему обсуждению. По отъезде всадников, консулы доложили сенату прежде всего об этом вопросе; все сенаторы единогласно решили, — снестись с трибунами народными: пусть те, как можно скорее, предложат народному собранию — кого граждане заблагорассудят послать в Испанию начальствовать над тем войском, которое было под начальством Кн. Сципиона. Дело это обсуждено с трибунами, и представлено на определение народного собрания. Умы граждан в это время волновало другое дело, причинившее много шуму. К. Семпроний Блез позвал на суд Кн. Фульвия за гибель войска, им потерянного в Апулии. В собраниях граждан Блез поносил Фульвия; он говорил между прочим: «много вождей по неопытности и неосторожности заводили войска в места опасные; но ни один из них не поступил хуже Фульвия: тот прежде развратил своих воинов в школе всех возможных пороков, и потом их предал неприятелю; а потому справедливо можно сказать, что воины его погибли прежде, чем увидели неприятели и что они побеждены не Аннибалом, а своим собственным вождем. При подаче голосов гражданин не может хорошенько прозреть, кому вверяет власть и войско. Посмотрите, какая разница между Ти. Семпронием и Кн. Фульвием! Первый, получив войско, состоявшее из рабов, в короткое время дисциплиною и влиянием своим сделал то, что каждый из воинов на поле битвы забыл какого он происхождения и крови, что они были защитою для союзников и ужасом для врагов: они сохранили для народа Римского Кумы, Беневент и другие города, как бы исторгнув их из челюстей Аннибала. А Кн. Фульвий войско, состоявшее из граждан Римских, из Квиритов, рожденных честно, хорошо воспитанных, обучил порокам, которые свойственны рабам. Он успел в том, что они сделались для союзников тягостью и наказанием, а против неприятелей лентяями и трусами. Они не выдержали не только натиска, но и самих воинских кликов Карфагенян. Да притом по истине, что же удивительного, если воины не устояли, когда самый главный вождь их подал пример бегства. После этого удивляться еще надобно, что были и такие из воинов, которые пали, стоя на месте битвы, и что не все были товарищами Фульвия в робости и бегстве. К. Фламиний, Л. Павлл, Л. Постумий, Кн. и П. Сципионы предпочли пасть на поле битвы, чем оставить войска их, окруженные неприятелем: а Кн. Фульвий возвратился в Рим почти единственным вестником гибели вверенного ему войска. Вопиющая несправедливость! Войско, которое бежало с поля битвы у Канн, отправлено в Сицилию в ссылку и ему запрещено возвращение на родину прежде окончания войны; недавно тоже определено относительно легионов Кн. Фульвия. Бегство же самого Фульвия из сражения, происшедшего по его же оплошности, остается ненаказанным и он безнаказанно проведет и старость в тех же местах разврата, где провел молодость! Воины же, которых вся вина заключается в том, что они походили на своего вождя, отправлены почти в ссылку и служба их заклеймена позором. Вот до какой степени в Риме не одинаковы права вольности для богатых и бедных, знатных и простых граждан!»
3. Подсудимый всю вину сваливал с себя на воинов: «они смело требовали сражения и потому выведены им на поле битвы хотя не в тот же день — было уже поздно, но на другой, устроены в боевой порядок при благоприятных условиях времени и места; но не устояли или против славы, или против силы неприятелей. Когда все воины рассыпались в беспорядочном бегстве, то и он был увлечен толпою беглецов; тоже случилось с Варроном в Каннском сражении и со многими другими полководцами. Да если бы он погиб, то услужил ли бы он этим отечеству? Разве смерть его отвратила бы от государства несчастья, ему угрожающие? Нельзя его упрекнуть ни в том, чтобы он не озаботился продовольствием войска, ни в том, чтобы он по неосторожности завел свое войско в места неудобные или, не исследовав местности, попал бы в засаду к неприятелю. Он побежден открытою силою, оружием в правильном бою; не в его власти ни умы его воинов, ни умы неприятелей. Каждый по своим наклонностям бывает или храбрец или трус.» Два раза обвинен он и присужден к денежному штрафу. При третьем следствии приведены были свидетели, и многие из них не только не щадили для Фульвия всякого рода позорных обвинений, но и показали под присягою, что он первый подал пример трусости и бегства. Воины же, будучи брошены вождем и считая страх его основательным, обратились в бегство. Тогда раздражение граждан дошло до того, что они громко требовали — судить преступника судом уголовным. Тут снова открылись прения. Когда трибун, два раза толковав о денежном штрафе, стал требовать уже головы подсудимого, то он апеллировал к прочим трибунам народным. Те отвечали: «что они вовсе не расположены препятствовать своему товарищу в исполнении обязанностей, возложенных на него законом и что он имеет полное право как на основании законов, так и принятых обычаев, частного человека присуждать или к штрафу или к смертной казни.» Тогда Семпроний сказал: «что он обвиняет Кн. Фульвия в государственной измене» и требовал от городского претора К. Кальпурния — назначить день народного собрания для суда. Подсудимому оставалось попытать еще одну надежду: вызвать ко дню суда брата К. Фульвия, знаменитого и своими подвигами и тем, что подал надежду, уже близкую, ко взятию Капуи. Об этом просил и сам К. Фульвий письмом, где весьма жалобно выражался об опасности, угрожающей брату. Но Сенаторы определяли, что пользы отечества не позволяют К. Фульвию отойти от Капуи. Когда наступил день народного собрания для суда Кп. Фульвия, то он отправился в ссылку в Тарквинии. Народное собрание определило: что он эту ссылку заслуживает.
4. Мсжду тем война всею силою обрушилась на Капую, ее Римляне теснили не столько открытою силою, сколько облежанием. Страдания голода становились невыносимы для простого народа и рабов; а отправить гонцов к Аннибалу через частые неприятельские караулы было почти невозможно. Впрочем, нашелся один Нумид, который взялся исполнить это поручение, взял письма к Аннибалу и успел ночью пройти через Римский лагерь. Его удача обнадежила Кампанцев до того, что они решились, пока еще есть у них остаток сил, попытать вылазку со всех сторон. Да во многих стычках конницы Кампанцы имели успех; но пехота их была побеждаема. Впрочем, не так весело было Римлянам побеждать, как терпеть урон от неприятеля осажденного и находившегося почти в их власти. Наконец, придумали средство — восполнить искусством недостаток сил. Изо всех легионов отобраны молодые люди, отличавшиеся силою и легкостью тела: им даны щиты короче, чем у всадников и по семи копий, длиною в четыре фута каждое, с железным острием на конце, какое бывает на дротиках велитов. Их всадники приучили, сажая по одному с собою на коня, скакать вместе с ними в таком положении, и поспешно соскакивать по данному знаку. Когда, вследствие ежедневного упражнения, войны стали исполнять это довольно смело, то всадники Римские выехали против Кампанских всадников, стоявших в боевом порядке, на поле, находившееся между лагерем Римским и стенами города. Приблизившись на расстояние полета стрелы, велиты по данному знаку, соскакивают с коней. Таким образом вдруг строй пехоты ударяет на неприятельскую конницу и велиты бросают в нее с силою копья за копьями. Так как их было пущено в избытке, то весьма много всадников и коней неприятельских было переранено; но более всего подействовал на неприятеля страх такого нападения внезапного и неожиданного. Когда он отступал в расстройстве, то на него бросилось Римские всадники, обратили его в бегство и преследовали до самих ворот города, причинив ему большой урон убитыми. С этого времени Римляне и конницею одерживали верх и положено, чтобы при легионах находились велиты. Говорят, что первый придумал действовать вместе и конницею и пехотою сотник К. Навий, который за это и был почтен от главного вождя.
5. Между тем, как дела в Капуе были в таком положении, Аннибал был волнуем двумя заботами: хотелось ему и овладеть крепостью города Тарента, и удержать в своей власти Капую. Впрочем, последняя получила в его мыслях перевес уже и потому: он видел, что внимание всех как союзников, так и неприятелей, обращено в ту сторону, и что участь Капуи будет примером того, что влечет за собою отпадение от Рима. А потому, оставив в земле Бруттиев большую часть обозов и всех тяжело вооруженных воинов, Аннибал, с отборным пешим и конным войском, самым способным по возможности для быстрых походов, двинулся в Кампанию; однако, несмотря на поспешность движения, за ним следовали тридцать три слона. Аннибал остановился в скрытой долине за Тифатскою горою, которая господствует над Капуею. По приходе своем, он прежде всего взял крепостцу Галацию, выгнав оттуда силою гарнизон; а потом обратился против осаждающих Капую. Он послал в Капую сказать, чтобы Кампанцы готовы были в то время, когда он атакует Римский лагерь, со всех сторон сделать вылазку во все городские вороты. Ужас распространился в Римском лагере; с одной стороны напал на него Аннибал, с другой Кампанцы всеми силами, пешими и конными, и с ними Карфагенские гарнизон, которым начальствовали Бостар и Ганнон, бросились на Римские укрепления. Римские вожди в предупреждение того, чтобы в суматохе стремясь на один пункт, воины не оставили бы какое место неприкрытым, разделили между собою войска так: Ап. Клавдий противоставлен Кампанцам, а Фульвий Аннибалу. К. Нерон, исправляющий должность претора с всадниками шестого легиона, стал на дороге в Суессулу; а легат К. Фульвий Флакк с союзною конницею занял позицию к стороне реки Вултурна. Сражение началось не только обычными воинскими кликами и звуком оружия, но, к обыкновенному шуму от множества людей, топоту коней и звуку оружия, присоединилось то, что не способные носить оружие Кампанцы, во множестве занимавшие стены, не только стучали в медные вещи, как то обыкновенно делают в тишине ночи при лунных затмениях, но и испустили такой крик, что даже умы сражающихся на минуту отвлекли от боя. Аппий без труда отразил Кампанцев от укреплений; но с другой стороны гораздо сильнее теснили Фульвия — Аннибал и Карфагеняне. Там шестой легион был сбит с позиции, которую занимал: преследуя его, когорта Испанцев с тремя слонами проникла до валу; она прорвала боевую линию Римлян и находилась в положении, возбуждавшем и надежды и опасения: могла она и ворваться в лагерь, и быть отрезанною от своих. Видя опасность, какой подвергаются и легион и самый лагерь, Фульвий убеждает и К. Навия и других главных сотников: «напасть всеми силами на неприятельскую когорту, которая уже сражается у вала. Положение дел в высшей степени опасно: или надобно дать неприятелям дорогу и они ворвутся в лагерь с меньшим напряжением сил, чем с каким они прорвали густую боевую линию Римлян, или необходимо истребить неприятельскую когорту у валу. И это не будет стоить большего труда: неприятель в малом числе и отрезан от своих. По–видимому Римлянам в страхе кажется, что их боевая линия прорвана, но остается им с двух сторон обратиться на неприятеля, и тогда он будет сам окружен и в опасности.» Навий, услыхав от главного вождя такие речи, взял у знаменосца значок отряда гастатов (второй боевой линии), и бросился с ним к неприятелю; он грозил воинам, если они тотчас за ним не последуют и не примут деятельное участие в бою — бросить значок в середину врагов. Навий был высокого росту; красивое оружие его делало еще интереснее, и когда он поднял над головою значок, то на него обратили внимание и его сограждане и неприятели. Когда он подошел почти к самым значкам Испанцев, то на него посыпались дротики и почти вся сила неприятелей обратилась на него одного; но — остановить стремление этого мужа — не могло ни большое число неприятелей, ни брошенные ими во множестве дротики.
6 Легат М. Атилий принудил знаменосца первой роты, того же легиона, выступить со значком к когорте Испанцев. Легаты Л. Порций Лицин и Т. Попиллий, которые начальствовали в Римском лагере, упорно отражали неприятеля от окопов, а слонов умертвили на самом валу в то время, когда они пытались перейти через него. Слоны, упав в ров, наполнили его своими телами и образовали как бы мост или террасу, по которой открыт был свободный доступ неприятелю. Тут–то, около трупов убитых слонов, произошло страшное побоище. На другой стороне лагеря, Кампанцы и Карфагенский гарнизон были уже оттеснены, и бой происходил у самых ворот Капуи, обращенных к реке Вултурну. И не столько воины неприятельские останавливали напор Римлян, сколько метательные орудия, стоявшие у ворот города, держали своими выстрелами Римлян в отдалении. Дальнейшее наступательное движение Римлян прекратилось вследствие раны, полученной вождем Ап. Клавдием: он же, между тем как ободрял воинов в первых рядах, ранен в грудь у левого плеча дротиком: несмотря на то, много убито неприятелей почти у самых городских ворот; а прочие в беспорядке втеснены в город. Аннибал, видя поражение когорты Испанцев и то, что неприятель защищает лагерь с силами превосходными, отказался от мысли взять его приступом; он велел своей пехоте обратиться назад, а конницею прикрыл тыл, чтобы остановить преследование со стороны неприятеля. Воины легионов кипели желанием идти в след неприятеля; но Флакк велел играть отбой. По его мнению, и так довольно было сделано: Кампанцы увидели, как мало в состоянии пособить им Аннибал, да и он сам это понял. В этот день, по словам историков, передавших нам подробности этого сражения, Аннибал потерял из своего войска восемь тысяч человек, а Кампанцы — три; у Карфагенян взято пятнадцать знамен, а у Кампанцев восемнадцать. У других историков находим известие, что сражение далеко не было так важно, что больше было страха, чем действительной опасности, так как Нумиды и Испанцы прорвались со слонами неожиданно в Римский лагерь. Здесь слоны, разгуливая по лагерю, со страшным шумом ломали палатки; лошади, пооторвав привязи, убежали вследствие этого. Смятение увеличивала хитрость, употребленная Аннибалом; он подослал в лагерь нескольких, находившихся в его войске, людей, хорошо знавших Латинский язык, и те, будто бы от имени консула, говорили воинам, что лагерь уже во власти неприятеля и чтобы они, заботясь каждый сам о себе, бежали в ближайшие горы. Впрочем, хитрость эта открылась весьма скоро и стоила неприятелю весьма дорого; слоны выгнаны из лагеря огнем. Каковы бы ни были подробности этого сражения, но оно было последним перед сдачею Капуи. Медикстутиком — так называется высший сановник Кампанцев — был в этом году Сенний Лезий, человек самого незначительного и происхождения и состояния. Когда он был еще ребенком, то мать его отправилась раз к гадателю принести жертву, по случаю чудесного явления в её доме. Гадатель сказал ей: что сын её будет главным сановником Кампанцев; тогда мать, считая это совершенно несбыточным, сказала (так говорит предание) гадателю: «ну, плохие же должны быть дела Кампанцев, если верховная власть достанется когда–нибудь сыну моему.» То, что она сказала в шутку, сбылась действительно. Не видя никакой надежды в будущем, теснимые голодом и мечом неприятельским, те граждане, которые по рождению своему имели право на почести, отказались от этой должности и Лезий, который громко сетовал, что аристократы предали Капую и оставили ее на произвол судьбы — последний из всех Кампанцев, получил эту высшую у них должность.
7. Аннибал видел, что не вызовет он неприятеля на бой в открытом поле, а пробиться к Капуе сквозь его лагерь невозможно. Опасаясь, как бы новые консулы не отрезали и ему самому подвоза съестных припасов, Аннибал решился отказаться от бесплодного намерения и идти от Капуи. Когда он размышлял о том, в какую бы сторону направить путь, пришла ему мысль — обратиться на Рим, как на корень всей войны. Эта мысль была постоянно его любимою и сам он сознавал справедливость упреков других, что упустил он прекрасный случай осуществить ее после Каннского сражения: «нельзя считать невозможным овладеть какою–нибудь частью Рима в случае неожиданного нападения, и вследствие замешательства, которое от того произойдет. Притом, когда опасность станет угрожать Риму, то или оба полководца Римских тотчас оставят Капую, или один из них; а если они разделят войска, то будут слабее или противопоставленные ему или Кампанцам, а потому или ему или им представится возможность к удачному делу.» Одно только озабочивало Аннибала, как бы Кампанцы не сдались тотчас, как он отойдет от их города. Дорогою соблазнил Аннибал одного Нумида, смелого и решительного на все — взять его письмо, под видом перебежчика войти в Римский лагерь и оттуда втихомолку проникнуть в Капую. Письмо было полно убеждений: «его, Аннибала, движение от Капуи будет для нее спасительно; оно отвлечет для защиты Рима и полководцев неприятельских и их войска; а потому осажденные пусть не теряют присутствия духа; остается им потерпеть только несколько дней, и осадное их положение кончится.» Потом Аннибал приказал все суда, схваченные по Вултурну, собрать под крепостью, которую он еще прежде устроил для защиты этого пункта. Аннибала известили, что судов очень много и в одну ночь можно перевезти войско. Взяв съестных припасов на десять дней, Аннибал ночью привел войска к реке и до рассвета перевел их на другую сторону.
8. Узнав о намерениях Аннибала от перебежчиков, Фульвий Флакк написал об этом в Рим Сенату Римскому. Это известие произвело на умы людей впечатление разное, глядя по природе каждого. Сенат тотчас созван, как то бывает при затруднительных обстоятельствах. П. Корнелий, по прозванию Азина, был того мнения, что надобно созвать все войска и всех вождей для защиты Рима, забыв и о Капуе и о всем прочем. Фабий Максим считал позорным оставить Капую и через меру тревожиться и волноваться угрозами и намерениями Аннибала «не дерзнув идти к Рпму после победы при Каннах, не теперь ли, вследствие неудачи под Капуею, возымел он надежду овладеть Римом? Он идет не с тем, чтобы осадить Рим, но с тем, чтобы вынудить нас снять осаду Капуи. А Рим и с тем войском, которое находится в стенах его, защитят как Юпитер, свидетель мирного трактата, нарушенного Аннибалом, так и другие боги». При столь разных мнениях остановились сенаторы на среднем, которое высказано П. Валерием Флакком. Он был того мнения, что надобно делать одно и не забывать другого: написать вождям армии под Капуею: «им хорошо известны и средства Рима к его защите и то, как велики силы Аннибала и сколько нужно войск продолжать осаду Капуи. Если возможно продолжать правильную осаду Капуи с одною армиею и одним вождем, а другая армия со своим полководцем может быть отправлена для защиты Рима; то пусть Клавдии и Фульвий распределят между собою: кому из них осаждать Капую и кому спешить в Рим — предупредить его осаду». Когда в лагерь у Капуи принесен был этот декрет сената, то проконсул К. Фульвий должен был идти в Рим, так как товарищ его был болен от полученной раны. Он из трех армии отобрал воинов: пятнадцать тысяч человек пехоты и тысячу всадников; с этими силами переправился он через Вултурн. Узнав хорошенько, что Аннибал пойдет Латинского дорогою, Фульвий послал по городам, прилежащим к Аппиевой дороге, а именно в Сетию, Кору и Ланувий предупредить, чтобы жители и по городам имели готовые запасы хлеба, и с мест отдаленных свозили их к дороге; в города же собирали воинов для защиты и озабочивались сами каждый своею участью.
9. Аннибал в тот день, как перешел Вултурн, стал лагерем не далеко от реки. На другой день мимо Калеса пришел он на Сидицинские поля. Здесь он остановился на один день для грабежа, а потом двинулся далее с войском по Латинской дороге через земли Суессанские, Аллифанские и Казинатские. Под Казином Аннибал простоял два дня, и в разных местах производил опустошения. Оттуда Аннибал пошел мимо Интерамны и Аквина на Фрегелланские поля и достиг реки Лириса; мост на ней Фрегелланцы разрушили, чтобы позадержать движение неприятелей. А Фульвия задержала переправа через Вултурн: Аннибал пожег тут суда, и Римляне делали паромы, но весьма медленно по недостатку материалов. Переправив войско на паром, Фульвий дальнейший путь совершал легко: запасы, с радушием заготовленные, не только ждали его в городах, но даже и по дороге. Воины, кипя рвением, побуждали друг друга ускорять шаг, напоминая друг другу, что дело идет о спасении отечества. В Рим прибыл гонец из Фрегелл, скакавший день и ночь; приезд его произвел всеобщий ужас. Но не столько вследствие, принесенного гонцом, известия переполошился весь город, сколько вследствие прилива поселян с полей: к слышанному много прибавляли и пустого. Не только в частных домах раздавались вопли женщин; но они со всех сторон стеклись к храмам богов; распущенные волосы их падали на жертвенники; преклонив колена, простирали они руку к небу и богам, умоляя спасти город Рим от рук вражеских, и защитить от насилия невинных женщин и детей. Сенат был в постоянном сборе на общественной площади для того, чтобы сановники во всякое время могли спрашивать его советов. Одни граждане принимают приказания и спешат занять указанные ни посты; Другие являются с предложением услуг. Везде расставлены вооруженные отряды в крепости, в Капитолие, на стенах, в окрестностях города, и даже на Альбанской горе, и в Эзуланской крепости. Среди этого смятения получается известие, что проконсул К. Фульвий идет с войском от Капуи. Чтобы власть его не уменьшилась с прибытием в город, сенат определил — иметь ему права власти, равные с консулами. Аннибал сильно опустошил поля Фрегеллан за то, что они разрушили мосты, и оттуда прибыл в Лавикан через поля Фрузинатские, Ферентинатские и Анагнинские. Из Лавикана Аннибал через Альгид подошел к Тускулу; в город его не пустили, и он, пониже города, взяв вправо, пришел в Габии. Оттуда он с войском спустился до Пупинии и стал лагерем в восьми милях от Рима. Чем ближе подходил неприятель, тем, предшествовавшие ему отряды, Нумидов более умерщвляли бегущих жителей и захватывали в плен людей всяких возрастов и состояний.
10. Среди этой тревоги Фульвий Флакк вошел с войском в Рим в Капепские ворота, и здесь шел серединою города через Карины Эсквилинские. Вышед из города, он расположился лагерем между Эсквилинскими и Коллинскими воротами; народные эдили доставили туда провианту. Консулы и сенаторы пришли в лагерь и имели рассуждение о важных делах государственных. Положено: консулам стать лагерем между Коллинскими и Есквилинскими воротами; К. Кальпурнию, городскому претору, начальствовать в Капитолие и в крепости; сенату быть в постоянном сборе на общественной площади, чтобы быть готовым принять меры, каких потребуют обстоятельства. Между тем Аннибал придвинул лагерь к реке Аниену, только в трех милях от города. Здесь он приказал ракинуть палатки, а сам, в сопровождении двух тысяч всадников, проскакал от Коллинских ворот до храма Геркулесова, стараясь, сколько можно ближе, держаться к городу и обозревая стены его и местоположение с тех мест, где это было удобнее. Флакку показалось весьма постыдным то, что неприятель преспокойно и не спеша, разгуливает около Рима и он послал конницу с приказанием сбить неприятельских всадников и вогнать их в лагерь. Когда началось сражение, то консулы приказали перебежчикам из Нумидов — они в количестве тысячи двухсот находились на Авентине — через город перейти в Эсквилии, находя, что они всего способнее сражаться в местах, перерезанных рвами, заборами садов, наполненных гробницами и углублениями. Некоторые граждане, видя из крепости и Капитолия, как Нумиды скакали на конях по улице Публицийской, сочли их за неприятелей и стали кричать, что Авентин уже взят. Слух этот произвел по городу страшную суматоху и замешательство, и если бы лагерь Карфагенский не был так близко от города, то, пораженная страхом, чернь толпами бросилась бы в поле. А теперь граждане спешили в дома и крыши, считая бродивших по улицам своих за врагов, они бросали в них каменья и стрелы. Трудно было положить конец тревоге и обнаружить несправедливость прошедшего слуха, так как улицы наполнены были толпами поселян и их скотом; внезапное нашествие неприятеля заставило их искать убежища в городе. Сражение конниц кончилось в пользу Римлян, и неприятель должен был отступить. Так как во многих местах города нужно было восстановить порядок, нарушаемый фальшивыми тревогами и лживыми слухами, то положено, чтобы все бывшие диктаторы, консулы и цензоры пользовались правами власти, пока враг будет в виду стен Римских. Вследствие этого, и в остальное время дня и в последовавшую за тем ночь, происшедшие от опрометчивости граждан, тревоги, тотчас же подавлены.
11. На другой день Аннибал переправился через Анио и вывел все свои войска в поле в боевом порядке, Флакк и консулы также со своей стороны не отказывались от бою. И когда оба войска выстроились одно против другого на бой в котором Рим должен был быть плодом победы для победителя, вдруг начался проливной дождь с градом, который до того промочил воинов и того и другого войска, что они возвратились в лагерь, едва быв в состоянии держать оружие; но воины ни той, ни другой стороны не обнаружили ни малейшей робости друг перед другом. На другой день враждебные войска выстроились одно против другого на том же месте; но такая же гроза развела их снова. Когда же войска разошлись по лагерям, тотчас возвратились и ясность неба, и совершенная тишина. Это явление поразило Карфагенян сверхъестественным страхом и, если верить преданию, Аннибал сказал: «овладеть Римом раз у меня соображения не достало, а в другой не допустила судьба». Надежду на успех поколебали еще в нем два обстоятельства, одно важное, а другое само по себе незначительное. Первое заключалось в том, что, между тем как он с войском грозил самому Риму, из него отправились воины с распущенными знаменами в подкрепление Испанской армии. Второе: услыхал он от одного пленного, что на днях то самое поле, на котором стоял его, Аннибала, лагерь, продано, и ценою нисколько не ниже настоящей стоимости. Аннибала сильно рассердила такая самоуверенность Римлян, что из них нашелся покупатель на землю, которую он занял с оружием в руках и по праву войны считал своею. Позвав тотчас трубача, он велел объявить, что продаются лавки золотых и серебряных вещей, находящиеся около Форума Римского. — Под влиянием всего этого, Аннибал перенес лагерь к реке Туцие, в шести милях от Рима. Оттуда двинулся он к Феронинской священной роще, где находился знаменитый в то время храм. Капенаты, жившие издревле в этих местах, в избытке доставляли сюда начатки плодов земных и дары всякого рода; они украсили храм богато золотом и серебром. Тогда–то храм ограблен и лишен всех сокровищ. По удалении Аннибала найдены большие кучи меди, до обломков которой воины его не прикоснулись вследствие религиозных опасений. Относительно известия, что этот храм был ограблен, ни один историк не изъявил сомнения. Цэлий говорит, что Аннибал зашел туда от Ерета по дороге в Рим, а что поход его начинался от Рэата, Кутилий и Амитерна; из Кампании пришел он в Самний, а оттуда в землю Пелитов; потом он перешел в землю Марруцинов мимо города Сульмона; а за тем по Альбенскому полю достиг он земли Марсов, потом Амитерна и Форульского городка. И в этом нет ничего ошибочного; невозможно, чтобы в такое короткое время изгладились следы движения столь значительного войска; достоверно известно, что Аннибал шел этою дорогою. В одном только разница, этим ли путем шел он к Риму, или не по нему ли двигался он на обратном пути оттуда в Кампанию.
12. Впрочем Римляне гораздо более обнаруживали упорства в том, чтобы теснить Капую осадою, чем Аннибал в том, чтобы защищать ее. Из земли Луканцев он бросился на Бруттийские поля так поспешно к проливу и городу Регию, что чуть было своим неожиданным прибытием не захватил жителей врасплох. Хотя Капуя все это время была осаждаема с прежним старанием, но прибытие Флакка она почувствовала; удивительно казалось её жителям, почему Аннибал не пришел назад вслед за ним. Из переговоров жители узнали, что Аннибал их бросил совершенно и что Карфагеняне потеряли надежду удержать Капую. К этому присоединилось и то, что проконсул, вследствие сенатского определения, объявил неприятелям: «какой гражданин Кампанский до известного дня перейдет в Римский лагерь, тот будет в безопасности». Ни один из Кампанцев и не подумал о переходе в Римский лагерь не столько из верности общему делу, сколько вследствие опасений; изменив Римлянам, Кампанцы чувствовали себя против них больше виновными, чем чтобы могли рассчитывать на прощение. Но несмотря на то, что ни один гражданин сам по себе не переходил к неприятелю, с другой стороны никто не заботился об отечестве; их и в сенат зазвать никак нельзя было. Главным сановником был такой человек, который не только не прибавил себе тем уважения, но своим ничтожеством отнял последнюю силу и значение у той должности, которую занимал. Ни на площади и нигде в общественном месте, не показывался ни один из именитых граждан; запершись в домах, они ждали со дня на день собственной гибели вместе с падением отчизны. Все попечение о делах общественных лежало на Бостаре и Ганноне, начальниках Карфагенского гарнизона; по они гораздо более были озабочены собственною опасностью, чет критическим положением союзников. Они написали письмо к Аннибалу в выражениях не только весьма вольных, но и грубых; тут они жаловались: «что не только Капуя отдана в руки неприятелей, но и они, вожди Карфагенские и их отряд, преданы врагу на мучительную смерть. Аннибал удалился в Брутий, как бы «отворачиваясь и избегая, чтобы не в его глазах была взята Капуя. Но поистине и самая опасность, угрожавшая Риму, не могла заставить Римлян снять осаду Капуи. На столько Римляне упорнее в своей ненависти, чем Карфагеняне в чувствах дружбы. Пусть он — Аннибал — возвратится к Капуе и обратит сюда все свои силы, и Кампанцы будут готовы сделать вылазку. Не для того Аннибал перешел Альпы, чтобы вести войну с Регинцами и Тарентинцами. Место Карфагенских войск должно быть там, где находятся Римские легионы. У Канн и Тразимена дело хорошо шло; там сходились в поле, лагерь ставили один возле другого, пытали счастие.» Письмо, написанное в таком смысле вручено Нумидам, которые вызвались за обещанное им награждение доставить его Аннибалу. Под видом перебежчиков, Нумиды пришли в лагерь к Флакку с тем, чтобы при удобном случае ускользнуть оттуда. Голод, давно уже господствовавший в Капуе, делал переход Нумидов весьма вероятным. Вдруг в Римский лагерь пришла женщина, бывшая любовницею одного из этих Нумидов. Она донесла Римскому вождю, что Нумиды пришли в лагерь Римский с коварным умыслом и что у них есть письма к Аннибалу, и что она готова с очей на очи обличить в этом одного Нумида, который сам ей признался во всем. Когда Нумида привели к ней, он было сначала отказывался упорно, что вовсе ее не знает; но, наконец, уличенный ясными доказательствами, видя, что приготовляются орудия пытки, сознался во всем. Письмо Аннибала представлено и вместе узнали, что дотоле было скрыто, что много Нумидов в виде перебежчиков находится в лагере Римском. Их схватили в числе 70 человек и, вместе с новыми перебежчиками, наказали розгами, отрубили им руки и в таком виде отправили в Капую. Кампанцы, видя такое жестокое наказание, упали духом.
13. Толпы народа собрались к зданию Сената и заставили Лезия созвать сенат. Чернь грозила старейшинам, которые уже давно не принимали никакого участия в общественных делах: если они не явятся в сенат, то она пойдет по их домам и силою вытащит их оттуда. Под влиянием этого опасения сенаторы собрались в значительном числе. Большая часть сенаторов были того мнения, что надобно отправить послов к военачальникам Римским, но Вибий Виррий, виновник отпадения от Римлян, будучи спрошен о мнении, сказал следующее: «Те, которые говорят о послах, мире и сдаче забывают и то, как бы они сами поступили с Римлянами, имей они их в своей власти, и то, что им самим предстоит терпеть. Как! Не думаете ли вы, что и теперь сдача ваша будет та же, как и тогда, когда, прося защиты от Самнитов, мы отдали себя и все наше в распоряжение Римлян? Неужели забыли вы и время и обстоятельства, в каких отпали мы от народа Римского? Забыли вы и то, что гарнизон их, который могли мы выпустить, истребили мы смертью мучительною и позорною? Забыто и то, сколько раз и как враждебно нападали мы на осаждающих, бросались даже на их лагерь? И то, что мы призвали Аннибала с тем, чтобы подавить их; да и вовсе недавно отправили его отсюда — осаждать самый Рим? С другой стороны припомните. и то, что и они враждебно против нас сделали, и вы тогда можете сообразить, чего вправе вы от них надеяться? Между тем как в Италии хозяйничали чужеземные враги и сам Аннибал, и все пылало войною, Римляне, оставив все, даже Аннибала, посылают на завоевание Капуи двух консулов с их войсками. Вот уже другой год, окружив нас своими окопами, они мучат нас голодом, и сами переносят страшные труды и великие опасности, не уступающие нашим; не раз телами своими устилали они свои валы и рвы, и чуть было не лишились своих лагерей; но что говорить об этом? Издавна заведено, и вещь очень обыкновенная для осаждающих, терпеть опасности и переносить труды под стенами вражеского города; но вот доказательство их раздражения и неумолимой ненависти. Аннибал с огромными пешими и конными силами атаковал их лагерь, и частью было овладел; но и эта опасность не заставила их снять осаду. Переправившись на ту сторону Вултурна, он выжег Каленские поля; к несчастью, постигшему союзников, Римляне остались равнодушны. Аннибал устремился с оружием в руках на самый Рим; но они и эту опасность, им угрожавшую, презрели. Перешел он Анио и в трех милях от Рима поставил лагерь; наконец подошел к самым стенам и воротам. Он показал Римлянам, что возьмет Рим, если они не оставят Капуи; и тут они ее не оставили. Даже дикие звери, которые бросаются по чувству слепого инстинкта, как бы они ни были раздражены, увидя опасность, угрожающую их логовищам и детям, забывают все и спешат к их защите. Но Римлян не отвратили от Капуи — ни то, что родной город их был в осаде, ни вопли жен и детей, а они почти сюда доносились, ни опасность, грозившая домашним очагам, ни то, что храмы их богов и самые могилы предков были опозорены неприятелем. Вот до какой степени настойчиво требуют они нашей казни, жаждут они нашей крови. И на это они имеют полное право; будь счастие на нашей стороне, и мы поступили бы точно также. Но если иначе угодно было судить богам бессмертным, то и не должно отказываться от смерти, для нас неизбежной; а добровольною, честною и даже тихою смертью, пока я еще свободен, пока могу управлять собою, избавлюсь я от поруганий и мучении, которые готовит мне враг. Не увижу, я как Ап. Клавдий и К. Фульвий будут надменно пользоваться победою, не повлекут меня связанного в Рим, как украшение их торжественного въезда для того, чтобы после, привязав к позорному столбу, истерзав спину розгами, отрубить мне голову секирою Римскою. Не увижу я, как будут разрушать и предавать огню родной мой город; не в моих глазах победители повлекут на удовлетворение гнусных похотей своих — Кампанских матерей семейств, девиц и отроков благородной крови. Римляне Альбу, из которой вели свое происхождение, разрушили до основания так, что нет следов их родины, ни памяти их происхождения. Пощадят ли они Капую, которая им ненавистнее Карфагена. А потому те из вас, которые предпочитают пасть жертвою судьбы неумолимой, чем испытать такие страдания, пусть придут ко мне на пиршество, уже приготовленное. Когда мы насытимся пищею и напитками, то будет подана чаша, которую начну я, а потом она обойдет всех нас кругом. Она–то избавит наше тело от пыток, дух от позора, а глаза и уши закроет навсегда от зрелища и слуха страшных бедствий, которые ожидают побежденных. Готовы будут люди, которые тела наши сожгут на большом костре разложенном перед домом. Вот единственный путь — умереть честно и так как прилично вольным гражданам. Сами неприятели отдадут должную дань удивления мужеству нашему и Аннибал узнает, каких преданных и храбрых союзников предал он на жертву Римлян».
14. Между слушателей Виррия более нашлось таких, которые одобряли его слова, чем таких, которые имели достаточно твердости духа, чтобы привести в исполнение то, что им нравилось. Большая часть сенаторов знали милосердие народа Римского, доказанное им во многих прежних войнах и потому не отчаивались и на этот раз получить прощение; а потому они определили отправить послов к Римлянам с изъявлением покорности, что они и сделали. За Вибием Виррием пошли в его дом двадцать семь человек сенаторов; они сели с ним за стол пиршества. Упившись, сколько возможно более, вина для того, чтобы забыть угрожающее им злосчастие, все участники пира приняли яд. По окончании пиршества, они дали друг другу руки, обнялись и поцеловались, обливаясь слезами при воспоминании о горькой участи как своей, так и отечества. Одни остались тут же, чтобы тела их преданы были огню на одном и том же костре, другие разошлись по домам. Пища и вино, наполнившие в избытке внутренности этих несчастных, ослабили действие яда и замедлили приближение смерти. Таким образом, большая часть принявших яд боролись со смертью в продолжении всей ночи и даже части следующего дня; наконец, все испустили дыхание прежде, чем открыты были ворота победителю. На другой день, по приказанию проконсула, отворены ворога Юпитера, обращенные к лагерю Римскому. Туда впущен один легион пехоты и два эскадрона конницы под начальством легата К. Фульвия. Он прежде всего приказал все оружие, какое находилось в Капуе, принести к себе, расставил караулы у всех ворот, чтобы никто не мог ни выйти, ни быть выпущен, схватил Карфагенский гарнизон, а сенаторам Кампанским приказал идти в лагерь к Римским вождям. Когда они пришли сюда, то их всех заковали в цепи и приказано было принести казначеям все золото и серебро, какое только у них находилось. Золота оказалось семьдесят фунтов, а серебра три тысячи двести фунтов. Двадцать пять сенаторов отправлены в Калес под стражею, а двадцать три в Теан; то были, как достоверно узнали, главные виновники отпадения от Римлян.
15. Относительно наказания Кампанских сенаторов, Клавдий и Фульвий были совершенно разных мнений. Первый расположен был — даровать прощение; но второй хотел поступить строго. А потому, Аппий предоставил решение этого вопроса Сенату Римскому, а равно и исследование того, не действовали ли за одно с ними некоторые союзные народы Латинского племени и жители некоторых муниципий и не пользовались ли Кампанцы от них помощью. Фульвий говорил: «вовсе не следует тревожить умы верных союзников излишнею подозрительностью в проступках, по крайней мере подверженных сомнению. Можно ли в этом случае положиться на показания людей, которые никогда не дорожили ни тем, что делали, ни тем, что говорили; а потому он, Фульвий, не допустит подобного исследования и прекратит его в самом начале». Поговорив таким образом, вожди разошлись и Аппий не сомневался, что товарищ его, несмотря на свое поползновение к жестокости, подождет в деле столь важном приказаний из Рима. Фульвий, опасаясь, как бы они не воспрепятствовали исполнению его намерения, распуская свою свиту, приказал военным трибунам и префектам союзников чтобы две тысячи отборных всадников готовы были выступить в поход по третьему звуку ночной трубы. С этим отрядом Фульвий ночью отправился в Теан, на рассвете прибыл в город и отправился на главную площадь. Вступление всадников Римских в город привлекло вслед их многочисленную толпу. Фульвий приказал вызвать Сидицинских сановников, и велел им привести Кампанцев, находившихся тут под стражею. Когда их привели, то, наказав предварительно розгами, отрубили головы. Оттуда Фульвий поскакал в Калес. Тут уже он сидел на трибунале, Кампанцев вывели и привязывали к столбу, как вдруг прискакал гонец из Рима и вручил Фульвию — письмо от городского претора К. Кальпурния и приказание Сената. От трибунала по всей окружавшей толпе пронесся ропот, что все дело о Кампанцах сенат Римский предоставляет себе. Фульвий, догадываясь и сам, что это так, взял привезенные из Рима депеши, но, не читая, положил за пазуху, а герольду велел — наблюсти, чтобы ликторы поступили согласно закону. Таким образом казнены и Кампанцы, находившиеся в Калесе; тогда только Фульвий прочитал письмо Кальпурния и Сенатское определение — слишком поздно для того, чтобы остановить то, что случилось; а Фульвий для того и действовал с крайнею поспешностью, чтобы ничто ему не помешало. Фульвий уже вставал с трибунала, как вдруг Кампанец Тавреа Юбеллий, протеснившись сквозь толпу, громко назвал его по имени. Удивленный тем, чтобы это ему нужно было, Фульвий сел снова; тогда Юбеллий сказал ему громко: «прикажи и меня казнить и тогда ты можешь похвалиться, что лишил жизни человека, много достойнее тебя». Фульвий отвечал Юбеллию: «вряд ли ты в полном уме; если бы я и хотел исполнит твое желание, то меня останавливает полученный мною сенатский декрет». Тогда Юбеллий воскликнул: «итак, если теперь — когда родина моя — добыча врагов, когда и родные и друзья погибли, когда я собственною рукою лишил жизни жену и детей моих, чтобы спасти их от оскорблений победителя — я лишен возможности разделить участь сограждан моих, то пусть моя собственная доблесть избавит меня от ненавистной мне жизни». Выхватив кинжал, скрытый под платьем, Юбеллий пронзил им себе грудь и, издыхая, пал к ногам Римского полководца.
16. Так как и в вопросе о казни Кампанцев, и во многих других делах, Флакк действовал один и по своему только убеждению, то некоторые историки утверждают, что Ап. Клавдий умер около того времени, как сдалась Капуя. Об Таврее также рассказывают иначе: не сам он пришел в Калес и не сам лишил себя жизни; но так как громко кричал, когда его привязывала к столбу, а что — того нельзя было разобрать вследствие шума, то Фульвий восстановил тишину. Тогда–то, говорят, Таврея сказал вышеприведенные слова: «что он, муж храбрый, погибает от человека, далеко уступающего ему в доблести.» На эти слова герольд, по приказанию проконсула, прокричал: «Ликтор, храброму мужу придай еще розог, и к нему первому примени закон!» Некоторые писатели утверждают также, что Фульвий прочитал сенатский декрет еще до совершения казни, но так как в нем сказано было: «буде он, Фульвий, заблагорассудит, то пусть все дело предоставить решению Сената," то слова эти Фульвий истолковал, как позволение поступить так, как ему укажут пользы отечества. Из Калеса Фульвий возвратился в Капую и тут принял изъявление покорности городов Ателлы и Калации; тут же казнены виновники измены. Таким образом, 70 человек Кампанских сенаторов казнены смертью; почти триста именитейших граждан брошены в тюрьмы. Много их распределено под стражу по союзным Латинским городам и погибло там разною смертью; множество граждан Кампанских продано в рабство. Когда было рассуждение об участи самого города Капуи, то некоторые полагали: разрушить совершенно город сильный, близкий, враждебный; по соображения пользы могущей тотчас же последовать для Рима, взяли верх. Плодородие области Кампанской, в отношении коего она занимает бесспорно первое место в Италии, спасло самый город; нужно же было — где жить земледельцам; чтобы город не опустел, в нем оставлено население вольноотпущенных, купцов и ремесленников: все же поле и общественные здания сделались достоянием народа Римского. Капуя сделалась просто сборным местом жителей и в этом смысле осталась городом; по самоуправление у нее вовсе отнято: отменен и сенат, и народное собрание и выборы сановников. Считали невозможным, чтобы сборище людей, не имевших ни общественного совета, ни своих властей, действовало за одно под влиянием общих интересов, и могло что–либо замыслить. Для судопроизводства положено было присылать из Рима каждый год префекта. Таким образом, устроена участь Капуи и во всех отношениях благоразумно: с главными виновными поступлено строго и решительно; множество граждан сослано безо всякой надежды возвращения на родину; но невинные здания и стены пощажены от огня и разрушения. Такая, по–видимому, снисходительность весьма возвысила Римлян в понятии союзников. Знаменитый и богатый город, разрушение которого оплакала бы не только Кампания, но и все соседственные народы, остался цел и невредим. У неприятеля же исторгнуто сознание, как силен Рим, когда дело идет об отмщении изменившим союзникам, и как напротив бессилен Аннибал защитить союзников, искавших его помощи.
17. Римский Сенат, окончив все дела относительно Капуи, определил: К. Нерону из двух легионов, которыми он же начальствовал под Капуею, взять по собственному выбору шесть тысяч человек пехоты и 300 всадников; да из союзников Латинского племени взять такое же число пехоты и 800 всадников. Это войско Нерон посадил на суда в Путеолах и перевез в Испанию. Здесь пристал он в Тарраконе, высадил тут войска, а суда велел вытащить на берег; самих матросов вооружил он для того, чтобы увеличить свои силы. Отсюда двинулся он к Иберу, где и принял войско от Т. Фонтея и Л. Марция, и потом двинулся на встречу неприятеля. Аздрубал, сын Гамилькаров, стоял лагерем в земле Авзетанов у Черных Камней; место это находится между городами Иллитургисом и Ментиссою; Нерон занял выход из этого ущелья. Аздрубал, стесненный этим, избегая еще худшего положения, послал к Нерону вестника: объявить ему, что он, если будет выпущен, обещает — вывести все Карфагенские войска из Испании. С радостью принял такое известие Римский вождь. Аздрубал просил назначить следующий день для переговоров, где Римляне пусть предъявят условия — о передаче им городов и крепостей, а равно и срок, к которому Карфагеняне должны вывести свои войска из укрепленных мест, беспрепятственно взяв с собою все, собственно им принадлежащее. Нерон согласился на эго; между тем Аздрубал тотчас с наступлением темноты и во всю ночь высылал из ущелья, где только можно было, свои главные силы. Впрочем, нарочно в эту ночь выпущено не слишком много воинов; так как они уходили понемногу, то и легче было соблюсти тишину и обмануть неприятеля; притом, по узким и трудным горным тропинкам, для больших отрядов движение было затруднительно. На следующий день сошлись обе стороны для переговоров; тут Карфагеняне много потратили времени, толкуя и записывая то, что к делу не относилось, и переговоры отложены до следующего дня. В наступившую за тем ночь Аздрубал еще выпустил много воинов. Потом еще день прошел в бесполезных переговорах; таким образом употреблено несколько дней на рассуждения об условиях, а между тем Карфагеняне все ночи посвящали тому, как бы побольше выпустить войска. Когда большая часть его была уже в безопасности, то Карфагеняне становились все несговорчивее и уже не соглашались на то, что прежде сами предлагали; верность их слову уменьшалась соразмерно со страхом. И же почти вся неприятельская пехота была вне ущелья; на рассвете сильный туман покрыл горы и прилежащие поля. Видя это, Аздрубал послал сказать Нерону — чтобы отложить переговоры до следующего дня, так как в этот Карфагеняне из религиозных опасений не делают ничего важного. И тут еще не догадался Нерон о коварстве неприятеля, и согласился на отсрочку. Тогда Аздрубал втихомолку вывел конницу и слонов и достиг с ними безопасного места. В четвертом часу лучи солнца разогнали туман, и глазам Римлян открылся лагерь, уже оставленный неприятелем. Тогда только Клавдий понял, что он коварно обманут неприятелем; он решился преследовать неприятеля и сразиться с ним; но тот уклонялся от боя; были только легкие стычки между задними рядами Карфагенян и передними Римлян.
18. Между тем в Испании ни один из народов не переходил на сторону Римлян, ни из тех, которые отпали от них после поражения, ни из других какой–либо вновь. В Риме сенат и народ, после взятия Капуи, озабочен был Испанией не менее, как и Италией. Положено прибавить войска и послать главного вождя, но не знали хорошенько кого послать. Необходимо было употребить особенную осмотрительность в выборе вождя туда, где в продолжении тридцати дней погибли два полководца. Один указывал на того, другой на другого и наконец положено — предоставить народному собранию определение проконсула в Испанию, консулы назначили день для выборов. Сначала ожидали, что те из граждан, которые сознают себя достойными столь важного поста, объявят свои имена. Ожидание это оказалось тщетным и граждане как бы вновь почувствовали всю важность понесенного несчастья и сожаление о погибших полководцах. Граждане опечаленные, почти не зная как поступить, в день выборов сошлись однако на Марсово поле. Обратив взоры на сановников, они от них ожидали решения, а те посматривали друг на друга. Между гражданами был ропот, что все до того считают положение дел в Испании отчаянным, что никто не решается принять над нею власть. Вдруг явился П. Сципион, сын убитого в Испании, изъявил желание баллотироваться и стал на возвышенное место для того, чтобы все его видели. Взоры всех граждан обратились на него, и они, как бы невольно вырвавшимися у них, одобрительными криками предсказали ему власть счастливую и благополучную. Когда приступили к смешанной подаче голосов, то не только все сотни, но и все граждане единодушно — присудили Сципиону власть в Испании. Когда все кончилось и утих порыв и пыл, под влиянием которого действовали граждане, то вдруг они затихли. Ими овладела мысль, не поступили ли они слишком опрометчиво и не были ли они увлечены скорее пристрастием к человеку, чем благоразумием. Особенно озабочивали их юные года Сципиона, других страшило самое имя и семейство печальной памяти, которого два представителя уже погибли в Испании, и вновь избранному полководцу предстояло сражаться на могилах отца и деда.
19. Сципион, заметив, что граждане, поступив сначала под влиянием увлечения, стали чем–то озабочены, перед народным собранием сказал речь, в которой обнаружил свой великий и возвышенный дух. Он так рассуждал о своем юном возрасте, о власти, ему вверенной и войне, которую предстояло вести, что он снова возбудил уже было угасший энтузиазм граждан, и они исполнились надежды, более положительной, чем внушенной обыкновенным доверием к человеку или к самому благоприятному положению дел. Сципион заслуживал удивление не только теми высокими качествами, которыми он действительно обладал; но и с самых ранних лет юности обладал он дивным искусством умения показать их. Имея дело с простым народом, он действовал как будто под влиянием то ночных видений, то внушений свыше. Может быть он и сам верил этому, а может быть говорил это для того, чтобы его приказания исполнялись немедленно, как внушенные оракулом. Заранее приучая к этому умы граждан, Сципион, как только надел на себя тогу зрелого возраста, каждый день, прежде начатия как частных, так и общественных занятий, ходил в Капитолий в храм Юпитера и там долго оставался один в немом созерцании. Эту привычку или без умыслу или с расчетом, Сципион сохранил в продолжении всей своей жизни, и она то для некоторых служила как бы подтверждением народной молвы о том, будто он божественного происхождения. О нем рассказывали ту же небылицу, которую человеческое тщеславие придумало относительно Александра Македонского, будто он родился от чудовищной величины змея, будто в спальне его матери не раз видели какой то сверхъестественный образ, который, при появлении людей, тотчас уползал и скрывался. Сам Сципион не старался опровергать этих слухов, но и не отвергая их, и не подтверждая, он умел выразиться так двусмысленно, что усиливал к ним доверие. Много было и других обстоятельств, частью справедливых, частью считавшихся такими, которые поддерживали в народ какое–то особенное удивление к этому молодому человеку. Вследствие этого–то граждане с таким доверием вверили Сципиону столь важную власть и обязанности. К войскам, которые оставались в Испании от прежде там бывших и к тем, которые К. Нерон перевез из Путеол, прибавлено десять тысяч пехоты и тысячу всадников. Помощником Сципиону для ведения войны дан пропретор М. Юний Силан. Сципион отплыл от устья Тибра с флотом из тридцати судов (все они были о пяти рядах весел); он двигался вдоль берегов Этрурского моря, мимо Альпов, по Галльскому заливу, обогнул Пиринейский мыс и высадил войска в Эмпориях, городе Греческом (жители здешние были родом из Фокеи). Оттуда Сципион, приказав судам следовать вдоль берега, двинулся сухим путем к Тарраконе. Здесь председательствовал он на общем съезде депутатов всех союзных племен, (которых они выслали со всей провинции, по первому слуху о его прибытии). Тут Сципион велел суда вытащить на берег, а четыре триремы Массилинских, которые провожали его из почтения к нему, отослал домой. Посольствам союзных племен, которых убеждения были не слишком тверды вследствие частых и недавних потерь понесенных Римлянами, он умел дать такие ответы, внушенные сознанием его высоких доблестей, что, не сказав ничего самонадеянного, он поселил в них и неограниченное доверие и уважение к его величию.
20. Потом Сципион выехал из Тарраконы; он посетил союзные города и зимние квартиры войск. Воинов он похвалил за то, что они, и после двух столь важных поражений, удержали провинцию, и не дали неприятелю воспользоваться плодами победы, защитили от него все области по сю сторону Ибра и остававшихся верными союзников. Марция Сципион имел при себе и обходился с ним так хорошо, что каждому показал, что он не завидует ни чьей славе. Нерона место занял Силан, а вновь прибывшие воины разведены по зимним квартирам. Сципион, осмотрев все и сделав все нужные распоряжения, каких только требовало время, удалился в Тарракону. Слава Сципиона и у неприятелей была не менее велика, как и у граждан и союзников; какое–то предчувствие будущего страшило Карфагенян и страх был тем сильнее, чем был неосновательнее и чем менее могли они дать себе в нем отчета. Войска их разошлись по зимним квартирам в разные стороны: Аздрубал, сын Гисгона, отступил до берегов Океана и расположился около Гадеса. Магон остался в середине Испании, преимущественно в Кастильских горах. Аздрубал, сын Гамилькара, зимовал неподалеку от Ибра около Сагунта.
В конце того лета, в которое взята Капуя, а Сципион отправился в Испанию, Карфагенский флот прибыл к Таренгу, приглашенный туда из Сицилии для того, чтобы с моря отрезать подвозы съестных припасов к крепости, где находился гарнизон Римский. Действительно, флот Карфагенский совершенно заградил всякой доступ к крепости со стороны моря, но долговременное прибывание его здесь произвело в самом Таренте недостаток едва ли не чувствительнее того, который господствовал у неприятелей. Количество хлеба, привозимого в Тарент с союзных берегов и пристаней, защищенных Карфагенским флотом, не было так значительно, чтобы удовлетворить вместе и потребностям экипажей этого флота, состоявших из многочисленного сброда людей разного рода. Римский гарнизон крепости мог довольствоваться по своей малочисленности и прежними запасами; а жителям Тарента и их флоту недостаточно было того, который им подвозили; а потому, отплытие флота Карфагенского от города причинило жителям Тарента едва ли не более радости, чем прежде его прибытие. Впрочем, немного облегчился через это недостаток съестных припасов; с удалением Карфагенского флота подвозы морем должны были прекратиться.
21. В конце лета М. Марцелл прибыл из Сицилии к Риму. Претор К. Кальпурний — созвал для него сенат в храме Беллоны. Тут Марцелл рассказал, что он совершил, в умеренных выражениях жаловался не столько от своего лица, сколько от лица своего войска на то, что ему — Марцеллу не было дозволено, покорив провинцию, вывести оттуда войско и в заключение просил дозволить ему войти в город с почестями триумфа. Сенат не изъявил на эго своего согласия; много было прений о том: с одной стороны хорошо ли будет отказать в почестях триумфа тому самому вождю, от имени которого заочно, вследствие совершенных под его начальством счастливых событий, было объявлено благодарственное молебствие и воздана честь богам бессмертным. А с другой стороны, прилично ли было дать почести триумфа за окончание воины вождю, которому велено сдать войско другому начальнику, чего не бывает в случае окончательного покорения провинции, и притом в отсутствии войска, которое должно быть свидетелем как заслуженного, так и незаслуженного триумфа. В таком затруднении постарались избрать путь средний между двумя крайностями, дозволив Марцеллу войти в город с почестями малого триумфа (овации). С согласия сената, трибуны народные не просили утверждение народного собрания на то, чтобы Марцелл облечен был властью в тот день, когда войдет в Рим с почестями овации. Накануне этого дня Марцелл торжествовал на Албанской горе; оттуда он вступил в Рим с почестями овации; впереди его несли множество добычи взятой на войне. Вслед за изображением покоренного им города Сиракуз, везли катапульты, баллисты и разные военные орудия; за тем несли многие предметы, свидетельствовавшие о благосостоянии Сиракуз, вследствие долговременного мира, и о роскоши царей этого города; тут были искусно сделанные медные и серебрянные сосуды, разного рода домашняя посуда, драгоценные одежды и множество прекрасных произведений скульптуры, которыми Сиракузы была богаты наряду с первыми Греческими городами. Трофеем победы над Карфагенянами были тут восемь слонов. Внимание зрителей останавливалось также на, шедших впереди в золотых венцах, Созисе из Сиракуз и Мерике Испанце. Первый ночью впустил Римлян в Сиракузы, а второй предал им Наз и находившийся в нем гарнизон. Обоим дано в награду право Римского гражданства и по пятисот десятин земли. Созису из Сиракузского поля, или из того, что прежде было частным достоянием царей Сиракузских, или из составлявшего собственность врагов народа Римского. Созису дано еще право — выбрать себе дом в Сиракузах из числа тех, которые достались Римлянам по праву войны. А Мерику и Испанцам, которые с ним вместе перешли к Римлянам, велено дать город и земли из числа тех, которые изменили Римлянам. М. Корнелию поручено — отвести Мерику с Испанцами город с землею, где он — Корнелий — признает за лучшее. Определено: там же дать четыреста десятин земли Беллигену, который склонил Мерика — перейти на сторону Римлян. Уже Марцелл уехал из Сицилии, когда флот Карфагенский высадил там восемь тысяч пехоты и три тысячи Нумидских всадников. Жители окрестностей Мурганции перешли к нему; примеру их последовали Гибла, Мацелла и еще несколько городков менее значительных. Нумиды, под предводительством Мутина, делали набеги по всей Сицилии и жгли поля союзников народа Римского. Притом войско Римское, кипя неудовольствием как за то, что его не допустили последовать за вождем, так и за то, что ему запрещено зимовать по городам, весьма нерадиво исполняло обязанности службы. Возмущение в его рядах готово было вспыхнуть; недоставало только зачинщика. Несмотря на все эти затруднения, претор М. Корнелий и успокоил умы воинов то строгостью, то ласковыми убеждениями, и снова покорил все города, которые было отпали. Мурганцию отдал он Испанцам, которым по сенатскому декрету велено было отвести город и область для поселения.
22. Оба консула имели одну провинцию — Апулию, но как Аннибал и Карфагеняне внушали уже менее опасений, то консулам велено по жребию разделить между собою Апулию и Македонию. Сульпицию досталась Македония и он принял ее от Левина. Фульвий был призван в Рим для производства выборов. Когда они начались, то первая сотня, подававшая голос, — то была сотня молодежи Ветурийской — объявила консулами Т. Манлия Торквата и Т. Отацилия. Манлий находился в то время сам в Риме; граждане спешили во множестве поздравлять его, видя единодушное желание народа иметь его консулом. Окруженный огромною толпою, Манлий подошел к тому месту, где восседал консул. Он просил — выслушать то, что он скажет в немногих словах, а сотне, подавшей голос, приказать приступить к новому выбору. Внимание всех граждан было напряжено в высшей степени, ожидали, что он будет говорить. Манлий стал отказываться от службы по болезни глаз. «Было бы бесстыдно со стороны правителя и военачальника, которому приходится действовать, основываясь на показаниях чужих глаз, требовать, чтобы в его руки вверили жизнь и участь других. А потому, не угодно ли будет консулу призвать сотню Ветурийской молодежи к новой подаче голосов. При назначении консулов не надобно забывать, какая война в Италии и в каких обстоятельствах находится отечество. Еще слух наш едва успокоился от стука оружия и воинских кликов неприятеля, так недавно потрясших было стены самого Рима.» Тогда из сотни Ветурийской раздались многочисленные голоса: «что она мнения своего не переменит и опять назначит тех же консулов.» На это Торкват сказал: «для меня, как для консула, тяжки будут привычки ваши, а для вас несносна будет власть моя. Возвратитесь к подаче голосов и помните при этом, что Карфагеняне неприязненно гостят в Италии и что вождем у них Аннибал.» Тогда сотня и из уважения к Манлию, и под влиянием ропота окружавшей его толпы, исполненной к нему удивления, просила консула вызвать Ветурийскую сотню стариков: «нужно переговорить им со стариками и по совету их назначить консулов.» Старики Ветурийские были призваны, и им дозволено переговорить по секрету с молодежью в отдельном месте. Старики сказали: надобно остановить выбор на трех; двое — К. Фабий и М. Марцелл, уже осыпаны почестями. Буде во всяком случае хотят они избрать кого–нибудь вновь консулом против Карфагенян, то пусть имеют в виду М. Валерия Лэвина, который действовал отлично на сухом пути и на море против царя Филиппа. Таким образом, указав на трех достойнейших, старики ушли, а молодежь приступила к подаче голосов. Консулами назначены заочно — М. Клавдий Марцелл, заслуживший громкую известность усмирением Сицилии, и М. Валерий. И тот и другой находились в отсутствии; все сотни последовали примеру первой. Пусть теперь издеваются над теми, которые восхищаются древностью! Вряд в идеальном государстве, которое ученые легче могут создать своим воображением, чем найти в действительности — встретите и сановников, столь высоко понимающих свои обязанности, и столь чуждых неумеренного властолюбия, а также и простой народ с лучшею нравственностью. В теперешнем веке, когда самая власть родителей над детьми сделалась ничтожною и впала в презрение, трудно поверить, чтобы молодые люди, которые призваны были к выборам, по собственному побуждению захотели спросить совета стариков.
23. Вслед за тем были преторские выборы; в эту должность назначены: П. Манлий Вульсо, Л. Манлий Ацидин, К. Леторий и Л. Цинций Алимент. Едва только успели кончиться выборы, как получено известие, что Т. Отацилий, которого без сомнения, не будь прерван ход выборов, народ назначил бы консулом вместе с Т. Манлием, умер в Сицилии. Игры в честь Аполлона были даны и в прошлом году; когда претор К. Кальпурний доложил сенату о праздновании их и в нынешнем году, то сенат определил — дать обет о совершении их на вечное время. В этом году случилось несколько чудесных явлений. Изображение победы, стоявшее на самом верху храма Согласия, было сбито молниею и упало, но вниз не упало, зацепившись за меньшие изображения победы, бывшие пониже. Из Анагнии и Фрегелл получено известие, что там молния ударила в ворота и стены. Пришел слух, что на Субертанской площади текли в продолжении целого дня потоки крови; что в Ерете шел каменный дождь, а в Реате мула разрешилась родами. В очищение, по поводу этих чудесных явлений, принесены большие жертвы, для народа объявлено молебствие на один день и велено приносить жертвы в течение десяти дней. В этом году умерло несколько служителей общественного богослужения, а на место их назначены новые: на место М. Эмилия Нумида, члена коллегия десяти — М. Эмилий Лепид. На место первосвященника, М. Помпония Матона, К. Ливий. На место авгура Сп. Карвилия Максима — М. Сервилия. На место первосвященника Т. Отацилия Красса, так как он умер в конце года, никого не назначено. К. Клавдий, Диальский Фламин, должен был отказаться от своего сана за то, что не так вынул жертвенные внутренности.
24. В это время М. Валерий Лэвин, сначала посредством тайных переговоров, узнал расположение умов старейшин Этолийских, а потом, с небольшою эскадрою легких судов, прибыл он на съезд Этолийцев, заранее назначенный для этой цели. Туг в речи он упомянул, в доказательство успехов Римлян в Сицилии и в Италии, о взятии Сиракуз и Капуи, и потом присовокупил: «Римлянам завещано от их предков — хорошо обращаться с союзниками, одних они принимают в число граждан и дают им одинаковые с собою права. Других они поддерживают в таком состояния, что те предпочитают быть союзниками, чем гражданами. Этолийцы уже потому будут в большом почете у Римлян, что они первые из народов, живущих по ту сторону моря искали дружбы Римлян. Филипп и Македоняне для Этолийцев опасные соседа. Их силу и замыслы уже прежде сломил он, Лэвин, а теперь сделает он то, что не только они должны будут очистить города, которые они взяли было силою у Этолийцев, но и опасаться за самую Македонию. Что же касается до Акарнян, отпадение которых от союза Этолийцев весьма прискорбно для последних, то он — Лэвин — заставит Акарнян возобновить прежние свои отношения к Этолийцам.» Эти слова и обещания полководца Римского подтвердили своим влиянием Скопас — он в то время был претором Этолийцев — и Доримах, их старейшина, они пользовались доверием своих соотечественников и им смелее было превозносить перед ними силу и величие народа Римского, Более всего действовала на Этолийцев надежда — иметь в своих руках Акарнанию. А потому написаны условия, на которых Этолийцы вступили в союз и дружбу с Римлянами; между прочим там сказано: «что Элейцы, Лакедемоняне, Аттал, Плеврат и Сцердилед (первый был царем Азии, а другие два Фракийцев и Иллиров), буде пожелают, имеют право вступить в этот союз на тех же условиях. Этолийцы должны тотчас же начать военные действия против Филиппа на сухом пути. Римляне должны прислать им на помощь не менее 20 судов о пяти рядах весел. В городах, которые находятся от пределов Этолии до Корциры, земля и строения, стены и поля, должны принадлежать Этолийцам, а вся военная добыча Римлянам, которые должны употребить все старание — Акарнанию возвратить Этолийцам. Буде Этолийцы заключат мир с Филиппом, то непременным его условием должно быть: что мир только в том случае будет иметь силу, если Филипп воздержится от всяких неприязненных действий против Римлян, их союзников и их подданных. А если народ Римский вступит в союз с царем, то он должен непременным его условием сделать: чтобы Филипп не имел права вести воину с Этолийцами и их союзниками.» Таковы были условия с обеих сторон; они написаны, и два года спустя поставлены Этолийцами в Олимпие, а Римлянами в Капитолие, где они как бы должны были получить силу от святыни, с которою вместе находились. Причиною замедления было то, что послы Этолийцев были задержаны в Риме; впрочем, это не было препятствием к начатию военных действий. Этолийцы тотчас начали войну против Филиппа; Лэвин взял у Акарнан Закинф (это небольшой остров близ берегов Этолии, и на нем находится один город, носящий то же имя, что и остров; этим то городом, за исключением крепости, овладел Лэвин), Эниад и Наз и отдал их Этолийцам. Принимая в соображение, что Филипп слишком озабочен войною, угрожающею его пределам для того, чтобы помыслить об Италия, Карфагенянах и союзном с Аннибалом договоре, Лэвнн удалился в Корциру.
25. Филипп проводил зиму в Пелле и тут получил известие об отпадении Этолийцев. Зная, что, с наступлением весны, необходимо будет ему идти с войском в Грецию, Филипп хотел удержать Иллиров и прилежащие к ним города в покое, внушив им опасение за их собственную безопасность; а потому он предпринял совершенно неожиданный поход против Орицинов и Аполлониатов. Последние выступили было на встречу, но Филипп навел на них трепет и ужас и заставил их искать убежища в стенах города. Опустошив ближайшие места Иллирика, Филипп с такого же быстротою направил путь в Пелагонию; по дороге оттуда занял он, город Дарданов, Синтию, через который они всегда производили набеги на Македонию. Сделав все это чрезвычайно поспешно, Филипп постоянно имел в виду войну, угрожавшую ему, Этолийцев в союзе с Римлянами, и потому через Пелагогию, Линк и Боттиею он спустился в Фессалию. Он надеялся возбудить здешних жителей за одно с ними действовать против Этолийцев. Оставив у Фессалийских горных проходов для отражения нападений Этолийцев, он повел войско в Македонию, и оттуда во Фракию против Медов прежде, чем могли задержать его другие важнейшие дела. Народ этот обыкновенно делает набеги на Македонию, как только узнает, что царь занят внешнею войною и владения его остались без войска. Вследствие этого, царь Филипп опустошил поля Фрагандов и начал осаждать Ямфорину, город Медов и оплот земли их. — Скопас, получив известие, что царь Филипп отправился во Фракию и занят там войною, вооружил всю Этолийскую молодежь и приготовился внести войну в Акарнанию. Тут Акарнанцы, несмотря на неравенство сил, на то, что они уже потеряли Эниад и Наз, что Римляне действуют против них же, стали готовиться к войне скорее под влиянием раздражения, чем благоразумия. Жен, детей и стариков свыше 60 лет они отправили в соседний Эпир, а сами все, от пятнадцати до шестидесятилетнего возраста, дали друг другу взаимные клятвы — не возвращаться домой иначе, как победителями; а кто побежденный уйдет с поля битвы, того никто не должен был принимать под кров. Форму клятвы они придумали самую сильную, какая только больше могла подействовать на умы сограждан. Эпиротов Акарнанцы просили: тех из них, которые падут в сражении, похоронят на одном месте и там сделать надпись: «Тут лежат Акарнанцы, которые пали за отечество, защищая его от насилия и притеснении Этолийцев». Воодушевив таким образом друг друга, Акарнанцы стали лагерем против неприятеля на границах земель своих. Послы их, отправленные к Филиппу, представили ему всю опасность их положения и вынудили его оставить начатую им воину несмотря на то, что город Ямфорина ему сдался, что и вообще дела шли весьма хорошо. Рвение Этолийцев к войне не охладело, когда они услыхали о клятвенном союзе Акарнанцев; а, узнав о приближении Царя Филиппа, они совсем удалились в свои пределы. Да и Филипп, хотя шел очень поспешно для того, чтобы не дать Этолийцам подавить Акарнанцев, не пошел дальше Дия; получив там известие, что Этолийцы вышли из Акарнании, Филипп и сам возвратился в Пеллу.
26. С наступлением весны, Лэвин на судах отправился из Корциры, обогнул Левкадский мыс и прибыл в Навпакт. Отсюда он дал знать Скопасу и Этолийцам, чтобы они дожидались его в Антицире, куда он намерен отправиться. Антицира находится в Локриде на левой стороне при входе в Коринфский залив. И сухим путем туда не далеко из Навпакта, а морем еще ближе. На третий день после того город уже был предметом нападения с двух сторон; впрочем, со стороны моря было опаснее: тут действовали Римляне с судов осадными орудиями всякого рода. Таким образом, через несколько дней город должен был сдаться и, на основании союзного договора, отдан Этолийцам, а добыча военная поступила в пользу Римлян. Лэвину вручены письма о том, что он заочно назначен консулом, и что на его место назначен П. Сульпиций. Впрочем, Лэвин позднее прибыл в Рим, чем его ожидали; его задержала долговременная болезнь.
М. Марцелл в Мартовские иды вступил в должность консула, и собрал сенат более во исполнение принятого обыкновения. Но он тут объявил, что в отсутствие товарища не будет ничего предлагать ни об общественных делах, ни о разделе провинций. Известно ему, что Сицилийцы пришли во множестве и наполняют виллы его завистников. Он — Марцелл — так далек от мысли воспрепятствовать им объявить и в Рим вымышленные его Марцелла преступления, что он готов был бы тотчас собрать для них заседание сената, если бы они не притворились, что опасаются, в отсутствие одного консула, говорить дурно о другом. По прибытии товарища, первым его, Марцелла, делом будет — требовать, чтобы сенат прежде всего занялся этим делом, и выслушал жалобы Сицилийцев. М. Корнелий произвел почти набор по Сицилии чтобы побольше выслать против него обвинителей в Рим. Он же Корнелий виновник писем, наводнивших Рим, о том, будто война в Сицилии не кончена; все это он делает с целью помрачить славу Марцелла». Консул, распустив за тем сенат, получил общее одобрение за высказанную им умеренность. По–видимому, должно было последовать общее прекращение всех дел до приезда другого консула. На досуге чернь стала роптать, как и всегда; жалобы её заключались в следующем: «Война тянется невыносимо долго; окрестности города опустошены там, где двигался неприязненно Аннибал. Италия истощена наборами, и почти каждый год ознаменован гибелью войска. Консулы выбраны оба воинственные, через меру деятельные и строгие. Будучи далеки от мысли дать государству отдых среди войны, они способны возжечь ее и в мирное время.»
27. Конец этим разговорам положил пожар, вспыхнувший в ночь накануне праздника Минервы одновременно в разных местах около Форума. В то же время загорелись также семь лавок, в последствии известных под именем пяти и серебряные, ныне называемые Новыми. Вслед за тем загорелись частные строения: в то время около Форума (портиков) базилик еще не было; вспыхнули: общественная тюрьма, рыбный ряд и бывшие царские палаты. Храм Весты с трудом защищен от огня, особенно благодаря усердию тринадцати рабов; они выкуплены на счет государства, и от него выпущены на волю. Пожар продолжался во всю ночь и во весь последующий за нею день. Не было никакого сомнения, что в произведении этого пожара виновна злоба человеческая; так как огонь вспыхнул в одно и то же время в разных местах А потому Консул, по приказанию сената, объявил перед народным собранием: если кто откроет виновников пожара, тот, буде вольный гражданин, получит в награду деньги, а буде раб, то права свободы. Это обещанное награждение побудило раба Кампанцев Калавиев (имя ему было Манн) открыть: «что виновники пожара его владельцы, и кроме того пять молодых людей из тех Кампанцев, чьих родных К. Фульвий казнил смертью; что они хвалятся произвести еще поджоги и сделают их, если не будут схвачены». Они тотчас задержаны и с семействами. Сначала доносчика они выставили клеветником и его показание лживым; говорили: «что он ушел от владельцев, быв за день перед тем наказан розгами; в ожесточении мести, легкомысленно он выставил совершенно случайное явление, как умышленное преступление». Но на очных ставках раб уличал виновных и их стали пытать на форуме. Тогда они все сознались: как владельцы, так и рабы, знавшие об их умысле, казнены смертью. Доносчику дана свобода и 20 тысячи асс.
Когда консул Лэвин ехал мимо Капуи, то его окружили толпы Кампанцев и умоляли со слезами, позволить им идти в Рим к сенату умолять его о пощаде и о милосердии, чтобы они не допустили К. Флакку погубить их совершенно и уничтожить самое имя Кампанцев. Флакк со своей стороны говорил: «как частный человек не питает он никакого недоброжелательства к Кампанцам; но как лицо, облеченное от своего правительства властью, он действовал и будет Действовать против них враждебно, пока они будут оставаться непреклонны в своих чувствах ненависти к народу Римскому. Другого, столь ожесточенного врага, как Кампанцы, на всей обитаемой земле не имеет народ Римский. Потому то он, Флакк, должен запертыми в стенах держать людей, которые, если где–нибудь вырвутся на свободу, то, подобно хищных зверям, рыскают по полям, разрывают на части и поглощают все, что попадется им на встречу живое. Одни бежали к Аннибалу, другие отправились в Рим поджигать его. Консул на полусожженном Форуме увидит следы преступного умысла Кампанцев. Простерли они свои злодейские руки на храм Весты, и на огонь неугасаемый, и на скрытый в святилище, судьбою указанный, залог Римского могущества. Что до него, Флакка, касается, то он считает небезопасным для Рима, дозволить войти в него Кампанским гражданам». Впрочем, Лэвин позволил Кампанцам идти за собою в Рим после того, как они дали клятву Флакку — возвратиться в Капую на пятый день по получении ответа сената на их просьбу. Лэвин вошел в Рим, окруженный толпою Кампанцев, и ему вышли на встречу, находившиеся там, Сицилийцы и Этолы. Таким образом привел он с собою в Рим побежденных, явившихся обвинителями обоих полководцев, прославившихся взятием двух знаменитейших городов. Впрочем, первым делом обоих консулов было — доложить сенату о положении общественных дел и о распределении провинции.
28. Здесь Лэвин изложил: в каком положении находятся Македония, Греция, Этолы, Акарнаны и Локры, и какие были действия его самого на море и на сухом пути: «Филиппа, угрожавшего войною Этолам, он — Лэвин — прогнал назад в Македонию, и так как Филипп удалился в самую глубь своих владении, то можно вывести оттуда один легион и достаточно одного флота для отражения покушений Царя Македонского от Италии». Вот, что Лэвин сказал о себе и о провинции, которою начальствовал; о назначении вновь провинций оба консула сделали общий доклад. Сенат постановил: «одному консулу назначается провинциею Италия и ведение войны с Аннибалом; другому флот, которым начальствовал Т. Отацилий и управление Сицилиею вместе с претором Л. Цинцием». Им назначены две армии, находившиеся в Этрурии и в Галлии; они состояли из четырех легионов. Два легиона, находившиеся в предыдущем году в Риме, назначены к отправлению в Этрурию, а два, которыми начальствовал консул Сульпиций, в Галлию. Начальство в Галлии и над войсками, там находящимися, должно принадлежать тому, кого назначит консул, которому достанется в управление Италия. В Этрурию отправлен К. Кальпурний, бывший претор, которому власть продолжена на год. К. Фульвию назначена провинциею Капуя, и власть также продолжена на год. Предписано уменьшить войска, как свои, так и союзные: из двух легионов велено сформировать один в пять тысяч пехоты и 300 всадников, а воинов, которые давно уже на службе, распустить. Относительно союзного войска также сделано распоряжение — оставить семь тысяч человек пехоты и триста всадников, а воинов, выслуживших срок службы, также распустить. Что касается до прошлогоднего консула, Кн. Фульвия, то он оставлен безо всякой перемены в Апулии, и с тем же войском, какое имел прежде; только власть ему продолжена на год. Товарищу его П. Сульпицию велено распустить все войско, кроме корабельной прислуги. Также велено консулу, как только прибудет в Сицилию, распустить войско, которое находилось под начальством М. Корнелия. Претору Л. Цинцию, назначенному в Сицилию, даны туда воины, бывшие под Каннами; их было почти на два легиона. Такие же силы назначены, по сенатскому определению, в Сардинию претору П. Манлию Вульсону; ему даны те два легиона, которые в предыдущем году находились под начальством Л. Корнелия. Консулам предписано сенатом — при наборе легионов в городе, не брать никого из воинов, которые были в войсках М. Клавдия, М. Валерия, К. Фульвия и назначено, чтобы на этот год было под оружием Римских легионов не более двадцати одного.
29. Когда эти распоряжения Сената были сделаны, то консулы бросили жребии о провинциях. Сицилия и флот достались Марцеллу, а Италия и воина против Аннибала Лэвину. Такой приговор жребия привел Сицилийцев в столь сильное отчаяние, как будто бы они присутствовали при вторичном взятии Сиракуз. А они стояли перед глазами консулов, с трепетом ожидая решения своей участи. Вопли их и плачевные крики и тут обратили внимание всех, и на будущее время доставили много пищи для разговоров. В траурном платье обходили они сенаторов и говорили им: «что не только все они покинут каждый свой родной город, но и вовсе убегут из Сицилии, если только возвратится туда Марцелл, вновь облеченный властью. И прежде он был неумолим для них, безо всякой с их стороны вины: чего же не сделает он теперь, раздраженный тем, что Сиракузцы ходили на него жаловаться в Рим? Пусть лучше огни Этны истребят их остров, или волны моря поглотят его, чем отдать его на поругание врагу». Такие жалобы Сицилийцев принесены были ими сначала в дома знатнейших сенаторов; жалобы эти имели сильный отголосок, вследствие возбужденных ими толков между людьми, на которых действовало частью сострадание к Сицилийцам, а частью зависть к Марцеллу. Таким образом, жалобы Сицилийцев нашли себе доступ в Сенат, который потребовал от консулов, чтобы они доложили о перемене между ними провинций. Марцелл на это сказал: «если бы сенат уже выслушал Сицилийцев, то, по всей вероятности, он был бы другого мнения. Но, дабы никто не сказал, что уста Сицилийцев сковывает страх перед тем, в чьей власти они скоро опять будут; то он — Марцелл — готов со своей стороны, если только это не противно будет его товарищу, поменяться с ним провинциями. Во всяком случае, просит он сенат не упреждать ничего своим решением. Если считается несправедливым давать на выбор одного из консулов провинцию без жребия, то еще несправедливее или — правильнее — обиднее будет, доставшуюся ему по жребию, провинцию присуждать другому». Таким образом, сенат разошелся, высказав свою волю, но не облекши ее в форму декрета. Консулы же сами между собою поменялись провинциями. Судьба влекла Марцелла к Аннибалу: Марцеллу, первому из Римских вождей, принадлежала честь успешных против него действий после беспрерывных поражений; ему же, Марцеллу, суждено было, последним из Римских вождей, пасть на поле битвы в честь Аннибала, тогда как воинское счастие стало уже бесспорно склоняться на сторону Римлян.
30. Консулы обменялись провинциями. Сицилийцы, будучи допущены в Сенат, в своих речах много говорили о Гиероне и его неизменной, в продолжении длинного ряда лет, преданности делу народа Римского, стараясь тем заинтересовать Римлян в пользу Сицилийцев: «если сначала Гиероним, а впоследствии тираны, Епицид и Гиппократ, были ненавистны Сицилийцам за многое, то главное за отпадение от Римлян и переход на сторону Аннибала. По этой причине и Гиероним убит молодыми людьми первых Сицилийских фамилий с согласия почти всего города. Да и семьдесят знатнейших молодых людей составили заговор на убийство Епицида и Гиппократа. Они изменнически оставлены были Марцеллом, который в условленное время не придвинул своего войска к Сиразузам и все, вследствие доноса, умерщвлены тираном. Да и кто же доставил власть Гиппократу и Епициду, как не Марцелл, вследствие жестокого разграбления Леонтинцев? Во все время войны знатнейшие жители Сиракуз не переставали переходить к Марцеллу, обещая сдать ему город, когда он того пожелает. Но он непременно хотел взять его силою; потом, когда увидел, что все его усилия к тому, как с моря, так и с сухого пути, остаются безуспешными, то и тут предпочел он взять Сиракузы с помощью измены кузнеца Созиса и и Испанца Мерика, чем через посредство старейшин Сиракузских, которые неоднократно ему сами его предлагали. Так поступил Марцелл, чтобы иметь более благовидный предлог предать острию меча старейшин союзного Римскому народа, а имущество их предать разграблению. Да если бы даже не Гиероним был виновником перехода Сицилийцев на сторону Аннибала, но народ Сиракузский и сенат, если бы перед Марцеллом затворили ворота Сиракузцы по общественному приговору, а не под влиянием насилия тиранов Епицида и Гиппократа; если бы Сицилийцы вели войну против Римлян с тем же ожесточением, с каким Карфагеняне; то и тут как еще неприязненнее мог поступить Марцелл, кроме как разве разрушив Сиракузы до основания? Он не оставил ничего в Сиракузах кроме голых стен и крыш здании, кроме, ограбленных, с изломанными дверьми, храмов, похитив оттуда изображения самих богов и святыню. У многих отняты самые имущества и они доведены до того, что, лишившись всего что имели, не в состоянии прокормить себя и семейств на голой земле. Умоляют они сенаторов — если они не могут возвратить им все, у них отнятое, то пусть предпишут, по крайней мере, возвратить прежним владельцам то, что о ни найдут и признают из отобранного у них имущества». — Когда Сицилийцы высказали эти свои жалобы, то Лэвин велел им выйти из храма для того, чтобы сенат мог заняться обсуждением их требований. Тогда Марцелл сказал: «нет, пусть они остаются, и я буду отвечать при них, если такова, почтенные сенаторы, участь полководцев ваших, что они должны защищаться от обвинений тех самых людей, которых победили оружием. Два города взято в этом году, и жители Капуи явились обвинителями Фульвия, а жители Сиракуз Марцелла!»
31. Послов Сиракузских снова привели в сенат; тогда консул сказал следующее: «Почтенные сенаторы, не на столько забыл я и величие народа Римского и сознание власти, которою я облечен, чтобы, если бы и была речь о моем мнимом преступлении, допустить Греков явиться моими обвинителями. Дело теперь не в исследовании того, как я поступил; но в рассмотрении того, что заслужили Сиракузцы. Если они ни в чем невиновны, то, если я притеснил Сиракузы — все равно, как бы сделал я это при жизни Гиерона. Но, если Сиракузцы изменили нам, если они против послов наших обнажили мечи и оружие, если они заперли перед нами ворота своего города и призвали Карфагенское войско на свою защиту; то кто может быть в негодовании за то, что они сами сделались жертвою неприязни? Я отклонился будто бы от Сиракузских старейшин, передававших мне город, и предпочел Созиса и Испанца Мерика, которым в этом случае оказал более доверия. Конечно, упрекая этих людей в низости их происхождения, вы между своими согражданами играете не последнюю роль. Но кто же именно из вас обещал мне отворить ворота и принять в город вооруженных моих воинов? Ненавидели вы, проклинали вы тех, кто действовал против нас, и здесь не щадите вы для них бранных слов: а потому далека была от вас самая мысль сделать что–либо подобное. — Но, почтенные сенаторы, самая скромность происхождения тех людей, которым Сиракузанцы сейчас ставили ее в вину, служит лучшим доказательством, что я не отвращался ни от кого, кто только предлагал свои услуги на пользу тому делу, которому я служу. Прежде нежели приступил я к осаде Сиракуз, я испытал все средства к замирению: и послов посылал, и сам ходил на совещание; по после того, как Сиракузцы, не постыдились оскорбить послов, а мне самому, вышедшему к воротам города на свидание со старейшинами, они не дали никакого ответа; тогда я взял наконец, после страшных усилий, употребленных и с моря и с сухого пути, Сиракузы силою оружия. На последствия этого Сиракузцам уместнее было бы приносить жалобу перед побежденным Аннибалом и Карфагенянами, чем перед сенатом народа — победителя. Если мне отказываться от того, что я обобрал Сиракузы, то против меня будет свидетельствовать Рим, украшенный их добычею. Если я, будучи победителем, у одних отнял, а других награждал, то я знаю, что действовал по праву войны, и по моему понятию о заслуге каждого. Утвердить мои распоряжения, почтенные сенаторы, требует гораздо более общественная польза, чем мой собственный интерес. Я исполнил свой долг, но для государства отменить мои действия, значит на будущее время сделать других в исполнении их обязанностей ленивее. Теперь, почтенные сенаторы, так как выслушали вы вместе и мою речь и Сиракузцев, я выйду из храма в одно время с ними для того, чтобы вы не стеснялись моим присутствием в ваших обо мне суждениях». Таким образом Сиракузцы были отпущены, а Марцелл отправился в Капитолий производить набор.
32. Другой консул доложил Сенату о требованиях Сицилийцев. Долго происходили прения по поводу разных мнений. Большая часть сенаторов и, во главе их, Т. Манлий Торкват высказывали такое мнение: и воина была ведена против тиранов — врагов как Сиракузцев, так и народа Римского; город не взят силою, но возвращен в подданство и теперь, когда он снова во власти Римлян, надлежит упрочить для него пользование правами свободы и древними законами, а не утеснять неприязненными мерами город, и без того страдавший от утеснения тиранов. Прекраснейший и знаменитейший город должен был служить наградою победителю в борьбе между тиранами и вождем Римским, и теперь город, служивший издревле для Римлян и запасным магазином хлеба, и денежною сокровищницею в случае нужды, погиб. Щедростью его и богатыми приношениями пользовалось государство Римское даже в эту войну, не говоря уже о многих прежних случаях. Если бы Гиерон, вернейшая опора Римского могущества, восстал из своей подземной обители, то с каким лицом дерзнули бы мы ему показать как Сиракузы, так и Рим? Родной свой город увидал бы он полуразрушенным и ограбленным, а при самом входе в Рим у самих даже ворот его, заметил бы он добычу, взятую из его отечества.» Такие–то речи и, кроме того, многие другие в том же смысле высказаны были в сенате с целью возбудить сострадание к Сицилийцам и недоброжелательство к консулу. Впрочем, сенат из уважения к Марцеллу, смягчил выражения декрета, который и состоялся в таком виде: «Все действия Марцелла во время войны, и после победы, сенат утверждает; впрочем, сенат озаботится и препоручит консулу Лэвину сделать в облегчение Сиракузцев все, что будет возможно без ущерба для интересов Римского Государства, и заняться на будущее время устройством Сиракуз». Два сенатора посланы в Капитолий к консулу Марцеллу — пригласить его опять в здание сената. Послы Сиракузцев также туда допущены и, в их присутствии, прочитан сенатский декрет. Потом сенаторы, ласково поговорив с послами, приказали им идти; тогда они бросились на колена перед Марцеллом и умоляли его: «простить им слова, вырвавшиеся у них от сознания их горестного положения, и от желания помочь ему, а принять город Сиракузы под свое особенное покровительство». Марцелл ласково поговорил с послами и отпустил их домой.
33. Потом Кампанцы допущены в Сенат; в речи своей они более старались возбудить жалость сенаторов, так как дело их было хуже, чем Сиракузцев. Не могли они отрицать, что наказаны за дело, не было тут тиранов, на которых сложить вину; но Кампанцы полагали, что теперь, когда столько их знатнейших граждан уже погибло отчасти ядом, отчасти позорною казнью, они довольно наказаны за свою вину: «не много уже между ними осталось именитых граждан, которых или их собственная совесть не побудила наложить на себя руки, или пощадил гнев раздраженного победителя. Они то умоляют о свободе для себя и своих семейств и о некоторой части бывшей их собственности. Разве они не граждане Римские, и разве они издавна не привязаны уже к Риму многочисленными родственными связями»? Послы Кампанцев были выведены из храма. Несколько времени сенаторы были в раздумье: не вызвать ли из Капуи К. Фульвия (консул Клавдии умер вслед за взятием Капуи) для того, чтобы решить дело в присутствии того полководца, которым оно ведено по тому примеру, как дело Сицилийцев решалось в присутствии Марцелла. Но так как оказалось, что в сенате находились легаты Флакка: М. Атилий и К. Фульвий, брат Флакка; да сверх того К. Минуций и Л. Ветурий Филон, а также и легаты Клавдия, которые присутствовали при всех событиях Кампанской войны; то сенат решил — заняться безотлагательно делом Кампанцев, не вызывая Фульвия. Будучи спрошен о мнении, М. Атилий Регул, которого голос в этом деле изо всех, находившихся под Капуею, имел наиболее силы, сказал: «Припоминаю я, что, когда по взятии Капуи, я был на военном совете, то возбужден был вопрос: кто из Кампанцев оказал услуги нашему отечеству. Оказалось, что только две женщины: Вестия Оппия Ателланка, жившая в Капуе, и Фавкула Клувдия; обе они добывали хлеб, продавая себя каждому. Первая приносила богам ежедневные мольбы и жертвы о том, чтобы они спасли дело Римлян и даровали им победу. Другая тайно доставляла пищу пленным нашим, терпевшим голод. Что же касается до прочих Кампанцев, то они также к нам расположены, как и Карфагеняне. Казнены К. Фульвием не самые виновные, но те, которые обратили на себя внимание своим общественным положением. Мне кажется, что сенату, без согласия народного собрания, нельзя решить участь тех Кампанцев, которые попали в число граждан Римских. Предки наши точно также поступили в деле Сатрикан, когда те изменили; тогда народный трибун, М. Антистий, сначала сделал предложение народному собранию чтобы оно дало право сенату произнести приговор об участи Сатрикан; а потому я того мнения, что надобно отнестись к трибунам народным, и пусть один из них или несколько, сделают предложение народному собранию — предоставить нам решение участи Кампанцев». А потому, вследствие предложения Сената, народный трибун, Л. Атилий, обратился к народному собранию со следующим вопросом: «все Кампанцы, Ателланы, Калатины, Сабатины, которые отдались проконсулу Фульвию на полное распоряжение народа Римского, вместе с собою отдали свои поля, город, вещи, как посвященные, так и назначенные к употреблению людям, домашнюю утварь, одним словом все, что они ни отдали — со всем с этим как прикажете поступить, спрашиваю вас, Квириты». Народное собрание так определило: «оно утверждает то решение сенаторов, которое сделают они под присягою большинством голосов наличных членов».
34. Вследствие этого определения народного собрания состоялся следующий декрет сената: «Оппие и Клувие возвратить имущества и свободу; буде они хотят просить у сената еще какого–нибудь награждения, то могут приехать в Рим·. Что же касается до Кампанцев, то почти о каждой фамилии состоялись отдельные декреты, которые все здесь перечислять не стоит. Одних имущества назначены в продажу с публичного торга, а сами, жены их и дети, кроме дочерей, вышедших замуж прежде, чем Капуя попала во власть Римлян — назначены в продажу в рабство. Некоторых велено заключить в оковы с тем, чтобы в последствии решить их участь». Что касается до остальных Кампанцев, то сенаторы приняли в соображение даже самую оценку их собственности: «определено возвратить прежним владельцам скот, кроме лошадей, и рабов, кроме совершеннолетних мужеского пола, а также отдать всю движимость и все, что не прикреплено к почве». Все остальные Кампанцы, Ателланы, Каталины, Сабатины, кроме тех, которые или сами, или родители их были у неприятелей, должны быть свободными, но с тем, что ни одни из них не может быть ни гражданином Римским, ни союзником Латинского имени. Назначен срок, дальше которого ни один из тех, которые были в Капуе, пока ворота были заперты для Римлян, не должен оставаться ни в городе, ни в области Кампанской. Им отводится место для жительства по ту сторону Тибра, но такое, чтобы к самому Тибру не подходило. Относительно тех, которые во время войны не находились ни в Капуе, и ни в одном из городов Кампанских, отпавших от· Римлян, то они должны жить по ту сторону реки Лириса к Риму; а те, которые перешли на сторону Римлян прежде, чем Аннибал пришел в Капую, должны быть выведены за реку Вултурн, и никто из них не должен иметь ни полей, ни строений ближе 15 миль от морского берега. Выведенные за Тибр, Кампанцы ни сами, ни их потомки, не должны ни жить, ни приобретать полей иначе, как в области Веиентской, Сутринской и Непезинской, и притом в количестве не более 50 десятин каждый. Определено: имущества всех тех лиц, которые были сенаторами, или занимали какие–либо должности в Капуе, Ателле и Калации, продать с публичного торга; самих же людей, назначенных к продаже в рабство, отослать в Рим и продать там. Что же касается до изображений и медных статуй, которые были отняты у неприятелей и до разбора, что из этих вещей имеет светское и что священное употребление, то разбор этот предоставить коллегии жрецов». За тем послы Кампанцев были отпущены; едва ли не в большем горе, вследствие состоявшихся Сенатских декретов, были они теперь, чем как пришли. Тут они стали винить уже не жестокость Фульвия, но пеняли на свою горькую участь и на несправедливость богов.
35. Сицилийцы и Кампанцы отпущены домой и произведен набор. Потом, по окончании набора, начали толковать о необходимости пополнить число гребцов. Так как для этой службы не было достаточно людей, и не было в то время в общественной казне денег, как для снаряжения гребцов, так и для уплаты им жалованья, то консулы объявили, чтобы, по примеру прежних лет, частные люди, соразмерно оценки своих имуществ, выставили гребцов каждый своего сословия, с жалованьем и пищею на тридцать лет. Вследствие этого эдикта сделался такой ропот и обнаружилось такое неудовольствие граждан, что к явному бунту скорее недоставало вождя, чем предлога». Они говорили, что консулы Римские, после Сицилийцев и Кампанцев, бросились на простой народ Римский с целью его обессилить и уничтожить. В продолжении стольких лет, граждане истощены поборами до того, что у них не осталось, ничего кроме обнаженной и опустошенной почвы земли. Неприятель строения предал огню; рабы, обрабатывавшие поля, взяты от них по распоряжению правительства; отчасти они выкуплены для военной службы за ничтожную плату, отчасти взяты в матросы. Буде у кого и было серебро и медь, то все это вышло на жалованье матросам и на ежегодные поборы. Но дать то, чего у них самих нет, не может заставить их никакая сила и никакая власть. Пусть же продают их имения, и потом неистовствуют против их самих, так как у них останется одна только жизнь. Тогда не будет у них даже на что выкупить самих себя». Это твердили граждане не только промежду собою, но кричали во всеуслышание, собравшись огромною толпою на форуме перед глазами самих консулов; тщетны были усилия этих последних успокоить граждан частью утешениями, частью строгими внушениями. Потом они объявили народу, что дают ему три дня на размышление, а сами это время употребили на исследование этого дела, и на приискание средств помочь своему затруднительному положению. На другой день консулы собрали сенатские обсуждения дела о пополнении числа матросов. Здесь они представили, что жалобы народа совершенно основательны, и навели речь на то: «частным людям тягость эту, справедлива ли она или несправедлива, принять на себя нужно. Откуда же, если в общественной казне нет денег, возьмем матросов? А без флота, как мы будем защищать Сицилию, или Филиппа держать в отдалении от Италии и обезопасим её берега»?
36. При таком затруднительном положении дел, сенаторы не знали, что придумать; какое–то затмение овладело их умами. Тогда консул Лэвин сказал следующее: «на сколько выше почестью правительственные лица сената, а сенат простого народа, на столько должны они быть везде впереди и там, где дело идет об общественных тягостях. Если хочешь, чтобы подвластный твои безропотно принял возлагаемую тобою на него тягость, то прежде попробуй ее на себе и своих, в таком случае тебе будут беспрекословно повиноваться. И денежный налог не покажется тяжел гражданам, если они увидят, что первые лица в государстве берут на себя часть его, даже превышающую их силы. И так хотим мы, чтобы народ Римский на свои счет снарядил флот, И чтобы частные люди беспрекословно дали матросов? Прикажем же нам самим первым в этом участвовать. Завтрашни день мы все, сколько нас есть в сенате, снесем все золото, серебро и медь, сколько всего этого есть у нас в деле. Оставим только по кольцу себе, жене и детям, сыну — золотой шарик, а у кого есть жена и дочери, то для них по унции золота. Что касается до серебра, то те, которые занимали курульные кресла, пусть сохранят серебряную сбрую и столько серебра, сколько нужно, чтобы иметь для богослужебных обрядов серебряную солонку и чашу. Прочие сенаторы пусть оставят себе только по фунту серебра, и каждый отец семейства пусть оставит себе меди на пять тысяч асс. Остальное все золото, серебро и медь тотчас отнесем сами, не составляя об этом никакого декрета, к казначеям. Пусть наше добровольное приношение и взаимное соревнование в желании помочь общему делу — возбудит усердие сначала лиц всаднического сословия, а там сообщится всему народу. Вот одно средство, которое представляется нам консулам после долговременного обсуждения; приступим же к нему при помощи и благословении богов. Если отечество будет невредимо, то и мы будем спокойны относительно пользования нашим частным достоянием. Изменяя же общественному делу, вотще будем заботиться о своих личных интересах. Речь консула заслужила такое горячее одобрение сенаторов, что они все, от лица сената, благодарили консулов; затем сенат распущен. Каждый поспешил принести все, находившееся у него, золото, серебро и медь в казну общественную, и таково было общее усердие и желание попасть первым в списки, что казначеи не успевали принимать, а писаря записывать приношения. Такому единодушному примеру сената последовало всадническое сословие, а за ним и простой народ. Таким образом, без сенатского указа, без понудительных мер со стороны правительства, государство получило в избытке и гребцов и денег им на жалованье. Когда все военные приготовления были окончены, то консулы отправились каждый в свою провинцию.
37. С тех пор, как начались войны между Римлянами и Карфагенянами, еще ни разу не было подобных переходов от военного счастия к несчастно, как в то время, и обе стороны колебались между страхом и надеждою. Что касается до провинций Римских, то, с одной стороны, уроны в Испании, с другой блестящие успехи в Сицилии, подали повод и печалиться и радоваться. Что касается до состояния дел в Италии, то на сколько потеря Тарента огорчила и опечалила Римлян, на столько обрадовало их то обстоятельство, что сверх чаяния уцелела крепость и гарнизон в ней. Внезапный ужас и страх, поразивший Римлян вследствие того, что неприятель осадил было Рим, сменились радостным чувством, вследствие, случившегося вслед за тем, взятия Капуи. Дела по ту сторону моря также представляли переходы от счастия к несчастью. Филипп сделался врагом Римлян во время, для них тяжкое; за то нашли они новых союзников в Этолах и в Аттале, царе Азийском; этим счастие как бы предвещало Римлянам господство на Востоке. Что касается до Карфагенян, то для них потеря Капуи вознаградилась взятием Тарента. Хвалились они тем, что беспрепятственно достигли стен Рима, но тем досаднее им было, что это их предприятие осталось безо всякой пользы. Им стыдно было испытать такое пренебрежение Римлян, что, между тем как они с одной стороны стояли под самыми стенами города, с другой войско Римское выступало в поход в Испанию. Да и что касается Испании, чем ближе для Карфагенян была надежда на окончательное её покорение, вследствие гибели двух Римских армий и вождей, то тем сильнее было негодование Карфагенян вследствие того, что усилия Л. Марция с горстью воинов, набранных на скорую руку, сделали их победу совершенно бесплодною. Такт образом судьба уравновешивала успехи и уроны обеих сторон; и надежды, и опасения обеих сторон были одинаковы, как будто война только что начиналась.
38. Аннибала более всего тревожило то, что падение Капуи, которую Римляне атаковали с большим упорством, чем с каким он, Аннибал, ее защищал, оттолкнуло от него многие народы Италии. Удержать их в повиновении было трудно, и оставалось — или раздробить свое войско на небольшие отряды, что в то время было бы в высшей степени вредно, или вывести гарнизоны; а в таком случае союзники предоставлены были бы вполне внушениям собственных надежд и страха. Ум Аннибала, расположенный к жестокости и алчности, указал ему средство, — а именно ограбить то, что защитить он не был в состоянии, и оставить неприятелю одни следы опустошения. Такой образ действий, гнусный сам по себе, имел для Карфагенян гибельные последствия: не только те становились их врагами, которые терпели от них безвинно, но и все те, которые слышали об этом; это служило гораздо больше для одних уроком, чем для других бедствием. Да и консул Римский не упускал из виду делать покушения на те города, овладеть которыми представлялась надежда. В Салапии именитейшими гражданами были Дазий и Блаттий. Дазий был другом Аннибала. Блаттий же, сколько возможно было не возбуждая подозрений, благоприятствовал Римлянам, и, через тайных гонцов, подал надежду Марцеллу сдать ему город изменою; но сделать это, без содействия Дазия, было невозможно. Долго медлил Блаттий; наконец, вынужденный крайностью, скорее не видя другого средства, чем надеясь на успех, он решается переговорить об этом с Дазием; но тот, нерасположенный и так к его плану, да и притом, завидуя сопернику власти, рассказал все Аннибалу. Тот позвал обоих на суд; между тем как он о чем–то толковал у трибунала, собираясь тотчас заняться делом Блаттия, который вместе с обвинителем стоял перед трибуналом, от которого прочие граждане были нарочно отодвинуты, Блатий стал снова склонять Дазия к измене. Тот, пораженный такою наглостью, как бы очевидною, вскричал: «уже в глазах самого Аннибала толкуют об измене»! Аннибалу и тем, которые с ним находились, дело показалось тем не вероятнее, что оно было неслыханной дерзости: «вероятно слова Дазия внушены завистью и ненавистью, и он выдумал на Блаттия преступление тем свободнее, что свидетелей его быть не могло». Таково было решение Аннибала, и с ним они отпущены. Впрочем, Блаттий не оставил своего дерзкого предприятия и, твердя всё одно и тоже Дазию, представлял ему все выгоды, которые последуют от этого для них и отечества, и склонил таки его предать Салапию и, находившийся в ней, Карфагенский гарнизон (в числе 500 Нумидов) — Марцеллу. Впрочем, не обошлось тут без кровопролитного побоища; в Салапии находились храбрейшие всадники изо всего Карфагенского войска; а потому, хотя событие было совершенно неожиданное, и на конях в городе действовать было невозможно; однако Нумиды, схватив второпях оружие, попробовали сделать вылазку; но они не могли пробиться сквозь ряды неприятелей, и пали все до последнего. Не более пятидесяти из них попали живые в руки неприятелей. Гибель этих всадников была для Аннибала чувствительнее, чем потеря Салапии. С того времени Карфагеняне утратили свое превосходство конницею, которым так долго пользовались.
39. В это время в Тарентинской крепости был совершенный недостаток съестных припасов. С трудом переносил такую крайность гарнизон Римский, там находившийся под начальством М. Ливия; всю надежду возлагал он на подвозы из Сицилии. Для того, чтобы они безопасно могли идти вдоль берегов Италии, в Регие стоял флот из 20 судов. Этим флотом и подвозами заведовал Д. Квинкций, человек происхождения темного, но заслуживший своими подвигами на войне славу храброго воина. Сперва под его начальством было только пять судов о трех рядах весел и первое место тут занимали два судна, данные ему Марцеллом. Видя полезную деятельность Квинкция, ему прибавили в последствии три судна о пяти рядах весел. Наконец, Квинкций, истребовав вспоможение судами, которое, по смыслу союзного договора, должны были давать жители Регия, Велия и Песта, составил флот из 20 судов, как о том сказано выше. Флот этот вышел из Регия; на встречу ему выступил из Тарентской гавани Демократ с таким же числом Тарентских судов; он остановился в 15 милях от города, у Сакрапорта. Римляне, не подозревая близости неприятеля, шли подо всеми парусами. В соседстве Кротона и Сибариса они пополнили число матросов; вообще, они имели флот прекрасно вооруженный, и всем достаточно снабженный по размеру судов. Тут, почти в одно и тоже время, и неприятель показался в виду и ветер совершенно затих. Оказалось довольно свободного времени для того, чтобы убрать спасти, и приготовить и воинов, и матросов, к предстоящему сражению. Редко и большие флоты встречались при таком воодушевлении с обеих сторон, как эти небольшие эскадры; силы их не соответствовали важности предмета, за который они сражались. Тарентинцы, освободив наконец свой город от столетнего почти господства Римлян, домогались отнять у них и крепость; чего они и надеялись достигнуть, отняв у неприятеля господство на море, и отрезав таким образом подвозы съестных припасов. Римляне же, стараясь удержать за собою Тарентинскую крепость, хотели показать, что, если они потеряли Тарент, то неприятель обязан этим не силе и доблести, а измене и коварному обману. По данному с обеих сторон сигналу, суда сразились своими медными носами; ни одно не старалось уклониться от своего противника, а напротив, бросив на него железную лапу, старалось не отпускать от себя. Таким образом, завязался вблизи упорный бой; сражались не только стрелами и дротиками, но и мечами в рукопашной схватке. Передние части сцепившихся судов были вместе, а задние уступали движению, которое им придавали весла неприятельского судна. Таким образом, все корабли стеснилось в таком небольшом кругу, что ни одна стрела не пропадала даром. Воины теснили друг друга правильным строем, как бы в открытом поле, и свободно переходили с одного судна на другое. Но особенно замечательна была схватка двух судов, которые первые сцепились друг с другом. На Римском судне находился сам Квинкций, а на Таренинском Никон, но прозванию Перкон; он был, можно сказать, личный враг Римлян, принадлежа к той партии, которая предала Тарент Аннибалу. Он поразил копьем неосторожного Квинкция, который в первых рядах вместе и сражался и увещевал своих; смертельно пораженный, он пал с оружием в руках на переднюю часть судна. Тогда Тарентинец победитель, не теряя времени, перешел на судно Римское, где все были поражены страхом, вследствие смерти вождя. Тарентинцы не замедлили оттеснить Римлян и, овладев переднею частью судна, заставили их в беспорядке столпиться на задней. Вдруг и с той стороны явилась Тарентинская трирема. Римское судно, обойденное с двух сторон, было таким образом взято; прочие суда Римлян, видя судно своего начальника во власти неприятелей, были поражены ужасом и искали спасения бегством в разные стороны: одни были потоплены неприятелем в открытом море. Другие спешили на веслах пристать к берегу, но тут попали в руки Туринцев и Метапонтин. Из транспортных судов, наполненных провиантом и следовавших за флотом, весьма немногие достались неприятелю, а другие, искусно лавируя, ушли в открытое море. В Таренте дела шли совсем иначе: до четырех тысяч Тарентинцев вышли в поле запастись хлебом, и там разошлись в разные стороны. Ливий, начальник крепости и Римского гарнизона, со вниманием следил за всяким случаем, где представлялась возможность действовать с успехом. Он выслал из крепости К. Персия, человека весьма деятельного, с двумя тысячами воинов. Он напал на неприятелей в беспорядке рассеявшихся по полям: избил весьма многих, остальных преследовал до полуотворенных ворот города, так что при этом нападении можно было овладеть самым городом. Таким образом, под Тарентом события военные уравновесились счастием. Римляне были победителями на море, а Тарентинцы на суше. Надежда на подвоз съестных припасов, которые, можно сказать, были уже в глазах, оказалась тщетною и для той и для другой стороны.
40. Уже прошла большая часть года, когда консул Лэвин прибыл в Сицилию, где его с нетерпением дожидали, как старые, так и новые союзники. Главною заботою его было восстановить прочный порядок в Сиракузах, так недавно умиренных. Потом повел он легионы к Агригенту, где еще продолжались военные действия и находился сильный гарнизон Карфагенский. Счастие само благоприятствовало Римскому вождю. Главным вождем Карфагенян был Ганнон, но вся сила их войска заключалась в Нумидах и, вожде их, Мутине. Носясь по всей Сицилии, он загонял добычу с полей союзников Римского народа. И сила и искусство оказывались безуспешны как для того, чтобы отрезать ему возвращение в Агригент, так и для того, чтобы воспрепятствовать ему пробиться везде, где бы он ни пожелал. Слава Мутила, служившая в ущерб славе главного вождя Карфагенян, не замедлила возбудить в нем зависть до того, что самые военные успехи перестали его радовать, так как их виновником был Мутин. Наконец Ганнон отнял у Мутина власть префекта и отдал ее своему сыну; он надеялся, что вместе с властью отнимет он у Мутина и влияние на Нумидов. Но случилось противное тому, чего ожидал Ганнон: зависть, им обнаруженная, только служила к большей славе Мутина. Да и тот не мог простить Ганнону сделанное им оскорбление; тотчас секретно послал он к Лэвину послов, предлагая ему сдать Агригент. Они скрепили союз взаимными клятвами и условились, как действовать. Нумиды заняли ворота, обращенные к морю, и прогнав или избив бывших там стражей, впустили отряд Римлян, нарочно для этого присланный. С большим шумом уже строй подвигался к середине города и к общественной площади, когда Ганнон, полагая, что это бунтуют Нумиды — что случалось не раз и прежде, выступил вперед подавить восстание. Но издали заметил он множество воинов, превышавшее числом Нумидов, и знакомый ему воинский крик Римлян долетел до его слуха. Не дошед до неприятеля на полет стрелы, Ганнон бежал: ему удалось уйти в задние ворота с Епицидом и немногими провожатыми, и они достигли морского берега. По счастливому для них случаю, нашли тут они небольшое судно, на котором и переехали в Африку, оставив во власти Римлян Сицилию, о господстве над которою, в продолжении столь длинного ряда годов, шла ожесточенная борьба. Прочие Карфагеняне и Сицилийцы и не думали о сопротивлении; они бросились было бежать, но как все выходы были заняты, то они и избиты почти все у ворот. Овладев таким образом Агригентом, Лэвин главных виновников его отпадения наказал розгами и отсечением головы; остальных жителей и добычу продал с молотка и все вырученные деньги отослал в Рим. Когда по Сицилии пронесся слух о несчастной судьбе постигшей Агригент, то все в Сицилии склонялось на сторону Римлян. В самое непродолжительное время преданы Римлянам 20 городов; шесть взято силою; до сорока добровольно сдались им. Старейшинам этих городов консул Лэвин распределил награды и наказания каждому, смотря по его заслуге, и наконец принудил Сицилийцев положить оружие и обратиться к земледелию. Он хотел, чтобы этот остров производил хлеб в избытке не только для его жителей, но и для Рима и Италии, и чтобы на случай голода он мог, как и прежде бывало, служить для них житницею. Из Агатирны консул перевез с собою в Италию нестройную толпу людей беспокойных. Тут было до 4 тысяч человек, сброд людей разных племен, обремененных долгами и преступлениями разного рода, бросивших вследствие этого отечество. И прежде в своих городах они жили разбоем и грабежом; то же занятие было у них и в Агатирне, куда их собрала судьба, и одна и та же для них всех участь. Лэвин находил, что весьма опасно было бы оставить этих людей, которые постоянно будут стараться производить смуты — в Сицилии, едва только умиренной. А в Регие они, привыкнув жить грабежами, могли быть употреблены с пользою для опустошения Бруттийских полей. Таким образом, участь Сицилии в этом году была решена, и военные действия там кончились.
41. В Испании П. Сципион с наступлением весны спустил суда в море, а в Тарракон эдиктом своим вытребовал вспомогательные войска союзников. Флоту и транспортным судам он велел идти оттуда к устью Ибра. Туда же приказал он собраться легионам с зимних квартир, а сам с пятью тысячами союзников отправился из Тарракона к войску. По прибытии туда, он заблагорассудил сказать речь воинам, преимущественно заслуженным, пережившим столько поражений. Созвав их на собрание, он стал говорить следующее: «Вероятно до меня никто из вновь назначенных вождей не благодарил воинов прежде, чем видел их службу на деле и притом не благодарил так заслуженно. Но судьба заставила меня питать к вам чувство благодарности прежде, чем я увидал провинцию или лагерь: во первых за то, что вы всегда питали любовь и уважение к моим родным и при жизни их и по смерти; а потом за то, что вы доблестью вашею спасли для народа Римского и меня, как преемника прежних вождей, обладание провинциею, которую, вследствие понесенных нами несчастий нашего оружия, можно было считать уже, невозвратно для нас, потерянною. Теперь, по милости богов бессмертных, мы хлопочем уже о том, как бы окончательно вытеснить из неё Карфагенян. Теперь должны мы уже не отражать только нападения неприятеля, стоя на берегах Ибра, но перейти его и начать войну наступательную. Я опасаюсь, как бы кому–нибудь из вас план этот не показался слишком смелым, как по свежести воспоминания о понесенных нами потерях, так и по молодости лет моих. Едва ли кто сохранил такое свежее воспоминание о несчастии нашего оружия в Испании, как я: в течение тридцати дней я потерял и отца, и деда, и семейство наше понесло утрату двойную. Но если горько мне остаться единственным обломком моего рода, и если одиночество мое сокрушает во мне дух; то требования общественной пользы и собственная доблесть не дозволяют отчаиваться в судьбе отечества. Самого судьбою назначено нам оставаться победителями после больших и чувствительных поражении. Не стану говорить о старине: о Порсене, Галлах и Самнитах; а начну я с Пунических воин: сколько флотов, сколько вождей наших погибло в первую Пуническую воину? Напомнить ли о событиях нынешней войны? Она ознаменована уронами; при некоторых я был, при других — нет, но едва ли кто–нибудь так их чувствовал на душе, как я. Требия, Тразимен, Канны — не суть ли памятники армий Римских, истребленных и с вождями? Присоедините к этому отпадение большой части Италии, Сицилии, Сардинии. Припомните ужас и трепет, когда Карфагенский лагерь раскинут был между Анио и стенами Рима, когда Аннибал победитель показался почти перед самыми его воротами. И при таком страшном потрясении устояла безвредно и непоколебимо доблесть народа Римского; она все поддержала и спасла. Воины, вы первые, под предводительством отца моего и его счастием, противостали Аздрубалу, когда он, после поражения Каннского, двинулся к Альпам и Италии (соединись только он с братом, и самое имя народа Римского уже не существовало бы). Тут удачные действия стали уравновешивать понесенные потери; а теперь, по милости богов бессмертных, со дня на день дела наши в Сицилии и Италии начинают принимать более и более благоприятный оборот. В Сицилии взяты Сиракузы и Агригент; остров весь очищен от неприятелей и вся провинция вошла в повиновение народу Римскому. В Италии Арпы возвращены, а Капуя взята. Путь, по которому поспешно удалялся Аннибал от Рима, усеян доказательствами его страха; он забился в отдаленный угол Бруттия и об одном молит богов бессмертных, как бы подобру–поздорову убраться домой из земли неприятельской. А потому, воины, неприлично будет вам, которые, когда одно несчастье за другим поражало нас, когда сами боги по–видимому стояли за Аннибала — и тут под начальством родных моих (честное имя связывает их обоих во едино) поддержали весьма колебавшийся успех Римского оружия — теперь, когда все идет хорошо и все радует, сомневаться в своих силах. О если бы возможно было — чтобы последние события здесь не причинили нашего общего несчастья! Теперь боги бессмертные, хранители державы Римской, внушившие всем сотням мысль вручить мне власть, предсказывают нам через своих гадателей и провозвестников и в ночных видениях все самое радостное и благоприятное. Собственный дух мой, для меня самого наилучший пророк, говорит мне, что Испания будет наша, что скоро самое имя Карфагенян исчезнет отсюда, что в постыдном бегстве своем наполнят они и море и сушу. Рассудок подтверждает то, что предвидит дух. Союзники Карфагенян, которым власть их сделалась в тягость, умоляют нас через послов о защите. Три вождя их несогласны в мнениях и они, почти предоставив каждый один другого собственным силам, разделили войско на три части, которые расположены одна от другой в весьма дальнем расстоянии. Таким, образом Карфагенян ожидает та же участь, которая недавно постигла нас. Союзники им изменяют теперь, как нам тогда Цельтиберы, и силы свои они разделили, а такое же обстоятельство было причиною гибели отца моего и деда. Несогласие вождей не допустит их действовать за одно, а порознь они не в состоянии будут нам противиться. Только вы, воины, благосклонно смотрите на меня, потомка Сципионов, ваших вождей, на отрасль, которую вновь пустило срубленное дерево. Прошу вас, заслуженные воины, переведите нового вождя и новое войско через Ибр, укажите нам путь в земли, которые не раз были свидетелями совершенных вами подвигов. Постараюсь я, чтобы вы, как теперь в чертах лица моего и в наружности, находите подобие отца моего и деда, не замедлили встретить во мне те же способности ума, ту же верность и доблесть, каковые привыкли вы уважать в прежних ваших вождях, одним словом, что бы во мне ожили для каждого из вас прежние Сципионы.
42. Эта речь воодушевила умы воинов; тогда Сципион, оставив, для прикрытия этой страны, М. Силана с тремя тысячами пеших и тремястами конных воинов, со всеми прочими силами (у него было двадцать пять тысяч человек пехоты и пять тысяч всадников) перешел Ибр. Тут некоторые советовали Сципиону напасть на ближайшую из Карфагенских армий, так как они были расположены в дальнем одна от другой расстоянии; но Сципион считал такой образ действий опасным: армии неприятельские могли поспешить на помощь одна другой, и тогда он не в силах будет противостать им всем вместе. А Сципион решился пока осаждать Новый Карфаген, город и сам по себе богатый, и в то время заключавший в себе большие запасы всякого рода, заготовленные Карфагенянами (здесь были склады оружия, здесь хранилась денежная казна, здесь находились заложники со всей Испании). Притом город стоял так, что представлял наиболее удобств для экспедиции в Африку. Гавань его была достаточно велика для того, чтобы вместить в себе какой угодно флот и едва ли не единственная на берегах Испании, обращенных к Италии. Кроме К. Лелия никто в войске не знал, куда оно идет; ему велено было идти с флотом кругом, соразмеряя движение судов так, чтобы в одно и то же время и показалось войско у города, и флот вошел в гавань. Римский лагерь разбит в стороне от города, обращенной к северу; с тылу обвели его валом, а спереди природные условия местности служили ему защитою. Карфаген расположен таким образом: почти на половине берегов Испании море образует залив, открытый наиболее для ветра, дующего с Африки; залив этот вдается вглубь земли на пятьсот шагов, а в ширину имеет несколько более: в устье залива есть маленькой островок, который служит ему защитою от всех ветров, кроме Африканского. Из внутри залива идет перешеек, то самое возвышение, на котором находится город: с востока и полудня его омывают волны моря, а с запада находится озеро, которое немного заливает и к северу; глубина вод его не всегда одинакова, но соразмеряется с приливом и отливом. Город соединяется с твердою землею возвышенным перешейком в 250 футов ширины. Несмотря на то, что здесь возведение вала потребовало бы весьма мало труда, Римский полководец не признал за нужное возводить со стороны города укрепления; в этом случае, он хотел или поразить неприятелей своею гордою самоуверенностью, или приготовить себе свободу движении отступательных, при частых атаках на город.
43. Довершив укрепления лагеря с других сторон, где в них предстояла надобность, Сципион велел изготовиться и флоту, находившемуся в гавани, как бы замышляя осаждать город и с моря. Сципион сам объехал суда и внушал их начальникам, чтобы они в ночное время содержали самые тщательные караулы, так как неприятель всегда в начале осады прибегает к самым решительным средствам. За тем Сципион возвратился в лагерь, и счел нужным, как объяснить воинам, почему он обратил свои усилия преимущественно против этого города, так и ободрить их надеждою на его взятие. Созвав собрание воинов, он сказал им следующее: «воины, если кто–нибудь того мнения, что мы прошли сюда с тем только, чтобы овладеть этим одним городом, то, оценив хорошо размер трудов ваших, тот не будет предвидеть вполне их хороших последствий. Действительно, вы будете брать стены одного города, но в этом городе возьмете всю Испанию. Здесь находятся заложники всех именитых царей и народов: как только будут они во власти нашей, тотчас все, что повинуется теперь Карфагенянам, перейдет к нам. Здесь — вся денежная казна неприятелей; утратив ее, они не в состоянии будут вести войну, так как их войско состоит главным образом из наемников, а для нас деньги эти послужат средством к склонению на нашу сторону варварских народов. Здесь военные орудия, здесь запасы всякого рода военных снарядов; все это вам послужит на пользу, а неприятель лишен будет всего этого. Притом, в нашей власти будет прекраснейший и богатейший город, снабженный превосходным и, в высшей степени, удобным портом, откуда может быть доставляемо и морем и сухим путем все, нужное на войне. Все это иметь — для нас весьма важно, но еще важнее — лишить всего этого неприятеля. Это его оплот, запасный хлебный магазин, сундук денежный, арсенал, депо всех, для ведения войны нужных, вещей. Отсюда прямой путь в Африку; это между Пиренеями и Гадесом единственная стоянка; отсюда Африка держит в страхе всю Испанию. Но я вижу, что вы уже совсем готовы и снаряжены; остается смело и решительно вести вас на приступ Нового Карфагена». Воины в один голос воскликнули: «что сделать это следует». Тогда Сципион повел их к Карфагену, и осада этого города началась и с моря и с сухого пути.
44·. Магон, вождь Карфагенян, видя, что неприятель приготовляется осаждать город и с моря и с сухого пути, и сам войска расположил следующим образом. Две тысячи он поставил с той стороны, где находился Римский лагерь; пятьсот воинов оставил в крепости; а пятьсот поместил на холме города, обращенном к востоку. Прочему войску приказал со вниманием следить за ходом дел и быть готовым спешить туда — где раздадутся воинские клики, и где потребуют обстоятельства дела. Вслед за тем Магон велел растворить ворота и выступить тому отряду, который он изготовил, по направлению, ведущему к неприятелю. Римляне, по распоряжению своего вождя, отступили, чтобы быть ближе к своим резервам, и находиться в возможности получать от них помощь. Сначала Римляне с успехом выдерживали бой; а когда подоспели из лагеря подкрепления, то не только обратили неприятеля в бегство, но и, преследуя его по пятам, гнали его так усердно, что если бы Сципион не велел заиграть отбой, то воины его, перемешавшись с неприятельскими, проникли бы в город. Ужас распространился между неприятелями не только на поле сражения, но и в городе. Воины со многих караулов в страхе разбежались и стены были оставлены; воины соскакивали с них, куда кому было ближе. Между тем Сципион, взойдя на холм, называемый Меркуриевым, и заметив, что стены во многих местах обнажены от защитников, велел всем воинам идти на приступ города, захватив с собою лестницы. Сам Сципион, прикрытый щитами трех храбрейших молодых людей (со стен города летело страшное множество стрел), подошел к городу, ободряя воинов и делая нужные распоряжения; а что особенно воодушевляло воинов, так то, что все действия, совершались перед глазами самого вождя. Воины смело бросились несмотря на раны, наносимые стрелами; ни стены, ни покрывавшие их воины не могут удержать их лезть наперерыв друг перед другом на стены. В тоже время суда атаковали часть города, обращенную к морю; впрочем, со стороны больше было тревоги, чем решительных действий. Суда приставали к берегу, высаживали воинов с лестницами; те спешили один перед другим выйти на берег, где кому было ближе; но самая поспешность и соревнование воинов служили помехою их действиям.
45. Между тем Карфагеняне снова наполнили стены вооруженными воинами, и осыпали градом стрел подступавших к ним Римлян; но ни воины, ни метательные снаряды и ничто другое так не защитили город, как самые его стены. Редко где неприятельские лестницы достигали вершин стены, да и чем выше были лестницы, тем менее прочны оказывались они. Между тем как находившиеся вверху воины не могли перейти на стены, снизу войны все продолжали лезть вверх, и вследствие этого лестницы от тяжести подламывались. Некоторые воины, стоя наверху лестниц, от кружения головы вследствие того, что смотрели вниз, падали оттуда. Так как, то там, то там обрушивались лестницы с находившимися на них людьми, то, вследствие этого самого, присутствие духа и смелость неприятеля росли. Сципион, видя это, подал знак к отступлению. Такой неудачный приступ успокоил и на будущее время осажденных; после столь сильных опасений и отчаянной борьбы, они убедились, что город нельзя взять приступом при помощи лестниц. Едва только первое смятение утихло, как Сципион велел свежим и здоровым войнам заступить место утомленных и раненных и, взяв лестницы, идти снова к городу и атаковать его с большею силою. Слыша, что вода моря идет на отлив и зная от Таррагонских рыбаков, которые прошли озеро вдоль и поперек частью на маленьких лодках, частью в брод, когда те становились на мель, Сципион был убежден, что через озеро вброд легко можно будет подойти к стенам города, и потому он двинулся туда с вооруженными воинами. Время дня было около полудня; притом, не только вместе с отливом вода становилась все мельче, но и поднялся сильный северный ветер, который гнал воду по направлению отлива, вследствие чего озеро сделалось до того мелко, что воды в нем было по пояс, а где и по колени. Зная все это по указаниям рассудка и собранных сведений, Сципион обратил это в чудо и приписал богам, что они нарочно облегчили для Римлян переход через озеро и, сделав его мелким, открыли им путь там, где дотоле не была нога человеческая. А потому, Сципион отдал своим воинам приказание идти по указанию Нептуна, и по водам озера подойти к стенам.
46. Со стороны суши осаждающим нужно было преодолевать величайшие трудности; не только высота стен служила к тому препятствием, но и осаждающие были в их движении к стенам обстреливаемы с двух сторон, так что фланги их более страдали, чем самый фронт. А для пятисот человек, посланных с другой стороны через озеро, самое движение к стенам и приступ к ним, оказались безо всяких затруднений. С этой стороны не было никаких укреплений; полагали, что условия местности и воды озера служат для города достаточною с этой стороны защитою. Притом, с этой стороны, не было поставлено ни караулов, ни вооруженного отряда, так как осажденные обратили все свое внимание и силы туда, откуда угрожала опасность. Таким образом, Римские воины проникли в город безо всякого сопротивления, и за тем поспешили к тем воротам, у которых происходил самый упорный бой. До такой степени было сосредоточено внимание осажденных, не только тех, которые участвовали в деле, но и тех, которые смотрели на него простыми зрителями, ободряя сражающихся, — что никто не заметил, что город уже занят неприятелем прежде, чем стрелы полетели на осажденных с тылу, они очутились, так сказать, между двух огней. Ужас поразил неприятелей, а между тем, пользуясь их оцепенением, Римляне заняли стены и начинали с двух сторон, и снаружи, и изнутри, выбивать ворота. Их изрубили в мелкие куски для того, чтобы они падением своим не загородили дорогу, и по их остаткам, Римское войско всею массою ворвалось в город. Многие перелезли и через стены, но они бросились, по разным местам города, грабить и убивать. Главная же масса Римского войска, вошедшая в город воротами, стройно, под предводительством вождей, двинулась к форуму. Отсюда Римляне увидали, что неприятели бегут на две стороны: одни — по направлению к холму, который обращен на восток и занят был отрядом в пятьсот человек, а другие спешат в крепость, куда ушел Магон со всеми почти воинами, сбитыми со стен. Тогда Сципион отрядил часть войска занять вышеупомянутое возвышение, а часть повел сам к крепости. Возвышение занято Римлянами при первой атаке и Магон, остававшийся сначала оборонять крепость, видя, что все во власти неприятелей и что никакой ни откуда нет надежды, сдал крепость и сам сдался со всем гарнизоном. До взятия крепости, по городу там и сям происходили убийства: Римляне не щадили никого из способных носить оружие граждан, которые попадались им на встречу. По взятия же крепости, Сципион дал знак убийства прекратить; победители устремились на добычу всякого рода, которая была весьма велика.
47. Мужчин свободного состояния взято в плен до десяти тысяч человек. Тех, которые были гражданами Нового Карфагена, Сципион отпустил и возвратил им все то, что пощажено было войною. Мастеровых разного рода было до двух тысяч человек; Сципион объявил их рабами народа Римского, но обнадежил их, что они не замедлят получить свободу, если окажут свое усердие к заготовлению предметов нужных для войны. Остальных молодых людей из туземцев и всех рабов, которым их здоровье позволяло, отправил на суда в помощь гребцам; флот Сципион увеличил восемью судами, взятыми у неприятеля. Кроме этого множества людей находились в Карфагене Испанские заложники; о них приложено такое попечение, как если бы они были дети союзников. Захвачен огромный запас военных снарядов: 190 катапультов самой большой величины, меньшего размера 281; баллистов больших 23, по меньше 52; скорпионов больших и малых, оружия и метательных снарядов огромное количество. Военных значков 74. Золота и серебра принесено к Сципиону весьма много: золотых чаш 276, из них почти каждая весила по фунту; серебра в деле и в монете 18.300 фунтов, и кроме того множество серебряных сосудов. Все это сдано казначею (квестору) К. Фламинию. Пшеницы 400 тысяч мер и ржи 270. Транспортных судов захвачено в пристани силою 63; некоторые со всем грузом, который заключался в хлебе, оружии, медных деньгах, железных вещах, парусах, веревках и других предметах, нужных для снаряжения флота. Таким образом, сам Карфаген был едва ли не последним по своей важности из захваченных в нем ценных предметов.
48. В этот день Сципион, поручив К. Лелию с матросами оберегать город, сам отвел войска в лагерь. Здесь приказал он воинам отдохнуть, так как они утомлены были всеми военными трудами, обрушившимися на них в продолжении одного дня (они сражались в открытом поле, и при взятии города подверглись большим трудам и опасностям, а по взятия выдержали еще бой, при невыгодных для себя условиях местности с неприятелями, ушедшими в крепость). На другой день Сципион созвал всех воинов и матросов; тут прежде всего отдал он должную дань благодарности и похвалы богам бессмертным: не только, в продолжении одного дня, предали они в его руки один из богатейших городов Испании, но и предварительно собрали туда из Испании и Африки все сокровища этих стран; таким образом, неприятелю ничего не осталось, а Римляне получили избыток во всем. Потом похвалил Сципион мужество воинов; их не остановили: ни вылазки неприятелей, ни высота стен, ни броды, прежде неиспробованные, ни крепость, расположенная на высоком холме, ни укрепления её, казавшиеся неприступными; но Римские воины не убоялись всех этих трудностей и победили их. А потому, заключил Сципион, хотя я признаю себя должником перед всеми воинами, но особенно должен наградить установленною наградою того из воинов, который первый взошел на стены. Пусть тот, кто признает себя достойным награды, выскажет это. Явилось двое: К. Требеллий, сотник четвертого легиона, и Секс. Дигитий матрос, и не столько сами они горячо состязались о награде, сколько пробудили участия каждый в его сослуживцах. К. Лэлий, начальник Флота, держал сторону своих матросов; а за легионных воинов стоял М. Семпроний Тудитан. Спор дошел до размеров восстания; тогда Сципион объявил, что назначает трех комиссаров, которые, исследовав дело и выслушав свидетелей, должны будут постановить, кто первый взошел на стены. Комиссарами Сципион назначил, стоявших во главе той и другой партии, К. Лэлия и М. Семпрония; а третьего придал им П. Корнелия Кавдина. Он им велел немедленно заняться решением возникшего вопроса. Состязание продолжалось сильное и тем сильнее, что воины в столь знатных судьях видели не столько посредников, сколько людей, имевших назначение обуздать их рвение. К. Лэлий, оставив заседание, отправился к Сципиону, и сказал ему: «что дело вышло изо всяких границ умеренности, и что воины готовы решить его оружием. Да если до этого не дойдет, во всяком случае приготовляется пример гнусный и пагубный; обманом и клятвопреступлением готовы купить награду, назначенную за доблесть. С одной стороны стоят воины легионов, с другой экипажи судов; и те, и другие готовы клясться всеми богами, что правда то, чего им хочется, не рассуждая, что клятва эта падет не только на их головы, но и на военные значки и на орлы. А потому он — Лэлий — с общего совета с П. Корнелием и М. Семпронием, счел нужным довести до его сведения». Тот, похвалив усердие Лелия, призвал к себе воинов и объявил: «наверное узнал он, что К. Требеллий и Секс. Дигитий оба вошли на стены в одно время, и потому он дает им обоим награду, установленную за доблесть». Потом Сципион роздал прочим воинам награды, каких кто из них заслуживал. Особенно Сципион обошелся хорошо с Лэлием; осыпав его похвалами и приписав ему в победе такое же участие, какое имел сам, Сципион подарил ему золотой венок и тридцать быков.
49. Тогда Сципион велел позвать к себе заложников от городов и племен Испанских. Как велико было число их — положительно сказать не смею, потому что, по показанию одних источников, их было около 300, а других 725. Другие подробности этого события у историков также передаются разно: по одним известиям, гарнизон Карфагенский заключал в себе десять, по другим семь, по третьим только две тысячи человек. Одни писатели говорят, что Римлянами взято в плен до десяти тысяч человек, а другие, что число пленных простиралось до 25 тысяч человек. Так число больших и малых скорпионов я определил бы шестидесятью, если бы я держался Греческого историка Силена; а послушать Валерия Антиата, то число больших скорпионов простиралось до шести тысяч, и меньших до 13. Так нет никакой меры в исчислении. В известиях относительно вождей также мало точности: большая часть историков говорит, что Лелий командовал флотом; по некоторым же известиям, М. Юний Силан. Антиат Валерий говорит, что Аринос командовал Карфагенским гарнизоном и сдался Римлянам; другие писатели утверждают, что Магон. Также мало согласия в известиях о числе взятых судов, о количестве найденного золота и серебра и вырученных денег. Но как надобно что–нибудь принять за основание, то самое лучшее держаться середины.
За тем Сципион позвал к себе заложников, и первые его слова к ним были словами ласки: «достались они во власть народа Римского, который предпочитает действовать на подвластных благодеяниями, чем страхом, и считает за лучшее, чтобы чуждые народы были для него верными друзьями и союзниками, чем находились в печальном порабощении». Потом, взяв именный список племен Испании, сделал перекличку всем пленным, чтобы знать сколько их от какого народа; вслед за тем, Сципион разослал по всем народам гонцов, чтобы они присылали за своими заложниками. От некоторых народов послы были на лицо; им Сципион тотчас возвратил пленных; прочих он поручил пока квестору К. Фламинию, приказав с ними обходиться самым наилучшим образом. Между тем одна женщина уже преклонных лет, — то была жена Мандония, брата Индибилиса, царька Иллергетов, — выступив из толпы заложников, упала в ноги Сципиона и со слезами умоляла его — вменить стражам в обязанность — обращаться с пленными женщинами самым скромным и приличным образом. Сципион на это отвечал: «что они ни в чем не будут иметь недостатка». Тогда эта женщина сказала еще: «этого то мы не боимся, в нашем положении надобно быть готовыми на все. Другая меня одолевает забота, когда я обращаю внимание на юный возраст прочих пленниц (что же касается до меня, то я уже пережила те лета, когда женщины подвергаются оскорблениям)». Ее окружали молоденькие и хорошенькие дочери Индибилиса, и другие девушки благородных семейств, которые все женщину эту уважали вместо матери. На это Сципион сказал: «я на столько уважаю достоинство и свое и народа Римского, что не потерплю нарушить что–либо из того, что везде считается священным. Приложить же теперь особенное об этом старание — заставляет ваши добродетель и достоинство, так как вы, и в самом горьком положении рабства, не забыли того, что прилично женщине всегда иметь в памяти». За тем Сципион поручил присмотр за пленными женщинами человеку самой испытанной нравственности, и приказал иметь о них такое попечение, как если бы они были женами и матерями его самых близких приятелей.
50. Потом воины привели к Сципиону девушку уже совершенных лет и такой необыкновенной красоты, что куда бы она ни шла, глаза всех устремлялись на неё. Сципион спросил о её родине и родных и узнал, что она невеста молодого Цельтиберского князька, по имени Аллуция. Немедленно Сципион вызвал к себе родных девушки и ее жениха; узнав, что он в высшей степени влюблен в свою невесту, Сципион как только тот приехал, тотчас его призвал его к себе и стал говорить тоном такого расположения, которое не всегда встречается и между родными Он сказал ему: «ты молод, я с тобою в одних летах, и потому мы можем говорить откровенно, не совестясь друг друга. Невеста твоя взята в плен моими воинами и приведена ко мне; я узнал, что ты ее любишь, и самая наружность её свидетельствовала о том. Она так хороша, что если бы я мог свободно предаваться увлечениям моих лет, если бы я не посвятил себя преимущественно служению моего отечества, и был бы в состоянии дать место законной и чистой любви, то такую девушку, как твоя невеста, полюбил бы я без памяти и сделал бы своею женою; теперь мне остается только содействовать твоей любви. Невеста твоя у меня жила также спокойно и безопасно, как если бы она находилась у своих родных, которые скоро сделаются и твоими; я ее берег так, чтобы быть в состоянии в ней предложить тебе подарок, достойный и меня и тебя. За это я от тебя прошу одного — будь другом народа Римского. Если ты меня будешь считать за человека хорошего, — а здешние племена всегда знали и отца моего и дядю с самой лучшей стороны — то знай, что таких, как я, очень много в Римском государстве, и что на земле нет народа, которого менее всего должен ты желать неприятелем, а более всего — другом». Юноша, не помня себя от радости и вместе под влиянием стыда, ухватил правую руку Сципиона и стал призывать всех богов, чтобы они воздали ему за его благодеяния, так как он сам никогда не будет в состоянии отплатить Сципиону за его расположение и одолжения. Потом Сципион пригласил с себе родных девушки; они принесли с собою порядочное количество золота, и, видя, что их родственницу возвращают им даром, они умоляли Сципиона принять это золото в дар. Они говорили, что этим окажет он им такое же одолжение, как и то, которое он сделал им возвратив их родственницу во всей чистоте. Сципион, видя их неотступные просьбы, сказал, что принимает и, приказав положить золото у поп своих, велел позвать Амуция. Когда тот пришел, Сципион сказал ему: «сверх приданого, которое даст тебе будущий твой тесть, прими и это золото, как приданое твоей невесты». За тем Сципион велел ему взять к себе золото в полную собственность. Таким образом, Аллуций отправился домой в восхищении от обращения Сципионова и от его подарков; он не переставал своим соотечественникам превозносить до небес похвалами заслуги Сципиона: «явился юноша, богам подобный, побеждающий всех как оружием, так и великодушием и благодеяниями». Не ограничиваясь словами, Аллуций собрал своих клиентов, и с отрядом из тысячи пятисот всадников, не замедлил в самом непродолжительном времени присоединяться к войску Сципиона.
51. Сципион несколько времени удерживал при себе Лелия; он руководствовался его советами относительно пленных, заложников и добычи. Устроив все, Сципион дал Лелию квинкверему и, посадив на нее пленных Магона и около 15 сенаторов, взятых с ним вместе, послал его с известием о победе в Рим. Сципион несколько дней, которые положил провести в Карфагене, посвятил обучению и упражнению как пехотного войска, так и морских сил. В первый день легионы перед глазами Сципиона поспешно прошли четыре мили; на второй день Сципион велел им заняться перед палатками изготовлением и чисткою оружия. На третий день были маневры наподобие правильного сражения, в котором воины действовали оружием плашмя и бросали дротики, с коих острия были сняты. Четвертый день посвящен был отдыху; а пятый опять военным упражнениям. Так время Римских воинов, пока они находились в Карфагене, распределено было между воинскими упражнениями и отдохновением. Матросы и воины, находившиеся на судах, когда море было спокойно, выходили с ними в открытое море и там испытывали быстроту движений судов подобием морского сражения. Таким образом, и вне города, Римляне оружие свое и самый дух приготовляли к будущим трудам военным. Самый город кипел военными приготовлениями; кузнецы всякого рода неусыпно трудились в общественной мастерской. Главный вождь поспевал всюду со своею неусыпною деятельностью. То он был на судах и смотрел на эволюции флота, то присутствовал при маневрах легионов, то посвящал время осмотру работ; он поспевал и в мастерские, и в арсенал и верфи, где рабочие, на перерыв друг перед другом, заготовляла каждый день предметы, нужные для войны, в огромном количестве. Положив начало таким приготовлениям, Сципион исправил стены города, где они были попорчены и поставил вооруженные отряды в тех пунктах, где они нужны были для защиты города. За тем отправился он в Тарракону; на дороге встретили его посольства многих племен; иным он тотчас дал ответ и отпустил их с дороги; другим приказал явиться в Тарракону, где он назначил сейм депутатов всех союзных народов, как давно бывших в союзе с Римлянами, так и вновь к ним приставших. Туда явились послы почти ото всех народов, живущих по сю сторону Ибра и от многих народов дальней провинции. Что же касается до Карфагенских вождей, то они сначала с умыслом подавляли молву о том, что Карфаген взят Римлянами; потом, когда событие это сделалось слишком гласно для того, чтобы его можно было скрыть или утаить, они на словах старались уменьшить его важность: вследствие нечаянного нападения, можно сказать, украдкою, в продолжении одного дня, взят один город Испании. Самонадеянный юноша в неумеренной радости придаст незначительному событию вид важной победы, но лишь только услышит он о прибытии трех вождей и трех победоносных неприятельских войск, как тотчас вспомнит недавние свои семейные потери. Такие речи рассевали вожди Карфагенские в народе; но сами очень хорошо сознавали, как много ослабила их во всех отношениях потеря Карфагена.

Книга Двадцать Седьмая

1. Таково было положение дел в Испании. Между тем в Италии Марцелл взял обратно Салапию вследствие предательства тамошних жителей; и у Самнитов отнял силою Марморен и Мелес. Там захвачено до трех тысяч воинов Аннибала, оставленных им в гарнизоне. Добыча — она была довольно значительна — предоставлена воинам; сверх того найдено там же двести сорок тысяч мер пшеницы и сто десять тысяч мер ржи. Впрочем, это благоприятное событие не могло уравновесить сильный урон, через несколько дней понесенный у города Гердонеи. Там в лагере стоял проконсул Кн. Фульвий; он надеялся взять обратно этот город, который после Каннского поражения отпал от Римлян; он не был защищен местоположением, и гарнизон в нем был незначительный. Врожденная беспечность Фульвия увеличилась еще вследствие дошедших до него слухов, что жители Гердонеи начали колебаться в своей верности Аннибалу, особенно с того времени, как получено было известие, что он, потеряв Салапию, удалился из близлежащпх мест в землю Бруттиев. Между тем, и Аннибал от своих шпионов знал обо всем, что делалось у Гердонеи, и известие это заставило его позаботиться об удержании в своей власти союзного города, и вместе подало надежду врасплох атаковать неприятеля. С войском налегке (без тяжестей) Аннибал длинными переходами столь поспешно двинулся к Гердонее, что опередил почти слух о своем движении, чтобы сильнее поразить неприятеля ужасом, он подошел с войском, расположенным в боевом порядке. Римский вождь, несмотря на неравенство своих дарований и сил своего войска, показал такую же смелость, на скорую руку вывел войска из лагеря и дал сражение. Пятый легион и конница на левом крыле храбро вступили в дело. Аннибал дал приказание своей конниц, чтобы она, пока пехота своим натиском обратит на себя все внимание и силы неприятеля, обошедши его с тылу, напала частью на его лагерь, частью на сражающихся сзади. А сам Аннибал ободрял своих воинов верною надеждою на неминуемый успех; для него служило ручательством в этом случае самое имя Фульвия, так как два года тому назад в этих самых местах поразил он претора Кн. Фульвия. Надежда Аннибала оказалась не тщетною: уже в рукопашном бою много пало Римлян, но еще недвижно стояли их ряды и знамена оставались на своих местах; как вдруг, к стороне лагеря и в тылу, услыхали они топот конницы и воинские крики неприятелей. Атака Нумидов сначала расстроила шестой легион, стоявший во второй боевой линии; потом и пятый легион и передние ряды Римлян, должны были обратиться назад: одни бежали, другие пали, будучи обойдены кругом неприятелем; тут пал и сам Кн. Фульвий с одиннадцатью военными трибунами. Нет достоверных известий о том, сколько именно пало в этом сражении Римлян и их союзников; одни говорят, что до тринадцать тысяч, а другие только до семи. Лагерь и добыча достались победителю. Аннибал, зная, что жители Гердонеи уже замышляли перейти к Римлянам, и что они, по его удалении, не останутся ему верными, всех жителей из Гердонеи перевел в Метапонт и Турий, а город сжег. Тех же старейшин, которые уличены были в тайных сношениях с проконсулом Фульвием, казнил смертью. Римляне, уцелевшие от этого побоища, разными дорогами, почти безоружные, собрались в Самнии к консулу Марцеллу.
2. Марцелл весьма мало был встревожен этим несчастьем. Извещая сенат о гибели проконсула и его армии под Гердонеею, Марцелл писал: что он все тот же Марцелл, который умел остудить воинский жар Аннибала, возгордившегося Каннскою победою, и что теперь пойдет он навстречу неприятеля и сделает так, что радость его о теперешнем успехе будет кратковременна. В Риме было и сильнос горе о прошедшем, и тревожное беспокойство за будущее. Марцелл из Самния перешел в землю Луканов, и расположился лагерем у Нумистрона, в виду неприятеля, на ровном месте, между тем как Аннибал стоял на холме. Тем еще показал уверенность в своих силах Марцелл, что первый вывел войско в поле. Видя движение неприятеля, и Аннибал не отказался от боя: оба войска были расположены так, что правый фланг Карфагенского стоял на холме, а левый Римского примыкал к городу. От третьего часу дня сражение продолжалось до наступления ночи: первые ряды были утомлены боем. Римляне ввели в дело первый легион и правое крыло, а Аннибал Испанских воинов и Балеарских пращников, и слоны, когда завязался рукопашный бой, приведены на поле сражения. Долго в битве успех не склонялся ни на чью сторону. Место первого легиона заступил третий, и место левого — правое крыло союзников; точно также и неприятель ввел свежие войска в дело. Шедший дотоле вяло бой, возобновился с новым напряжением сил и ожесточением с обеих сторон. Наступление ночи разлучило сражающихся, без решительного перевеса на той или другой стороне. На другой день Римляне с самого восхождения солнца, в продолжении долгого времени, стояли на поле битвы; но неприятель не выходил на встречу. Тогда Римляне спокойно обобрали доспехи убитых неприятелей, и тела своих воинов собрав в кучу, предали огню. В следующую ночь Аннибал потихоньку снял лагерь и двинулся в Апулию. Марцелл, с наступлением доя заметив бегство неприятеля, оставил в Нумистроне раненых, и небольшой гарнизон для их прикрытия под начальством военного трибуна, Л. Фурия Пурпуриона; а сам двинулся по пятам Аннибала, и у Венузии он его нагнал. Здесь, в продолжении нескольких дней, были незначительные стычки между передовыми отрядами, походившие более на набег, чем на правильное сражение; они все впрочем кончались в пользу Римлян. Потом оба войска пошли по Апулии; замечательных военных действий не было. Аннибал выступил в поход ночью, изыскивая случай к какой–нибудь военной хитрости; но Марцелл следовал за ним только при свете дня, и разузнав вперед местность.
3. Между тем, в Капуи, Флакк тратил время, продавая с аукциона поместья знатнейших граждан, которых поля для продажи были разделены на участки; все променял он на хлеб. Как бы для того, чтобы не было недостатка для повода к строгости в отношении Кампанцев, через доносчика узнали о новом, втайне задуманном ими, преступном замысле. Полководец Римский вывел своих воинов из города как для того, чтобы вместе с полевыми участками, продать и конфискованные дома в городе, так и под влиянием опасения, как бы соблазны городской жизни не подействовали также разрушительно на его войско, как и на Аннибалово. Он приказал воинам самим соорудить себе жилища у стен и ворот городских: большая часть этих временных помещений были плетневые, частью из тоненьких дощечек, покрытые хворостом и сверху соломою; и с умыслом нельзя было приготовить лучшую пищу огню. Сто семьдесят Кампанцев, и во главе их братья Блазии, сговорились вес это предать пламени в час ночи. Из числа невольников, принадлежавших семейству Блазиев, нашлись доносчики; тотчас, по приказанию проконсула, ворота были заперты; воины, по данному сигналу, схватились за оружие; все виновные в умысле захвачены и, после жестокой пытки, осуждены и казнены смертью: доносчикам дана свобода и по десяти тысяч асс. Жители Нуцеры и Ацерры жаловались, что им негде жить, так как часть Ацерры сгорела; Нуцерия же разрушена до основания; Фульвий отослал их в Рим к Сенату. Первым дозволено возвести вновь разрушенные огнем строения; вторые же — жители Нуцеры — предпочли поселиться в Ателле, куда и отведены; а жителям Ателлы велено перебраться в Калатию.
Несмотря на многие и важные события, которые сосредоточивали все внимание Римлян своим то благоприятным, то неблагоприятным оборотом, не забыли они подумать и о Тарентинской крепости. Легаты, М. Огульний и П. Аквилий, отправлены в Этрурию с поручением скупить хлеб и отправить его в Тарент. Вместе с хлебом посланы в подкрепление гарнизона тысячу человек из войска, находившегося в городе; в том числе находилась половина Римлян и половина союзников,
4. Лето уже приближалось к концу и наступало время консульских выборов. Марцелл в письмах своих говорил, что польза государственная не дозволяет ему оставить преследование Аннибала, который постоянно отступал перед консулом, сделавшимся для него опасным, и отказывался от боя с ним; потому явилось опасение одного из двух: или надобно было консула Марцелла отозвать от военных действии, начинавших принимать важный оборот, или, в продолжении целого года, не иметь консулов. А потому сочли за лучшее вызвать консула Валерия из Сицилии, хотя он находился и за пределами Италии. По приказанию сената, городовой претор Л. Манлий написал к нему об этом, приложив и письма Марцелла для того, чтобы Валерий усмотрел из них, по какой причине сенат отзывает именно его, а не Марцелла.
Около этого времени прибыли в Рим послы царя Сифакса; они принесли известие об успехах его в военных действиях с Карфагенянами и уверение, что их государь столь же враждебно расположен к Карфагенянам, сколько дружелюбно к Римлянам; и прежде послы его ходили в Испанию к вождям Римским Кн. и П. Корнелию; теперь же они предпочли искать дружбы Римлян, так сказать, в самом источнике. Сенат не только дал послам Сифакса самый ласковый ответ, но и отправил к нему своих послов с дарами; то были Л. Генуций, П. Петелий и П. Попиллий. Дары они понесли к царю: тогу и тунику из порфиры, кресла из слоновой кости, чашу золотую в пять футов весу. Велено послам обойти также и некоторых других царьков в Африке; им посланы в дар тоги претексты (шитые одежды) и золотые чаши, каждая по три фунта весом. В Александрию к, царствовавшим там, Птолемею и Клеопатре отправлены послами М. Атилий и М. Ацилий для поддержания и скрепления дружественных отношений; они понесли дары: царю тогу и тупику порфировые и кресло из слоновой кости, а царице разноцветую одежду и облачение из порфиры.
В продолжении того лита когда, происходили вышеописанные события, получено известие о многих чудесных явлениях в близлежащих городах и полях: в Тускуле родился теленок с сосцом, дававшим молоко; в самый верх Юпитерова храма ударила молния и сорвала почти всю крышу. Почти в те же самые дни в Анагнии молния ударила в землю у городских ворот, и она там горела день и ночь безо всякой пищи огню. Птицы у Анагнинского капища, в священной роще Дианы, оставили гнезда на деревьях. В море у Террачины, близ самой пристани, ужи громадной величины прыгали из воды наподобие рыб, когда те играют на солнце. В Тарквиниях родилась свинья с лицом человеческим; на Капенатском поле, в священной Феронийской роще, на четырех статуях днем и ночью выступал сильный кровавый пот. Эти чудесные явления, вследствие декрета первосвященников, были искуплены большими жертвами; назначено молебствие один день в Риме у всех жертвенников, а на другой день на Капенатском поле, у священной Феронийской рощи.
5. Консул М. Валерий, вызванный письмом Сената Римского, поручил претору Цинцию провинцию и войско, а М. Валерия Мессалу, начальствовавшего над флотом, отправил с частью судов в Африку как для опустошения ее берегов, так и для разузнания о намерениях и приготовлениях Карфагенян; сам же с десятью судами отправился в Рим, куда и прибыл благополучно; тотчас созвал он Сенат; здесь представил он обзор действий его управления: в продолжении шестидесяти лет Сицилия была театром военных действий как на сухом пути, так и на море, сопровождаемых нередко большими поражениями. Теперь же он умирил эту область: не осталось в ней ни одного Карфагенянина и ни одного Сицилийца из тех, которые под влиянием страха бежала оттуда; все жители возвратились в города и поля к своим жилищам, обрабатывают свои нивы и засевают их. Опустевшая было сторона заселяется вновь, доставляя все в избытке самим жителям, и вместе служа самым верным запасным магазином хлеба для Римлян как в мирное, так и в военное время. Потом были введены в Сенат как Мутин, так и другие лица, оказавшие заслуги народу Римскому; всем им оказаны почести во исполнение честного слова, данного консулом. Мутин сделан даже гражданином Римским; народный трибун, с утверждения сената, предложил об этом народному собранию.
Между тем как это происходило в Риме, М. Валерий с пятидесятый судами подошел к берегам Африки перед рассветом и неожиданно сделал высадку на Утикском поле. Опустошив его на далекое пространство, он захватил много пленных и добычи всякого рода, возвратился к судам и отправился назад в Сицилию, куда и прибыл в Лилибей на тринадцатый день по выступлении оттуда. От пленных, вследствие допросов, узнали и узнанное тотчас аккуратно написали консулу Лэвину для того, чтобы он знал настоящее положение дел в Африке: в Карфагене стоят пять тысяч Нумидов, под начальством молодого человека с отличными способностями — Масиниссы, сына Галы; по всей Африке нанимают воинов, которые будут отправлены в Испанию к Аздрубалу для того, чтобы тот с войском, сколько возможно большим, при первой возможности, перешел в Италию и соединился с Аннибалом. По мнению Карфагенян, от успеха этого предприятия зависит успешное окончание войны; кроме того готовится огромный флот для нападения на Сицилию, флот, которого выступления ожидали в самом скором времени. Когда консул прочитал в сенате донесение Валерия, то сенат до того был встревожен, что немедленно высказал свое мнение о невозможности консулу дожидаться производства консульских выборов, а о необходимости ему немедленно возвратиться в провинцию, назначив диктатора для производства выборов. Тут возникло несогласие: консул говорил, что он назначит в Сицилии диктатором М. Валерия Мессалу, в то время начальствовавшего там флотом; а сенаторы утверждали, что диктатор законно не может быть назначен вне Римской области, а она ограничивается пределами Италии. По предложению, относительно этого вопроса сделанному, народным трибуном, М. Лукрецием сенат определил: консул, прежде чем оставить город, должен предложить народу, кого ему угодно избрать диктатором, и назначить такового, согласно указанию народного собрания. Если консул откажется предложить об этом народу, то это должен сделать претор; если же и тот не согласится, то народные трибуны должны об этом предложить народному собранию. Консул и сам отказался спросить народ о том, что принадлежало собственно к правам его власти, и запретил претору заступить на этот раз его, консула, место. Тогда трибуны предложили народу, и тот назначил быть диктатором К. Фульвию, в то время находившемуся под Капуею. Но в ночь перед тем днем, в который назначено было народное собрание, консул тайком отправился в Сицилию. Сенат, покинутый консулом, положил писать консулу М. Клавдию, и просить его вывести общественное дело из затруднительного положения, в какое поставил его поступок его товарища, и назначить диктатором того, кого выбрал народ. Таким образом, консул М. Клавдий назначил диктатором К. Фульвия; вследствие постановления того же народного собрания, диктатор, К. Фульвий, назначил предводителем всадников, великого первосвященника, П. Лициния Красса.
6. Диктатор прибыл в Рим; тотчас отправил он К. Семпрония Блэза, находившегося при нем у Капуи легатом, в Этрурию к войску на место претора К. Кальпурния, которого он пригласил письмом принять начальство над Капуею и находившегося там, бывшею его, армиею. За тем диктатор назначил выборы в первый, какой было возможно, день; но они не состоялись тогда, по случаю спора, возникшего между диктатором и народными трибунами. Триба Галерия младшая, которой по жребию досталось подать первый голос, назначила консулами К. Фульвия и К. Фабия, и прочие трибы, приглашенные по очереди к подаче голосов, готовились сделать то же самое; но трибуны народные, К. и А. Аррений, вступились, говоря, что, с одной стороны — оставлять в одних и тех же руках на долгое время власть — мало согласно с обязанностью вольных граждан, а с другой, еще опаснее и неприличнее тому, кто управляет выборами, избирать себя самого. Вследствие этого, трибуны народные объявили, что если только диктатор станет записывать голоса на свое имя, то они, трибуны, остановят выборы; но они предоставят им беспрепятственный ход, чьи бы имена ни были объявлены, кроме диктатора. Тот защищал дело выборов авторитетом сената, постановлением народного собрания и бывшими примерами. При консуле Сервилие, когда товарищ его, К. Фламиний, другой консул, пал в Тразименской битве, состоялось мнение сенаторов, предложенное на утверждение народного собрания, которое и постановило: до тех нор, пока военные действия будут происходить в Италии, народ имеет право выбирать вновь, сколько бы то раз ни было, людей, бывших уже консулами. Примеры того были: в старые времена Л. Постум Мегеллий; он на тех же выборах, которыми управлял в качестве временного правителя·, был избран консулом, вместе с К. Юнием Бубульком. Да и вовсе недавно, К. Фабий сам себе продолжил консульство, чего бы он никогда не сделал, если бы того не требовала общественная польза. Долго происходил на словах спор между консулом и трибунами; наконец, они согласились между собою отдаться на решение сената. Сенат нашел, что обстоятельства отечества требуют вверить судьбу его вождям старым, опытным, и доказавшим на деле свои военные способности; а потому не нашел нужным останавливать выборы. Трибуны уступили, и выборы произведены; консулами объявлены К. Фабий Максим в пятый раз, и К. Фульвий Флакк в четвертый. Вслед за тем избраны преторы: Л. Ветурий Филон, Т. Квинкций Криспин, К. Гостилий Тубул и К. Аврункулей. По окончании выборов во все ежегодные должности, К. Фульвий сложил с себя диктаторскую власть.
В конце этого лета, Карфагенский флот из 40 судов, под начальством Гамилькара, приплыл к берегам Сицилии; он начал было опустошать Ольбиенское поле; но когда явился претор П. Манлий Вульсо с войском, то Карфагеняне отправились на другой берег острова, опустошили Каралитанское поле и с добычею всякого рода возвратились в Африку.
В этом году умерло в Риме несколько духовных лиц и места их заступили другие. К. Сервилий сделан первосвященником вместо Т. Отацилия Красса; Тиб. Семпроний Тиб. Ф. Лонг назначен Авгуром вместо Т. Отацилия Красса; а место Тиб. Семпрония, бывшего децемвиром для священнодействий, заступил Тиб. Семпроний Тиб. Ф. Лонг. Умерли — царь священнодействий, М. Марций, и великий курион М. Эмилий Папп. но места их, в продолжении этого года, остались незамещенными.
В этом году были ценсорами Л. Ветурий Филон и П. Лициний Красс, великий первосвященник. Красс Лициний не был ни консулом, ни претором до назначения в ценсоры; из эдиля он прямо сделался ценсором. Впрочем, этим ценсорам не пришлось ни произвести пересмотр сената, ни исполнить в каком либо другом отношении их служебные обязанности. Причиною было скорая смерть Л. Ветурия, вследствие которой и Лициний отказался от ценсорства. Эдили курульные, Л. Ветурий и П. Лициний Вар, праздновали в продолжении одного дня игры Римские. Народные эдили, Б. Батий и Л. Порций Лицин, из штрафных денег поставили у храма Цереры медные статуи, и дали игры, по тому времени весьма роскошные.
7. В конце этого года прибыл в Рим Лэлий, на тридцать четвертый день по отъезде из Тарраконы. Множество народу сбежалось смотреть, как он входил в город, в сопровождении целого строя пленных. На другой день, Лэлий, будучи введен в Сенат, сообщил ему о взятии одним днем Карфагена, столицы Испании, о занятии некоторых городов, изменивших было нашему союзу, и о добровольном присоединении в нему новых. От пленных получены известия, почти во всем согласные с теми, которые сообщены М. Валерием Мессалою в его донесении. Особенно обеспокоило сенаторов намерение Аздрубала перейти в Италию, которая едва была в состоянии противостоять одному Аннибалу и его армии. Лэлий, явясь в народное собрание, высказал тоже, что и в Сенате. Сенат, по случаю успешных военных действии П. Сципиона; объявил молебствие на один день; а К. Лэлию приказан, как можно скорее, возвратиться в Испанию с теми же судами, на которых он прибыл. Я отнес к этому году взятие Карфагена, хотя не безызвестно мне, что некоторые историки это событие относят к следующему году; но, мне кажется довольно невероятным, чтобы Сципион целый год провел в Испании, ничего не делая.
К. Фабию Максиму, в пятый раз избранному консулом, и К. Фульвию Флакку в четвертый раз, в тот день, когда они вступили в отправление должностей, а именно в Мартовские Иды, указана Сенатом провинция обоим одна — Италия, но каждому назначен особый её участок: Фабий должен был действовать у Тарента, а Фульвий в земле Луканцев и Бруттинцев. М. Клавдию на год отсрочена власть. Преторам по жребию достались провинции: К. Гостилию Тубулу — судопроизводство в Риме над гражданами, Л. Ветурию Филону — таковое же над иноземцами, и ему же досталась Галлия, Т. Квинкцию Криспину — Капуя, а К. Аврункулею — Сардиния. Войско так распределено по провинциям: Фульвию декретом сената даны два легиона, которыми в Сицилия начальствовал М. Валерий Лэвин; а К. Фабию — те легионы, которыми начальствовал в Этрурии К. Кальпурний. Войско, находившееся в Риме, должно било заступить место бывшего в Этрурии; К. Кальпурний должен был начальствовать над ним и над тою же провинциею. Капуя и та армия, которая была под начальством К. Фульвия — должны были достаться Т. Квинкцию. Л, Ветурий должен был принять от пропретора К. Лэтория его провинцию и то войско, которое находилось в Аримине. М. Марцеллу даны декретом Сената те легионы, которыми он начальствовал в качестве консула. М. Валерию, вместе с Л. Цинцием — им обоим отсрочена еще власть в Сицилии — назначено бывшее Каннское войско, и велено его пополнить остатками легионов К. Фульвия. Консулы, разыскав их, отправили в Сицилию, и им вменена военная служба в такое же позорное наказание, как сделано то декретом сената для воинов, бывших в Каннской битве, и для бежавших с поля сражения, воинов армии К. Фульвия. К. Аврункулею даны в Сардинии те же легионы, с которыми защищал эту провинцию П. Манлий Вульсо. П. Сульпицию продолжена также на год власть, и велено с тем же легионом и флотом держать Македонию в страхе. Сделано распоряжение об отправлении 30 пятивесельных судов из Сицилии в Тарент к консулу К. Фабию; с остальным флотом должен был, для опустошения берегов Африки, или отправиться сам М. Валерий Лэвин, или послать Л. Цинция и М. Валерия Мессалу. Относительно Испании не сделано также ни каких перемен; только Сципиону и Силану продолжена власть и не на год, а пока сенату заблагорассудится отозвать их. Таким то образом, на этот год, распределены были провинции и армии.
8. Среди забот о важных делах, выборы на место великого куриона, очистившееся после жреца М. Эмилия, возбудили старинную борьбу. Патриции говорили, что не следует выбирать К. Мамиллия Ателла — он один из плебеев искал этого места, и мнение свое патриции основывали на том, что доныне это место занимали исключительно одни патриции. Трибуны народные, будучи вызваны, отдали это дело на суд сената. Сенат предоставил народу право поступить так, как ему будет угодно. Таким образом, первым великим курионом из плебеев был — К. Мамиллий Ателл.
Великий первосвященник, П. Лициний, принудил Диальского (Юпитерова) фламина посвятить против воли К. Валерия Флакка. Децемвиром для совершения священнодействий выбран на место умершего К. Муция Сцеволы — К. Лэторий. Охотно бы я умолчал о принужденном посвящении фламина, если бы его худая слава не перешла в добрую. За, проведенную беспорядочно и распутно, молодость фламин, К. Флакк, получил строгий выговор от великого первосвященника П. Лициния; за порочную жизнь Флакка не любил и его брат Л. Флакк и прочие родные. Но, занявшись деятельно святынею и её обрядами, Флакк вдруг отказался от всех своих старых привычек и переменился до того, что, по сознанию, не только его родных, но и чужих лиц, первых между патрициями, он сделался примерным по своей жизни молодым человеком. Высоко поставленный этим в общем мнении, К. Флакк основательно был сам в себе уверен до того, что успел получить доступ в сенат, каковое право утратили было его предшественники, фламины, по своему нерадению. К. Флакк вошел в сенат; но претор П. Лициний хотел его вывести; тогда фламин призвал на помощь трибунов народных; он отстаивал древнее право священства, данное ему с вышитою одеждою, курульным креслом и знаком фламинского достоинства. Претор говорил со своей стороны, что право должно быть основано не на примерах, содержащихся в, полуистлевших от древности, летописях, но на обычаях, находящихся теперь в употреблении; а между тем за память отцов их, и дедов, ни один фламин Диальский не домогался этого права. Трибуны подали от себя мнение, что звание священства не должно терять своего права, пришедшего в забвение от нерадения лиц, занимавших эту должность. Претор также не стал упорно настаивать на своем, и потому фламин был введен в сенат, при общем одобрении и патрициев, и простолюдинов. Все были того мнения, что фламин достиг этой чести, не столько по нраву священства, сколько за святость его жизни.
Консулы, прежде чем отправиться им в провинции, набрали в Риме два легиона для комплектования прочих войск в том размере, в каком они будут иметь нужду в воинах. Находившееся же прежде в Риме, войско консул Фульвий поручил брату своему, и вместе легату, К. Фульвию Флакку, вести в Этрурию, а бывшие там легионы привести в Рим. Консул Фабий, разыскав остатки Фульвиева войска в числе четырех тысяч трехсот тридцати четырех воинов, поручил их К. Максиму сыну вести в Сицилию к проконсулу М. Валерию, а от него принять два легиона и тридцать судов о пяти рядах весел. И по удалении из острова этих легионов, защищавшее его войско не должно было ослабеть ни силами, ни численностью. Не только там находились два легиона в полном комплекте и значительный отряд перебежчиков Нумидов пеших и конных; но М. Валерий сформировал еще войско из Сицилийцев, приобретших воинскую опытность в армии Эпицида и Карфагенской. Каждый легион с этими вспомогательными силами составлял отдельное войско, и потому Сицилия была защищаема по–прежнему двумя армиями. С одною Валерий приказал Д. Цинцию защищать ту часть острова, которая составляла прежде царство Гиерона, а с другою сам защищал ту часть острова, которая прежде была разделена между Римлянами и Карфагенянами; сверх того, был готов флот из 70 судов, который должен был защищать все протяжение морского берега. Валерий с Муттиновою конницею объехал остров, осматривая поля, замечая, где они возделаны и где нет, и, сообразно с этим, осыпая похвалами или выговорами владельцев. Такою заботливостью проконсул приобрел столько хлеба, что часть отправил в Рим, а много свез в Катину для отправления к войску, которое, с наступлением лета, должно было действовать под Тарентом.
9. Впрочем, ссылка воинов в Сицилию — большая часть их состояла из Латинцев и союзников — послужила было поводом к сильному волнению; так, незначительные, по–видимому, случаи условливаюсь нередко важные события. На сходках Латинцев и союзников слышался ропот: истощены де они наборами и податями в продолжении 10 лет; почти каждый год войны ознаменован сильным побоищем; одни погибают от меча, другие от болезней. Участь тех, которые попадают в руки неприятеля, завиднее упасти тех, которые но набору поступают в ряды Римских войск. Аннибал без выкупа отпускает пленных по домам, а Римляне союзников отсылают на службу вне Италии, которую правильнее можно назвать ссылкою. Вот уже восьмой год, как воины, бывшие в Каннском сражении, седеют в Сицилии, да и успеют они умереть прежде, чем оставит Италию враг, цветущий именно теперь силами больше, чем когда–нибудь. Если прежде их наборов воины не будут возвращаться в отечество, а будут все набираемы вновь, то скоро не останется ни одного человека; а потому, надобно наконец отказать народу Римскому в том, в чем не замедлит обнаружиться сама собою совершенная невозможность и прежде, чем придут они в совершенное сиротство и нищету. Если Римляне увидят, что союзники согласились в этом между собою за одно, то они подумают тогда непременно о заключении мира с Карфагенянами; иначе, пока жив Аннибал, Италия всегда будет театром войны. Вот, что толковали на сходках Латинян. В то время Римских поселений было тридцать; из них двенадцать, через своих послов, находившихся в Риме, отказали консулам в помощи, говоря, что им неоткуда взять ни денег, ни воинов. Эти поселения были: Ардеа, Непете, Сутриум, Альба, Карсеоли, Сора, Суесса, Цирцеи, Сетиа, Калес, Нарниа, Интерамна. Консулы были поражены такою новостью; они хотели заставить поселения отказаться от столь постыдного умысла. Полагая, что в этом случае строгость и твердость может причесть более пользы, чем снисходительность, консулы сказали представителям колонии, что они — того, что они осмелились объявить консулам — не решатся никогда повторить в сенате; так как со стороны колоний такой образ действии значит уже не только уклонение от обязанностей военной службы, но есть явная измена народу Римскому. А потому, пусть они поспешат возвратиться по домам, и пусть снова, как будто ничего и не было, посоветуются со своими согражданами об этом деле; а они, консулы, будут того убеждения, что они только поговорили о таком преступлении, но на самом деле никогда на него не решались. Пусть они напомнят своим согражданам, что они не Кампанцы, и не Тарентинцы, но Римляне; что, получив происхождение в Риме, отправлены они селиться на полях, приобретенных войною, с целью распространения пределов отечества. Буде у них только есть какая–нибудь память, какое побудь чувство, то они должны знать, что их связывают с Римлянами те же отношения, какие детей с родителями; а потому пусть они снова подумают об этом деле. То же намерение, за которое они взялись так необдуманно, означает измену Римскому владычеству, и желание доставить победу Аннибалу. Речи консулов не произвели никакого действия на представителей колоний; они говорили, что нечего им объявить согражданам при возвращении домой; вновь же советоваться им об этом деле с сенатом совершенно излишне, так как у них нет ни воинов для набора, ни денег на жалованье им. Консулы, видя их упорство, доложили об этом сенату. Такой страх овладел умами сенаторов, что большая часть их считали могущество Рима погибшим: прочие союзники и прочие колонии не замедлят также поступить; тайно умыслили они все предать Аннибалу Рим.
10. Консулы старались утешить сенат своими убеждениями; они представляли, что прочие колонии останутся верны своему долгу, да и те, которые изменили своим обязанностям, не замедлят преклониться перед властью Рима, если к ним будут отправлены послы не просить, но сделать им строгой выговор. Сенат дал полномочие консулам действовать так, как они сочтут согласным с общественною пользою. Консулы, прежде разузнав расположение умов в прочих колониях, вызвали послов, и спросили их: имеют ли они готовых воинов по расписанию. М. Секстилий Фрегеллан отвечал от имени двадцати двух колоний, что и воины у них готовы соразмерно назначению, да и в случае нужды согласны выставить большее число; с величайшею готовностью ради они исполнять все требования и приказания народа Римского; и сил у них на это достанет, да и мужества еще они не потеряли. Консулы сказали послам колоний, что считают, несоразмерным с их заслугою, благодарить их только от себя; по, находя нужным, чтобы весь сенат оценил их образ действий, велели они им следовать за собою в сенат. Тут сенаторы декретом, в сколько возможно лестных выражениях, благодарили послов колоний, и поручили консулам вывести их к народу и, сверх многих славных заслуг, оказанных им и предкам, объявить во всеобщее сведение о теперешней их готовности служить славе Рима. Да и теперь, по прошествии стольких веков, несправедливо было бы умолчать об именах этих поселенцев, и лишить их таким образом заслуженной похвалы; то были Сигнины, Норбаны, Сатикуланы, Фрегелланы, Луцерины, Венузины, Брундизины, Гадрианы, Фирманы и Ариминцы; с другого морского берега — Понтианы, Пзстаны, Козаны; поселенные в середине земель — Беневентаны, Эзернины, Сполетины, Плацентины и Кремонцы. Поддержкою этих колоний устояло тогда владычество народа Римского, и они–то получили благодарность и сената и народа. О двенадцати же колониях, которые отказались повиноваться, сенат запретил и упоминать; их послов положено и ни задерживать, ни отпускать и не вызывать к консулам; такое пренебрежение сочтено образом действий, наиболее согласным с достоинством народа Римского.
Консулы, изготовляя предметы нужные для войны, положили вынуть запас золота, образовавшийся от вноса двадцатой части и хранившийся в самом священном казначействе на случай крайней нужды. Оттуда вынуто до четырех тысяч фунтов золота. Пятьсот пятьдесят фунтов даны консулам, М. Марцеллу и П. Сульпицию проконсулам, и пропретору Л. Ветурию, которому досталась по жребию в управление Галлия. Сверх того, дано Фабию еще сто фунтов золота, отдельно, для доставления в Тарентинскую крепость. Остальное употреблено для расплаты по подряду за изготовление одежд войску, которое в Испании сражалось с такою славою для себя и своего вождя.
11. Еще положено до отъезда консулов из города искупить некоторые чудесные явления: на Албанской горе гром с неба упал на изображение Юпитера и на дерево, стоявшее недалеко от храма, на Остийское озеро, на стену Капуи и храм Фортуны, на стену и ворота Синуессы; вот эти места были поражены громом. Были люди, утверждавшие, что вода Албанского источника текла окрашенная кровью. В Риме, в храме Крепкого Счастия, на его изображении венок, находившийся на голове, свалился на руку. Довольно положительным считали известие, что в Приверне бык проговорил, что там же на площади, полной народу, коршун залетел в лавку. В Синуессе родилось дитя с половыми членами мужескими и женскими, что на языке Греческом, более нашего способном к образованию двойных слов, называется в простонародии андрогином. Говорили также, что шел дождь молоком, и родился ребенок мужеского пола с головою слона. Эти чудесные явления искуплены большими жертвами, и объявлено молебствие на день у всех ложниц богов и богинь. Еще постановлено, чтобы претор К. Гостилий дал обет отпраздновать игры Аполлону, и отпраздновал их согласно обету и уставу прежних годов.
В это же время консул Фабий произвел ценсорские выборы. Избраны ценсорами М. Корнелий Цетег и П. Семпроний Тудитан; ни тот, ни другой не был еще ни разу консулом. Сенат свое предположение о дозволении ценсорам раздать в аренду участки Кампанского поля, представил на утверждение народного собрания, и народ утвердил его. Пересмотр сената задержал было спор — между ценсорами по поводу выбора председателя, или старейшего из сенаторов. Выбор зависел от Семпрония; но Корнелий утверждал, что надобно соблюсти, завещанный предками, обычай — выбирать первоприсутствующим в сенат первого из остающихся в живых ценсоров; им был Т. Манлий Торкват. Семпроний, которому боги жребием предоставили право выбора, хотел иметь его независимо от этого. Он говорил, что выбор сделает по своему усмотрению, и остановит его на К. Фабие Максиме, который, и по сознанию Аннибала, бесспорно первый из граждан Рима. Долго спорили; наконец, Корнелий уступил, и Семпроний выбрал первоприсутствующим в Сенат консула К. Фабия Максима. Потом избраны все прежние члены сената, за исключением восьми, в числе коих был Л. Цецилий Метелл, постыдный виновник замысла оставить Италию после несчастного боя при Каннах. Относительно всадников тоже обстоятельство послужило поводом к такому же исключению, но было весьма немного, на которых пал этот позор. У всех всадников — а их было много из легионов, бывших под Каннами, отняты лошади. Эту строгость усилили еще, продлив срок службы: не зачитая в нее того времени, которое они прослужили на общественных лошадях, велено им десять лет прослужить на своих собственных. Кроме того, ценсоры разыскали большое число тех, которые должны были бы отправлять службу конные, и из этого числа тех, которые в начале войны имели 17 лет от роду и не служили на войне, всех записали в класс податных. Потом, ценсоры отдали на выстройку здания около общественной площади, разрушенные пожаром; то были семь лавок, мясной ряд, притвор (atrium) и дом, где собирались первосвященники (rеgia).
12. Окончив все то, что нужно было сделать в Рим, консулы отправились на войну. Первый Фульвий поехал в Капую. Немного дней спустя, последовал за ним Фабий. Он просил товарища своего лично, а Марцелла письмами, чтобы они задержали Аннибала сильными неприязненными действиями, пока он, Фабий, будет осаждать Тарент. С отнятием этого города у неприятеля, он, будучи тесним отовсюду, не будет иметь точки опоры и ничего верного в виду, и не найдет более возможным оставаться в Италии. В Регий отправил Фабий гонца к начальнику тамошнего гарнизона, оставленного там консулом Лэвином против Бруттиев. Гарнизон этот состоял из восьми тысяч человек; большая часть воинов приведена была из Сицилии Агафирном (о чем мы упоминали выше), и привыкла жить грабежом. Присоединены сюда и некоторые Бруттии, перебежавшие к Римлянам, люди также отчаянные и готовые на все. Фабий приказал начальнику этого отряда сначала вести его опустошать поля Бруттиев, а потом взять приступом город Кавлонию. Воины исполнили приказание не только усердию, по даже с жадностью; разграбив поля, а жителей разогнав, они с большим напряжением сил приступали к городу. Марцелл был возбужден письмами консула, а также он считал себя изо всех Римских вождей более всех достойным стать наравне с Аннибалом. А потому, лишь только в полях явился подножный корм, он оставил зимние квартиры, и пошел на встречу Аннибала к Канузию. Тамошних жителей Аннибал склонял к измене; впрочем, услыхав о приближении Марцелла, он снял лагерь и двинулся оттуда. Местность была ровная и открытая, безо всякой возможности для засад; а потому Аннибал начал отступать к гористым местам. Марцелл преследовал Аннибала по пятам, ставил свои лагерь подле его и, приведя укрепления лагеря к концу, тотчас выводил легионы в поле в боевом порядке. Аннибал высылал отряды конницы и пеших стрелков и завязывал легкие схватки, но не считал нужным вступать в генеральный бой. Впрочем, он был наконец вовлечен в решительное сражение, которого избегал с таким старанием. Аннибал выступил в поход ночью; но Марцелл нагнал его в месте открытом и ровном, и, напав со всех сторон на воинов Аннибала, возводивших укрепления лагеря, не давал им привести их к концу. Таким образом, знамена были подняты и обе стороны сразились всеми своими силами; но, с наступлением ночи, они разошлись, не имев ни та, ни другая решительного успеха. Лагери обеих враждебных армий, находившиеся в самом близком друг от друга расстоянии, были укреплены на скорую руку прежде наступления ночи. На другой день, на рассвете, Марцелл вывел свои войска в поле, да и Аннибал уже не отказывался принять бой. Только он обильною словами речью ободрял воинов и убеждал, припомнив Тразимен и Канны, сломить кичливость неприятеля, который теснит, идет по пятам, не дозволяет устроить лагеря, ни, так сказать, осмотреться и перевести дух. Каждый день восходящее солнце поражает своими лучами, уже стоящее в боевом порядке середи поля, Римское войско; но стоит ему получить один кровавый урок, и потом оно будет вести войну тише и спокойнее. Такие убеждения сильно подействовали на воинов, которым наскучила дерзость неприятелей, каждый день тревоживших их движение. Храбро Карфагеняне вступили в дело; упорный бой продолжался более 2‑х часов; у Римлян начали отступать правое крыло и воины, находившиеся вне рядов (еxtraordinarii). Заметив это, Марцелл повел в правую линию двадцатый легион; но прежние воины поспешно отступали, новые лениво заступали оставленные ими места, а потому замешательство обнаружилось по всей боевой линии, которое кончилось совершенным бегством. Страх заставил забыть стыд, и Римские воины обратили тыл. На поле сражения и во время бегства, пало две тысячи семьсот граждан и союзников; в том числе четыре Римских сотника, и два военных трибуна, М. Лициний и М. Гельвий. Сначала обратившийся в бегство, отряд потерял 4 значка, а легион, заступивший было место бежавших союзников, два.
13. Марцелл, по возвращении в лагерь, сказал воинам речь, столь строгую и суровую, что она им показалась прискорбнее дня, проведенного в неблагополучном бою. «Благодарю еще в этом случае богов бессмертных — говорил Марцелл — за то, что победоносный неприятель не приступил к лагерю, когда вы, в ослеплении ужаса, устремились на вал и ворота. Поверьте мне, что вы оставили бы и лагерь, под влиянием той робости, через которую вы потеряли сражение. А что это за робость, что за страх, что за забвение овладело умами вашими относительно того, кто вы и с кем сражаетесь? Ведь это те самые неприятели, побеждая которых и преследуя побежденных, провели вы все прошедшее лето. Да и на этих днях вы шли по пятам, за неприятелем, бежавшим день и ночь, утомляли его частыми схватками. Вчера еще вы не допустили неприятеля ни продолжат путь, ни расположиться лагерем. Но оставлю то, чем вы могли бы гордиться, а упомяну только о том, что должно возбудить в вас и стыд и раскаяние: еще вчера окончили вы бой, не уступив неприятелю. Что же принесли с собою прошедшая ночь и этот день? Ваши ли силы уменьшились или неприятельские прибавились? Кажется мне, что говорю я не с моим войском, и не с Римскими воинами; вижу я только перед собою их наружность и оружие. Но если бы в вас оставался прежний дух, то мог ли бы неприятель увидать тыл ваш, и отнять значок хотя одной когорты или манипула (роты); а теперь хвалится он, что разбил Римские легионы! Вчерашний день вы доставили ему славу обратить в бегство Римское войско». Вслед за речью раздались крики, чтобы Марцелл простил им этот день, и потом испытал, где захочет, расположение умов его воинов. «Хорошо, воины, я сделаю это испытание; завтра выведу я вас на бой для того, чтобы вы то прощение, о котором вы просите, получили скорее победителями, чем побежденными». Когортам, утратившим значки, Марцелл велел на пищу отпустить ячмень; а сотников тех рот, которых значки пропали, велел сменить, сняв с них пояса и мечи. Он приказал, чтобы на другой день явились к нему все пешие, и конные воины, в полном вооружении. За тем распущено собрание воинов; сознавали они, что заслуженно получили брань, что, в этот день, один только человек в рядах Римских заслужил название мужа, и то был сам вождь, и что стыд надобно загладить, или честною смертью, или блистательною победою. На другой день воины в полном вооружении явились к вождю, согласно его приказания. Он их похвалил, но объявил, что он тех, которые подали пример бегства, и те когорты, которые лишились значков, поведет в первом ряду. Вместе с тем, сказал он воинам, что им надобно сражаться и победить, что каждому отдельно и всем вместе надлежит стараться, чтобы в Рим не прежде пришло известие о вчерашнем поражении, как и о нынешней победе. Потом Марцелл приказал волнам подкрепить себя пищею для того, чтобы они не изнемогли в силах, в случае, если сражение будет долго продолжаться. Когда было сказано и сделано все, что только могло служить для ободрения воинов, они выступили на поле сражения.
14·. Когда Аннибалу дали знать о движении Римлян, он сказал: «имеем мы дело с таким врагом, который не может оставаться покоен ни в счастии, ни в несчастье! В случае победы, не дает он отдыха побежденным преследованием; да и в случае поражения, тотчас возобновляет бой с победителями». Приказав играть трубам, Аннибал вывел и свои войска в поле. Завязался бой упорнее того, что был накануне. Карфагеняне силились удержать за собою славу вчерашней победы, а Римляне старались смыть с себя позор. В первой линии у Римлян сражались на левом крыле союзный отряд и когорты, потерявшие свои значки; а на нравом стоял 22‑й легион. Флангами командовали Л. Корнелий Лентулл, и К. Клавдии Нерон; Марцелл находился в центре, следя за всем и ободряя воинов. У Аннибала в первой линии стояли Испанцы, составлявшие главную силу его армии. Долго успех сражения был нерешителен; Аннибал велел вывести вперед слонов, рассчитывая, что появление их произведет ужас и смятение. Действительно, сначала привели они в замешательство ряды Римлян; одни рассеялись в ужасе, другие попрятались и с одной стороны обнажился было фланг Римлян. Бегство распространилось бы далеко, но военный трибун К. Децимий Флав, схватив значок первой роты Гастатов, велел ей следовать за собою, и повел ее туда, где слоны, находившиеся в куче, наиболее производили смятения. Тут приказал он своим воинам — бросать в слонов дротики; ни один из них не пропал даром, как по близости расстоянии, так и по громадности слонов, и тесноте, в какой они находились. Хотя не все слоны были ранены, но те, которых тела были поражены дротиками, увлекли за собою в бегстве и остальных. Тогда уже не одна рота, но каждый воин, который только мог нагнать толпу бежавших слонов, старался бросить свой дротик. Тем сильнее разъяренные звери бросились на своих, и причинили в их рядах более вреда, чем перед этим в неприятельских: ужас на слонов действовал сильнее, чем власть сидевших на них вожаков. Тогда Римская пехота наступает на ряды неприятелей, пришедшие в беспорядок от бегства через них слонов; не встретив большего сопротивления, Римляне обращают в бегство неприятельских воинов, уже пришедших в беспорядок и расстройство. Тогда Марцелл напустил конницу на бегущих, и она не прежде перестала их преследовать, как загнав их в лагерь. Ужас и смятение бегущих увеличились от того, что два слона упали в самых воротах, и неприятельские воины должны были стремиться в лагерь через ров и вал; тут–то неприятель понес наибольшую потерю; у него убито до 8 тысяч человек и пять слонов. Да и Римлянам победа стоила крови: около 1700 воинов убито в двух легионах, а у союзников более тысячи трехсот; ранены очень многие из граждан и Римских союзников. Аннибал в следующую же ночь снял лагерь; Марцелл хотел его преследовать, но множество раненых не дозволило ему этого сделать.
15. Лазутчики, отправленные вслед за армиею Аннибала, на другой день принесли известие, что он пошел в землю Бруттиев.
В это же почти время Гирпины, Луканы и Вульциенты, выдав консулу К. Фульвию, находившиеся у них в городах, гарнизоны Аннибала, передались Римлянам. Консул обошелся с ними милостиво и только на словах попенял за прежнее заблуждение. Бруттиям обещано такое же прощение; от них явились два брата Вибий и Пацций, знатнейшие лица этого народа, и просили о тех же условиях примирения, какие даны Луканам. Консул К. Фабий занял силою город Мандурию в Салентинской земле, он захватил там три тысячи человек пленных и несколько прочей добычи. Оттуда двинулся он в Тарент, и стал лагерем у самого входа в гавань. На суда, которые Ливию служили для прикрытия подвозов, поместил Фабий машины и все, что нужно для нападения на стены; на некоторые поставил он осадные орудия, и нагрузил их камнями и метательными снарядами всякого рода. Одни транспортные суда, действовавшие веслами, должны были подвозить к стенам машины и лестницы, а с других воины должны были поражать издали воинов, защищавших стены. Эти суда были изготовлены и снаряжены для нападения на город со стороны открытого моря, которое было свободно от Карфагенского флота, отправившегося в Корциру, по случаю намерения Филиппа напасть на Этолов. Между тем в земле Бруттиев отряд, осаждавший Кавлон, по случаю прибытия Аннибала, опасаясь быть подавленным его силами, удалился на возвышение, на котором был в безопасности от нападения.
Фабий осаждал Тарент; тут обстоятельство, по–видимому весьма пустое, помогло ему совершить дело важное. В Таренте находился гарнизон из Бруттиев, поставленный туда Аннибалом. Начальник этого отряда страстно влюбился в одну женщину, брат которой находился в войске консула Фабия. Узнав из писем сестры о её связи с чужеземцем, богатым и занимавшим между его соотечественниками столь почетное место, он сообщил консулу о своих надеждах. Соображение его показалось основательным, и потому ему велено перейти в Тарент в качестве перебежчика. Через сестру скоро сошелся он с Бруттинским префектом; сначала неприметно старался узнать его расположение духа и, убедясь достаточно в его непостоянстве, при содействии женских ласок, убедил его предать тот пост, который вверен был его защите. Условившись о времени и способе действия, воин был выпущен тайно ночью из города и, счастливо миновав неприятельские караулы, передал консулу, что уже сделано и что еще нужно сделать. Фабий в первую стражу ночи, дав знать тем, которые находились в крепости и тем, которые сторожили пристань, сам обошед пристань, расположился тайно с войском у части города, обращенной на восток. Тут, в одно и то же время, заиграли трубы и с крепости, и с пристани, и с судов, которые стояли против города со стороны открытого моря. Со всех сторон раздались воинские клики, и поднята была с умыслом страшная тревога именно там, где всего менее было опасности; между тем консул в рядах воинов, находившихся с ним, велел соблюдать самое строгое молчание. А потому Демократ, начальник Флота, которому по случаю приходилось начальствовать в этом месте, видел вокруг себя все спокойным, а между тем в прочих частях слышал страшный шум и крики, походившие на те, которые бывают при взятии города; он возымел подозрение, как бы консул, между тем как он здесь медлит, не сделал удачного приступа и не вломился в город; а потому Демократ повел свои войска к стороне крепости, откуда раздавались самые страшные клоки. Фабий и по времени и по глубокой тишине — не задолго перед тем слышались голоса воинов, призывавших друг друга к оружию — теперь же не слышалось никакого звука, понял, что караулы сняты и войска уведены, велел ставить лестницы к той части стены, которую, по показанию изменника, охраняла Бруттийская когорта. Тут–то в первый раз овладели Римляне стеною города при содействии и помощи Бруттиев, и Римское войско проникло в город. Тогда выбиты городские ворота, и оно целым строем вошло в город. Тут Римляне испустили воинские клики, и между тем уже светало; не встретив ни одного вооруженного воина, они достигли общественной площади; тут только со всех сторон обратились на них все те, которые сражались и у крепости и у пристани.
16. При входе на общественную площадь завязался бои сильный, но неупорный. Тарентинцы не могли равняться с Римлянами ни храбростью, ни оружием, ни воинским искусством; вообще, они далеко стояли ниже силами и тела и духа. А потому Тарентинцы, бросив в неприятеля дротики, почти не вступая в рукопашный бои, обратили тыл и, по хорошо знакомым улицам, разбежались по домам как к своим, так и знакомых. Два вождя, Никон и Демократ, пали, храбро сражаясь. Филемон, виновник измены, передавшей город Аннибалу, пришпорив коня, ускакал из сражения; но потом нашли в город его хорошо известную лошадь без седока, но тела его нигде не нашли; полагают, что он бросился с коня в открытый колодец. Карталон, командовавший Карфагенским гарнизоном, положив оружие, шел к консулу, надеясь на память прежних отношений гостеприимства; но был убит попавшимся ему на встречу воином. Римляне вообще убивали без различия и вооруженных и безоружных, и Тарентинцев и Карфагенян. Не мало убито и Бруттинцев, или по ошибке, или по старинной ненависти к этому народу и в предупреждение молвы о предательстве. Хотели показать, что Тарент взят только силою и оружием. По прекращении убийства воины разбежались для грабежа. Говорят, что взяты тридцать тысяч невольников, много серебра в изделии и монете, восемьдесят три тысячи фунтов золота, много статуй и картин, так что они числом равнялись почти с теми, которые украшали Сиракузы. Впрочем, Фабий обнаружил более великодушие относительно добычи этого рода, чем Марцелл. На вопрос писца, как поступить со статуями огромной величины — изображали они богов в свойственном каждому виде, но всех сражающимися — Фабий велел оставить Тарентинцам гневных к ним богов; за тем стена, отделявшая город от крепости, разрушена до основания.
Между тем как это происходило, Аннибал взял на капитуляцию отряд, осаждавший Кавлонию и, услыхав об осаде Тарента, двинулся к нему днем и ночью самым поспешным маршем. На дороге услыхал он, что город, которому он спешил подать помощь, уже в руках неприятелей; тут он сказал: «и у Римлян есть свой Аннибал; потеряли мы Тарент тем же путем, каким его взяли.» Но чтобы не показать, что он отступил, как бы спасаясь бегством, Аннибал все–таки расположился лагерем там, где предположил — почти в пяти милях от Тарента. Простояв тут несколько дней, Аннибал удалился в Метапонт. Отсюда отправил он двух Метапонинцев с письмами старейшин этого города, в которых они обещали предать ему город и Карфагенский гарнизон в случае, если им будет обещана безнаказанность за их прежние проступки. Фабий поверил показанию этих послов, назначил день, в который он намерен приступить к Метапонту и послам вручил письма к старейшинам, которые отнесены прямо к Аннибалу. Обрадованный успехом хитрости, Аннибал надеялся, что и Фабий испытает на себе его коварство; он стал в засаде недалеко от Метапонта. Фабий, перед выступлением из Тарента, прибегну л к птичьему гаданию; но птицы дважды не одобрили его намерения. Жрец советовался также со внутренностями жертв о воле богов, и предостерег консула, что неприятель замышляет коварный умысел и устраивает засады. Когда Фабий в назначенный день не прибыл, то снова отправлены к нему Метапонтины убедить его действовать поспешнее. Они были схвачены, и, перед страхом больших истязаний, открыли коварный умысел Аннибала.
17. В начале того лета, когда все это происходило, к К. Сципиону прибыл Эдеско, один из известнейших Испанских вождей. Зиму же всю П. Сципион провел в Испании, стараясь привлечь на свою сторону умы её диких обитателей отчасти дарами, отчасти возвращением заложников и пленных. Жена и дети Эдеско находились у Римлян; не одна эта причина увлекла его к ним, но, как бы судьбою условленное, настроение умов жителей Испании, которое их всех из Карфагенского владычества склоняло к Римскому. Тот же повод был Мандонию и Индибилису, бесспорно главным вождям всей Испании, с толпою их соотечественников, удалиться из лагеря Аздрубала на холмы, его окружавшие, откуда они по горным вершинам могли безопасно удалиться к Римлянам. Аздрубал, видя что силы неприятеля увеличиваются, между тем как его уменьшаются, понимал, что надобно решиться на что–нибудь, иначе дела с каждым днем будут все хуже, и потому положил вступить в бой, как можно скорее. Сципион желал его еще сильнее; его воодушевляла надежда, которая увеличивалась от счастливого оборота дел; при том он предпочитал, прежде чем все силы неприятеля сосредоточатся, иметь дело с одним вождем и войском, чем со всеми вместе. Впрочем, он не преминул увеличить свои силы весьма искусно, как бы готовясь и на тот случай, когда ему придется бороться со всеми войсками неприятеля. Видя, что в судах не предстоит надобности — все берега Испании были очищены от флотов — Сципион велел их собрать в Тарракону, а матросов, на них находившихся, зачислил в сухопутное войско. В оружии для них не было недостатка, как по случаю найденного при взятии Карфагена, так и заготовленного после взятия этого города множеством мастеровых, находившихся там. С этими силами Сципион, в начале весны, вышел из Тарраконы — в это время уже возвратился из Рима Лэлий, без которого Сципион не хотел предпринимать ничего важного — и пошел на встречу неприятелю. Он шел по стране совершенно усмиренной; как только подходил он к границам области какого–нибудь народа, союзники его встречали и провожали. Индибилис и Мандоний пришли к Сципиопу. Индибилис говорил с ним от лица обоих, и не так, как другие вожди диких народов, надменно и необдуманно, но почтительно и основательно; переход к Римлянам он старался скорее извинить как условленный необходимостью, чем хвалился им, и готовностью воспользоваться первым, представившимся для этого, случаем. Знает он, что имя перебежчика, как ненавистно бывшим его союзникам, так и есть предмет подозрения для новых; и здесь не название, но дело причиною ненависти и неудовольствия против привычек Карфагенян. Припомнил он заслуги свои вождям Карфагенским, за которые те со своей стороны заплатили надменностью, хищностью и всякого рода оскорблениями как их самих, так и соотечественников. А потому, если они и оставались еще пока у них, то одно тело их было с ними, а душа их давно уже находится там, где, по их мнению, уважаются правда и истина. С мольбами к богам прибегают те страдальцы, которые не могут сносить насилия и притеснении людских. Они же умоляют Сципиона об одном, чтобы переход их к нему не был поставлен им ни в вину, ни в заслугу. Пусть поступки их он оценит только в той мере, как сам узнает на опыте с теперешнего времени. Сципион отвечал, что он именно так и сделает, и не будет считать за перебежчиков людей, которые не сочли нужным оставаться верными союзу с людьми, не признающими ничего священного, ни в божеских делах, ни в человеческих. За тем приведены к ним и возвращены жены их и дети; дело не обошлось без слез радости. В тот же день отведены они на квартиры, для них назначенные; на другой день скрепили они союз клятвенным обещанием и отпущены домой для того, чтобы привести войска. Потом они шли вместе, и останавливались в одном и том же лагере, пока, по указанию их достигли неприятеля.
18. Ближайшее войско Карфагенян стояло, под начальством Аздрубала, близ города Бэкулы. Перед лагерем были расположены конные аванпосты. На них–то легковооруженные воины и те, которые стояли впереди значков и были в первых рядах, прямо пришед с дороги и еще не заняв места для лагеря, напали с таким явным пренебрежением, что уже по этому легко можно было судить о расположении духа воинов с обеих сторон. Конница неприятельская сбита со своего поста, и в беспорядке искала спасения в лагере, почти в самых воротах которого показались Римские значки. Ночью Аздрубал удалился с войском на холм, которого вершина представляла довольно обширную равнину. Сзади холма протекала река; со всех же прочих сторон бока, крутые как берег, ограничивали холм. Была и другая равнина, немного по ниже первой, также окруженная крутым скатом, не представлявшим удобств для восхождения. В это–то нижнее поле Аздрубал на другой день, видя, что неприятель стоит в боевом порядке перед лагерем, спустил Нумидских всадников и легковооруженных Балеарцев и Африканцев. Сципион объехал ряды и показывал своим воинам неприятеля, заранее отчаявшегося в успехе сражения на ровном поле, и потому ушедшего в горы; вся надежда неприятеля, стоявшего в виду, была не на храбрость и силу оружия, но на неприступность занимаемой им позиции. Карфаген имел стены еще выше; но и на те вошел воин Римский; ни возвышенность места, ни стены крепости, ни волны моря не остановили силы его оружия. И горные вершины, на которых искал убежища неприятель, послужат только к тому, чтобы пропасти и утесы затруднили ему бегство; тут запрет он им всякой исход для спасения. Из двух когорт, одной Сципион приказывает занять ущелье той долины, по которой бежала река, а другой стать на дорог, которая шла от города — по скату холма, а сам он быстро повел легковооруженных воинов, тех, которые накануне сбили неприятельские посты, против легких войск неприятельских, стоявших на первом уступе холма. Сначала Римлянам нужно было преодолеть только затруднения, которые представляла крутизна местности; но потом, когда они подошли ближе к неприятелю, они были осыпаны градом метательных снарядов всякого рода. Римляне отвечали каменьями, которые находили в избытке на месте; их бросали не только воины, но и множество служителей, находившихся в рядах воинов. Взбираться им на верх, было весьма трудно и они осыпаны были стрелами и каменьями; но они преодолели все препятствия твердостью духа и навыком приступать к стенам городским. Первые ряды, достигнув ровного места и став на нем твердою стопою, без труда сбили с позиции неприятеля, который годился только для легких схваток и набегов, и считал себя безопасным местностью, но нисколько не годился для рукопашного боя. С большою потерею удалялся он к остальному войску, расположенному на вершине холма. Тогда Сципион приказал победителям идти против центра неприятельской армии, а сам остальные войска разделил с Лэлием: ему поручил обойти холм с правой стороны, пока найдет местность удобную для восхождения; а сам с левой стороны, сделав небольшой обход, ударил на неприятеля с фланга. С первого разу неприятельские ряды пришли в замешательство: слыша со всех сторон крики Римлян, они хотели оборотить фланги, и рядам дать другое направление. Но среди этого замешательства подоспел Лэлий. Неприятели стали отступать, чтобы не пострадать с тылу; тогда, с удалением первых его рядов, очистилось место для среднего отряда Римского, который иначе никак не мог бы взобраться на вершину холма, где среди неприступной местности стояли плотные ряды неприятельские, прикрытые слонами. Со всех сторон неприятелю наносимо было страшное поражение. Сципиону, который с левого крыла напал на правое, оставалось только поражать с боку беззащитного неприятеля, которому и бежать было никуда. Римские отряды, и слева, и справа, заняли дороги, а ворота лагеря были заперты бегством главного вождя и его свиты. К замешательству много содействовали и слоны; неприятель боялся их устрашенных, по крайней мере столько же, сколько и Римлян. Вследствие всего этого, неприятель потерял до восьми тысяч человек.
19. Аздрубал, еще прежде сражения, услал вперед деньги и слонов и собрав, сколько мог более, воинов, рассеянных после поражения, удалился по ту сторону реки Таго к Пиринеям. Сципион овладел неприятельским лагерем; он уступил всю добычу воинам, кроме пленных свободного происхождения. При исчислении пленных оказалось их десять тысяч пеших и две тысячи всадников; из них Испанцев он всех отпустил домой безо всякого выкупа, а Африканцев приказал квестору продать в рабство. Множество Испанцев как тех, которые прежде были в числе пленников Сципиона, так и тех, которые только что были взяты в плен и им отпущены, окружили Сципиона, и единодушными кликами провозгласили его царем. Сципион, приказав трубачу дать знак к молчанию, сказал: «что для него дороже всего звание императора, которое ему дали его воины; имя же царя, в других местах уважаемое, для Римлян несносно. Буде в нем дух царственным, и буде качество это считают они первым достоинством человека, то пусть они про себя останутся такого о нем мнения; от выражения же его на словах пусть откажутся». И необразованные умы поняли величие духа человека, который поступком своим поставил себя выше того имени, которое обаянием власти имеет на смертных чудное влияние. Потом розданы подарки царькам и старейшинам Испанским. Сципион приказал Индебилису выбрать себе триста лошадей любых из множества этих животных, доставшихся в плен. Казначей, продавая, по приказанию Сципиона, пленных Африканцев, нашел в числе их взрослого отрока весьма красивой наружности, о котором услыхав, что он царского рода, отослал его к Сципиону. На вопросы Сципиона, кто он, кто его родители и зачем в таком нежном возрасте находится он в лагере, отрок отвечал: что он Нумид и соотечественники именуют его Массивою; что, оставшись после отца сиротою, воспитание получил он у Нумидского царя Галы, деда с материнской стороны; что он перешел в Испанию вместе с дядею Массиниссою, который недавно пришел с конницею на помощь Карфагенян; что дотоле не был он ни разу в сражении, куда не пускал его Массинисса по молодости лет; но в тот день, когда было последнее сражение с Римлянами, без ведома дяди, тайно схватив оружие и сев на коня, он отправился на бой; но тут упал через голову со споткнувшегося коня, и достался пленным в руки Римлян. Сципион приказал этого Нумида беречь с особенным тщанием и окончив перед трибуналом все дела, какие имел, удалился в свою палатку; призвав туда отрока, он спрашивал его, желает ли он возвратиться к Массиниссе. Тот, проливая слезы радости, ответил: что искренно желает. Тогда Сципион дал ему дары: золотое кольцо, тупику (верхнюю одежду) с широким золотым позументом, Испанскую одежду с золотою пряжкою и богато убранного коня; отпустив отрока, Сципион велел всадникам проводить его, пока он сам пожелает.
20. Потом было рассуждение о ведении войны. Некоторые советовали Сципиону немедленно преследовать Аздрубала, но Сципион основательно нашел это опасным в случае, если к Аздрубалу присоединятся Магон и другой Аздрубал. А потому, отправив только часть войска для охранения Пиренеи, остальное лето провел Сципион в принятии покорности разных народов Испании. Несколько дней спустя после сражения у Бекулы, когда Сципион, возвращаясь в Тарракону, уже вышел из Кастулонских гор, вожди Карфагенские — Аздрубал, сын Гисгона, и Магон из дальней Испании пришли к Аздрубалу, поздняя помощь после поражения, но весьма кстати для соображений о дальнейшем ведении войны. Они говорили друг другу о том, каково расположение умов жителей Испании в разных ее провинциях. Один Аздрубал, сын Гисгона, был того мнения, что только крайняя область Испании, обращенная к Гадесу и Океану, еще не знает о Римлянах, и потому довольно верна Карфагенянам. Другой же Аздрубал, и Магон, были того убеждения, что умы всех Испанцев как каждого в частности, так и всех вообще, в высшей степени заинтересованы благодеяниями Сципиона, и не прежде положится конец изменам, как когда Испанские воины, или будут удалены в крайние пределы Испании, или переведены в Галлию; а потому, если бы даже и не таково было мнение Сената Карфагенского, надобно Аздрубалу идти в Италию, где средоточие вониы, где решается её участь. Таким образом, все Испанцы, которые пойдут с Аздрубалом, будут уведены далеко от слуха об имени Сципиона. Войско Аздрубала, уменьшенное и изменами, пнесчастным сражением, намеревались пополнить Испанскими воинами. Магоп должен был войско свое передать Аздрубалу, сыну Гисгона, и с большою суммою денег отправиться на Балеарские острова для найма там воинов. Аздрубал, сын Гисгона, должен был со своим войском удалиться в глубину Лузитании, и избегать всякого с Римлянами сражения. Массинисса изо всего войска должен был отобрать 3000 лучших воинов и блуждая по ближней Испании, помогать союзникам, а города и поля неприятелей предавать опустошению. Постановив это, Карфагенские вожди разошлись исполнять то, что ими было постановлено с общего совета. Вот что происходило в этом году в Испании.
В Риме слава Сципиона росла со дна на день. Фабию не в большую честь ставили приобретение Тарента, так как он взят не столько доблестью, сколько хитростью; Фульвия слава уже устарела. Что же касается до Марцелла, то о нем даже были слухи не хорошие, как вследствие неудачного сначала сражения, так и того, что он среди лета, удалился с войском на квартиры в Венузию, и предоставил таким образом Аннибалу свободу разгуливать по всей Италии. Неприятелем Марцелла был К. Публиций Бибул, трибун народный. С первого неудачного сражения Марцелла, Бибул в своих речах к народу постоянно чернил Марцелла, и старался сделать его народу ненавистным; он даже стал открыто требовать отрешения Марцелла от должности. Впрочем, родственники Марцелла настояли, чтобы ему дозволено было, оставив в Венузии вместо себя легата, возвратиться в Рим и там лично принести оправдание в том, что неприятели на него взводили, и чтобы таким образом вопрос об отрешении Марцелла не был решен в его отсутствии. Случилось так, что, в одно и то же время, прибыли в Рим: Марцелл для отстранения от себя позорного пятна, а консул К. Фульвий для производства новых выборов.
21. Дело о власти Марцелла решено было на Фламиниевском цирке при огромном стечении и простого народа, и лиц всех сословий. Трибун народный винил не одного Марцелла, но в лице его всю аристократию; он говорил, что, благодаря её хитростям и проволочкам, Аннибал вот уже десять лет хозяйничает в Италии как в завоеванной стране; а столько не прожил бы он и в своем Карфагене. Вот плоды того, что народ Римский продолжил Марцеллу время его власти: два раза войско его разбито, и они среди лета стоят на постоянных квартирах в Венузии. Эту речь трибуна Марцелл, исчислением своих подвигов, до того сделал ничтожною, что не только предложение об отрешении его от должности, осталось без последствий, но на другой день все сотни огромным большинством голосов выбрали его консулом. Товарищем ему дан Т. Квинкций Криспин, в то время бывший претором. На другой день преторами выбраны — П. Лициний Красс Богатый, великий первосвященник, П. Лициний Вар, Сек. Юлий Цезарь и К. Клавдий.
В самое время выборов умы граждан были встревожены слухами об отпадения Этрурии. К. Кальпурний, в должности претора управлявший этою провинциею, написал, что Арретинцы начинают волноваться. А потому тотчас послан туда вновь назначенный консул Марцелл; ему велено всмотреться в обстоятельства дела и, буде признает нужным, призвать войско и перенести войну из Апулии в Этрурию. Испуганные Этруски остались спокойными. Послы Тарентинцев, явясь в Римский Сенат, просили мира и с ним прав, свободы и дозволения жить под собственными законами. Они получили от сената ответ, чтобы возвратились тогда, когда консул Фабий приедет в Рим. В этом году отпразднованы игры и Римские и плебейские; каждым посвящено было по одному дню. Курульными эдилями были: Л. Корнелий Кавдин и Сер. Сульпиций Гальба, а плебейскими К. Сервилий и К. Цецилий Метелл. Говорили, что Сервилий не мог быть законно ни трибуном народным прежде, ни теперь эдилем, потому что отец его, которого (он в то время был членом комиссии трех для отвода полей) считали убитым, уже десять лет тому назад, под Мутиною, Бойми, находился у них в плену живым, и это обстоятельство было довольно достоверно известно.
22. В одиннадцатой год Пунической войны вступили в отправление консульских должностей — М. Марцелл в пятый раз, если считать то консульство, которого он не отправлял вследствие неправильности выбора, и Т. Квинкций Криспин. Обоим консулам назначена провинциею Италия, и два прошлогодних консульских войска — третье находилось в Венузии, им начальствовал Марцелл. Новые консулы из трех этих войск должны были выбрать два, какие пожелают; а третье, которое останется, должны были передать тому, кому достанется провинциею Тарент и Саллентины. Прочие провинции разделены между преторами следующим образом: П Лицинию Варону городское управление, П. Лицинию Крассу, великому первосвященнику, управление иностранцами, и он собственно поступает в распоряжение сената. Сек. Юлию Цезарю — Сицилия, К. Клавдию Фламину — Тарент. Отстрочена власть еще на год К. Фульвию Флакку, и ему поручена Капуя, бывшая в управлении претора Т. Квинкция, и с нею один легион. Также продолжена власть К. Гостилию Тубулу для того, чтобы он с двумя легионами вступил с правами претора в управление Этруриею, вместо К. Кальпурния. Отсрочена власть и Л. Ветурию Филону для того, чтобы он в должности претора управлял прежнею своею провинциею Галлиею с прежними двумя легионами. То же, что относительно Ветурия, и относительно Аврункулея сенатом определено, а народным собранием утверждено сенатское определение. Аврункулею отсрочена власть, и поручено по–прежнему с двумя легионами оберегать Сардинию; к тем силам, которыми он располагал для защиты этой провинции, присоединены 50 судов, которые Сципион должен был прислать из Испании. П. Сципиону и М. Силану Испания и прежние войска предоставлены еще на год. Сципиону велено из восьмидесяти, находившихся у него в то время судов, частью приведенных им из Италия, частью взятых в Карфагене, пятьдесят отослать в Сардинию. Носился слух: в этом году в Карфагене готовятся сильный флот, и двести судов неприятельских не замедлят явиться у берегов Италии, Сицилии и Сардинии. В Сицилии обязанности управления распределены так: Сек. Цезарю дано Каннское войско, а М. Валерию Лэвину, которому также отсрочена власть, флот в числе 70 судов, находившийся в Сицилии; сюда должен был присоединить он 30 судов, в прошлом году находившихся у Тарента; таким образом должен был составиться флот из ста судов, с которым Лэвин мог, по указанию обстоятельств, переправиться в Африку для опустошения её берегов. П. Сульпицию отсрочена власть еще на год для того, чтобы он с прежним флотом имел провинциею Македонию и Грецию. Относительно двух легионов, находившихся в Риме, не сделано ни каких перемен. Консулам дозволено произвести набор в том размере, как это будет признано ими нужным. Таким образом, в этом году Римское владычество было защищаемо двадцатью одним легионом. Городскому претору, П. Лицинию Вару, поручено починить тридцать старых длинных судов, находившихся в Остии, изготовить двадцать новых и, наполнив их матросами, с флотом из 20 судов, защищать берег моря, ближайший к Риму. К. Кальпурнию не велено трогаться с войском от Арреция, пока не приедет его преемник. Да и Тубулу велено, как можно тщательнее, следить за тем, не задумывают ли Этруски чего добудь новенького.
23. Преторы отправились в свои провинции. Консулов задерживали религиозные опасения: по случаю некоторых чудесных явлений, были принесены жертвы, но они не умилостивляли богов. Из Кампании получено было известие, что в Капуе ударил гром в два храма Счастия и Марса, а также в некоторые гробницы. В Кумах, — вот до какой степени суеверие припутывает богов к самым ничтожным случаям — мыши в храме Юпитера тронули его золото, в Казине на общественной площади уселся большой рой пчел. В Остиях гром ударил в стену и ворота города; в Церах коршуны залетели в храм Юпитера, в Волсиниях воды озера имели вид крови. По случаю этих чудесных явлений положено было для умилостивления богов общественное молебствие на день. В продолжении нескольких дней, принесены большие жертвы, но без умилостивления богов, и долго нельзя было видеть знаков их благоволения. Такие печальные предзнаменования на деле обрушилось на жизнь самих консулов, не коснувшись целого государства. При консулах К. Фульвие, и Ап. Клавдие, претор города Рима, П. Корнелий Сулла, первый дал Аполлоновы игры. С того времени все городские преторы, по его примеру, давали обет каждый год, и день празднования игр не был назначен. В этом году жителей Рима и его области постигла сильная заразительная болезнь; исход её был чаще долговременные страдания болезни, чем смерть. Вследствие этой болезни, и по всему городу на перекрестках, были совершены молебствия, и городскому претору, П. Лицинию Вару, велено сенатом представить на утверждение народного собрания то, чтобы эти игры вперед всегда давались по обету в назначенный день. Лициний Вар первый дал этот обет и исполнил его в третий день Нон Квинктильских; с того времени день этот считался праздничным.
24. Относительно Арретинцев и слух об их отпадении получал все более и более достоверности, и забота Сената соответственно с этим усиливалась. Написано к К. Гостилию, чтобы он тотчас же взял у Арретинцев заложников, и отправлен К. Теренций Варрон принять их и отвести в Рим. Тотчас по его прибытии, Гостилий велел одному легиону, стоявшему в лагере у города, вступить в город и занял все важные места вооруженными отрядами. Тогда, вызвав сенаторов на общественную площадь, он велел им дать заложников. Сенат просил два дня сроку; но Гостилий сказал им, чтобы они или тотчас давали заложников, или завтра же он возьмет сам всех детей сенаторов. Вслед за тем военным трибунам, префектам союзников, и сотникам отдано приказание стеречь ворота города и, в продолжении ночи, никого не выпускать из города. Приказание консула исполнено не в точности и нерадиво. Семь главнейших сенаторов успели прежде, чем караулы были поставлены у городских ворот, у идти из города и с детьми до наступления ночи. На другой день на рассвете, когда на общественной площади начали вызывать по именно всех сенаторов, некоторых не нашли; имущества их проданы с публичного торгу. У прочих сенаторов взято в заложники 120 человек из их детей; они вручены К. Теренцию, который должен был отвести их в Рим. Донесение его только усилило прежние подозрения сената. Как бы опасаясь немедленного восстания Этрурии, сенат приказал тому же Теренцию вести в Арреций легион, один из двух, находившихся в Риме, и с ним охранять Арреций. А К. Гостилию предписано с остальным войском обойти всю провинцию и принять меры к тому, чтобы люди, склонные к переменам, не могли исполнить своих замыслов. К. Теренций, прибыв к Аррецию с легионом, потребовал ключи города у его начальников. Те отвечали, что ключи пропали. Догадываясь, что пропажа ключей могла быть не столько по небрежности, сколько умышленная, Теренций велел сделать другие замки ко всем воротам, и принял деятельные меры к тому, чтобы все было в его власти. Гостилия Теренций просил надеяться не столько на то, что Этруски не захотят взяться за оружие, сколько на то, чтобы не дать им к тому возможности.
25. Вслед за тем, в Римском сенате, было много спору о деле Тарентинцев. Фабий взял под свою защиту тех, которых покорил оружием. Но другие сенаторы были враждебно расположены к Тарентинцам, вину их сравнивали с виною Кампанцев и требовали такого же наказания. Впрочем, определение сената состоялось на мнении М. Ацилия: город Тарент занимать войсками Римскими, и всех жителей держать в его стенах; об участи же их доложить вновь в последствии, когда состояние Италии будет покойнее. Не менее было прений в сенате, по поводу М. Ливия, начальника Тарентинской крепости. Одни хотели сенатским декретом очернить М. Ливия в том, что его нерадением Тарент попал было в руки неприятелей. Другие же говорили, что он заслуживает награды за то, что в продолжении пяти лет защищал крепость и за то, что город взят обратно Римлянами, главное при его содействии. Впрочем, большинство сената говорило, что это дело не касается сената, но цензоров; такого мнения был и Фабий. Тут он сказал: правда, должен я признаться, что Тарент взят обратно при содействии Ливия, как стараются выставить ему в заслугу друзья его в сенате: не утрать Ливий Тарента, и брать его вновь оружием не предстояло бы надобности.
Т. Квинкций Криспин, один из консулов, отправился в землю Луканцев к войску, которое было у К. Фульвия Флакка, с вновь набранными для укомплектования этого войска воинами. Марцелла же задерживали то те, то другие религиозные опасения. Между прочим, случилось следующее: еще во время войны с Галлами, у Кластидия, Марцелл дал обет построить храм Чести и Доблести. Но освятить этот храм не допускали жрецы, говоря, что законно нельзя один алтарь посвящать двум богам. Ударь в него гром, или случись иное какое–либо чудесное явление, то затруднительно будет исполнить обряды умилостивления богов; трудно будет решить, которому из двух богов тогда отправлять службу; по жреческому же уставу одна жертва двум богам законно не может быть принесена, разве только с известными исключениями. А потому на скорую руку пристроен храм Доблести. Во всяком случае, Марцеллу не пришлось посвятить эти храмы. Наконец Марцелл с, вновь набранными на пополнение легионов, воинами отправился к войску, которое в прошлом году оставил у Венузии.
Криспин старался взять силою Локры в земле Бруттиев. Он полагал, что взятие Тарента принесло Фабию большую славу. С этою целью Криспин выписал из Сицилии осадные орудия и машины всякого рода. Призваны были и суда для нападения на часть города, обращенную к морю. Осада Локров оставлена вследствие того, что Аннибал придвинул свои войска к Лацинию. Притом же Криспин получил известие, что товарищ его, Марцелл, вывел войско из Венузии, и хотел соединиться с ним. Вследствие этого, Криспин возвратился в Апулию из земли Бруттиев, и оба консула расположились лагерем между Венузиею и Бантиею, в расстоянии один от другого менее 3 миль. Туда же прибыл и Аннибал, довольный тем, что отвлек неприятеля от Локров. Оба консула, люди деятельные и предприимчивые, почти каждый день выводили войска свои в поле в боевом порядке; они были почти убеждены, что если только неприятель примет бой с обоими консульскими войсками, то война будет окончена одним решительным ударом.
26. Аннибал помнил, что он, в прошлом году, два раза схватывался с Марцеллом и раз был победителем, а другой побежденным, и потому знал хорошо, на сколько надобно иметь и надежды, и опасения в предстоящем с ним деле. С другой стороны, Аннибал был убежден, что он никак не может рассчитывать на успех в бою с двумя консулами. А потому, он прибегнул к хитрости, и искал и случая, и места, для засады. Между обоими враждебными войсками происходили легкие стычки с переменным успехом. Консулы, полагая, что все лето могло пройти таким образом, признали возможным продолжать осаду Локров, и потому они написали Л. Цинцию, чтобы он из Сицилии с флотом явился к Локрам; а для того, чтобы город был осаждаем и с сухого пути, консулы приказали вести туда от Тарента часть войска, которая находилась там в гарнизоне. Аннибал узнал об этом распоряжении от каких–то Туринцев, и послал часть войска в засаду на дорогу, шедшую от Тарента; тут, под Петелийским холмом, скрытно поставлены три тысячи конницы и две пехоты. Римляне шли неосторожно, без предварительного разузнания местности, и потому попали в засаду; до двух тысяч воинов у них убито, а почти 1500 взяты живьем; прочие рассеялись, и по полям, и лесам возвратились беглецами в Тарент.
Между лагерями Карфагенском и Римским был, покрытый лесом холм. Сначала он не был занят ни тою, ни другою стороною. Римляне даже не знали ту часть холма, которая обращена к лагерю неприятеля. Аннибал счел этот холм удобнее для помещения засады, чем лагеря. А потому он ночью послал, с этою целью, несколько эскадронов Нумидов, и скрыл их среди леса. В продолжении дня, ни один из Нумидов не оставлял своего места для того, чтобы не заметили хотя издали, или их самих, или их оружия. В Римском лагере воины твердили, что надобно занять холм и сделать на нем укрепление для того, чтобы неприятель не успел утвердиться на нем прежде, и таким образом сесть нам на шею. Это обстоятельство затронуло и Марцелла; обратясь к товарищу, он сказал: «да почему бы нам самим, в сопровождении немногих всадников, не отправиться исследовать местность? Показание наших собственных глаз будет нам лучшим советом, как действовать.» Криспин согласился; тогда оба консула, отправились в путь в сопровождении 220 всадников, из коих 40 человек было Фрегеллан и других Этрусков; их сопровождали еще военные трибуны М. Марцелл, сын консула, и А. Манлий, и два префекта союзного войска — М. Авлий и Л. Аррений. У некоторых историков сохранилось известие, что когда, в этот день, консул Марцелл приносил жертвы, то во внутренности первого жертвенного животного найдена печень без головки; а во втором не только все найдено как следует, но даже головка печени была немного больше обыкновенной. Гадателю эти явления показались странными, потому что, вслед за внутренностями неполными, и предзнаменования самого дурного, показалось внутренности, слишком благоприятного предзнаменования.
27. Несмотря на все это, Марцелл имел столь сильное желание сразиться с Аннибалом, что ему никогда не казался лагерь его достаточно близко поставленным к лагерю Аннибала. И на этот раз, выходя за лагерный окоп, Марцелл дал сигнал воинам, чтобы они все были на своих местах, и готовы были туже минуту следовать на холм, если он окажется удобным. Небольшое пространство ровного поля лежало перед лагерем: далее на холм шла дорога открытая, и видная со всех сторон. У Нумидов были поставлены лазутчики, никак не на случай столь важного события, но с целью ловить воинов, которые за дровами или фуражом отойдут на большое расстояние от своего лагеря. Они тотчас дал знать своим, чтобы они явились вдруг с обеих сторон. И не прежде выступили те, которым следовало с вершины холма явиться на встречу Римлян, как когда уже те, которым назначено было преградить им с тылу дорогу, обошли их сзади. Тогда со всех сторон поднялись Нумиды, и с громкими криками ударили на Римлян. Консулы находились в горной долине; не возможно было им ни пробиться на высоты, занятые неприятелем, ни думать об отступлении, путь к которому был совершенно прегражден. Во всяком случае бой мог продолжаться долгое время, если бы Этруски не подали пример бегства; страх сообщился и прочим. Впрочем, Фрегелланы, оставленные Этрусками, продолжали бой, пока консулы были невредимы, и своими убеждениями, а частью и примером, поддерживали сражение; но когда оба консула были ранены, а Марцелл, пронзенный неприятельским копьем, упал с коня; тут и Фрегелланы — их оставалось весьма немного — убежали вместе с консулом Криспином (он был ранен двумя неприятельскими дротиками) и молодым Марцеллом, также раненным. Военный трибун, А. Манлий, убит; из двух союзных префектов М. Авлий убит, а Аррений взят в плен. Из консульских ликторов пять живьем попались в руки неприятеля, а прочие, частью пали на поле сражения, частью ушли с консулом. Из всадников убито 43, как в сражении, так и во время бегства, а 22 живыми достались в руки неприятеля. В лагере Римском была тревога, и воины хотели идти на помощь консулам; но они не замедлили увидеть консула, и сына другого консула, раненых, возвращавшихся в лагерь со скудными остатками несчастной экспедиции. Смерть Марцелла, в других отношениях была жалка, но не потому, что он, несогласно, ни с летами — ему было уже тогда более 60 лет, — ни с благоразумием старого вождя, так легкомысленно решился подвергнуть крайней опасности и себя, и товарища, и даже все общественное дело.
Много бы мне пришлось толковать об одном и том же предмете, если бы я стал рассматривать разнообразные известия о смерти Марцелла, как их передают разные историки. Не говоря о других, у Целия находим три различные об этом событии рассказа: один, переданный молвою, другой, написанный в похвалу отца сыном, присутствовавшим при этом событии, и третий, основанный на его собственных исследованиях и розысканиях. Впрочем, как ни разнообразны в этом случае предания, но большая часть историков согласны в том, что Марцелл вышел из лагеря для исследования местности, и что он убит неприятелем, вышедшим из засады и его окружившим.
28. Аннибал был убежден, что он привел неприятеля в ужас смертью одного консула, ранами другого и, готовый на всякий случай, он немедленно перенес лагерь на холм, где происходило сражение. Здесь найденное тело Марцелла он похоронил. Криспин, испуганный и смертью своею товарища и своими собственными ранами, выступил в тишине последовавшей за тем ночи и, достигнув ближайших гор, стал лагерем на месте высоком, и со всех сторон безопасном. В таком положении, оба вождя не оставались в покое; но один старался употребить в дело хитрость, а другой предупредить ее. Вместе с телом Марцелла, Аннибалу достались и его кольца. Криспин опасаясь, как бы эти знаки неприятелю не подали повода к какому–нибудь обману, разослал по всем ближайшим городам гонцов — дать знать, что товарищ его убит, и кольца его в руках неприятеля, а потому, чтобы они не верили никаким письмам от имени Марцелла. Не много прежде, гонец консула поспел в Салапию, как туда же принесено письмо Аннибалово, написанное от имени Марцелла, что он в, имеющую последовать за этим днем, ночь придет в Салапию, а потому пусть воины, составляющие гарнизон, будут на всякой случай готовы, если будет надобность в их содействии. Жители Салапии поняли, что это обман; они рады были случаю наказать неприятеля не только за измену, но и за убиение всадников; а потому, они отослали назад гонца Аннибалова — то был перебежчик Римский — для того, чтобы воины могли свободно исполнить, что предположили, они поставили жителей на караулы по стенам, и в разных важных пунктах города; на эту ночь предписана всем постам на караулах строгая внимательность; к воротам же, куда должен был подойти неприятель, сосредоточена была лучшая часть гарнизона. Около четвертой смены ночной стражи, Аннибал подошел к городу. В первом его строю были перебежчики Римлян; они имели Римское оружие. Подошед к воротам, они громко вызывают стражей — все они говорили по Латыни, и приказывают отворить ворота, утверждая, что консул с ними. Стражи, будто бы поднявшись на их голос, стали шуметь, суетиться, возиться около ворот. Решетка их была опущена и заперта; они ее частью поднимают рычагами, частью веревками в вышину на столько, чтобы только могли пройти воины не нагибаясь. Едва только обнаружилась малейшая возможность пройти, перебежчики бросились в ворота города, один перед другим спеша вперед. Когда около шести сот человек из них было уже в городе, веревка была спущена, и подъемная решетка с сильным стуком упала на свое место. Жители Салапии одни нападают на перебежчиков, которые, ничего не ожидая, вошли в город, как к друзьям, с пути, по–мирному, имея оружие за плечами; другие с башни над этими воротами отгоняют неприятеля от ворот и стен кольями и дротиками. Таким образом, Аннибал, пойманный в свои собственные сети, должен был уйти оттуда и отправился для снятия осады Локров; а их Цинций атаковал с большим жаром, привезши для этой цели всякого рода осадные орудия и машины. Магон стал было уже отчаиваться в возможности удержать и защитить город; но первая надежда проблеснула ему вместе с известием о смерти Марцелла. Потом явился гонец и сказал, что Аннибал, отправив вперед Нумидскую конницу, сам позади идет с пехотою, сколько возможно поспешнее. А потому, лишь только получил знак со сторожевых башен, что Нумиды уже близко, он, приказав отворить ворота, с ожесточением бросился на неприятеля. Сначала бой был нерешительный, более по неожиданности нападения, чем по равенству сил. Потом, с прибытием Нумидов, Римлянами овладел такой ужас, что, оставив осадные орудия и машины, которыми старались сокрушить стены, они разбежались в беспорядке к морю и судам; таким образом, с прибытием Аннибала, Локры освободились от осады.
29. Криспин, услыхав, что Аннибал отправился в землю Бруттиев, приказал военному трибуну, М. Марцеллу, то войско, которым командовал его отец, отвести в Венузию; он же сам со своими легионами отправился в Капую; он так страдал от ран, что и движение на носилках было ему почти нестерпимо. Тогда консул написал письмо в Рим, где давал знать о смерти своего товарища и о собственной опасности: для производства выборов не может он явиться в Рим как потому, что ему нельзя будет вынести дорожных трудов, так и потому, что его озабочивает Тарент и опасается он, как бы Аннибал туда не обратил своего войска из земли Бруттиев; необходимо послать к нему помощниками (легатами) людей благоразумных, с которыми имеет он переговорить о делах, касающихся общественного блага. Письмо Криспина, прочитанное в сенате, возбудило горевание об убитом консуле и опасение за жизнь другого. Вследствие полученных известий, сенат отправил К. Фабия сына к войску в Венузию; а к консулу посланы три легата — Сек. Юлий Цезарь, Л. Лициний Поллион, Л. Цинций Алимент, который возвратился незадолго перед тем из Сицилии. Им приказано сказать консулу, что он, если не в состояния прибыть сам в Рим для производства консульских выборов, может назначить на земле Римской области диктатора, который и произведет выборы. В случае, если консул уже отправился в Тарент, то претор, К. Клавдий, должен был вести легионы в те места, где они могли служить защитою для наибольшего числа союзных городов.
В то же лето М. Валерий переплыл из Сицилии в Африку с флотом изо ста судов; он сделал высадку у города Клупеи и опустошил на далекое пространство поля, почти не встретив ни одного вооруженного неприятеля. После набега, грабители поспешно удалились к судам, получив вдруг известие о прибытии Карфагенского флота; он состоял из восьмидесяти трех судов. Недалеко от Клупеи произошел морской бой, удачный для Римлян; восемнадцать судов отнято у неприятеля, прочие обращены в бегство, и Римляне возвратились в Лилибей с большою сухопутною и морскою добычею.
В то же лето, Филипп подал помощь Ахеям, умолявшим его о ней; их сосед, Лакедемонский тиран, Маханид, постоянно теснил войною. Да и Этолы опустошали их землю, переправив войско на судах через пролив, протекающий между Навпактом и Патрасом, у туземцев называемый Рион. Да и про царя Азии, Аттала, которому Этолы на последнем своем сейме, вручили власть высшего сановника в их народе, была молва, что он собирается переправиться в Европу.
30. Вследствие всех этих обстоятельств, Филипп явился в Грецию. У города Ламии, встретили его Этолы, под начальством Пиррия, а он, вместе с царем Атталом, заочно, избран на этот год в преторы. С Этолами было и вспомогательное войско царя Аттала, и почти тысячу человек, присланных Сульпицием с Римского флота. Против этого вождя и этих войск, Филипп сразился два раза с успехом. Пораженные страхом, Этолы искали убежища за стенами города Ламии, а Филипп повел войско к Фаларе. Место это находится в Малиакском заливе, и некогда оно имело население многолюдное вследствие прекрасной пристани для судов, находившихся кругом удобных стоянок и других удобств как морских, так и сухопутных. Туда явились послы от Египетского царя Птолемея, от Родосцев, Афинян и Хиосцев, с целью положить конец войне между Филиппом и Этолами. Послы употребили ходатаем о мире соседа своего, царя Атаманов — Аминандера. Все эти посредники хлопотали не столько об Этолах, слывших и в Греции самым беспокойным народом, сколько о том, чтобы у царя Филиппа и Македонии отнять повод вмешиваться в дела Греции, что было бы гибельно для ее свободы. О мире рассуждение отложено до Ахейского сейма, для которого назначен и день и место, а пока условлено перемирие на 30 дней. Царь, отправившись оттуда через Фессалию и Беотию, прибыль в Халкиду Евбейскую для того, чтобы отразить Аттала от берегов и пристаней Евбейских, куда, по слухам, намеревался он идти с флотом. Оставив там войско против Аттала, на случай его прибытия, царь Филипп оттуда отправился, в сопровождении немногих всадников и легковооруженных воинов, в Аргос. Здесь народ подачею голосов поручил ему заведывание Герейскими и Немейскими играми на том основании, что Македонские цари вели свое происхождение из этого города. Отпраздновав Герейские игры, Филипп, прямо с празднества, отправился в Аргос на сейм, назначенный за много времени прежде. Здесь было рассуждение о необходимости положить конец Этолийской войне для того, чтобы отнять и у Римлян, и у Аттала, повод входить в Грецию. Впрочем Этолы, едва дав время окончиться перемирию, смутили все дело, как только услыхали, что и Аттал стоит у Эгины, и Римское войско находится у Навпакта. Будучи призваны на сейм Ахейский, куда прибыли и те посольства, которые в Фаларе хлопотали о заключении мира, Этолы сначала стали жаловаться на ничтожные нарушения условий перемирия, сделанные до истечения его срока. Наконец, они прямо сказали, что война не может окончиться прежде, чем Ахейцы возвратят Мессенцам Пилос, Римлянам будет отдана Атинтания, а Сцедилелу и Плеврату — Ардиеи. Весьма основательно было негодование Царя Филиппа на то, что побежденные предписывают условия победителю. Он объявил, что всегдашнее его убеждение было, что Этолы не будут спокойны, что если он говорил о мире и согласился на заключение перемирия, то желая иметь всех союзников свидетелями того, что всегда он Филипп искал мира, а Этолы войны. Таким образом, мир не состоялся; царь Филипп распустил сейм и оставил четыре тысячи воинов для защиты Ахейцев. Он принял здесь пять длинных судов; присоединив их к, недавно присланному, Карфагенскому флоту и судам, пришедшим от Прузия, царя Вифинского, царь Филипп решился сразиться с Римским флотом, который давно уже господствовал в водах той страны. Сам царь с сейма отправился в Аргос; уже приближалось время Немейских игр, отпраздновать которые хотел он в своем присутствии.
31. Между тем как царь был занят приготовлениями к играм, и конечно, в эти праздничные дни, позабыл несколько мысли о войне, П. Сульпиций, двинувшись из Навпакта, пристал с флотом между Коринфом и Сикионом, и на большое пространство опустошил поля чудного плодородия. Слух об этом заставил царя Филиппа забыть и об играх; поспешно отправился он с конницею, велев за собою следовать пехоте; он напал на Римлян, рассеянных по полям, обремененных добычею и не имевших никакого опасения; преследуемые неприятелем, они искали убежища на судах, и Римский флот возвратился в Навпакт с добычею, не весьма веселою. Остальное время игр было отпраздновано Филиппом, покрытым славою какой бы то ни было победы над Римлянами; праздничные дни прошли среди всеобщей радости; она усилилась еще, когда царь Филипп, сняв с себя корону, порфиру и другие признаки царского достоинства, сравнил себя с прочими гражданами, а такой поступок царя всего приятнее для вольных граждан. Таким поступком он подал им надежду, что их свобода не пустое слово; но он сам отравил все своим гнусным и безнравственным поведением. То с тем, то с другим провожатым, он день и ночь ходил по чужим женам, и чем проще казался он, став в уровень с простыми гражданами, тем свободнее предавался своим гнусным страстям. Сделав свободу в других отношениях пустым словом, применял он только ее с успехом к своим развратным действиям. И пусть бы он употреблял в дело или деньги, или соблазн; но он, не довольствуясь средствами обольщения, прибегал и к насилию. Ставить препятствие похоти царской было сопряжено с великою опасностью для строгих мужей и родителей. Даже у одного Ахейского старейшины, именем Арата, жена его, Поликратия, отнята силою и увезена в Македонию; ее обнадежили даже, что она сделается женою царя.
Отпраздновав Немейские игры среди таких порочных забав, царь отправился в Димас; он прогнал оттуда Этолийский гарнизон, который был призван и принят в город Элейцами. Циклиадас — ему принадлежала главная власть — и Ахейцы встретили царя у Димаса. Они питали ненависть и к Элейцам за то, что они не согласились действовать за одно с прочими Ахеями, и ожесточены были против Этолов, вследствие убеждения, что те вызвали против них Римлян. Соединенное войско выступило из Димаса и перешло реку Ларизу, которая отделяет Елийское поле от Димейского.
32. Первый день, по вступлении в пределы неприятельские, союзники провели в опустошении полей. На другой день они подошли к городу в боевом порядке, послав вперед всадников для того, чтобы те, гарцуя, вызвали на бои Этолов, скорых к нападению. Союзники не знали о том, что Сульпиций с 15 судами из Навпакта являлся в Циллену и вошел в Елис, высадив четыре тысячи воинов в тишине ночи для того, чтобы неприятель не заметил этого движения. Неожиданное это обстоятельство распространило ужас в войске неприятеля, когда он заметил, между Этолами и Римлянами, Римские значки и оружие. Сначала царь хотел вернуть назад своих воинов; но уже между Этолами и Траллами — народ этот принадлежит к Иллирийскому племени — завязался бой; видя, что его воинов теснят, царь сам с конницею бросился на когорту Римскую. Тут, пронзенная дротиком, лошадь под царем упала, и он через её голову слетел на землю; с обеих сторон завязался преупорный бой: Римляне нападали на царя, а окружавшие его защищали. Борьба была славна и для самого царя, который вынужден был сражаться пеший, среди конных воинов. Наконец бой стал становиться неровным: многие из окружавших царя уже пали, другие были ранены; остальные схватили царя и, посадив его на другого коня, спаслись с ним бегством; в этот день поставил он лагерь в пяти милях (тысячах шагов) от города Элинцев. На другой день, вывел он все войска к укреплению — туземцы называют его Пирг — в которое, как он слышал, спасаясь от грабительства неприятеля, удалилось с полей множество жителей со своим скотом. Немедленно по прибытия, без труда, овладел царь беспорядочною и безоружною толпою, пораженною ужасом. Добыча, здесь найденная, была в некотором роде вознаграждением за урон, понесенный у Елиса. Пока делили добычу и пленных — их было четыре тысячи человек, а скота разного рода до двадцати тысяч голов — явился гонец из Македонии с известием, что какой–то Ероп овладел Лихнидом, подкупив начальника крепости и гарнизона; что в его же власти некоторые села Дассаретов, и что он же призывает к оружию Дарданов. А потому, оставив на время Ахайскую войну, царь Филипп выступил из Дима через Ахайю, Беотию и Евбею; впрочем, для защиты союзников, оставил он Мениппа и Полифанта с двумя тысячами пятьюстами войнами. После десяти лагерных стоянок царь Филипп прибыл в Деметриаду, в Фессалии.
33. Тут явились к нему гонцы с вестями, более тревожными: Дарданы бросились на Македонию, овладели уже Орестидою и спустились в Аргестейское поле. Варвары эти вполне поверили слуху о смерти Филиппа. Во время похода к Сикиону для отражения грабителей, царь, несясь на коне, ударился шлемом о выдавшуюся ветвь, стоявшего на дороге, дерева; рог шлема его тут отломился. Один Этолиец нашел его, и отнес в Этолию к Сцердиледу; тот хорошо знал все приметы царского шлема, и потому распустил молву о том, что царь убит. По удалении царя из Ахайи, Сульпиций с флотом отправился в Эгину и соединился с Атталом. Ахеи, недалеко от Мессены, имели успешный бой с Этолами и Олейцами. Царь Аттал и П. Сульпиций зимовали в Эгине.
В конце этого года, консул, Т. Квинкций, умер от раны, назначив диктатором для производства выборов и празднования игр Т. Манлия Торквата. По одним известиям, Квинкций умер в Таренте, по другим в Кампании. Таким образом случилось то, чего еще не бывало ни на одной войне прежде, что в промежутке когда не было ни одного замечательного сражения, два консула погибли, оставив государство как бы сиротствующим. Диктатор Манлий назначил предводителем всадником К. Сервилия, который тогда был курульным эдилем. Сенат, в первой же день по созвании, повелел диктатору совершить великие игры, те самые, которые были даны претором М. Эмилием, при консулах К. Фламиние и Кн. Сервилие, и торжественно обещаны через пять лет. Тогда диктатор и отпраздновал игры, и дал обет на следующий срок. Принимая в соображение, что два консульских войска находятся без вождей близко от неприятеля, и сенат и народ, отложив все прочие дела, имели одну главную заботу, чтобы как можно скорее выбрать консулов и таких именно, которых доблесть служила бы ручательством достаточным против Карфагенского коварства. В продолжении всей этой войны, ничто не было так вредно, как неуместная пылкость и торопливость вождей. Да и в этом году, консулы, неумеренным желанием сразиться с неприятелем, были вовлечены в засаду, совершенно неожиданную. Впрочем, боги бессмертные в сострадании к имени Римскому, опрометчивость консулов обратили на них одних, пощадив войска, ни в чем невиновные.
34. Сенаторы были озабочены мыслью, кого сделать консулами; из числа искателей далеко впереди всех стоял Клавдий Нерон; но ему нужно было товарища, Нерона считали вождем отличным, но слишком горячим и предприимчивым, принимая в соображение обстоятельства войны и то, что дело надобно иметь с Аннибалом. А потому сенаторы основательно считали необходимым дать Нерону товарищем человека осторожного и благоразумного, который сдерживал бы его горячность. Был некто М. Ливий; за много лет перед тем подвергся он осуждению народного собрания за свое консульство. Позор этот так сильно его поразил, что он переехал в деревню и, в продолжении многих лет, не являлся в народ и совершенно удалился от общества людей. В восьмой год после приговора, консулы М. Клавдий Марцелл и М. Валерии Левин, привели Ливия в Рим; он был в одежде траурной, с отпущенными волосами и бородою; на лице и в походке выражалось еще свежее воспоминание полученного оскорбления. Цензора, Л. Ветурий и П. Лициний принудили Ливия остричься, снять траур, явиться в сенат и исправлять общественные обязанности гражданина. Но и тут он, или одним словом высказывал свое согласие, или даже просто переходил молча на сторону ту, чье мнение поддерживал. Наконец, дело родственника его М. Ливия Маката, в котором затронуто было его доброе имя, вынудило и Ливия, вставь в Сенате, сказать речь. Тут он обратил общее внимание: его речей столь долго не слыхали. Все стали говорить, что народ несправедливо оскорбил его, и что государство много потеряло, во время столь трудной войны лишив себя содействия и руки, и ума, столь доблестного мужа. К. Нерону нельзя было дать товарищами ни К. Фабия, ни М. Валерия Левина, потому что оба консула вместе не могли быть из патрициев. Тоже было и в отношении к Т. Манлию, не говоря о том, что он уже раз отказался от предложенного ему консульства, и на этот раз также отказался бы. Превосходное было бы назначение консулов, если бы М. Ливию присоединить товарищем К. Клавдия. Да и народ одобрял этот образ мыслей сенаторов. Из всех граждан одни был против этого, и именно тот, кому предлагали честь. Он винил легкомыслие сограждан: не сжалились они над осужденным, когда он был в траурной одежд, а теперь его же облекают в белую тогу, в одном и том же лице сосредоточивая и почести и наказания. Если они считают его за хорошего гражданина, зачем осудили безвинно? Если же знают за ним вину, то зачем в другой раз консульство предлагают тому, кто и первый раз дурно оправдал доверие, ему сделанное? Сенаторы вследствие таких упреков и обвинений, высказанных Ливием, старались его образумить и приводили ему в пример М. Фурия, который, будучи возвращен из ссылки, восстановил отечество, потрясенное в самом основании; они говорили Ливию, что отечество, как и родители, и даже в случае несправедливости, имеют право рассчитывать на терпение и покорность детей своих; таким образом, общими усилиями выбраны консулы К. Клавдий и М. Ливий.
35. На третий день после того были выборы преторов; в эту должность назначены Л. Порций Лицин, К. Мамилий, К. и А. Гостилии Катоны. Когда выборы были окончены и игры отпразднованы, диктатор и предводитель всадников сложила с себя свои звания. К. Теренций Варрон отправлен в Этрурию исправлять должность претора с тем, чтобы из той провинции К. Гостилий отправился в Тарент к тому войску, которое находилось у консула Т. Квинкция. Т. Манлий должен был ехать послом по ту сторону моря — посмотреть, что там происходит. В это лето, назначено было празднование Олимпийских игр, на которые всегда собирается огромное множество народу. Манлий должен был — если будет в состоянии это сделать с безопасностью от неприятеля — явиться в это собрание, и объявить, буде там найдутся таковые, беглецам, ушедшим из Сицилии во время бывшей там войны, и Тарентинцам, высланным из их родного города Аннибалом, чтобы они возвратились домой и знали, что народ Римский возвращает им все, чем они владели прежде начала воины.
Текущий год обещал по–видимому много опасностей, и так как консулов в государстве не было, то общее внимание устремлено было на вновь назначенных консулов. Общее желание было, чтобы они, как можно скорее, бросили жребий о провинциях; поэтому надеялись знать вперед, кому достанется какая провинция, и кто с каким неприятелем будет иметь дело. В Сенате, по предложению К. Фабия Максима, было рассуждение о примирении консулов. Между ними были давнишние неприятности. Несчастье ожесточило Ливия и сделало его несговорчивее, тем более, что в этом случае он считал себя пренебреженным. Он был неумолим и говорил, что в примирении и надобности не предстоит. Это подало повод к опасениям, что консулы будут весть дела, обращая все старание и внимание на то, как бы ни дать товарищу врагу возможности усилиться на свой счет. Впрочем, сенат поставил на своем, и употребил свое влияние на то, чтобы оба консула, отложив все свои личные несогласия, в управлении общественными делами, действовали единодушно и с общего совета. Провинции назначены консулам не так, как в прошлом году, перемешано одна с другою; но разные и на разных концах Италии. Один должен был действовать против Аннибала в земле Бруттиев и Луканцев, а другой в Галлии, против Аздрубала, о котором был слух, что он уже приближается к Альпам. Тот консул, которому достанется провинциею Галлия, должен был выбрать себе любое из двух войск, из коих одно находилось в Галлии, а другое в Этрурии, присоединив к нему то, которое было в Риме. Консул, которому провинциею достались Бруттии, должен был набрать в Риме новые легионы, и взять себе одно из войск, бывших под начальством прошлогодних консулов. То войско, которое останется, должен был принять проконсул К. Фульвий, которому власть отсрочена еще на год. К. Гостилию Сенат сначала, вместо Этрурии, назначил провинциею Тарент, а потом вместо Тарента Капую. Ему дан легион, которым начальствовал в прошлом году Фульвий.
36. С каждым днем более и более озабочивало всех приближение Аздрубала к Италии. Сначала послы Массилийцев дали знать, что он перешел в Галлию, где заинтересованы умы всех жителей вследствие слуха, что он для найма воинов принес с собою большое количество золота. Потом послы, Сек. Антистий и М. Рэций, отправленные из Рима, вместе с Массилийскими послами, для исследования этого вопроса на месте, возвратились домой и говорили, что они вместе с Массилийскими вождями, посылали к их знакомым, Галльским старейшинам, людей с целью разузнать все: за достоверное узнали они, что Аздрубал, собрав огромное войско, намеревается с первым наступлением весны перейти Альпы. Да и теперь, если что его задерживало, то зимнее время года, в которое Альпы не приступны.
На место М. Марцелла, выбран и посвящен в авгуры П. Элий Пет; а Кн. Корнелий Долабелла, царь священнодействий, утвержден на месте М. Марция, который умер за два года прежде. В этом же году сделана народная перепись цензорами П. Семпронием Тудитаном и М. Корнелием Цетегом; оказалось граждан сто тридцать семь тысяч сто восемь человек — число не многим меньше того, которое было до начала войны. Сохранилось для памяти потомства, что в этом году первый раз с того времени, как Аннибал появился в Италии, место, где происходили выборы в Риме, покрыто крышею. Игры Римские раз отпразднованы курульными эдилями К. Метеллом и К. Сервилием. Два дни посвящены плебейским играм народными эдилями, К. Мамилием и М. Цецилием Метеллом. Они же посвятили три статуи у храма Цереры и, по случаю игр, было пиршество Юпитера.
Вслед за тем вступили в отправление консульских должностей, К. Клавдий Нерон и М. Ливий вторично. Так как они, уже немедленно по назначении, разделили между собою провинции по жребию, то сенат приказал им распределить между преторами провинции по жребию. А. Гостилию досталась Сардиния, К. Мамилию Сицилия и Л. Порцию — Галлия. Двадцать три легиона распределены по провинциям так: консулам по два, четыре в Испании; трем преторам — Сицилийскому, Сардинскому и Галльскому, по два; К. Теренцию в Этрурии два, К. Фульвию в земле Бруттиев два, К. Клавдию, находившемуся около Тарента и в земле Саллентинов — два, К. Гостилию Тубулу в Капуе один. В Риме надлежало набрать еще два. В первые четыре легиона народ избрал трибунов, а в прочие назначили консулы.
37. Прежде отъезда консулов, было девятидневное молебствие по тому случаю, что в Вейях шел с неба каменный дождь. Как всегда бывает за известием об одном чуде последовали слухи и о других. В Ментуриах храм Юпитера и Марикская священная роща, а также в Ателлах стена и ворота поражены громом. Жители Ментурны присоединяли к этому рассказ гораздо страшнее — о том, будто в воротах появился поток крови. В Капуе, ночью, волк прошел в городские ворота, и разорвал на части караульщика. За эти чудесные явления принесены большие жертвы и, по декрету первосвященников, было общественное молебствие на один день. В другой раз девятидневное молебствие совершено по случаю известия, что в Армилюстре шел каменный дождь. Только что было освободились от религиозных опасений умы граждан, как они вновь были поражены известием, что в Фрузиноне родился ребенок, величиною с четырехлетнего. И не столько в нем возбуждал удивление рост, сколько тоже, что было замечено в ребенке, за два года перед тем родившемся в Синуессе, а именно неопределенность пола. Трудно было определить мужеского или женского он пола. Гадатели, приглашенные из Этрурии, назвали это чудесное явление дурным и неблагоприятного предзнаменования и сказали, что этого новорожденного ребенка, вне Римской области и далеко от прикосновения земли, нужно потопить в волнах моря. Его положили в ящик и бросили в море, отплыв от берега на некоторое расстояние. Первосвященники определили еще, чтобы три отряда девиц, по девяти в каждом, идя по городу пели священные стихотворения. Между тем как они в храме Юпитера Статора (Остановителя) разучивали стихотворение, сочиненное Ливием поэтом, гром ударил в храм Юноны Царицы на Авентине. Гадатели сказали, что это чудесное явление касается до Римских женщин, и что богиню нужно умилостивит дарами. Эдиктом курульных эдилей Римские женщины, жившие как в Риме, так и в кругу десяти миль от города, приглашены в Капитолий; тут они выбрали из среды себя 25, к которым прочие должны были доставлять пожертвования из своего приданного. На эти пожертвования сделан золотой таз и отнесен на Авентин; тут женщины совершили чистое и целомудренное молебствие. Немедленно члены священной комиссии десяти (децемвиры) назначили другое жертвоприношение той же богине в следующем порядке: от храма Аполлона, в Карментальские ворота, приведены две белые коровы; за ними несли две статуи Юноны из кипариса; потом шли 27 молодых девушек, одетые в длинные одежды; они пели стихотворение в честь Юноны, в то время по низкой степени образования заслуживавшее похвалу, а ныне, если его привести, оно покажется нескладным и неприятным. За девицами следовали децемвиры, увенчанные лавровыми венками и в шитых одеждах. От Карментальскпх ворот, по Югарской улице, пришли они на площадь (форум). Здесь процессия остановилась и девушки, держась руками за веревку, приплясывали в такт тому стихотворению, которое пели. Оттуда, но улицам Тускской и Велабрской, через Боварскую площадь, вышли они на Публицийской склон горы, и оттуда достигли храма Юноны. Здесь децемвиры принесли в жертву обеих коров, а кипарисные изображения внесены в храм.
38. Но умилостивлении богов установленным порядком, консулы произвели набор строже и внимательнее, чем он производился в прежние годы, по крайней мере, сколько могли припомнить. Опасения войны удвоились, вследствие прибытия в Италию нового неприятеля, и число молодых людей, из которого долженствовал быть произведен набор, уменьшилось. А потому консулы понуждали и колонии приморские, которые утверждали, что они имеют освященное законами увольнение от военной службы, выставить воинов. По случаю отказа консулы назначили известный день, в который колонии должны были предъявить сенату свои законные права на увольнение от службы. В этот день к сенату пришли жители Остии, Альсии, Лития, Анксурны, Ментурны, Синуесс и Сены с верхнего моря. Здесь все они предъявили свои права, но, по случаю нахождения неприятеля в Италии, уважены только права жителей Антия и Остии. Да и этих колоний молодые люди обязаны клятвою — пока неприятель будет находиться в Италии, не ночевать более тридцати ночей к ряду вне стен города. Все были того мнения, что консулам надобно как можно скорее идти на воину — и Аздрубалу следовало преградить путь, лишь только спустится он с Альпов для того, чтобы он не успел увлечь за собою Цизальпинских Галлов и Этрусков, которые с нетерпением ждали случая к восстанию. Аннибала следовало занять особою войною и не дать ему возможности — оставить землю Бруттиев и идти на соединение с братом — Ливий медлил, мало доверяя войскам своих провинции. Товарищу его был свободный выбор из двух прекрасных армий бывших консулов и третьей, находившейся в Таренте под начальством К. Клавдия. А потому Ливий предложил призвать к оружию волонтеров. Сенат предоставил консулам полную свободу — и пополнить армия как хотят, и выбирать изо всех войск любые и меняться ими по произволу, переводя их и из провинций по мере требования общественной пользы. Все это консулы привели в действие с полным согласием. Волонтеры записаны в девятнадцатый и двадцатый легионы. Некоторые историки этой войны утверждают, что П. Сципион прислал значительное подкрепление М. Ливию, которое заключалось в 8000 Галлов и Испанцев, в 2 тысячах воинов из легиона и в тысяче всадников на половину Нумидов, и на половицу Испанцев. Эти войска М. Лукреций привез из Испании на судах; а из Сицилии будто бы К. Мамилий прислал до трех тысяч стрелков и пращников.
39. В Риме общая тревога усилилась вследствие писем, полученных из Галлии от претора Л. Порция. Аздрубал оставил зимние квартиры, и уже перешел Альпы. Восемь тысяч Лигуров с оружием в руках готовы, тотчас при появлении Аздрубала, присоединиться к нему, если не будут задержаны войною дома; а для этого нужно кого–нибудь послать в их землю. Что касается до него, претора, то он со своим слабым войском поспешит выступить вперед, на сколько то будет возможно. Это известие заставило консулов поспешно окончить набор и выступить в свои провинции ранее, чем они было предположили. Тут имели они целью — каждый в своей провинции задержать неприятеля и не допустить его соединиться или сосредоточить свои силы в одно место. Много в этом случае помогло убеждение Аннибала; знал он, что, в продолжения этого лета, брат его должен перейти в Италию, но, припоминая затруднения, им самим перенесенные при переходе Родана и Альп, где он, в продолжении пяти месяцев, должен был бороться и с людьми и с природою, никак не ожидал он такого скорого и раннего появления его в Италии, и потому поздно двинулся с зимних квартир. Аздрубал же сделал все скорее и легче, чем и сам надеялся, и другие ожидали. Арверны, и другие Галльские и Альпийские народы, не только приняли его, но и последовали за ним на войну. Шел он с войском путем, уже проложенным его братом, а дотоле неприступным. Притом, в продолжения последних 12 лет, как Альпы сделались доступными, и нравы самих жителей смягчились. Прежде не посещаемые инородцами, они не привыкли видеть чужестранцев в своей земле, и потому не были они общительны со всем родом человеческим. Не зная сначала куда идет Карфагенянин, они полагали, что он хочет завоевать их скалы и крепостцы, а их самих, и их скот, сделать своею добычею. Но слух о Карфагенской войне (Пунической) уже 12 год свирепствовавшей в Италии, достаточно научил жителей, что Альпы служат только путем, а что два могущественных города, отделенные один от другого обширными пространствами земли и моря, спорят между собою о владычестве и богатствах. Вот причины, которые открыли Аздрубалу Альпы. Впрочем, все, что он выиграл быстротою движения, потерял он замедлением под стенами Плаценции, которую он правильнее обложил, чем намеревался взять приступом. Он рассчитывал, что легко взять город, расположенный на равнине; а знаменитость этой колонии давала ему надежду, что взятие её распространит ужас на все прочие. Осада эта не только задержала самого Аздрубала, но и Аннибал, готовый уже выступить с зимних квартир, по получения известия о переходе брата через Альпы, который случился много ранее чем он ожидал, приостановился, зная, как долго тянется осада городов; он припомнил свое тщетное усилие взять этот город, к которому было он приступал, одержав победу при Требии.
40. Консулы выступили из Рима разными дорогами. Таким образом внимание граждан было одинако обращено на две войны. Припоминая, с какими бедствиями для Италии сопряжено было первое появление в ней Аннибала, не могли граждане не тревожиться о том, будут ли боги столь благорасположены к Риму и его владычеству, чтобы даровать успех на всех пунктах в одно и тоже время. До ныне воина тянулась так, что счастие уравновешивало только неудачи. Когда в Италии дела Римлян были испорчены Тразименским и Каннским сражениями, удачные действия в Испании поддержали отечество, готовое к падению. Когда в Испании, вследствие уронов, понесенных один за другим, погибли два отличных полководца, и две армии были почти уничтожены, многие счастливые события в Италии и Сицилии поддержали потрясенное отечество. Самое расстояние местности, где одна война велась на краях обитаемой земли, дало возможность поотдохнуть после потерь. Теперь в самой Италии было две войны; два знаменитейших вождя угрожали Риму; на одном месте сосредоточилась вся опасность, вся тяжесть войны. Стоило одному одержать победу, и через несколько дней он соединял свои войска с другим. Прошлый год ужасал воспоминанием о смерти двух консулов. Такие–то соображения озабочивали умы граждан, и мысленно последовали они за обоими консулами. Сохранилось известие, что в Ливие было еще свежо негодование против сограждан. И когда К. Фабий уговаривал его, чтобы он, не разузнавши хорошенько, с какого рода неприятелем будет иметь дело, опрометчиво не вступал в бой, то М. Ливий сказал ему, что даст сражение, как только встретится с неприятелем. На вопрос о причине такой поспешности, М. Ливий сказал: «или поражение неприятеля доставить мне блистательную славу, или поражение сограждан доставит мне радость, хотя и злую, по тем не менее заслуженную».
Еще консул Клавдий не пришел в свою провинцию, как К. Гостилий Тубул напал с легкими когортами на Аннибала, шедшего с войском в землю Саллентинцев, краем Ларинатского поля. Неожиданность нападения произвела страшное смятение в рядах неприятеля, неприготовленного к бою. До четырех тысяч убитыми потерял он и девять военных значков досталось в руки Римлян. Слыша о движении неприятеля, К. Клавдий оставил зимние квартиры; до того же времени войска его стояли лагерями по городам Саллентинского поля. Не желая сражаться в одно и тоже время с двумя войсками неприятельскими, Аннибал ночью снял лагерь в Тарентинской области и удалился в землю Бруттиев. Клавдий обратил свое войско в землю Салентинцев, а Гостилий двинулся в Капую и на дороге у Венузии повстречал консула Клавдия. Тут из обеих войск отобрано сорок тысяч пехоты, две тысячи пять сот всадников; с этими силами консул должен был вести войну против Аннибала. Остальные войска Гостилию велено вести в Капую и передать там проконсулу К. Фульвию.
41. Аннибал, собрав со всех сторон войска, как стоявшие по зимним квартирам, так и находившиеся по гарнизонам в Бруттийской области, подступил к Грументу, в области Луканов, в надежде взять города, которые под влиянием страха отпали от Римлян. Туда же двинулся от Венузии и консул Римский, осмотрев предварительно дороги. Он остановился лагерем, почти в полутора тысячах шагах, от лагеря Аннибала. С первого виду казалось, что окопы Карфагенян почти примыкают к стенам города; на самом же деле разделяло их расстояние в 500 шагов. Ровное поле лежало между лагерями Карфагенским и Римским. Обнаженные холмы возвышались на левом фланге Карфагенян, а для Римлян на правом. Холмы эти не возбуждали подозрения ни той ни другой стороны, так как они не были покрыты лесом, и не заключали в себе расщелин. С передовых постов той и другой армии воины встречались друг с другом среди поля, но стычки их не представляли ничего замечательного. Казалось Римляне заботились об одном — как бы не допустить неприятеля уйти отсюда. Аннибал же выходил в боевом порядке, между тем в душе желая, во что бы то ни стало, вырваться оттуда. Консул решился действовать в духе неприятеля, тем более, что холмы, столь открытые, отнимало всякое подозрение засады; он приказал пяти Римским когортам, с пятью ротами союзников, ночью перейти холмы и стать на другом их склоне. Начальникам этого отряда — военному трибуну Тиб. Клавдию Азеллу и префекту союзников П. Клавдию — он дал наставление когда выйти из засады и ударить на неприятеля; а сам на рассвете вывел в поле в боевом порядке все войска пешие и конные. Немного спустя и Аннибал дал знак к сражению и в лагере его поднялись крики воинов, разбежавшихся брать оружие. Потом пешие и конные воины устремились в беспорядке в ворота, и рассеянною толпою по полю спешили на встречу неприятеля. Видя такой беспорядок, консул приказал военному трибуну третьего легиона, К. Аврункулейю, с конницею легиона ударить стремительно на неприятелей, которые рассеялись, как стада скота, по всему полю в таком беспорядке, что они могли быть легко подавлены и уничтожены прежде, чем успеют построиться в боевой порядок.
42. Аннибал еще не выходил из лагеря, как услыхал крики сражающихся. Вызванный этою тревогою, он поспешно гонит войска на встречу неприятеля. Первые ряды его были поражены ужасом при нападении конницы; вслед за нею вступила в дело пехота первого легиона и правое крыло союзников. Неприятельские воины, находясь в беспорядке, должны были отражать нападение там, где кого застал бой; пешие воины были перемешаны с конными. Бои усиливался по мере подкреплений, число неприятелей увеличилось приходившими из лагеря и Аннибал успел бы, среди смятения и опасений боя, построить своих воинов в боевой порядок на самом поле сражения — вещь невозможная иначе, как для войска старого и вождя опытного; но в это время раздался в тылу воинский клик Римлян и их союзников, устремившихся на Карфагенян с той стороны холма. Неприятель поражен был ужасом, вследствие опасения, как бы ему не отрезали дорогу к лагерю. Этот страх заставил его бежать; но потеря во время бегства была не весьма велика по самой близости лагеря, давшего убежище бежавшим. Впрочем, Римские всадники преследовали неприятелей по пятам; с боку напали на него когорты, которых воины легко сбежали по склону холма, представлявшему дорогу открытую и легкую. Потеря Карфагенян простиралась до восьми тысяч убитыми, и семисот взятыми в плен; военных значков отнято девять. Из слонов, которые в этом неожиданном и беспорядочном бою не приносили неприятелю никакой пользы, четыре убито и два взято в плен. Победители, Римляне и союзники, потеряли убитыми до 500 человек. Следующий за тем день Аннибал провел, не трогаясь с места; Римляне выстроились на поле в боевом порядке; видя же, что неприятель не выносит своих знамен, они, по приказанию консула, стали отбирать убитых неприятелей, а тела своих соотечественников убитых сносить в кучу и хоронить. В следующие за тем дни консул с войском подходил до того близко к воротам неприятельского лагеря, что по–видимому хотел сделать приступ. Наконец, в третью стражу ночи, Аннибал, оставив в той части лагеря, которая обращена была к неприятелю, много палаток, разложенных огней, и в небольшом количестве Нумидов с тем, чтобы они показывались на окопах и в воротах, выступил из лагеря и отправился по направлению к Апулии. На рассвете Римское войско подошло к неприятельским окопам. Нумиды с умыслом показывались то на валу, то в воротах; несколько времени держали они Римлян в заблуждении, а потом, пришпорив коней, последовали за своими. Консул, замечая совершенную тишину в лагере, а не видя даже тех немногих неприятелей, которые на рассвете там показывались, послал вперед двух всадников осмотреть лагерь. Когда достоверно узнали, что опасаться ни откуда нечего, то консул приказал войску внести знамена в неприятельский лагерь. Консул оставался там столько времени, сколько воинам его нужно было для грабежа; потом дал знак отбоя и возвратился в свой лагерь до наступления ночи за долго. На другой день он выступил на рассвете, и длинными переходами двинулся за неприятелем, направление движения которого известно было и по слуху, и заметно по следам; не далеко от Венузии, нагнал он неприятеля, и здесь была схватка нечаянная, в которой Карфагеняне потеряли до двух тысяч убитыми. Оттуда Аннибал ночью по горам для того, чтобы не дать возможности Римлянам сразиться с ним, удалился в Метапонт. Отсюда послал он Ганнона, который начальствовал находившимся в этом город гарнизоном — в землю Бруттиев с небольшим числом воинов для набора нового войска. Аннибал, соединив бывшие у Ганнона войска со своими, двинулся назад к Венузии тем же путем, каким пришел оттуда; от Венузии выступил он вперед до Канузии. Нерон продолжал следовать за неприятелем по пятам. Когда отправлялся в Метапонт, то в землю Луканов призвал К. Фульвия для того, чтобы эта страна не была беззащитна.
43. Между тем Аздрубал, оставив осаду Плаценции, послал с письмами к Аннибалу четырех Галльских всадников и двух Нумидов. Им надлежало пройти Италию во всю её длину среди неприятелей, и когда они следовали за Аннибалом, отступавшим в Метапонт, но незнанию дорог зашли к Таренту, где были схвачены и приведены к исправлявшему должность претора Б. Клавдию воинами Римскими, рассеявшимися по полям для грабежа. Сначала они старались давать ответы неопределенные; по потом, когда стали им грозить пыткою, они признались в истине и сказали, что они несут письма от Аздрубала к Аннибалу. С этими письмами в том виде, как они были, то есть запечатанными, они отправлены, в сопровождении военного трибуна, Л. Вергиния, к консулу К. Клавдию; в виде конвоя посланы с ними два эскадрона Самнитских. По прибытии их к консулу, письма Аздрубала прочитаны, а пленным сделан допрос. Тут Клавдий понял, что дела отечества не в таком положении, чтобы, держась строго заведенного порядка, каждый консул вел войну с неприятелем в пределах провинции, отведенной ему сенатом, с войском, ему данным; что необходимо решиться на какую–нибудь меру неожиданную, нечаянную, меру, которая в начале причиняет соотечественникам страх не меньший, как и неприятелям, но, в случае удачи, произведет общую радость, которая будет тем больше, чем больше был страх. Консул послал в Рим к сенату письма Аадрубала; вместе извещал сенаторов о своем намерении и писал: чтобы сенат, — так как Аздрубал извещал Аннибала, что встретят его в Умбрии, — призвал из Капуи легион в Рим, распорядился произвести набор в Риме и выставил на встречу неприятелю городовое войско у Нарни. Вот, что консул писал к сенату; а между тем отправлены вперед по полям Ларинатскому, Марруцинскону, Френтанскому и Претуцианскому, по которым консул намеревался идти с войском — гонцы с приказанием выносить на дорогу из городов и с полей запасы провианта на пищу его воинам. Приказано также заготовить большое количество лошадей и других вьючных животных для того, чтобы те из воинов, которые устанут, могли следовать в повозках. Консул изо всего своего войска, как собственно из граждан, так и из союзников, отобрал самых лучших воинов шесть тысяч пехоты и тысячу всадников. Объявил он, что хочет захватить врасплох ближайший город в земле Луканов, находившийся во власти Карфагенян и имевший их гарнизон, и приказал всем готовиться к походу. Выступив ночью, консул повернул в Пицен и, самыми поспешными переходами, устремился на соединение с другим консулом; в своем же лагере поручил он начальство легату К. Катию.
44. В Риме страх и тревога были не меньше тех, которые господствовали там за два года перед сим, когда Карфагенский лагерь находился почти у самых стен и ворот Рима. Граждане не могли себе дать хорошенько отчета — хвалить ли поступок консула или порицать его. По–видимому — и это было несправедливо в высшей степени — судить о нем можно было только по результату. Вблизи неприятеля, и такого как Аннибал, оставлен лагерь без вождя с войском, которого самая сила, самый цвет отняты. Консул объявил поход в землю Луканов, а на самом деле двинулся в Пицен и Галлию. Безопасность оставленного им лагеря зависит вся от того — долго ли неприятель будет оставаться в заблуждении и не знать, что там нет ни вождя, ни части войска. Что же будет, если это откроется, и Аннибал захочет или преследовать со всем войском Нерона, у которого всего под оружием шесть тысяч человек, или нападет на лагерь — добычу ему готовую, так как он оставлен без вождя, без сил и без защиты? С ужасом припоминали прежние уроны на этой же воине и гибель обоих консулов в прошлом году. Все это было, когда в Италии находилось одно войско Карфагенское и один вождь; теперь нужно было вести две войны с двумя сильными войсками и почти с двумя Аннибалами. Аздрубал был сын того же отца Гамилькара, что и Аннибал; вождь деятельный, приобрел он опытность военную столь долговременною борьбою с Римлянами в Испании, где он прославился двойною победою над двумя славными Римскими вождями, армии которых он истребил. Быстротою похода и успешным призывом Галльских народов к оружию — Аздрубал мог хвалиться даже перед Аннибалом. Первый набрал войско в тех же самых местах, где второй растерял большую часть своих воинов, погибших голодом и холодом, смертью, которой нет хуже. Хорошо знавшие историю Испанских событий припоминали, что Аздрубалу придется иметь дело с Нероном, вождем не совсем ему незнакомым, так как захваченный им раз в горном ущелье, он успел его провести, как ребенка, льстивыми речами и обманчивыми предложениями мира. Вообще, страх представляет все в худшем виде, и потому Римляне под влиянием опасений, увеличивали действительные средства неприятеля и уменьшали свои.
45. Нерон, оставив между собою и неприятелем столь значительное расстояние, почел довольно безопасным — открыт свое истинное намерение, и потому в немногих словах объяснил его воинам. Он говорил, что его план действий, как ни кажется с первого взгляда черезчур смелым, но на самом деле успех его верен. Хотя на эту войну товарищ его отправился, отобрав себе, по распоряжению сената, сильнейшие и лучшие войска, чем даже те, которым назначено действовать против Аннибала; однако, по этому самому, сколько бы сил ни присоединилось еще в решительную минуту, на той стороне будет успех. Стоит только во время сражения — а он постарается, чтобы этого не случилось прежде сражения, — распространиться молве, что прибыл на место сражения другой консул с другим войском, и победа будет несомненная. Часто успех сражения зависит от какого–нибудь слуха, и случаи, сами по себе незначащие, вселяют в душу или надежду, или страх. Почти вся слава успеха будет принадлежать им; всегда подкрепление, полученное после, решает по–видимому ход всего дела. Сами воины видели, что путь их был торжеством по множеству людей, которые встречали их своим удивлением и лучшими пожеланиями. Но истине, шли они как бы по правильным рядам мужчин и женщин, вышедших на встречу с полей отовсюду, и провожавших их похвалами, мольбами и обетами. Их они называли надеждою отечества, мстителями города Рима и его могущества; в их руках и оружии безопасность и свобода их и семейств. Они молили всех богов и богинь, чтобы бой был для них счастлив и благоприятен, и чтобы победа над неприятелем не замедлила увенчать их. Брали на себя ответственность в тех обетах, которые за них приняли для того чтобы, как теперь они провожают их своими опасениями, так, через несколько дней, выйти на встречу им победителям с торжественным приветствием. Каждый предлагал свои услуги, предлагал и надоедал просьбами — то, что нужно им самим и их лошадям, брать у него преимущественно. Они давали все собранное с удивительною благосклонностью. Воины же спорили друг перед другом в скромности и не брали ничего, кроме существенно необходимого; они нигде не медлили, не отходили от значков и не останавливались для принятия пищи. Покою посвящали едва столько, сколько нужно было по самой необходимой потребности тела. К другому консулу посланы вперед гонцы дать знать о приближении и вместе спросить, как заблагорассудит он — войти ли им тайно или явно, днем или ночью, в одном ли с ним остановиться лагере или отдельно. Сочтено за лучшее войти ночью.
46. Консул Ливий отдал по лагерю приказание, чтобы трибун принял к себе трибуна, сотник сотника, всадник всадника и пеший воин — пешего. Распространять лагерь признано ненужным для того, чтобы неприятель не почувствовал прибытия другого консула. Сосредоточение большего числа воинов на тесном месте было облегчено уже тем, что Клавдиево войско не взяло с собою в поход почти ничего, кроме оружия. Впрочем, во время самого похода, войско его умножилось волонтерами; предлагали на перерыв свои услуги и старые воины, уже выслужившие срок службы, и молодые люди. Консул брал из них тех, которые, по телесному виду и силам, казались годными для военной службы. У Сены был лагерь другого консула, и Аздрубал стоял с войском в расстоянии оттуда не более 500 шагов. Подойдя туда, Нерон, прикрытый горами, остановился, для того чтобы не входить в лагерь прежде наступления ночи. В молчания вошедшие волны Нерона тотчас уведены воинами Ливия того же военного чина, и приняты гостеприимно при большой взаимной радости. На другой день было совещание, в котором присутствовал и претор Л. Порций Лицин. Лагерь его был примкнут к лагерю консулов. До прибытия их он водил войско по горам и то занимал ущелья, чтобы преградить путь неприятелю, то нападал на его войско или с флангов, или с тылу; одним словом, он тешился над неприятелем всеми способами, какие представляет военное искусство. Он в то время присутствовал также в военном совете. Многие были того мнения, что надобно на несколько времени отложить бой для того, чтобы Нерон успел со своими воинами и отдохнуть от похода и лучше ознакомиться с неприятелем. Нерон не переставал не только убеждать, но и умолять всеми силами — его намерение, при быстроте исполнения верное, не делать через промедление опасным. Вследствие заблуждения, которое не может долго оставаться, Аннибал находится в каком то оцепенении и не нападает на его лагерь, оставшийся без вождя, и не следует за ним. Надлежит прежде, чем он двинется с места, уничтожить войско Аздрубала и возвратиться в Апулию. Промедление же времени даст возможность и приятелю Аннибалу и овладеть Римским лагерем, брошенным ему на жертву и откроет ему путь в Галлию; там он может, где захочет, свободно соединиться с Аздрубалом. Тотчас надобно дать знак к бою, идти на поле сражения, где и воспользоваться заблуждением неприятелей, как тех, которые на лицо, так и отсутствующих. Первые не знают, что им придется иметь дело с неприятелем, более многочисленным и сильным, чем они предполагали; а вторые не догадываются, что против них осталось неприятелей весьма мало. Совет распущен; дан знак к битве и немедленно выступают Римляне в боевом порядке.
47. Неприятель уже стоял перед лагерем, готовый к бою. Впрочем сражение замедлилось вследствие того, что Аздрубал, выехав вперед строя в сопровождении немногих всадников, приметил у неприятелей старые щиты, которых прежде не видал и лошадей, спавших с тела. Да и число неприятелей по–видимому было больше обыкновенного. Подозревая то, что действительно было, Аздрубал велел играть отбой и послал к реке, куда Римляне ходили за водою — поймать кого–нибудь, да и заметить — не видно ли будет воинов с более загоревшим лицом, признаком недавнего похода. Вместе с тем, приказал Аздрубал объехать из далека лагерь Римлян и посмотреть — не прибавлен ли где вал; а также обратить внимание — один раз или два играют трубы в лагере. Обо всем получено обстоятельное донесение; вводило в заблуждение то, что лагерь Римлян оставался в прежнем размере. Было два лагеря — как и до прибытия другого консула: один М. Ливия, а другой Л. Порция; но ни у одного лагеря нигде окопы не расширены. Впрочем, вождя старого и давно уже искусившегося в войне с Римлянами, встревожило то обстоятельство, что, как ему передали, в преторском лагере трубы играли раз, а в консульском два. Непременно оба консула здесь — подумал он, и озабочиваю его то, как другой консул мог уйти от Аннибала. Аздрубалу не приходило и в голову предположение того, что было действительно, а именно, что Аннибал до такой степени обманут вполне, что не знает того, где находится вожди, ни где войско неприятеля, стоявшего с ним рядом лагерем. Аздрубал думал, что один только сильный урон, понесенный братом, мог удержать его от того, чтобы не идти по пятам Нерона. Сильно опасался Аздрубал того — дело Карфагенян не проиграно ли уже окончательно и не поздно ли пришло его вспоможение? Римлянам и в Италии не тожели счастие, что и в Испании? Аздрубал полагал, что письма его не дошли к брату, и что консул Римский, перехватив их, поспешил подавить его. Тревожимый такими заботами, он велел погасить огни и в первую стражу ночи дав знак, чтобы волны потихоньку собрали своя вещи, приказал нести вперед знамена. Среди господствовавшего смятения и замешательства, неизбежного в ночное время, воины мало обращали внимания на путеводителей: из них один остановился в скрытном месте, еще прежде им избранном, а другой переплыл реку Метавр по мелководным местам, ему известным. Оставленное путеводителями, войско сначала шло на удачу по полям; истомленные усталостью и бессонницею, волны где попало предаются покою и расходятся от своих знамен, при которых осталось немного людей. Аздрубал, пока довольно светло было для того, чтобы видеть дорогу, приказал потише нести знамена. Излучины и изгибы реки, среди которых заблудился Аздрубал с войском, не позволили далеко уйти. И Аздрубал хотел с наступлением дня при первой возможности перейти на другую сторону; но, по мере того как удалялся он от моря, берега реки становились круче и бродов не было. Такое бесполезное промедление дало возможность неприятелю нагнать Карфагенское войско.
48. Сначала прибыл Нерон со всею конницею; потом вслед за ним Порций с легко вооруженными воинами. Они со всех сторон теснила утомленное неприятельское войско. Прекратив отступательное движение, которое начинало принимать вид бегства, Карфагенское войско начало располагаться лагерем на возвышении у берега реки. Тут прибыл Ливий со всеми пешими войсками не так как с похода, но совершенно готовыми и устроенными к бою. Когда все войска Римские соединились и стали в одну линию, Клавдий расположился на правом крыле, а Ливий готовился к бою на левом, центр поручен начальству претора. Аздрубал видел необходимость сражаться, и потому, оставив работы по укреплению лагеря, в первой линии впереди знамен поставил он слонов; вокруг их на левом крыл поставил он против Клавдия Галлов; не столько он доверял им, сколько надеялся на то, что они внушают страх неприятелю. Сам же с Испанцами стал он на нравом крыле против Ливия; тут всю надежду полагал он на старых и опытных воинов. Лигуры поставлены в центре позади слонов. Боевая линия Карфагенян представляла более длины, нежели глубины. Галлов прикрывал выдававшийся холм. Боевой фронт неприятелей, состоявший из Испанцев, сразился с левым крылом Римлян; но все правое крыло выдавалось далеко за место боя. Находившийся напротив, холм не давал возможности ни атаковать его с фронта, ни обойти с фланга. Между Ливием и Аздрубалом завязался упорный бой, и с обеих сторон происходила страшная резня. Там были оба вождя; там находилась большая пасть пехоты и конницы Римской, там Испанцы, воины старые и навыкшие к борьбе с Римлянами, и Лигуры, народ опасный с оружием в руках. Тут же действовали и слоны; они сначала первым натиском произвели замешательство в передних рядах, и самые знамена подались было назад. Но когда бой усилился, то, среди воинских кликов, трудно стало управлять слонами; они вертелись между обеими сражающимися линиями, как бы не зная чьей стороны держаться, и походили очень на суда без руля, бросаемые волнами то в ту, то в другую сторону. Клавдий кричал воинам «стоило же нам для этого так поспешно совершить длинный путь!» Тщетно пытался он подняться с войском на холм, находившийся напротив; видя невозможность с этой стороны проникнуть к неприятелю, он несколько когорт перевел с правого крыла, где, как он предвидел, обойдется дело почти без сражения, в одном взаимном наблюдении. Когорты эти он обвел позади боевой линии и неожиданно не только для неприятеля, но и для своих, ударил он на неприятеля с боку. Эта атака произведена была с такою быстротою, что не у спели Римляне показаться с фланга неприятеля, как уже сражались у него в тылу. Таким образом Испанцы и Лигуры были поражаемы со всех сторон и с фронта, и с боков, и сзади. Побоище это уже достигло Галлов, которые оказали очень мало сопротивления; весьма немногие из них находились при знаменах, большая же часть разошлись по полям ночью и предались сну где попало; да и те воины, которые оставались на своих местах, будучи не в состоянии от природы переносить продолжительные труды, истомленные походом и бессонными ночами, от усталости едва держали оружие. Уже был почти полдень; жар и жажда томили воинов, и почти беззащитными предавали их на жертву мечу и плену.
49. Слонов более погибло от их собственных вожаков, чем от неприятеля. У каждого вожака было в руках столярное долото и молоток; когда зверь начинал беситься и бросаться на своих, то вожак, поставив долото между ушей в том самом месте, где шея соединяется с головою, бил по долоту молотком, сколько мог сильнее. Найдено было, что для таких огромных животных этот способ производил самую скорую смерть в том случае, когда не было уже никакой возможности управлять ими. Первый стал употреблять этот способ в дело Аздрубал, вождь и в других случаях замечательный, но особенно ознаменовавший себя в этой битве. Он поддерживал бой, ободряя сражающихся и разделяя с ними все опасности; то просьбами, то выговорами возбуждал он воинов, у которых опускались руки как от утомления, так и от отчаяния; бегущих возвращал он назад, и в некоторых местах удалось ему на короткое время восстановить бой. Наконец, когда не было сомнения, что счастие военное на стороне неприятелей, Аздрубал, не желая пережить гибель столь огромного войска, последовавшего за ним по его призыву, пришпорил коня и бросился в середину Римской когорты; здесь он пал сражаясь, и показал себя достойным иметь отцом Гамилькара и братом Аннибала.
Во всс продолжение этой войны ни в одном еще бою не было убито разом столько неприятелей. Побоище это могло только равняться с Каннским, как гибелью всей армии, так и смертью главного вождя. Пятьдесят шесть тысяч неприятелей пало на месте битвы; взято в плен пять тысяч четыреста; много найдено всякой добычи, и в том числе большое количество золота и серебра. Освобождено до трех тысяч граждан Римских, находившихся в плену у неприятелей. Это обстоятельство служило и вознаграждением и утешением в воинах, потерянных в этом бою. Победа и для Римлян стоила крови; почти восемь тысяч Римлян и союзников пало на месте битвы. Победители до того утомились от пролития крови и убийства, что на другой день, когда Ливию дали знать, что Цизальпинские Галлы и Лигуры, как из поучаствовавших в бою, так и из бежавших с поля битвы, уходят одною толпою, без вождя, без знамен, безо всякого порядка и устройства, и что достаточно послать в погоню один эскадрон конницы для того, чтобы истребить их всех — то Ливий сказал: «пусть же останутся свидетели и вестники и поражения неприятелей, и нашей доблести».
50. Нерон в ту же ночь, которая последовала за сражением, выступил назад с большею поспешностью, чем с какою шел сюда, так что на шестой день уже возвратился он в свой лагерь и к неприятелю. На обратном пути Нерона уже не встречали столь многочисленные толпы, как прежде, вследствие того, что не было получено вперед известия о его походе, но за то его приветствовали с такою радостью, что едва могли опомниться от восторга. Что же касается до расположения умов в Риме, то невозможно ни высказать, ни описать как ожидания, которое мучило томимых неизвестностью граждан, так и с другой стороны того чувства, с которым встретили они известие о походе консула Клавдия. От восхода солнца и до его захождения ни один сенатор не отходил от курии и сановников, а никто из граждан не оставлял форума (общественной площади). Женщины, так как им больше ничего не оставалось делать, обратились к мольбам и заклятиям и, ходя по всем капищам, своими молитвами и обетами надоскучивали богам. Когда граждане находились в таком состоянии неизвестности и тревожного беспокойства, сначала распространился первый неопределенный слух, что два Нарнских всадника, прибыв с поля сражения в лагерь, находившийся у входа в Этрурию, принесли известие о совершенном поражении неприятеля. Сначала это известие более слушали, чем ему верили; оно казалось слишком радостным для того, чтобы заслуживать полное вероятие. Притом наводила сомнение и самая быстрота получения этого известия, так как по слуху сражение происходило только два дня тому назад. Потом приносят, посланное Л. Манлием Ацидином из лагеря, письмо о прибытии Нарнских всадников. При известии, что письмо, по общественной площади, несут к трибуналу претора, весь сенат вышел из курии. Граждане с такою поспешностью, наперерыв друг перед другом, толпились к курии, что гонцу не возможно было войти туда; все расспрашивали и тащили его, крича, чтобы письмо Манлия было прочитано прежде на рострах, чем в сенате. Но тут вступились правительственные лица, которые сдержали народ, заставили его очистить место около курии, и несколько сдержать ту радость, которою переполнены были их души. Письмо Манлия сначала прочитано в Сенате, а потом в народном собрании. Тогда каждый, по настроению своего духа или верил и предавался радости, или все еще питал сомнение и хотел не прежде верить, как по получении писем самих консулов и приходе их послов.
51. Наконец получено известие о приближении самих послов; тут, навстречу послов, устремились люди всякого возраста; каждый хотел поскорее собственными глазами и слухом убедиться в таком радостном событии. Сплошная масса граждан дошла до Мульвийского моста. Послы — то были Л. Ветурий Филон, Н. Лициний Вар и К. Цецилий Метелл — прибыли на форум, окруженные огромною толпою людей всех состояний; одни расспрашивали самих послов, а другие их свиту о подробностях события. И каждый, лишь только выслушивал, что войско неприятельское истреблено вместе со своим предводителем, а консулы здравы и невредимы, тотчас спешил передавать другим столь радостную весть. С трудом послы дошли до курии, и тут не легко было сановникам удержать толпы граждан, как бы они не смешались с сенаторами; тогда прочитаны письма консулов в сенат, а потом послы приведены перед народное собрание. Л. Ветурий прочитал письма, но сам подробнее рассказал все, как было среди громкого одобрения граждан, которых радостные чувства, с трудом сдержанные в душ, высказались наконец общими криками восторга целого собрания. Оттуда, одни устремились к храмам богов благодарить их, а другие по домам сообщить женам и детям весть, столь радостную. Сенат определил трехдневное молебствие по случаю тому, что консулы М. Ливии и К. Клавдии истребили полки неприятельские и с вождем их, сохранив свое войско невредимым. Молебствие это обнародовано через претора К. Гостилия, и совершено с большим усердием как мужчинами, так и женщинами. Женщины Римские, в праздничных платьях, с детьми, благодарили богов, отложив в сторону всякое опасение, так как будто уже война приведена к концу. Победа эта восстановила общее доверие граждан как к государству, так и между собою; с этого времени возобновились безо всякого опасения, как будто заключен уже был мир, все сделки между гражданами: продажи, покупки, займы и отдачи обратно занятых денег.
К. Клавдий консул, по возвращении в свои лагерь, приказал голову Аздрубала, которую принес с собою, сохраняя ее со тщанием, бросить к передовым неприятельским постам, показать пленных Африканцев связанными, как они были, а двух, освободив от уз, отправил к Аннибалу — рассказать ему о случившемся. Аннибал сильно поражен был таким несчастьем вместе и своего народа, и собственного семейства и, как говорят, сказал, что он предвидит судьбу отечества. Сняв лагерь, он выступил для того, чтобы свои отряды, раскинутые по большому пространству, которое защищать он чувствовал себя не в силах, сосредоточить в крайний угол Италии в землю Бруттиев; туда же перевел он всех Метапонтинцев, выведши их из их родного города и тех из Луканцев, которые оставались ему верными.

Книга Двадцать Восьмая

1. Казалось, с переходом Аздрубала, Испания на столько же должна была отдохнуть от войны, на сколько бремя её сделалось чувствительнее для Италии; но в Испании вдруг загорелась война такая же, как и прежде. В это время Испания так была распределена между Римлянами и Карфагенянами: Аздрубал, сын Гисгона, отступил к самым берегам Океана и к Гадесу. А прибрежье нашего моря и почти вся Испания, обращенная к Востоку, была во власти Сципиона и Римлян. Ганнон, вождь, вновь назначенный на место Аздрубада Барцинского, перешел из Африки со свежим войском я соединился с Магоном: он в Цельтиберии, стране находящейся между двумя морями, в короткое время вооружил большее число жителей. Сципион отправил против него М. Солана не более, как с десятью тысячами пехоты и пятьюстами всадников. Силан двинулся вперед, сколько возможно поспешными переходами — препятствовали же движению и неудобства дорог, и теснины гор, которыми так обильна Испания. Впрочем, он упредил не только вестников о своем походе, но самый слух о нем и, по указанию перебежчиков, тоже Цельтиберийцев, достиг неприятеля. Находясь в десяти почти милях от неприятеля, Силан узнал от перебежчиков, что около той дороги, по которой ему надлежало идти, расположены два лагеря неприятельских: в лагере по левую сторону находится вновь набранное из Цельтиберов войско, в количестве более девяти тысяч человек, в лагере по правую стояло Карфагенское войско. Этот последний лагерь укреплен и оберегается по всем указаниям военного искусства — передовыми постами и караулами. Цельтиберы же были в полной беспечности и нерадении; сами по себе народ невежественный и, будучи вновь только набраны, они считали себя безопасными по тому уже только, что находились у себя дома. Считая нужным атаковать прежде последний лагерь, Силан приказал своим воинам со знаменами забирать больше влево для того, чтобы не видно было знамен Карфагенским караулам; а сам, отправив вперед лазутчиков, поспешно двинулся к неприятелю.
2. Уже он был в расстоянии трех миль от неприятеля, когда тог еще ничего об этом и не знал. Неприятель стоял в местах гористых, и расположен был на холме, покрытом кустарником. Не далеко от него, в углубления долины по этому незаметном, Силан приказал своим воинам остановиться и подкрепить себя пищею. Когда лазутчики вернулись и подтвердила слова перебежчиков; тогда Римляне, сбросив тяжести в середину, взялись за оружие, и в боевом порядке пошли вперед. Неприятель их заметил, когда они находились от него только в миле расстояния; тогда поднялась тревога. Но первому крику и смятению Магон, пришпорив коня, прискакал из лагеря. В Цельтиберском войске было четыре тысячи воинов, вооруженных щитами (scutati) и двести всадников. Этот по своей численности настоящий легион, состоявший из лучших Цельтиберских воинов, Магон поставил в первой линии; а прочих легковооруженных поместил в резерве. Устроив войска в таком боевом порядке, Магон вывел их из лагеря; едва успели они выйти из–за окопов, как Римляне пустили в них свои дротики. Испанцы присели под стрелами, пущенными в них неприятелем, по потом привстали, чтобы бросить свои. Римляне по обыкновению встретили их, стоя сплошною массою и соединив щиты. За тем воины сошлись друг с другом и начался рукопашный бой мечами. Впрочем, неровная местность делала Цельтиберам бесполезною быстроту и ловкость, с какою они обыкновенно вступают в бой; а для Римлян, привыкших драться не сходя с места, и это обстоятельство не могло быть вредным; только теснота места и кустарники расстраивали ряды, так что воинам приходилось сражаться по одному и по два против такого же числа. То, что неприятелю служило препятствием к бегству, как бы связанных предавало их избиению. Почти все Цельтиберы, вооруженные щитами, были истреблены, и та же участь грозила легковооруженным и Карфагенянам, пришедшим к ним на помощь из другого лагеря. Не более двух тысяч пеших воинов, и вся конница, едва только вступив в бой, бежали с Магоном. Ганнон, другой вождь, взят в плен живой вместе с теми воинами, которые прибыли на поле битвы уже к её концу. За бежавшим Магоном последовала почти вся конница и пехота, сколько её было старой; на десятый день пришли они все к Аздрубалу в Гадитанскую провинцию. Что же касается до вновь набранных воинов из Цельтиберов, то они рассеялись по соседним лесам, и оттуда удалились в свои дома.
Победа эта пришлась, как нельзя более кстати; не только ею потушена уже загоревшаяся война, но и в самом начале отнята пища огню на будущее время, который мог бы возгореться сильно, если бы Карфагенянам удалось, вооружив Цельтиберов, вызвать на войну и другие племена Испании. Сципион благосклонно похвалил Силана и, возымев надежду привести войну к концу, для чего первым условием по его убеждению была поспешность действия, двинулся для подавления остальных неприятельских сил в дальнюю Испанию против Аздрубала. Карфагенский вождь стоял лагерем в Бетике с целью держать в повиновении умы союзников. Приказав поспешно схватить знамена, он удалился к берегам Океана и к Гадесу, и движение его туда походило более на бегство, чем на отступление. С целью удержать в повиновении войско, Аздрубал счел самым лучшим, сообразно с положением военных обстоятельств, прежде чем переправиться через пролив Гадес, разделить все войско по городам для того, чтобы воины и сами нашли защиту в стенах и оружием защищали стены.
3. Сципион, заметив, что военные действия должны раздробиться и зная, что с оружием в руках приступать к каждому городу отдельно потребует более траты времени, чем будет стоить серьезного труда, отправился в обратный путь. А для того, чтобы не оставить те места во власти неприятеля, он послал брата своего Л. Сципиона с десятью тысячами человек пехоты и тысячею всадников для занятия самого богатого в той стране города; дикие туземцы называют его Оронтис. Он находится в пределах Мезессов, Испанского племени; земля там весьма плодородная, и жители находят в её недрах серебро. Аздрубалу этот город служил крепким пунктом, из которого он делал набеги по соседним народам в глубину их земель. Сципион расположился лагерем подле города и, не приступая еще к осадным работам, послал людей к воротам переговорить с осажденными, изведать их расположение умов и убедить их — лучше испытать на себе дружбу Римлян, чем их силу. Ответ осажденных обнаруживал мало дружелюбия, и потому Сципион обнес город рвом и двойным валом. Он разделил войско на три части для того, чтобы постоянно одною действовать против города, а между тем две будут отдыхать. Но лишь только первый отряд приступил к городу, как произошел бои упорный и с успехом сомнительным. Нелегко было осаждающим под градом падавших сверху стрел и подступать к стенам, и приставлять к ним лестницы; да и те, которым удалось приставить лестницы к стенам, одни были сброшены вилами, нарочно на этот предмет устроенными, а на других сверху были наброшены железные крючья, которые угрожали втащить их на стены. Сципион заметил, что малочисленность его воинов уравновешивает бой, а что неприятель уже тем имеет перевес, что он сражается со стен; а потому, отозвав первый отряд, Сципион с двумя остальными вместе, атаковал город. Утомленные уже прежним боем, его защитники были поражены теперь ужасом до того, что граждане поспешно бежали, оставив стены, а Карфагенский гарнизон, опасаясь, как бы город изменою не был предан Римлянам, оставив свои посты, сосредоточился в одно место. Вслед за тем гражданами овладело опасение, как бы неприятель, проникнув в город, не стал без разбора истреблять острием меча всех, кто ему ни попадется, будет ли то Карфагенянин или Испанец. Вдруг, отворив ворота, граждане бросились в них толпою, держа перед собою щиты на случай стрел, могущих быть брошенными издали; они показывала правые руки обнаженные, означая тем, что бросили мечи. По отдалению ли места было это обстоятельство незамечено или, может быть, подозревали тут какую нибудь хитрость, только Римляне неприязненно напали на передававшихся им граждан, и они истреблены, как будто на поле сражения, с оружием в руках. Через те же ворота проникли Римляне в город со знаменами, да и в других местах отбивали они ворота топорами и ломами. Как только всадник проникал в город, так он, вследствие данного им прежде приказания, спешил, пришпорив коня, для занятия форума. Всадникам дано пособие из триариев; воины легионов овладели прочими частями; от грабежа же и избиения граждан кроме тех, которые попадались с оружием в руках, они удержались. Все Карфагеняне отданы под караул, да почти тысячу граждан тех, что затворили ворота; остальным город отдан назад и все их имущество. При взятии этого города пало неприятелей до двух тысяч человек, а Римлян не более девяноста.
4. Взятие этого города было приятно как тем, которые участвовали в этом событии, так равно главному вождю и всему войску. Приход отряда был весьма заметен по множеству пленных, которых он гнал впереди себя. Сципион, похвалив брата на столько, на сколько у него доставало слов почтить его, сравнил взятие Оронгиса с взятием Карфагена и, по случаю наступления зимы, которая не позволила ни сделать покушение на Гадес, ни атаковать, рассеянное по разным местам провинции, войско Аздрубала, отвел все свои войска в ближнюю Испанию. Отпустив легионы на зимние квартиры, Сципион отправил брата своего Л. Сципиона в Рим с вождем неприятельским Ганноном, и другими знатнейшими пленниками; а сам удалился в Тарракон.
В этом же году Римский флот, под начальством проконсула, М. Валерия Левина переправился из Сицилии в Африку, и опустошил на далекое пространство Утическое и Карфагенское поле. На дальних пределах Карфагенских, почти у самых стен Утики, загнан скот в добычу. Когда Римский флот возвращался в Сицилию, то ему встретился Карфагенский флот, в числе 70 длинных судов. Двадцать семь из них взяты в плен и четыре потоплены, прочие же суда обращены в беспорядочное бегство. Римляне, оказавшись победителями на суше и на море, возвратились в Лилибей с большою добычею всякого рода. По морю, сделавшемуся безопасным вследствие разбития неприятельских судов, доставлены в Рим большие подвозы хлеба.
5. В начале того лета, когда случились вышеописанные события, проконсул П. Сульпиций и царь Аттал, проведши зиму в Эгине, о чем мы говорили выше, отправились в Лемнос соединенным флотом. Римских квинкверем (судов о пяти рядах весел) было двадцать пять, а царских тридцать пять. Филипп для того, чтобы быть готовым на всякий образ действия, — придется ли идти на встречу неприятелю морем, или сухим путем, спустился сам к берегам моря в Деметриаду, а войску назначил день, когда ему собраться в Лариссу. По слуху о прибытии царя, посольства его союзников явились со всех сторон в Деметриаду. Этолы ободрились духом, как вследствие союза с Римлянами, так и прибытия Аттала, и опустошили земли соседей. И не только Акарнаны, Беотийцы и жители Евбеи были в большом страхе, но и самые Ахеи. Кроме воины с Этолами им угрожал Маханид, тиран Лакедемона, который расположился лагерем, неподалеку от границы Аргивцев. Все эти народы ввиду опасностей, угрожавших их городам и с моря, и с сухого пути, умоляли царя о помощи. Да и царю из самой Македонии доходили вести не весьма успокоительные. Сцердилед и Плеврат стали волноваться, а Меды, самый главный народ Фракии, угрожали сделать набег на ближайшую часть Македонии в случае, если царь будет занят продолжительною войною. Беотийцы и народы внутренней Греции давали знать, что Этолы ущелье Термопил, там, где дорога идет в самом узком месте между гор, перерыли рвом и укрепили валом для того, чтобы не дать возможности царю Филиппу идти на помощь его союзников. Столько тревожных известий не могли не расшевелить и более беспечного вождя. Царь отпустил посольства, сказав, что он подаст помощь всем союзникам, как только позволят время и обстоятельства. Тотчас, так как это дело казалось самим нужным, Царь послал вооруженный отряд в Пепарет, откуда получено известие, что Аттал с флотом, переправившись от Лемноса, опустошил все поле около города. Полифанта царь отправил с небольшим отрядом в Беотию и Мениппа, еще одного из своих вождей, с тысячею воинов, снабженных пельтами (небольшой щит похожий на цетру), отправил в Халькиду. К нему присоединены еще 500 Адрианов для того, чтобы он был в состояния защищать все части острова. Сам Филипп отправился в Скотузу, и туда же велел перевести Македонские войска из Ларизы. Там получено известие, что у Этолов назначен сейм в Гераклее, и что царь Аттал будет там для обсуждения образа военных действий. Царь Филипп, с целью внезапно расстроить сейм, поспешил быстрыми переходами в Гераклею, но, когда он прибыл, сейм уже был распущен. А потому, опустошив поля, покрытые почти созревшим хлебом, преимущественно около Энианского залива, царь отвел свои войска назад в Скотузу. Оставив здесь все войско, он удалился с одною царскою когортою в Деметриаду. А для того, чтобы быть в состоянии отсюда следить за всеми движениями неприятеля, царь послал в Фокиду, Евбею и Пепарет людей выбрать самые высокие места, откуда, на далекое пространство можно было видеть разложенные огни. Сам царь на Тизее — гора весьма высокая с чрезвычайно острою вершиною — поставил сторожевую башню для того, чтобы, когда вдалеке видны будут огни, то в одну минуту иметь сведение, в какой стороне неприятель замышляет движение.
Римский вождь, и царь Аттал от Пепарста, переправились в Никею; оттуда флот они отправили в Евбею к городу Орею, а город этот, если плыть от Деметриакского залива к Халкиде и Еврипу, первый встречается из городов Евбеи по левую строну. Аттал и Сульпиций согласились между собою так, что Римляне должны были атаковать город с моря, а войско царя с сухого пути.
6. Через четыре дня по прибытии флота, союзники напали на город. Время это прошло в секретных переговорах с Платором, которому царь Филипп вверил начальство над городом. Город имеет две крепости: одна возвышается над морем, а другая находится в середине города; оттуда дорога идет к морю подземельем, на конце которого от моря стоит башня в пять ярусов, крепкий оплот городу. Здесь сначала завязалось самое упорное сражение: и башня была снабжена всякого рода оружием; а с судов были высажены разные орудия и машины для действия против этой башни. Между тем как глаза и внимание всех были обращены на этот бой, Платор впустил Римлян в ворота крепости, находившейся на берегу моря. Граждане были сбиты оттуда в середину города и устремились к другой крепости; но там уже были люди, которые поспешили наложить запор на ворота; запертые таким образом с двух сторон, жители частью погибают от меча, частью попадаются в плен. Отряд Македонян, собравшись в одну кучу, стоял под стеною крепости; он ни оказывал упорного сопротивления, ни намерения рассеяться бегством. Платор, получив от Сульпиция позволение, посадил их на суда и высадил на берег Фтиотиды у Деметриака; сам же удалился к Атталу.
Сульпиций, возгордившись столь легким успехом у Орея, прямо оттуда с победоносным флотом отправился к Халкиде; но тут успех нисколько не увенчал его ожиданий. Море, с обеих сторон открытое, суживается в тесное пространство, так что с первого взгляда оно представляет вид двух заливов, отверстиями обращенных в разные стороны; но трудно найти в действительности стоянку, более неблагоприятную для флота. С обоих берегов, покрытых высокими горами, постоянно дуют порывами страшные бури; да и воды самого пролива не семь раз на день, как говорит молва, меняют свое течение, по волны постоянно двигаются, наподобие ветра, в разные стороны, стремясь с быстротою горного потока. Там суда не знают покою ни днем, ни ночью. И для флота Римского стоянка была неблагоприятна; город с одной стороны был защищен морем, а с суши обведен превосходными укрепления, притом же снабжен сильным гарнизоном; начальники и старейшины были верности неподкупной и в этом отношении не хотели подражать непостоянству Орейских. Опрометчиво взявшись за такое дело, вождь Римский и то уже благоразумно сделал, что вовремя отказался от него и видя непреодолимые затруднения, не счел по пустому тратить времени и оттуда флот отправил в Цину в земле Локров — это пристань города Опунциев, находящегося в расстояния мили от берега.
7. Филиппу огни дали знать и о происшествиях у Орея, но изменник Платор поздно разложил их. Притом Филипп был слабее союзников морскими силами, и потому ему не легко было с флотом приблизиться к острову. Таким образом, урон понесен через медленность, а потому, по первому сигналу, Филипп быстро устремился на помощь Халкиде. Этот город, хотя находится на том же острове, отделен от твердой земли проливом до того узким, что через него существует постоянный мост, и подойти к городу легче с сухого пути, чем с моря. Филипп сбросил отряд и рассеял Этолийцев, которые заняли было Фермопильское ущелье и из Деметриады пришел в Скотузу; выступивши оттуда, в третью смену ночных караулов, он заставил неприятелей в смятении и беспорядке искать убежища в Гераклее, а сам одним днем достиг Элатии в Фокиде, сделав более 60 миль. Почти в этот самый день, царь Аттал предал разграблению город Опунциев. Сульппцип уступил эту добычу Царю потому, что Орей несколько дней тому назад был разграблен одними Римскими воинами без участия Атталовых. Между тем как Римский флот туда удалился, Аттал, не зная о приближении Филиппа, спокойно тратил время, выжимая деньги от тамошних старейшин. Прибытие Филиппа было до того неожиданно, что если бы несколько человек Кретийцев, вышедшие фуражировать довольно далеко из города, не приметили вдали неприятельского войска, то царь Аттал был бы захвачен. Тут он смущенный и без оружия, самим поспешным бегством, бросился к морю и судам. Филипп подошел, когда отчаливали суда от берега; даже с берега вкинул он смятение в тех, которые находились на судах. Оттуда возвратился он в Опунт, богов и людей виня, в том, что он выпустил из рук, уже бывшую в глазах, возможность сделать дело великое. Под влиянием этого раздражение, Филипп сильно бранил Опунтийцев за то, что, будучи в состоянии выдержать осаду до его прихода, они, лишь только увидали неприятеля, сдались ему как бы добровольно. Устроив дела около Опунта, Филипп отправился в Троний. Аттал сначала пошел было в Орей, но, получив известие, что, царь Вифинский, Прузий вошел в его области, Аттал, бросив все и войну с Этолами, переправился в Азию. Сульпиции с флотом удалился к Эгине, откуда он выступил при начале весны. Не с более упорным сопротивлением, какое Опунт оказал Атталу, Филипп взял Троний. Город этот населен беглецами из Фив Фтиотийских; по взятии города Филиппом, жители отдались в распоряжение Этолов, которые дали им для поселения место их прежнего города, разрушенного в прежнюю войну тем же царем Филиппом и тогда оставленного жителями. Взяв снова Троний, о чем мы выше сказали, Филипп двинулся к Титрону и Дримию, небольшим городам Дорийским, и взял их; оттуда прибыл он в Элатию, где приказал дожидаться себя послам Птоломеевым и Родоским. Тут толковали о том, как бы положить конец Этолийской войне — эти же самые послы недавно присутствовали на, бывшем в Гераклее, съезде Римлян и Этолов. Получено вдруг известие, что Маханид собирается напасть на Элеев, когда они готовились к торжеству Олимпийских игр. Считая нужным предупредить это намерение, царь отпустил послов, дав им ответ ласковый, что не он был виною войны, что он не станет противиться миру, если только возможно будет иметь его на честных и справедливых условиях. Выступив с войском налегке, через Беотию царь прибыл в Мегару, и потом в Коринф; оттуда взяв провианту, Филипп двинулся в Флиунт и Феней. Уже он был в Герее, когда получил известие, что Маханид, приведенный в ужас слухом о его приближении, бежал в Лакедемон. Отсюда царь Филипп отправился в Эгий на совет Ахейцев; он полагал найти там Карфагенский флот, который он приглашал для того, чтобы иметь какую–нибудь силу на море. Но, за несколько дней перед тем, Карфагеняне отправились оттуда в Охеас, а из Охеаса в порт Акарнанский: получив известие, что Аттал и Римляне отправились из Орея, Карфагеняне опасались, как бы они не бросилась на них и не подавили в Рие — так называется самое узкое место Коринфского залива.
8. Филиппу было весьма неприятно и прискорбно то, что как ни спешил он всюду сам, но нигде не поспел вовремя; судьба насмеялась над его деятельностью, вырвав у него все так сказать в его собственных глазах. Впрочем, на сейме он скрыл свою неудачу и говорил с большою уверенностью: богов и людей призывал он в свидетели, что он, во всякое время и во всяком месте, готов был спешить туда, где требовали его обстоятельства, и где только раздавался звук неприятельского оружия. Но трудно ему решить — смелее ли он вел войну, или неприятель в ведении её обнаруживал наиболее робости. Аттал бежал из Опунтия, Сульпиций от Халкиды, и вот на днях Маханид ускользнул из его рук; но не всегда же так счастливо будет бегство, да и ту войну нельзя считать за трудную, где для того чтобы победить, нужно только где–нибудь поймать неприятеля. Первое и самое важное — это собственное сознание неприятеля в том, что он слабее его; не замедлит последовать и решительная победа и успех не лучший увенчает неприятеля, как и его надежды. Союзники выслушали царя с радостью. Потом Филипп возвратил Ахеям Герею и Трифолию, а Алиферу Мегалополитанцам, так как они довольно ясно доказали, что она принадлежит к их области. Потом, получив суда от Ахейцев — то были три квадриремы (суда о четырех веслах) и столько же бирем (о двух) — переправился царь в Антициру. Отсюда он отправил семь квинкверем (судов о пяти рядах весел) и более 20 мелких судов в Коринфский залив для соединения с Карфагенским флотом, а сам отправился в Еритры Этолов, что подле Евпалия. Люди, сколько их ни было в полях и ближайших крепостцах, Потидании и Аполлонии, бежали в леса и горы. Скот, которого они второпях не могли угнать за собою, достался в добычу неприятелю и отогнан на суда. С ними и прочею добычею царь послал в Эгий Ниция, претора Ахейского, а сам отправился в Коринф; пешие же войска велел вести сухим путем через Беотию. Филипп из Кенхрей обогнул берега Аттики мимо Суния и прибыл к Халкиде, так сказать посередине неприятельских флотилий. Здесь он похвалил верность и доблесть жителей, которые не уступили ни перед какими опасениями, ни обольщениями, и убеждал и на будущее время с таким же постоянством оставаться ему верными союзниками, если они свою судьбу предпочитают судьбе, постигшей Орей и Опунтий. Из Халкиды Филипп отправился в Орей; здесь он правление и защиту города вверил тем из старейшин, которые предпочли по взятии города бежать, чем передаться Римлянам; а сам из Евбеи отправился в Деметриаду, откуда в начале кампании он и выступил для подания помощи союзникам. В Кассандрее он заложил постройку ста длинных судов, собрав со всех сторон множество корабельных плотников и кузнецов; и так как Греция стала спокойна, вследствие удаления Царя Аттала, а союзникам во время была подана помощь, то Филипп удалился в земли своего царства для того, чтобы внести войну в землю Дарданов.
9. В конце того лета, когда происходили в Греции вышеописанные события, К. Фабий, сын Максима, прибыл в Рим к сенату послом от консула М. Ливия. Он объявил сенату, что консул находит достаточным для защиты Галлии Л. Порция с его легионами, и возможным удалиться оттуда самому со своим войском. Сенат повелел не только М. Ливию возвратиться в город, но и товарищу его К. Клавдию; только в декрете сенатском сказано было еще и то, что М. Ливий может привести свое войско, а легионы Нерона должны были оставаться в его провинции и действовать против Аннибала. Консулы письмами согласились между собою в том, что как единодушно действовали они в делах отечества, так должны они, хотя из разных краев Италии, приехать к Риму в одно и тоже время; кто же первый из консулов приедет в Пренесту, тот должен дожидаться товарища. Случилось так, что в один и тот же день оба консула прибыли в Пренесту; отсюда послали они объявление, чтобы три дня спустя сенат был в полном собрании в хряке Беллоны. Когда консулы приблизились к городу, то почти все его поселение вышло к ним на встречу. Все граждане, окружив консулов, не только поздравляли их, но и желали каждый прикоснуться к руке победителей — консулов. Одни поздравляли, а другие выражали свою признательность за то, что, благодаря их трудам, государство стоит неколебимо. В сенате консулы, по обычаю всех прежних полководцев, изложили ход совершенных ими дел и требовали, чтобы, за твердое и счастливое ведение общественных дел, богам бессмертным воздана была подобающая честь, а им консулам дозволено было войти с триумфом в город. Сенаторы отвечали, что они определяют то, чего требуют консулы и признают, что, в этом случае, после богов бессмертных, первым консулам обязаны они за это. Сенат определил молебствие от обоих консулов и триумф также обоим; не хотели они сами, единодушно действуя на бранном ноль, иметь почести триумфа каждый отдельно; но положено было так: на том основании, что сражение происходило в провинции М. Ливия, что в день сражения гадания были произведены от него, да и войско Ливия, выведенное из провинции, пришло к Риму; войско же Нероново должно было оставаться в провинции, М. Ливий должен был въехать в город на колеснице четверною в сопровождении воинов, а К. Клавдий верхом на коне без воинов. Такое соединение почестей триумфа увеличивало славу обоих консулов, но особенно того, который, превосходя заслугою товарища, уступил ему первенство в почестях. Вот этот всадник — так говорили граждане — в шесть дней прошел Италию с конца в конец, и в тот день, когда Аннибал был убежден, что он стоит против него в Апулии, он сразился в Галлии с Аздрубалом; таким образом, один и тот же консул, на двух отдаленных пунктах Италии, действовал против двух неприятельских вождей: одному противоставил он благоразумие, а другому самого себя. Одного имени Нерона достаточно было, чтобы удержать Аннибала в лагере; а если Аздрубал подавлен и уничтожен, то чему же другому надобно приписать это событие, как не прибытию Нерона? А потому, пусть другой консул величается, сидя на колеснице, как бы много коней ни было в нее запряжено; но настоящий виновник триумфа едет по городу верхом на коне — то Нерон и если он пойдет пешком, то слава его останется всегда памятна как великим военным подвигом, так и презрением к почестям триумфа. Такие речи зрителей преследовали Нерона до самого Капитолия. Денег в казнохранилище внесли консулы тридцать тысяч сестерций и восемьдесят тысяч меди. Воинам М. Ливий разделил по пятидесяти шести асс; столько же обещал раздать К. Клавдий своим отсутствующим воинам по возвращении к ним. Замечательно, что в этот день солдатские стишки и прибаутки воинов Ливия относились более к его товарищу, чем к нему самому. Всадники превозносили большими похвалами легатов Л. Ветурия и К. Цецилия, и убеждали граждан выбрать их консулами на следующий год. Консулы придали силу и значение просьбе всадников; они на другой день перед народным собранием засвидетельствовали, что деятельная и верная служба обоих легатов была им существенно полезна.
10. Время выборов приближалось; положено было, чтобы выборы произведены была через диктатора; а потому консул К. Клавдий назначил диктатором товарища своего М. Ливия, а Ливий предводителем всадников К. Цецилия. Диктатор М. Ливий выбрал консулами Л. Ветурия и К. Цецилия, того самого, который в то время был предводителем всадников. Вслед за тем были преторские выборы; выбраны К. Сервилий, М. Цецилий Метелл, Тиб. Клавдий Азелл, К. Мамилий Туррин, который в то время был плебейским эдилем. По окончании выборов, диктатор сложил с себя это звание и, распустив бывшее свое войско, отправился, вследствие Сенатского декрета, в провинцию Этрурию для исследования, какие народы из Этрусков и Умбров во время прибытия Аздрубала замышляли отпадение от Римлян, и какие помогали ему людьми или другими средствами. Вот события этого года на месте военных действий и в Риме. Римские игры три раза в полном своем виде были даны курульными здилями Кн. Сервилием Цепионом и Сер. Корнелием Лентулом. Да и плебейские игры один раз в полном состав даны были плебейскими эдилями — М. Помпонием Матоном и К. Манилием Туррином.
В тринадцатый год Пунической войны консулами были Л. Ветурий Филон и К. Цецилий Метелл; им обоим провинциею назначена земля Бруттиев, где они должны были вести войну с Аннибалом. Потом преторы бросили между собою жребий: М. Цецилию Метеллу досталось городское управление, К. Мамилию — иноземцы, К. Сервилию — Сицилия, Тиб. Клавдию Сардиния. Войска распределены так: одному дано то войско, которое было у К. Клавдия прошлогоднего консула, а другому находившееся у пропретора К. Клавдия: в нем тоже было два легиона. В Этрурии проконсул М. Ливий, которому на год продолжена власть, должен был принять два легиона волонтеров от пропретора К. Теренция. Определено также, чтобы К. Мамилий, передав товарищу свои обязанности судопроизводства над иноземцами, находился в Галлии с тем войском, которым начальствовал пропретор Л. Порций. Ему приказано опустошать поля тех Галлов, которые отпали к Карфагенянам во время прибытия Аздрубала. К. Сервилию поручено защищать Италию с двумя Каннскими легионами на том же положении, на каком имел их К. Мамилий. Из Сардинии отозвано старое войско, которым командовал А. Гостилий; консулы набрали новый легион, с которым должен был туда отправиться Т. Клавдий. К. Клавдию в Таренте, К. Гостилию Тубулу в Капуе продолжена власть еще на год. Проконсул М. Валерий, которому поручено было оберегать Сицилийские берега, должен был сдать тридцать судов К. Сервилию, а с остальным флотом возвратиться в Рим.
11. В государстве, находившемся в столь серьезной борьб с неприятелем, причины всех счастливых и несчастных событий привыкли относить к богам. Получены были известия о многих чудесных явлениях: в Таррачине храм Юпитера, а в Сатрике храм матери Матуты поражены молниею. Не менее ужасало Сатрикан то, что в храм Юпитера через самые двери проползли два ужа. Из Анция получено известие, что жнецы, в окрестностях этого города, видели окровавленные колосья; в Цере родился поросенок о двух головах, и ягненок с родовыми органами обоего пола. Ходила молва, что в Альбе видели два солнца, и что в Фрегеллах ночью явился свет. На Римском поле бык говорил, а на Фламинском цирке на жертвеннике Нептуна не раз выступил пот: так по крайней мере толковал народ. Храмы Цереры, Спасения и Квирина были поражены молниею. Консулам сенат повелел, вследствие этих чудесных явлений, принести большие жертвы и совершить общенародное молебствие в продолжении одного дня — все это исполнено, согласно с декретом сената. Но не столько навели ужас на граждан чудесные явления, как в глазах их совершившиеся, так и те, о которых пришел слух, сколько известие о том, что огонь погас в храме Весты. По приказанию первосвященника, П. Лициния, та весталка, которая в эту ночь должна была смотреть за священным огнем, была высечена розгами. Хотя нельзя было видеть в этом событии никакого особого предостережения богов, и случилось оно по людскому недосмотру, однако повелено и принести большие жертвы и иметь общенародное молебствие у храма Весты.
Прежде чем консулы отправились на войну, они получили от сената внушение — озаботиться тем, чтобы простой народ развести по полям: милостью богов бессмертных военные действия удалились от Рима и Лация, и потому можно безопасно жить в полях; не прилично же будет иметь более забот о возделывании Сицилии, чем Италии. Но для народа дело это было не совсем легким; число свободных работников уменьшилось от войны, да и рабов было мало; скот был разграблен, а деревни или разрушены или сожжены. Впрочем, под влиянием консулов, многие граждане выселились в поля. На этот предмет навели послы Кремонтинцев и Плацентинов; они жаловались, что поля их страдают постоянно от грабительских набегов соседних Галлов, вследствие коих большая часть поселенцев рассеялась, и теперь города у них не многолюдны, а поля пусты и бесплодны. Мамилию претору приказано — колонии защищать от неприятеля. Вследствие Сенатского декрета, консулы объявили, чтобы те из граждан Кремонских и Плацентинских, которые были в отлучке, к известному сроку явились непременно по своим городам. Потом, с наступлением весны, консулы и сами отправились на войну. Консул К. Цецилий принял войско от К. Нерона, а Л. Ветурий от пропретора К. Клавдия, и дополнил новыми воинами, им самим набранными. Консулы повели войско на Консентинское поле и опустошили его в разных местах. Обремененное добычею, войско консулов в одном тесном месте подверглось нечаянному нападению Бруттиев и Нумидских стрелков, и пришло в смятение таким образом, что не только добыча, но и сами воины, находились в опасности. Впрочем, более было тревоги, чем действительной опасности; добыча была послана вперед, а вслед за нею и легионы вышли на места, где не подвергались более опасности. За тем консулы отправились в землю Луканов; весь этот народ безо всякого сопротивления покорился народу Римскому.
12. В этом году с самим Аннибалом не было никаких дел; еще так свежа была утрата его семейная и общественная, что он оставался в покое, и Римляне его не трогали. Они полагали, что вся сила заключается в одном этом вожде, хотя все около него падало. Да и сомневаюсь, не более ли он заслуживал удивления в несчастье, чем в счастье? В продолжения тринадцати лет вел он воину с переменным счастием в неприятельской земле, вдали от отечества, с войском, не из граждан состоявшим, но представлявшим сброд разных племен, которые не имели ни общих законов, ни обычаев, ни языка; которые разнились между собою и наружностью, и одеждою, и вооружением, и обычаями, и религиозными верованиями, имели разные священные обряды, даже разных богов. Но Аннибал так умел соединить общими узами эту разнородную массу, что не было несогласия ни между воинами, ни неудовольствий против полководца, хотя часто нуждались они в жаловании, и даже в провианте, находясь в земле неприятельской; а в первую Пуническую войну эти обстоятельства бывали причиною ужасных сцен между воинами и вождями. Когда погибло войско Аздрубала и с вождем, а на них полагали Карфагеняне всю надежду победы — то Аннибал, очистив всю Италию, удалился в отдаленный её угол Бруттий. Не удивительно ли, что и тогда в войске его не произошло никакого волнения? К прочим неблагоприятным обстоятельствам присоединилось то, что вся надежда прокормить войско заключалась в Бруттийском поле; но его, если бы и все обрабатывать, то недостаточно было бы для прокормления такого войска; притом же большая часть молодежи была отвлечена войною от занятия земледелием; у нее уже вкоренился порок вести войну грабежом. А из Карфагена не было никакого пособия; там заботились только о средствах удержать Испанию, как будто бы все в Италии шло самым благоприятным образом.
В Испании дела представляли отчасти тот же счастливый вид, что в Италии, отчасти далеко не похожий: тот же потому, что Карфагеняне, побежденные на войне и потеряв вождя, были принуждены искать убежища на отдаленном конце Испании у берегов Оксана. Далеко же не похожий потому, что ни Италия, ни какая другая страна, не представляет как со стороны местности, так и настроения духа жителей, средств к возобновлению войны. Потому то, будучи первою провинциею твердой земли, куда проникли Римляне, она окончательно покорена после всех уже в наше время, под предводительством Августа Цезаря и его счастием. В то время там Аздрубал, сын Гисгона, знаменитейший той войны вождь после вождей Барцинского роду, слова явился от Гадеса; в попытке возобновить войну помогал ему Магон, сын Гамилькара. Аздрубал произвел набор в дальней Испании и вооружил 54,000 ч. пехоты и 500 всадников. В числе конницы все писатели согласны; но некоторые из них утверждают, что пеших воинов было приведено к городу Сильпии до 70,000 ч. Там на ровных полях расположились Карфагенские вожди с тем, чтобы не уклоняться от боя.
13. Сципион, когда к нему пришла молва о том, что неприятель собрал столь многочисленные войска, полагал с одной стороны, что и Римские легионы не могут стать в уровень со столь огромным войском неприятельским, если хоть для виду не будут призваны и вспомогательные войска туземцев; с другой стороны, что на них не надобно столько полагаться, чтобы от их изменчивой верности зависела участь, как то доказала несчастная судьба его отца и деда. Он послал вперед Силана к Кульху, который царствовал над 12 городами, принять от него тех пехотинцев и всадников, которых тот обещал набрать в продолжении зимы. Сам Сципион, выступив из Тарракон от союзников, находившихся по дороге, получил небольшие вспомогательные войска и прибыл в Кастулон. Силан туда привел три тысячи пеших союзников и пятьсот всадников. Оттуда Сципион двинулся к городу Бекуле со всем войском своим и союзным; всего же он имел сорок пять тысяч пеших и конных воинов. Когда он стал располагаться лагерем, то Магон и Масинисса напали со всею конницею, и привели бы в замешательство воинов, занимавшихся укреплением, если бы всадники, на этот случай весьма кстати, по приказанию Сципиона, стоявшие за холмом, не напали нечаянно на неприятелей, действовавших врассыпную. Самые усердные из неприятельских воинов, те, которые были уже подле самого вала, нападая на его защитников, при первом натиске Римских всадников, обратились в бегство. Остальные неприятели, которые шли под значками и в боевом порядке, оказали больше сопротивления и исход боя долго был сомнительным. Но когда сначала легковооруженные когорты с передовых постов, а потом и прочие воины, бросив укреплять лагерь, взялись по приказанию вождя за оружие, и явились более многочисленные и со свежими силами, против утомленных неприятелей, и вообще уже большая масса вооруженных воинов устремилась из лагеря на поле сражения; тут уже бесспорно обратили тыл Карфагеняне и Нумиды. Сначала уходили они с поля сражения отрядами, которых ряды не были расстроены ни страхом, ни поспешностью. Но когда Римляне стали сильно теснить задние ряды Карфагенян, то они уже были не в состоянии долее выдерживать их натиск и, бросив свои места в рядах, спасались бегством, куда кому ближе было. Хотя, вследствие этого сражения, неприятель несколько упал духом, а Римляне приободрились, однако, в продолжении нескольких последующих дней, были беспрестанно с обеих сторон стычки конницы и легковооруженных воинов.
14. Когда по–видимому достаточно уже испробованы были силы в этих легких схватках, то сначала Аздрубал вывел войска в боевом порядке, а потом выступили и Римляне; но и то и другое войско стояло в боевом порядке перед окопами. Ни та, ни другая сторона не начинала сражения, и когда уже солнце стало клониться к закату, то сначала Карфагенский вождь, а потом Римский отвели свои войска назад в лагерь. Тоже повторялось в продолжении нескольких дней постоянно: первый Карфагенский вождь выводил свои войска из лагеря, но и первый давал знак к отбою своим воинам, утомленным от долговременного стояния. Ни с той, ни с другой стороны, не было сделано нападения, ни брошено ни одной стрелы, ни произнесено ни одного крика. Центр с одной стороны составляли Римляне, с другой Карфагеняне вместе с Африканцами, а по флангам стояли союзники; и у тех, и у других то были Испанцы. Перед боевою линиею Карфагенян стояли слоны, издали представляя вид маленьких укреплений. И уже в том и в другом лагере толковали, что в том же порядке, как обе стороны стояли на поле битвы, дано будет сражение, и что, расположенные в середине, войска Римские и Карфагенские, — и между ними–то и идет борьба — сразятся с одинаковою храбростью и воодушевлением. Сципион, заметив, что это убеждение сильно вкоренилось в умы, с умыслом в тот день, в которой решился дать сражение, изменил весь порядок. Он с вечера отдал по лагерю приказание, чтобы до рассвета и лошади и люди были накормлены, и чтобы всадник в полном вооружении держал вычищенного и занузданного коня. Лишь только сделаюсь сколько–нибудь светло, как Сципион напустил всю конницу и легковооруженных воинов на передовые посты Карфагенские; вслед за тем он сам выступил всею массою легионов, но сверх общего ожидания как своих воинов, так и неприятельских, он Римскими воинами укрепил фланги, а союзников поставил в середину. Аздрубал, пробужденный криками всадников, выскочил из палатки; видя тревогу перед валом, смятение своих воинов, поле, покрытое неприятельскими воинами и вдали блестевшие значки легионов, он тотчас всю свою конницу напустил на неприятельских всадников; а сам с пешим войском выступил из лагеря и, строя войско в боевой порядок, ничего не изменил из прежнего расположения. Уже долго продолжалась схватка конницы, и нельзя было определить, на чьей стороне успех: то та, то другая почти поочередно уступала, но и та и другая имела безопасное убежище, отступая к своей пехоте. Когда же между боевыми линиями оставалось пространство не более 500 шагов, тогда Сципион дал знак к отбою и, велев расступиться рядам пехоты, пропустил в них всю конницу и легковооруженных воинов; разделив их на две части, он их поставил в виде резервов позади флангов. Когда пришло уже время начать бой, то Сципион Испанцам, составлявшим центр боевой линии, приказывает идти вперед медленным шагом; потом посылает он гонца к Силану и Марцию с приказанием, чтобы они растянули свой фланг точно также, как он вправо сделал это в их глазах, и чтобы они, с отборною пехотою и конницею, завязали бой с неприятелем прежде, чем центры обеих армий могли встретиться. Вследствие итого растянув фланг, Силан и Марций с тремя когортами пехоты, тремя эскадронами конницы и велитами, поспешным шагом устремились на неприятеля; остальное войско следовало за ними наискось. Таким образом, в середине Римской боевой линии, сделалось углубление, потому что Испанцы выступали вперед медленно. Уже бой завязался на флангах, между тем как старые Карфагенские воины и Африканцы были от неприятеля еще далее полета стрелы; поспешить на фланги на помощь сражающимся — они не осмеливались, опасаясь обнажить центр наступавшему впереди неприятелю. Между тем положение флангов было затруднительное и опасное: конница Римская, легковооруженные воины и велиты, обошед боевую линию с боку, нападали на неприятелей; а когорты теснили с фронта, с целью разорвать связь флангов с остальною боевою линиею неприятеля.
15. Бой не мог быть ровным во всех отношениях, как потому, что толпы Балеарцев и вновь набранных воинов должны были иметь дело с воинами Римскими и Латинскими. Притом, чем далее уходило время дня, тем более слабели силы войска Аздрубалова: оно было захвачено вдруг ночною тревогою и вынуждено, не укрепив еще тела пищею, тотчас же выйти в поле; а Сципион с умыслом тянул время для того, чтобы сражение было попозже. Был уже седьмой час, когда наконец на флангах сразились пехотинцы; до центра бой дошел еще позднее, так что зной от полуденного солнца, усталость от тяжести оружия, жажда и голод изнурили тела воинов прежде, нежели имели они возможность сразиться с неприятелем. Таким образом воины Карфагенские стояли уже, облокотись на щиты. К довершению всего слоны, испуганные криками сражавшихся всадников, велитов. и легковооруженных воинов, бросились с флангов на центр Карфагенян. Истомленные телом и духом, воины Карфагенские стали отступать, но в порядке, соблюдая ряды, как будто ничем нетронутая боевая линия исполняла приказание вождя. Но победители, видя в этом движения поражение неприятеля, стали тем смелее наступать со всех сторон; трудно было выдерживать их напор, и хотя Аздрубал убеждал и удерживал воинов — еще не много отступать в порядке, так как в тылу отступление обезопасено гористою местностью. Впрочем страх преодолел стыд, особенно в тех, которых ближе теснил неприятель; они не замедлили обратить тыл, а вслед за ними и все пустились в беспорядочное бегство. Сначала было вожди неприятельские пытались, остановив знамена у подошвы холмов, собрать около них воинов, так как Римляне призадумались было — подниматься ли им на холм; но потом, когда Римляне смело бросилось вперед, Карфагеняне пустились снова в бегство и принуждены спасаться в лагерь. Римляне были уже недалеко от его окопов, и первым натиском взяли бы его; но вслед за страшным от солнца зноем, какой обыкновенно бывает перед тем, как небо покрывается полными дождя тучами, пролилась такая масса воды, что победители с трудом убрались в свои лагерь, и даже в умах некоторых возникло религиозное опасение — предпринимать ли еще что–нибудь на этот день. Карфагеняне, несмотря на то, что были утомлены трудами и ослабели, от ран, что мрак ночи и дождь приглашал к необходимому отдохновению, под влиянием страха и сознания опасности, не дававших им покоя, в виду неприятеля, который с наступлением дня мог атаковать их лагерь, собирали камни со всех сторон из соседних долин и увеличивали ими вал, надеясь найти в укреплениях ту защиту, которую не представляло им их оружие. Но измена союзников не замедлила показать, что бежать безопаснее, чем оставаться. Пример измены показал Аттен, князек Турдетанский; он перешел к Сципиону со значительным отрядом своих земляков; вслед за тем, два укрепленных города с находившимися в них гарнизонами, переданы их начальниками Римлянам. Аздрубал для того, чтобы измена не распространялась далее при общей наклонности к ней умов Испанцев, поспешил в следующую же ночь потихоньку снять лагерь.
16. Сципион, лишь только на рассвете передовые отряды дали знать, что неприятель удалился, отправил вперед конницу, а за тем велел выносить знамена. Римляне шли так поспешно, что если бы они шли прямо по следам неприятеля, то они непременно нагнали бы его. Но проводникам поверили, что есть другая ближайшая дорога к реке Бетису, и что представится возможность атаковать неприятеля во время перехода через эту реку. Аздрубал, видя, что переход через реку ему прегражден, повернул к берегам Океана; тут уже воины его отступали в беспорядке, и движение их походило более на бегство. Таким образом они успели уйти несколько вперед от легионов Римских; всадники же и легковооруженные воины нападали то с боков, то с тылу на неприятеля, они его утомляли и замедляли движение. Наконец, вследствие частых тревог, неприятель остановился и завязал было сражение, но правильнее его назвать было бы бойнею: неприятелей убивали как беззащитных животных. Наконец, сам главный вождь подал пример бегства, и с шестью тысячами почти обезоруженных воинов ушел на возвышения, находившиеся неподалеку; остальные неприятели или взяты в плен или убиты. Карфагеняне в тревоге поспешно укрепились на скорую руку лагерем на самом высоком из холмов; защищаться им оттуда — не было затруднительно, так как неприятель тщетно попытался бы атаковать их при, столь неблагоприятных для себя, условиях местности. Но выдержать осаду на месте ровном и лишенном всего — Карфагеняне могли едва в продолжении нескольких дней; а потому постоянно переходили к неприятелю. Наконец, главный вождь, достав суда — море было оттуда очень близко — ночью оставил войско и ушел в Гадес. Сципион, услыхав о том, что главный вождь неприятельский убежал, оставил Силану для осады неприятельского лагеря десять тысяч пехоты и тысячу всадников; а сам возвратился в Тарракону после семидесяти переходов; дорогою он вникал в положение царьков и городов для того, чтобы каждому дать то, чего он стоил. Когда Сципион уехал, Масинисса имел тайное свидание с Силаном, в котором обнаружил желание дать новое направление политике своего народа, и вслед за тем с немногими соотечественниками он переправился в Африку; хотя в то время не была ясна причина столь внезапной перемены; но это служило доказательством непоколебимой верности к Римскому народу, которую он сохранил до глубокой старости; да и в то время Массинисса поступил так не без основательной причины. Потом и Магон на судах, присланных Аздрубалом, отправился также в Гадес; остальные неприятельские воины, покинутые вождями, рассеялись по соседним городам, частью передавшись неприятелю, — частью бегством; числом и силами эти последние были незначительны.
Таким образом, распоряжением и счастием П. Сципиона, Карфагеняне изгнаны из Испании на четырнадцатый год после начала войны, и на пятый после того, как П. Сципион принял провинцию и войско. Не долго медлив, Силан явился в Тарракон к Сципиону с донесением, что воина приведена к концу.
17. Л. Сципион послан в Рим известить о совершенном покорении Испании; с ним отправлено много знатных пленных. Другие радовались случившемуся и считали это событием славным; только главный виновник его, человек ненасытной деятельности и славы, считал покорение Испании делом незначительным в сравнении с тем, что он задумывал своим великим духом. Уже он задумывал покорение Африки и великого Карфагена, и совершенное окончание этой войны к вечной славе его имени. А потому он счел нужным подготовить это событие, задобрив в свою пользу умы царей и народов; в этом случае решился он испробовать первого Сифакса. Сифакс был царь Мазезулиев. Мазезулии, соседи Мавров, живут преимущественно в той части Африки, которая противоположна тому берегу Испании, где находятся Новый Карфаген. В то время, царь Сифакс связан был с Карфагеном дружественным союзом; но Сципион рассчитывал, что и для Сифакса связь эта не будет важнее и святее, как и для других варваров, верность которых зависит от счастья, и потому он отправил к нему послов — К. Делия с дарами. Сифакс обрадовался этому, потому что дела Римлян везде были в цветущем положении, а Карфагенян в Италии в дурном, а в Испании совсем они все утратили; он согласился принять дружбу Римлян; но скрепить ее настоящим союзом соглашался не иначе, как перед самим главным вождем Римским. Таким образом, Делий возвратился к Сципиону, только взяв слово с царя, что Сципион может безопасно к нему приехать. Дружба Сифакса для Сципиона, задумывавшего вести дела в Африке, была делом важным; Сифакс был богатейшим царем того края, его могущество на войне не раз испытывали сами Карфагеняне; даже земли царства его находились весьма близко от Испании, будучи отделены от берегов её только узким проливом. А потому Сципион, не видя другого средства, решился на поступок, сам по себе весьма опасный. Для охранения Испании Сципион оставил в Тарраконе Л. Марция, а М. Силана в Карфагене, куда он пришел из Тарракона пеший большими переходами; а сам с К. Лелием на двух квинкверемах (судах о 5 рядах весел) отправился из Карфагена. Море было тихо, и потому суда шли по большей части греблею, да и тихий помогал ветерок, и наконец Сципион достиг Африки. Случилось же так, что в то самое время Аздрубал, выгнанный из Испании, с семью триремами (суда о 3 рядах весел) вошел в порт; закинувши якори, он суда придвинул к берегу. Вдруг увидали в море две квинкверемы; никто и не сомневался, что то были неприятельские, и что их можно было более многочисленными судами подавить, не дав им войти в порт. Но сделалась только тревога и замешательство; воины и матросы суетились бесполезно, готовя оружие и суда. Мсжду тем благоприятный, довольно сильный, порыв ветра с моря вогнал квинкверемы в порт, прежде чем Карфагеняне успели сняться с якоря. Затевать же схватку в царском порту никто не дерзнул. Таким образом сначала Аздрубал вышел на берег, а потом Сципион и Лелий; все они отправились к царю.
18. Слишком лестно показалось это Сифаксу — да оно на деле так и было — что два вождя сильнейших народов того времени, в один и тот же день, пришли просить его союза и дружбы. Того и другого просит Сифакс быть его гостем. Так как сама судьба соединила под одною крышею, и у одного домашнего очага, двух врагов, то царь пытался свести их на переговоры об окончании взаимных неудовольствий. Сципион отвечал, что, как частный человек, он не имеет никаких причин неудовольствия с Аздрубалом, которые могли бы быть оконченными через личные переговоры; рассуждать же с неприятелем о делах общественных — он не может без приказания Сената. Царь весьма усиливался сделать по своему, не желая кого–либо из гостей удалить от своего стола. Сципион согласился исполнить желание царя — находиться за одним столом с Аздрубалом. И тот и другой вместе ужинали и, по желанию царя, возлежали даже на одном ложе. В Сципионе была такая приятность и безыскусственное природное умение подделаться ко всякому, что он очаровал не только Сифакса, человека невежественного и не знавшего Римских обычаев, но и приятными речами расположил в свою пользу заклятого своего врага. Аздрубал говорил, что, через личное свидание с Сципионом, он питает к нему более удивления, чем по его военным подвигам; не сомневается — он, что и Сифакс и царство его во власти Римлян: таким искусством обладает Сципион располагать умы в свою пользу! Карфагенянам надлежит заботиться теперь не о том, как возвратить утраченную Испанию, но как удержать Африку в своей власти. Конечно, не с тем только, чтобы странствовать и искать прекрасных видов, столь знаменитый Римский вождь, покинул провинцию, не давно приобретенную, оставив свои войска, на двух судах переправился в Африку, неприятельскую страну и отдал себя во власть царя, верность которого он еще не испытал; все это сделал он в надежде — овладеть Африкою. Уже давно замыслил Сципион в душе, да и на словах уже у него вырывается, что не так он будет вести войну в Африке, как Аннибал в Италии. Сципион, заключив союзный договор с Сифаксом, отправился из Африки: жестокие и, но большой части неблагоприятные, ветры встретили его в море; но на четвертый день прибыл он в порт Нового Карфагена.
19. Таким образом Испании отдохнули от войны Карфагенской; только некоторые города, сознавая свою вину, оставались спокойными по–видимому скорее от страха, чем от преданности. Первое место тут занимали и по своей величине, и по значительности вины, Илитургис и Кастулон. Жители Кастулона были союзниками Римлян, когда их дела шли хорошо; но когда оба Сципиона погибли с войском, то они отпали к Карфагенянам. Жители Илитургиса к измене присоединили злодейство, выдав тех из Римлян, которым удалось уйти из побоища и избив их. Строго поступить с этими городами, при первом вступлении Сципиона, хотя было бы вполне справедливо, но несогласно с благоразумием; когда же по всюду воцарилась тишина, тут то по всей вероятности наступило время — наказать виновных. Призвав из Тарракона Л. Марция, и дав ему третью часть войска, Сципион послал его взять силою Кастулон; а сам с остальным войском подступил к Илитургису пятью переходами. Ворота были затворены и все приготовлено для отражения нападения силою; так для жителей сознание, чего они заслуживали, было вместо объявления войны. С этого то и Сципион начал свое увещание к воинам: сами Испанцы, заперши ворота, показали, что они заслужили то, чего опасаются. А потому с ними надобно вести войну с большим ожесточением, чем с Карфагенянами: с последними идет борьба почти без раздражения о владычестве и славе; а Испанцам надобно сделать достойное возмездие за их вероломство, жестокость и преступление. Наступило для Римских воинов время — отмстить за гнусное избиение их сотоварищей и за то коварство, которым и они были бы встречены, если б были туда занесены бегством. Пусть и на будущее время теперь Римские воины оставят живое доказательство того, что никогда ни один Римской гражданин и воин, в каких бы он ни был несчастных обстоятельствах, не должен быть предметом обиды. Возбужденные таким увещанием вождя, воины раздают лестницы отобранным по ротам воинам. Войско было разделено так, что одною частью командовал легат Лелий, а другою сам Сципион, и они нападают на город с двух сторон к обоюдному ужасу его жителей. Употребить все силы к защите города — убеждал горожан не один вождь или не несколько старейшин, но страх наказания вследствие сознания вины своей. И сами себе напоминали они, и другим говорили, что не победа над ними, по казнь их нужна неприятелю. Каждому неминуемо предстоит смерть, но дело в том — умереть ли на поле битвы и в строю, где еще участь битвы неизвестна и нередко унижает победителя, дав силу побежденному или, по разрушении огнем и мечем города в глазах взятых, в плен жен и детей, погибнуть мучительною смертью в оковах, испытав на себе поругание победителей. Уже не одни только способные носить оружие мижчны приняли участие в борьбе, но и женщины и дети, забыв слабость сил своих, одни подают стрелы сражающимся, а другие носят каменья укрепляющим стену. Дело шло не о свободе только, которой одной достаточно воодушевить людей доблестных; но у каждого из осаждающих были в глазах жестокие истязания и позорная смерть. Дух осажденных воспламенялся и вследствие взаимного соревнования, и ввиду общей опасности, и на глазах один у другого. А потому бой загорелся с таким жаром, что войско, покорившее всю Испанию, не раз было отбито от стен молодежью одного города, и отступало от стен его в смятении, не совсем для него честном. Сципион это видел и, опасаясь, как бы возобновление бесполезных усилии, не придало духу неприятелю, а его воинов не обескуражило, понял, что время ему выступить на сцену и принять участие в опасности. Побранив слабость своих воинов, Сципион приказывает им снова нести лестницы и угрожает, что, в случае колебания со стороны воинов, он сам полезет на стены. Уже он подошел к стенам, подвергаясь не малой опасности; но со всех сторон поднялся крив воинов, что они не допустят вождя исполнять их обязанность, и они начали во многих местах приставлять лестницы. С другой стороны также решительно приступил Лелий. Тут–то наконец побеждено упорство горожан; защитники сброшены со стен и они во власти победителей. Между тем, среди этой суматохи, крепость взята с той стороны, откуда она казалась неприступною.
20. Африканские переметчики, находившиеся в то время в числе вспомогательных войск Римских, приметили, что, между тем как все внимание горожан обращено туда, где они видели опасность, и Римляне подступали к городу с той только стороны, где была возможность, самая возвышенная часть города, прикрытая крутою скалою, не была защищена совершенно никакими укреплениями, и ни одного воина с той стороны не было видно. Африканцы и телом весьма легки, и приобрели от упражнения поворотливость в движениях; взяв с собою железные крючья, они стали всходить на скалу, где ее углубления позволяли; но где места были очень круты, они вбивали крючья в небольшом друг от друга расстоянии, и сделав таким образом род ступенек, они входили, подавая друг другу руки и сами, и подпирая сзади находившихся впереди, они таким образом влезли на вершину. Оттуда с криками они бросились на город, уже взятый Римлянами. Тут–то обнаружилось, что город взят под влиянием ненависти и раздражения. Никто не помышлял брать живых в плен, и хотя везде все было отворено, но победители забыли о добыче: они убивают и вооруженных и безоружных, и мужчин и женщин; даже малых детей не щадят они в своем жестоком гневе. Потом зажигают доча и, пощаженное огнем, разрушают руками. До того желали Римляне уничтожить даже следы этого города, и изгладить из самой памяти людей место, им ненавистное.
Оттуда Сципион повел войско к Кастулону. Город этот защищали не только Испанские пришлецы, но и бежавшие остатки Карфагенского войска, собравшиеся сюда. Прибытие Сципиона упредила молва о гибели Илитургитан, и потому ужас и отчаяние царствовали в городе. Находившиеся в нем считали свое положение относительно Римлян различным, и потому каждый думал о себе только, забыв о другом; сначала взаимное подозрение вкралось между Карфагенянами и Испанцами, а потом и явное несогласие. У Испанцев Цердубел явно действовал в пользу Римлян; начальником Карфагенских вспомогательных войск был Гимилькон. Их то вместе с городом, Цердубел предал Римлянам, взяв с них тайно обещание безопасности. Тут победители были снисходительнее: и не столько вины сознавали они за побежденными, и добровольная покорность несколько укротила раздражение.
21. Вслед за тем, Марций отправлен для покорения тех дикарей, которые еще не признавали над собою власти Римлян, а Сципион возвратился в Карфаген, где занялся исполнением обетов, данных богам, и совершением гладиаторских игр в честь смерти его отца и деда. Гладиаторы состояли не из тех людей, которыми запасаются поставщики, торгуя продажною кровью рабов. Все сражающиеся явились на это дело добровольно и даром. Одни были присланы своими князьями, чтобы явить образец воинской доблести, их племени свойственной. Другие сами вызвались сражаться в честь вождя; некоторые были увлечены соревнованием и спором: будучи вызваны, они не захотели отказаться. Иные свои спорные дела которые взаимным разбирательством не могли или не хотели кончить, предоставили решить оружием с тем, чтобы спорный предмет достался победителю. И не какие–либо темного происхождения люди, но знатные и сильные, Корбис и Орсуа, двоюродные братья, спор свой о владычестве над городом, который называли Идою, решились окончить оружием. из них Корбис был старший летами; а отец Орсуи был по времени последним властителем города, получив власть по смерти старшего брата. Тщетно Сципион пытался своими убеждениями успокоить их раздражение: хотя родные, но они отказались кого–нибудь из богов или людей допустить к решению их состязания, кроме одного бога брани. Старший надеялся на свои силы, а младший на цветущую молодость; но и тот и другой предпочитали смерть в бою тому, чтобы признать старейшинство брата. Тщетны были попытки удержать их от такого неистовства, и они доставили войску любопытное зрелище, и вместе доказательство, до чего гибельна между людьми страсть к владычеству. Старший браг без труда сломил силы самонадеянного соперника и опытностью в деле военном, и хитростью. Таким образом, вслед за гладиаторским зрелищем, последовали погребальные игры, которые и совершены с торжественностью как по туземному, так и по военному обряду.
22. Между тем военные действия продолжались через легатов. Марций, перешед реку Бетис, которую туземцы называют Цертою, принял покорность двух сильных городов без сопротивления. Был город Астапа, постоянно остававшийся вирным Карфагенянам, и потому еще они не заслуживали бы очень большего против них ожесточения, если бы не то, что они питали к Римлянам особенную ненависть, которую достаточно оправдать не могли даже неприязненные отношения. Притом город их не был так сильно укреплен или местоположением или искусством, чтобы дать им право быть смелее. Жители преимущественно занимались грабежом, и делали постоянно набеги на соседственные им поля союзников народа Римского, где они не раз ловили неосторожно блуждавших воинов Римских, фуражиров и купцов; а раз огромный караван — в малом числе ехать было не безопасно — шедший через их землю, они атаковали из засады в удобном для этого месте, и всех людей побили. Когда к этому городу придвинулось войско Римское для его занятия, то жители, будучи убеждены, что изъявление покорности столь раздраженному неприятелю, не может служить ручательством безопасности, да и сознавая безнадежность защитить себя стенами или оружием, решаются на гнусное и злодейское дело относительно самих себя и ближних. Они назначают место на площади, и сносят туда все свое ценное имущество. На кучу этих вещей они посадили своих жен и детей, а около изложили дерева и набросали хворосту. Пятидесяти вооруженным молодым людям приказано оберегать, пока еще исход битвы будет неизвестен, их имущество и семейства, которые для них были дороже имущества. Но в случае, если дело осажденных будет проиграно, и город будет доставаться Римлянам, то да знают те молодые люди, что все те, которые отправились на бой, отыщут себе смерть на поле брани; а их они молят, во имя богов небесных и подземных, помня о вольности, которая должна кончиться в этот день или честною смертью, или постыдным рабством — не оставить ничего, над чем мог бы неприятель излить свою злобу. Пусть обреченное на погибель гибнет лучше от руки дружественной и верной, чем будет игрушкою надменного неприятеля! К этим увещаниям присоединено страшное заклятие против того, на кого подействует или надежда, или жалость. Вслед за тем осажденные, отворив ворота со страшным шумом бросаются вперед стремительным потоком. Ни один из передовых отрядов не мог устоять, так как Римляне всего менее ожидали такой отчаянной выходки со стороны осажденных. Тотчас отправлены из лагеря на встречу неприятеля небольшие отряды конницы и легковооруженные воины. Конница, с которою первою неприятель имел дело, будучи сбита, внесла ужас в ряды легковооруженных воинов, и пришлось бы сражаться под самими окопами, если бы пехота легионов не поспешила выйти из лагеря, и в самое короткое время, построиться в боевой порядок. Да и тут не раз смятение проникало до самых знамен; так смело в ослеплении безумного бешенства с непонятною дерзостью неприятели лезли на смерть и мечи! Но старые воины Римские твердо выдержали отчаянный натиск, и гибель первых рядов приостановила бывших за ними. Римляне не замедлили перейти к наступлению; видя, что неприятели не отступают, но упорствуют умереть, не сходя с места, они раздвинули свои ряды и, обогнув их около флангов неприятеля, что было не трудно сделать Римлянам но их многочисленности — они сражавшихся в кучке неприятелей избили всех до одного.
23. Так поступил неприятель раздраженный, и в то время сражавшийся с врагом ожесточенным, и притом на поле битвы. Гораздо гнуснее было побоище в городе, где безоружную и мирную толпу женщин и детей избивали их же сограждане, и большою частью полуживые тела бросали на костер, где истекавшая из них потоками кровь гасила пламя. Наконец и сами убийцы, утомленные достойным жалости истреблением своих соотчичей, бросались с оружием в руках в середину пламени. Римляне победители пришли, когда уже убийство было совершено. Удивление Римлян при столь гнусном зрелище было так велико, что они как бы остолбенели; но потом, видя сверкавшими в пламени золотые, серебряные и другие ценные вещи, некоторые воины по, свойственной человеку, жадности хотели было вытащить их из огня; но сами погибли одни жертвою пламени, другие обожженные жарким его дыханием, так как отступить назад не допускала напиравшая сзади толпа. Таким образом Астапа погибла огнем и мечем, не доставив добычи Римским воинам. Прочие жители той страны, под влиянием ужаса, покорились Марцию, который отвел свое увенчанное победою войско к Сципиону, назад в Карфагену.
Почти этими же днями явились переметчики из Гадеса с обещанием предать город, Карфагенский гарнизон, находившийся в городе, и начальника гарнизона вместе с флотом. В Гадес ушел Магон; собрав в Океане суда, он сосредоточил несколько войска, частью полученного через пролив из Африки, частью собранного префектом Ганноном по ближайшим местам Испании. По скреплении союза с переметчиками взаимными клятвами, отправлены туда Марций с отборными когортами, и Лелий с семью триремами и одною квинкверемою; оба вождя должны были действовать с общего совета на суше и на море.
2ί. Сципион сам впал в тяжкую болезнь; опасность её преувеличила молва по, свойственной человеку, охоте поддерживать всякие слухи, причем каждый присоединяет от себя что–нибудь. Слух о болезни Сципиона взволновал всю провинцию, особенно её отдаленные края, и обнаружил, какое страшное замешательство произошло бы, если бы какое–нибудь несчастье постигло Сципиона. Измена вкралась между союзников, и войско не осталось верно своему долгу. Мандоний и Индебилис в душе своей, по изгнании из Испании Карфагенян, готовили себе владычество над нею; но, ошибшись в расчетах, они возмутили своих соотечественников — то были Лацетаны — и Цельтиберскую молодежь, и сделали опустошительный набег на земли Суессетан и Седетан, союзников народа Римского. — В лагере у Сукроны какое–то безумство овладело самими воинами Римскими. Там было восемь тысяч человек, и этот отряд поставлен для наблюдения за народами, которые живут по ту сторону Ибера. Умы здесь взволновались уже не тогда только, когда получено сомнительное известие об опасном положении главного вождя; но еще прежде, у тамошних воинов обнаружилось своеволие, как вследствие долговременной праздности, так несколько и того, что, привыкнув жить широко на счет неприятеля, воины были стеснены в своих средствах миром. Сначала воины секретно толковали друг с другом: если есть еще война в провинции, то зачем их держат в стороне замиренной? Если же война окончена, и провинция совсем покорена, то почему не отвезут их назад в Италию? Притом воины стали требовать жалованье настоятельнее, чем сколько то совместно с военным обычаем и скромностью воинов. У караульных уже стали вырываться бранные слова против трибунов во время их ночного обхода; а некоторые войны стали по ночам ходить на грабеж в мирной стороне. Наконец, уже воины стали уходить от знамен явно, среди дня и не спросясь начальства. Все делалось согласно с прихотью и своеволием воинов; военные обычаи, дисциплина и власть начальников уже ничего не значили. Если еще лагерь сохранял наружность Римского, то потому, что воины, надеясь, что трибуны будут соучастниками их возмущения и разделят их безумные замыслы, позволяли им давать суд и расправу на плац–параде, брали от них значок, и по порядку расходились на посты и караулы. Отняв у власти всякую силу, воины, под видом повиновения, исполняли то, что им самим было угодно. Бунт окончательно вспыхнул тогда, когда трибуны начали укорять воинов и не одобрять того, что происходило; они пытались было противодействовать воинам, и сказала им напрямки, что они не будут соучастниками их безумного ослепления. Тогда воины согнали трибунов с плац–парада, а вслед за тем выслали из лагеря; власть же с общего совета вверили главным виновникам возмущения, простым воинам К. Амбрию Калену и Б. Атрию Умбру. Не довольствуясь трибунскими украшениями, новые вожди дерзнули присвоить себе атрибуты высшей власти, пуки и секиры, которые они взяли себе на страх другим; приготовили они их на свои же спины и шеи. Умы были ослеплены ложным слухом о смерти Сципиоиа; воины были убеждены, что по этому слуху вся Испания загорится войною; в этом смятении, они могли и союзников обложить деньгами, и разграбить ближайшие города. Воины надеялись, что, при общем беспорядке, когда каждый будет решаться на все, то, что они совершат, не будет слишком заметно.
25. Воины все поджидали, что вот–вот явятся новые гонцы с известием не только о смерти Сципиона, но уже о его погребении: однако их не было и, легкомысленно распущенный, слух стал рассеиваться. Только тогда воины начали отыскивать, кто распустил этот слух. Все отклоняли от себя это, и каждый предпочитал лучше быть виновным в излишней доверчивости, чем взять на себя выдумку такого известия. Вожди сами с себя сложили атрибуты власти, и вместо пустого призрака почести, которую они было на себя взяли, они должны были ждать в скором времени справедливого применения к ним настоящей власти. Волнение воинов стало утихать, когда получено известие, что Сципион не только жив, но и здоров. Семь военных трибунов послано самим Сципионом; их приезд сначала довел было воинов до крайней степени отчаяния; но трибуны ласково разговаривали со знакомыми воинами и, подходя к их кружкам, сначала в палатках, потом на плац–параде, в претории, где они замечали, что воины разговаривают между собою, трибуны вступали с ним в разговор, не столько упрекая за происшедшее, сколько допытываясь, что за причина внезапного их раздражения и ожесточения. Воины жаловались, что им по сие время не выдано жалованье, и что с тех пор, как случилась измена Илитургитан, после гибели двух вождей и двух армий, хотя доблестью их, воинов, защищена честь Римского имени и удержана провинция, хотя Илитургитаны достойно наказаны за свою вину, но их, воинов, за их заслуги не отблагодарил никто. На такие жалобы воинов, трибуны отвечали, что они совершенно основательны, и что они, трибуны, сочтут обязанностью довести о них до сведения главного вождя. Радовались они, что дело это не может иметь дурных последствий, и еще поправимо; говорили, что после богов надобно благодарить Сципиона и отечество. Сципион, искусный вождь на войне, был еще нов в деле военных возмущений; он очень озабочивался, как бы соразмерить наказание воинов со степенью их вины. Сначала заблагорассудил они действовать так, как начал, то есть снисходительно. Он разослал сборщиков денег на жалованье по городам, платившим дань, и тем подал воинам надежду, что они скоро будут удовлетворены. Вслед за тем объявлено воинам приказание, чтобы они собирались в Карфаген за получением жалованья, и притом предоставлено на их волю — или идти всем вместе, или по частям. Волнение само по себе утихало, но оно сделалось совершенно неопасным вследствие того, что возмутившиеся было Испанцы успокоились. Мандоний и Индебилис, узнав, что Сципион жив, оставили свои замыслы и возвратились в свои земли. Таким образом, воины вотще стали бы искать как среди своих, так и чужих, сообщников своего неистовства. Обдумывая как поступить, воины не находило другого исхода, кроме довольно опасного, вследствие их дурного поведения — отдаться главному вождю, или его справедливому гневу или милосердию, в котором отчаиваться нельзя было. Не раз оказывал он прощение и неприятелю, с которым сражался оружием; но их возмущение обошлось без пролития крови; не жестокое само по себе, оно не заслуживало бы жестокого наказания — так ум людей весьма изобретателен, когда идет дело о том, как бы смягчить свою собственную вину. Долго воины не могли согласиться в одном: отдельными ли когортами им идти за жалованьем или всем вместе. Остановились на мнения, представлявшем по–видимому более ручательств безопасности, а именно чтобы идти всем вместе.
26. Между тем как воины так между собою советовались, о них было совещание в Карфагене. Здесь спорили о том — наказать ли одних виновников возмущения, в числе 35 человека., или многочисленными казнями искупить эту, правильнее, измену воинов, чем бунт — измену, которая могла быть примером гнусным и опасным. Восторжествовало мнение более снисходительное — ограничиться казнью самих главных виновников: остальных же воинов довольно наказать строгим выговором. Совет распущен, и как будто дело в нем шло об этом, войску, находившемуся в Карфагене, объявлен поход против Мандония и Индебилиса, и воинам велено заготовить съестных припасов на несколько дней. Те же семь трибунов, которые и прежде были посланы к Сукрону для усмирения воинов, высланы и теперь к ним на встречу; трибунам дан список виновников возмущения, и поручено через способных людей ласковыми словами и обхождением зазвать в гости и там, напоив вином, связать. Уже воины были недалеко от Карфагена, когда трибуны их встретили; услыхав от них, что на другой день все войско, под начальством М. Силана, выступает в землю Лацетан. Это известие не только избавило воинов от всякого страха, который до того все–таки невольно у них был, но и очень обрадовало: уже не они будут во власти главного вождя, но он сам будет один с ними. Солнце садилось, когда воины вошли в город; они видели, что войско, находившееся в городе, готовило все в путь. Воины встречены были нарочно приготовленными для них речами: что пришли де они весьма кстати и обрадовали главного вождя, так как подоспели они к самому выходу другого войска. Воины занялись отдохновением. Между тем трибуны безо всякого шуму через ловких людей развели главных виновников возмущения по квартирам; там их схватили и перевязали. В четвертую перемену ночных караулов тронулись из города обозы того войска, которое по–видимому отправлялось в поход. К рассвету и войска тронулись, но у ворот они остановились, и все городские ворота заняли караулами для того, чтобы никого не выпускать из города. Потом позваны были на сходку воины, пришедшие накануне; они было сбежались на форум, к трибуналу главного вождя, смело, с неистовыми криками для того, чтобы застращать. Но вместе и Сципион вошел на свое место, и вооруженные воины, возвратясь в город, окружили сзади безоружных, бывших на сходке. Тут–то исчезла вся их дерзость, но и после они признавались, что ничто их так не привело в ужас, как неожиданное присутствие духа главного вождя, который остался, сверх их ожидания, совершенно равнодушным и выражение его лица, которому подобного они, сколько могли припомнить, и в боях не видали. Сципион сидел несколько времени молча, пока ему не донесли, что все готово и зачинщики возмущения приведены на Форум.
27. Когда общее молчание воцарилось по сигналу трубача, тогда Сципион стал говорить следующее: «никогда я не думал, что придет время, когда я не буду знать, что сказать моим воинам и не потому, чтобы я когда–нибудь более заботился о словах, чем о делах; но потому, что я, почти с детства находясь в лагере, привык к духу воинов. Но как с вами говорить — не нахожу ни мыслей, ни выражении. Даже не знаю, каким именем назвать вас. Назову ли вас гражданами? Но вы изменили отечеству. Не воинами ли? Но вы попрали власть законную, и нарушили святость присяги. Наконец, не врагами ли? Но я узнаю лица, наружность, одежду и манеры сограждан моих; замыслы же их, действия и слова таковы, как неприятелей. И ваши надежды и желания были не одни ли и те же, что Илергетов и Лацетан? Впрочем, те хоть последовали за вождями их неистовства — Мандонием и Индебилисом, мужами царской крови. Вы же святость власти вручили Умбру Атрию и Камну Альбию. Но вы, воины, скажете, что не все вы так поступили, и что многие из вас не желали этого? С охотою поверю я, что безумное увлечение это надобно приписать не многим. Во всяком случае совершилось то, что, будучи известно всему войску, не может не требовать тяжкого возмездия. Не рад я говорить об этом, и как бы касаться больного места; но что же делать, если иначе нельзя уничтожит болезнь? Изгнав Карфагенян из Испании, я никак не предполагал, чтобы в ней находились еще люди, которым ненавистна жизнь моя, так всегда старался я вести себя не только в отношении союзников, но даже и неприятелей. Но как я горько ошибался! В самом лагере моем слух о смерти моей не только был приятным, но даже желанным. И этими словами я не хочу вину преступления распространить на всех — по истине, знай я, что все войско желает смерти моей, то я умер бы сейчас в глазах ваших, и нисколько не дорога была бы мне жизнь, ненавистная согражданам небольшие массы людей, как море, само по себе не подвижны, по легко уступают дыханию ветров, и нередко переходят от тишины к бурям. Итак начало и вина этого безумного поступка принадлежит немногим зачинщикам; вы увлеклись примером. Но и по ныне, мне кажется, вы сами не сознаете, до какого безумства дошли вы, как преступно было поведение ваше не только в отношении меня, но и отечества, родителей ваших и детей! Вы согрешили против святости гаданий, напутствующих вас на поле брани, против военных обычаев и дисциплины предков, против величия верховной власти, на которую вы дерзнули поднять руку. Обо мне самом я молчу; не столько с радостью, сколько опрометчиво поверили вы слуху. Но что говорить обо мне? Еще не удивительно, если власть моя могла сделаться в тягость моему же войску! Но чем виновато против вас отечество, которое, действуя за одно с Мандонием и Индебилисом, вы обрекали на гибель? Чем виновен против вас народ Римский, что вы, отняв власть у трибунов, выбранных голосами народа, вверили ее людям частным? Не ограничиваясь тем, чтобы иметь их трибунами, вы, Римские воины, атрибуты власти вашего главного вождя перенесли к тем, у которых и раба то никогда под властью не было. В преторий шли Атрий и Альбий, военная труба играла перед ними, к ним приходили за паролем; они сидели на трибунале Сципиона, ликтор шел перед ними, раздвигая воинов, а впереди несли пуки с секирами. Когда идет каменный дождь, когда огонь падает с неба, когда животные производят порождения, им не свойственные — вы считаете эти явления чудесными. Но вот совершилось чудо, которое не может быть искуплено никакими жертвами, никакими мольбами, разве только кровью тех, которые решились на такое чудовищное преступление.
28. Я, хотя преступление ваше не допускает никакого оправдания, желал бы знать, что вы думали, чего вы надеялись при столь нечестивом поступке? Некогда легион, посланный в Регий для сбережения этого города, избив преступно старейшин его, в продолжении десяти лет владел этим богатым городом. За это преступление все воины легиона, в числе четырех тысяч человек, казнены отсечением голов на форуме Римском. Но ведь они последовали сначала не за Атрием Умбром, полурабом, которого самое имя ненавистно слышать как вождя, но за Децием Вибеллием, трибуном военным. Не соединялись они ни с Пирром, ни с Самнитами, илм Луканцами, врагами народа Римского. Но ваши замыслы были одни с замыслами Мандония и Индебилиса, и вы готовы были бы и силы ваши соединить с их силами. Те, по примеру Кампанцев, которые отняли Капую у прежних жителей её Тусков, по примеру Мамертин, занявших Мессану в Сицилии, хотели навсегда поселиться в Регие, не замышляя неприязненных действий ни против народа Римского, ни против его союзников. А вы не хотели ли остаться жить в Сукроне? Да если бы я, покорив окончательно всю провинцию, удалялся отсюда, то и тут вы должны были умолять о заступничестве и богов и людей, чтобы вам дозволено было возвратиться к вашим женам и детям. Но вы воспоминание о них, все также, как и обо мне и отечестве, выбросили из головы вашей. Хотел бы проследить я за вашими преступными, если не до конца безумными, предположениями. Неужели при жизни моей, и при существовании остального войска, с которым я в один день взял Карфаген, с которым я обратил в бегство и рассеял четыре армии Карфагенских, вы, восемь тысяч воинов, но хуже конечно Альбия и Атрия — иначе вы не призвало бы их вашими начальниками, исторгли бы у народа Римского власть над Испаниею? Но не стану упоминать более моего имени, вы меня собственно ничем не оскорбили, кроме поверив легкомысленно слуху о моей смерти. Как, если я умру, со мною падет и отечество, со много падет владычество народа Римского! Но Юпитер всемогущий и всеблагой не допустит, чтобы город, который возник при непосредственном участии и особом благословении богов, мог жить столько же, сколько ото бренное и, легко доступное смерти, тело! К. Фламиний, Эмилий Павлл, Семпроний Гракх, Постумий Альбин, М. Марцелл, Т. Квинкций Криспин, Кн. Фульвий, Сципионы, родичи мои — столько знаменитых вождей пало в продолжении одной войны — и все еще жив народ Римский, и переживет он еще много и много своих слуг, которым суждено умереть как от меча, так и от болезни. Неужели с моим трудом погребено будет и отечество? Но сами же вы здесь в Испании, когда были убиты два главных вождя, отец, и дед мои, выбрали себе Септимия Марция предводителем прочив Карфагенян, ликовавших восторгом от недавней победы. Теперь я так говорю, как будто бы в случае моей смерти Испании останутся без вождя. Да разве М. Силан не с такою же властью прислан в провинцию вместе со мною? Да разве легаты Л. Сципион, брат мой, и К. Делий не в состоянии постоять за честь и величие власти? Да и может ли идти в сравнение одно войско с другим, вожди с вождями, наконец величие власти, святость дела? Да если бы и во всем этом имели бы вы преимущество, то неужели вы подняли бы ваше оружие за одно с Карфагенянами против вашего отечества, против ваших сограждан? Неужели захотели бы вы искренно поработить Италию — Африке, город Рим — Карфагену? Но чем же отечество виновно перед вами?
29. Некогда несправедливый приговор осуждения, ссылка бедственная и незаслуженная, заставили Кориолана идти неприязненно против отечества. Но личные человеческие чувства удержали его отцеубийственную руку. А вас вооружило какое оскорбление, какая несправедливость? Не получив несколько дней жалованья, вследствие болезни вашего полководца, вы сочли это достаточным поводом, чтобы объявить войну отечеству, чтобы, изменив народу Римскому — пристать к Илергетам, чтобы попрать все обязанности в отношении к богам и к людям? Вы воины безумствовали, и умами вашими овладела болезнь сильнее той, которая была в теле моем. Отвратительно было бы припомнить, чему поверили эти люди, чего они надеялись, чего желали! Да предастся все это забвению, если можно, а если же нельзя, во всяком случае пусть оно покроется молчанием! Не могу отрицать, что речь моя показалась вам слишком строгою и грустною; ну так помните же, на сколько поступки ваши еще хуже слов моих! А между тем вы не можете даже равнодушно выслушать, когда я вам излагаю ваше же поведение! Но я не стану более вас упрекать этим и желал бы, чтобы вы так же легко сами забыли ваш проступок, как я его забываю. А потому, что касается до большинства вас, если вы раскаиваетесь в вашем заблуждении, то я считаю это наказание для вас достаточным, даже слишком достаточным. Но Атрий Умор, Альбий Кален и прочие виновники этою гнусного замысла, пусть кровью своею смоют вину свою. А вы, если только к вам вернулся здравый рассудок, не только не должны огорчаться этим зрелищен, но даже радоваться; никому в сущности не причинили они столько зла, как вам же самим.»
Сципион окончил; слова его и вся обстановка поразили ужасом воинов, как бы отняв у них и зрение и слух. То войско, которое окружало бывшее на сходке, ударило мечами в щиты. Раздался голос трубача, вызыванию по именам осужденных на военном совете. Их обнаженными вытаскивали на середину, где явилось все нужное для казни. Привязанные к столбам, виновные были наказаны розгами, и потом отсечением головы. Присутствовавшие при этой казни до того онемели от страха, что не только ни один голос не раздался против жестокости наказания, но даже ни одного вопля сострадания. Потом, когда тела казненных были убраны, и место очищено, воины вызваны по именам и у трибунов военных дали присягу на имя П. Сципиона; тут же и жалованье роздано каждому особо. Такой–то результат и исход имело возмущение воинов, начатое ими в лагере у Сукрона.
30. В то же самое время Ганнон, Магонов префект, отплавлен был из Гадеса с небольшим отрядом Африканцев к реке Бетису. Здесь он, соблазнив Испанцев денежною платою, вооружил до 4000 молодых людей. Но Л. Марций лишил его даже лагеря, и Ганнон, потеряв большую часть воинов в суматохе, когда неприятелем был взят лагерь, а некоторых и во время самого бегства, когда бегущих преследовала неприятельская конница, едва сам спасся бегством с немногими воинами.
Между тем, как это событие происходило у реки Бетиса, Лелий с флотом прошел пролив и, вступив в Океан, явился у города Картейи, который находится в самом начал того места, где расширяется море за пролиовом. Взять — Гадес без боя изменою — была надежда так, как мы видели, что в стан Римский явились было люди с предложением на этот предмет своих услуг. Но заговор открыт прежде, чем успел созреть и, схватив всех заговорщиков, Магон передал их претору Адгербалу для того, чтобы тот отвез их в Карфаген. Адгербал, посадив заговорщиков на квинкверему, отправил ее вперед так, как она была медленнее на ходу, чем триремы, последовал за нею в недальнем расстоянии сам с восемью триремами. Уже квинкверема входила в пролив, как Лелий и сам вышел из Картейиского порта на квинквереме, в сопровождении семи трирем, и устремился на Адгербала. Лелий рассчитывал, что квинкверема, попавши уже раз в быстрое течение пролива, вернуться не может против течения. Не ожидав нападения, Карфагенский вождь несколько времени не решался, как ему поступить — следовать ли за своею квинкверемою, или обратить суда свои против неприятеля. Самая эта медленность отняла у Адгербала возможность избежать сражения. Уже со всех сторон угрожали неприятели, находясь на расстоянии полета стрелы. Морское течение не давало управлять судами, как следует; сражение это совсем не походило на морское; в нем не было места ни искусству, ни распоряжению и нельзя было действовать по воле. Судьба всего сражения зависела единственно от морского течения, которое увлекало суда в противоположную сторону от той, куда они стремились на веслах. Случалось, что судно, бежавшее от неприятеля, силою течения было круто повернуто назад, и брошено в самую середину победителей, А там судно, преследуя неприятельское и вдруг попав в противный поток мореного течения, обращалось назад, как бы само спасаясь бегством. В самом сражении корабль, собираясь ударить носом в неприятельское судно, вдруг волнами обращен был в сторону, и вместо того, чтобы нанести удар, получал его. Там корабль, становившись боком к неприятелю, неожиданно течением обращен был на носовую часть. Таким образом, между триремами происходило сражение с переменным счастием, сражение, где случай играл наибольшую роль. Но квинкверема Римская, или потому, что она и по величине сидела глубже в воде, или оттого, что, управляясь большим числом весел, легче могла совладать с быстротою течения — как бы то ни было, она потопила две триремы, а у одной триремы быстрым движением с одной стороны отбила все весла, да и с прочими она не замедлила бы управиться; но Адгербал поспешил с остальными пятью судами удалиться на парусах к берегам Африки.
31. Лелий возвратился победителем в Картейю; но, услыхав о том, что случилось в Гадесе, а именно, что заговор открыт и заговорщики отправлены в Карфаген, следственно и надежда, на которую рассчитывая, он прибыл, исчезла, послал гонца к Л. Марцию о том, что нечего тратить по пустому время, сидя сложа руки у Гадеса, а надобно возвратиться к главному вождю. Марций изъявил на это свое согласие и они оба, Марций и Лелий, спустя несколько дней, прибыли в Карфаген. Тут только, по удалении Римских вождей, Магон вздохнул свободно; дотоле ему грозила опасность и с моря и с суши. Получив известие о возмущении Илергетов, Магон возымел надежду снова овладеть Испанией, и потому отправил послов в Карфаген; они должны были в преувеличенных выражениях изобразить междоусобие и бунт в стане Римском и измену их союзников, и вместе убедить Карфагенское правительство прислать вспомогательное войско, с которым можно бы вновь восстановить владычество в Испании, перешедшее к ним по завету от предков.
Мандоний и Индебилис в продолжении некоторого времени оставались спокойно в пределах областей своих. Они ожидали, чем окончится бунт в Римском лагере и надеялись, что если там даровано будет прошение, то и они могут на него рассчитывать. А когда услыхали как строго наказаны главные заговорщики, то, ожидая и за свою вину такого же возмездия, они снова призвали к оружию своих соотечественников и собрали вспомогательные войска, которыми и прежде располагали, они явились на Авзетанском поле (где они стояли в лагери и при начал своего восстания) с двадцатью пятью тысячами человек пехоты и двумя с половиною тысячами всадников.
32. Сципион легко расположил умы воинов в свою пользу, как исправным расчетом жалованья воинам, и принимавшим участие в возмущении, и непринимавшим, так и благосклонностью ко всем, высказывавшеюся на лице его и в словах. Перед снятием лагеря у Карфагена, Сципион позвал воинов в собрание; здесь он весьма много порицал вероломство взбунтовавшихся князьков. Он. говорил: «теперь он выступает далеко не в одном и том же расположении духа, в каком находился, когда еще недавно он должен был принять меры против заблуждения своих сограждан. Тогда не иначе, как вонзая меч в свои собственные внутренности, он со слезами и стонами казнью тридцати человек загладил или вину, или неосторожность восьми тысяч человек. Теперь же идет он на избиение Илергетов в веселом и приятном расположении духа. Они не родились с ним в одной и той же земле, и не имеют никаких с ним связей; одна была — верности и дружбы, но и ту они сами разорвали преступлением. В своем войске Сципион видит только или соотечественников, или людей Латинского племени. Не может не действовать на него, Сципиона, и то, что в его войске нет почти ни одного воина, который не был бы в числе первых Римлян, привезенных из Италии в Испанию, или его отцом консулом, или им самим. Все воины привыкли к имени Сципионов, к их счастию. И их он хочет отвести с собою обратно в отечество для получения заслуженных ими почестей триумфа. И он, Сципион, надеется, что когда он будет просить консульства, то воины дело его примут к сердцу так, как дело чести их всех. Что же касается до предстоящего похода, то если считать его войною, надобно забыть о своих собственных подвигах. Конечно Магон, хотя и удалился с немногими судами на край обитаемого мира в остров, омываемый волнами Океана, озабочивает его Сципиона более, чем Илергеты; там главный вождь Карфагенянин, и, хотя в небольшим числе, но все же есть Карфагенское войско. Здесь же — разбойники и вожди разбойников; если у них является смелость опустошать поля соседей, жечь дома и загонять стада скота, то в сражении и на поле битвы смелость эта исчезает: уже, вступая в бои, они рассчитывают более на быстроту ног к бегству, чем на силу оружия. А потому, не видит он здесь ни опасности, ни зародыша войны более значительной, и если он, Сципион, счел нужным прежде удаления из провинции подавить Илергетов, то во–первых для того, чтобы столь преступная измена не оставалась безнаказанною, и во вторых для того, чтобы в провинции, усмиренной с такою доблестью и счастием, не оставалось более никакого неприятеля. А потому, пусть воины, при помощи богов, последуют за ним, Сципионом, не столько для ведения войны, сколько для того, чтобы наказать врагов за их преступление.
33. Сказав эту речь, Сципион распустил воинов, приказав им, чтобы они на следующий день были готовы к походу. Отправившись в путь, Сципион в десять переходов достиг реки Ибера. Перешед реку, Сципион. на четвертый день стал лагерем в виду неприятелей. Лежавшая перед лагерем, долина была со всех сторон окружена горами. Сципион приказал выгнать в эту долину, в виде приманки для дикарей, стада скота, захваченные по большей части на неприятельской области; для прикрытия стад Сципион послал легкие войска. Когда те должны были набегами завязать бой, Лелий с конницею должен был броситься на неприятеля из засады; все удобства для неё представлял холм, выдававшийся вперед. Сражение тотчас завязалось. Испанцы бросились на стада, как только завидели их издали, а легкие войска Римлян ударили на Испанцев, когда те были заняты добычею. Сначала они было привели их в ужас дротиками, но потом, когда они побросали уже все стрелы, которые скорее могли ожесточить бой, чем решить его, и те и другие взялись за мечи и завязался бой рукопашный; в этой схватке пехоты успех еще не склонялся ни на одну сторону, как Римская конница вступила в дело. Римские всадники, бросившись вперед, не только давили все, что ни попадалось навстречу им; но многие, по склону горы обошед неприятеля, бросились на него с тылу для того, чтобы сколько возможно большему числу преградить отступление. Потеря неприятеля была более, чем какой следовало бы ожидать от обыкновенной схватки передовых отрядов. Впрочем, несчастный исход этого сражения скорее произвел ожесточение у дикарей, чем ослабил их мужество; а потому, дабы не показать себя побежденными, они, с наступлением следующего дня, выступили на поле сражения.
Долина, о которой мы упоминали выше, была слишком узка для того, чтобы вместить все войска. В боевую линию стали почти две трети пехоты неприятеля и вся его конница; остальная пехота расположилась по откосу холма. Сципион считал тесноту места благоприятным для себя обстоятельством: бой в тесноте представлял более удобств для Римских солдат, чем для Испанских; притом неприятель был заманен в такое место, где он не мог действовать всеми своими силами с фронта. Далее Сципион придумал тут еще средство, зная, что, по тесноте места, не было возможности для него поставить конницу на флангах, и что с другой стороны неприятельская, будучи введена в дело вместе с пехотою, не может принести никакой пользы, он приказал Лелию — конницу, сколько возможно скрытнее, обвести около холмов, и сражение конницы отвести, сколько возможно далее, от сражения пехоты; а сам Сципион все силы своей пехоты ввел в дело против неприятеля, с фронта действуя только четырьмя когортами вследствие тесноты места. Тотчас вступил Сципион в сражении для того, чтобы неприятель, занятый боем, не приметил обходного движения Римской конницы на ту сторону холмов. И действительно, неприятель ничего не знал об этом до тех пор, как услыхал с тылу шум нападения конницы.
Таким образом, завязалось два сражения в противоположном одно от другого направлении· вдоль поля битвы сражались две линии пехоты и две конницы (теснота места не позволила тому и другому роду войск действовать отдельно). Со стороны Испанцев ни пехота не могла поддерживать конницу, ни конница пехоту: первая опрометчиво бросилась в долину, рассчитывая на поддержку конницы и почти вся была уже истреблена. Конница неприятельская, обойденная кругом Римлянами, не была в состоянии ни сопротивляться спереди Римской пехот — Испанская уже была потреблена — ни с тылу конниц Римской. А потому, неприятельские всадники оказали долговременное сопротивление, сжавшись в кружок и прикрывшись лошадьми, но наконец все истреблены, и из сражавшихся в долине неприятелей не уцелел ни один ни всадник, ни пехотинец. Только треть войска неприятельского, которая на фланге оставалась скорее спокойною зрительницею боя, чем принимала в нем участие, имела достаточно и времени и места для того, чтобы спастись бегством. Вместе спаслись и оба вождя неприятельских: в суматохе сражения, они успели скрыться прежде, чем линия неприятельская была совершенно обойдена кругом.
34. Испанский лагерь взят в тот же день, и в нем, кроме прочей добычи, захвачено почти 3 тысячи пленных. Римлян и союзников пало в этом сражении до 1200 человек, а ранено более трех тысяч человек. Победа стоила бы меньше крови, если бы сражение происходило в месте, более открытом и благоприятном для бегства. Индебилис отказался от своих воинственных замыслов; в его незавидном положении, оставалось ему только надеяться на испытанное милосердие и верность Сципиона. Посланный Индебилисом, брат его Мандоний упал перед Сципионом на колени; он складывал вину Испанцев на какое–то гибельное ослепление того времени, которое подобно заразе, не только коснулось Илергетов и Лацетан, но даже сообщилось и Римскому лагерю. Теперь же он, Мандоний, брат его и прочие соотечественники находятся в таком положении, что им ничего не остается более как или, если уже так назначено судьбою, возвратить Публию Сципиону уже раз сохраненную ни жизнь, или дважды получив ее от него, навсегда ему ее посвятить. Прежде еще, не испытав его милосердия, они надеялись только на правость своего дела; а теперь вся надежда их единственно на милосердие победителя.
У Римлян вошло издавна в обычай: тот народ, с которым они не могли заключить ни союзного договора, ни связей дружественных, не прежде после войны принимать под свою власть, как получив от него всю его собственность как частную, так и общественную, приняв от него заложников, обобрав оружие, и поставив по городам вооруженные отряды. Сципион высказал сильное негодование против Мандония, бывшего на лицо и против отсутствовавшего Индебилиса; но заключил словами: «их преступление такого рода, что оно заслуживало бы смертной казни; но, по милости его и Римского народа, даруется им жизнь. Да и оружие он им оставляет, как ручательство того, что он не боится возобновления войны; он предоставляет им свободное пользование их оружием для того, чтобы они не имели никаких опасений. В случае их измены он употребит строгость не против невинных заложников, но против их самих, и повлечет к наказанию не безоружного, но вооруженного неприятеля. Теперь, когда они знают, что их ожидает, предоставляет он им на выбор — или искать милости Римлян, или испытать на себе их мщение.
Так отпущен Мандоний, и наложена на Испанцев только денежная пеня для того, чтобы уплатят ею жалованье воинам. Сципион послал вперед в дальнею Испанию Марция, а Силана отправить в Терракон. Несколько дней провел он на месте, пока Илергеты заплатили наложенную на них денежную сумму; а потом, с легкими войсками, поспешил за Марцием, уже подходившим к берегам Океана.
35. Начавшиеся еще прежде переговоры с Масиниссою были откладываемы то по той, то по другой причине. Нумид хотел непременно видеться сам с Сципионом, и при личном свидании скрепить союз дружбы. И на этот раз именно такой был повод Сципиону к столь отдаленному и трудному походу. Масинисса находился в Гадесе, но от Марция получил известие о приближении Сципиона. Тут, под предлогом, будто лошади конницы, запертые на острове, худеют, увеличивая общую нужду, да и сами от неё страдая; притом всадники коснеют в бездействии — он уговорил Магона дозволить ему переправиться на твердую землю Испании для грабежа ближайших Испанских Деревень. Переправившись на твердую землю Испании, Масинисса послал трех знатных Нумидов уговориться о месте и времени свидания; двое из них должны были оставаться у Сципиона в виде заложников. Третий же, который должен был привести Масиниссу к назначенному для свидания месту, вернулся назад к нему; и Масинисса с Сципионом сошлись для переговоров в сопровождении немногих лиц. Уже слух о подвигах Римского вождя подготовил Масиниссу к чувству удивления, и он заранее составил себе в уме и образ наружности его, как величественной и исполненной достоинства. Но, увидав Сципиона, Масинисса почувствовал к нему еще большее уважение: природное величие отражалось во всей наружности Сципиона; его очень украшали длинные волосы и истинно мужественная красота, чуждая всяких искусственных отношений; он находился в самом цветущем возрасте и кипел здоровьем, которое, после перенесенной им болезни, зацвело как бы вновь. Масинисса не мог скрыть своего удивления к особе Сципиона; он сначала поблагодарил его за освобождение племянника, и потом сказал ему: давно уже искал он этого случая, которого наконец достиг по милости богов бессмертных, и теперь не хочет, чтобы он пропал даром. Он желает служить отныне ему и народу Римскому, и притом с таким усердием, как не служил еще Риму ни один иноземец. Если бы таково было его желание, и прежде, то мало средств исполнить его в Испании, стране для него чуждой и малоизвестной; но легко ему будет сдержать слово в стране ему родной, и где он воспитан в надежде сидеть на прародительском престоле. Если Римляне пошлют в Африку Сципиона главным вождем своих войск, то он, Масинисса убежден в недолговечности Карфагена.»
С радостью Сципион и увидал Масиниссу, и выслушал его; он знал, что Масинисса — глава всей неприятельской конницы; да и притом, в самой наружности молодого человека высказывался его великий дух. После взаимных обещаний верности Сципион отправился обратно в Тарракон. Масинисса для того, чтобыпиоказать, что он не без причины переправлялся на твердую землю, с дозволения Римлян опустошил ближайшие поля и возвратился в Гадес.
36. Магон уже отчаялся за положение дел в Испании, — а прежде он было ободрился сначала вследствие возмущения Римских воинов, а потом отпадения Индебилиса, — и готовился переправиться в Африку, как вдруг ему сообщили из Карфагена повеление сената с флотом, который у него был у Гадеса, переправиться в Италию и, наняв там сколько можно более молодых людей из Галлов и Лигуров, соединиться с Аннибалом и не допустить, чтобы ослабели военные действия, начатые с большою энергиею, и еще с большим счастием. На этот предмет из Карфагена привезли денег Магону; да и сам он выжал их из Гадетан сколько мог более: не только он ограбил их казнохранилище, но и самые храмы, а частных людей заставлял все, принадлежавшее им, золото и серебро, представлять ему.
Плыв вдоль берегов Испании, Магон, неподалеку от Карфагена Нового, высадил воинов на берег и опустошил прилежащие поля. Потом он остановился с судами перед городом: в продолжение дня он держал воинов на судах, а ночью высадил на берег, и повел их к той части стены, через которую Римляне проникли в Карфаген. Магон предполагал, что и город оберегается недостаточным гарнизоном, и что некоторые граждане не замедлят воспользоваться случаем к перемене, и произведут волнение. Но гонцы с полей поспешно принесли известие об опустошении полей, бегстве поселян и прибытии неприятелей. А днем увидали флот, и не трудно было догадаться, что он недаром избрал стоянку перед городом. Вследствие этого, воины, совсем готовые и вооруженные, стояли за воротами, обращенными к морю и болоту. Когда неприятели, смешанною толпою воинов и матросов, бросились к стенам с большим шумом, чем силою, вдруг отворились городские ворота, и Римляне бросились с криками; неприятель тотчас смешался, и при первом натиске и полете стрел, обратился в бегство; Римляне преследовали его до самого морского берега, производя в рядах его убийство. И если бы суда, пристав к берегу, не приняли бегущих, то вряд ли бы кто уцелел от сражения и бегства. Да и на судах не обошлось без смятения. Карфагеняне, как бы не впустить на суда вместе со своими и неприятелей, спешат поднять лестницы, а веревки якорные обрезать, опасаясь потерять много времени в сборах к отправлению. Многие воины, плыв с берега, и впотьмах не зная, куда направить движение, и чего избегать, погибли самым бедственным образом. На другой день, когда Карфагенский флот удалился в Океан, откуда пришел, между стеною и берегом моря, найдено 800 неприятельских тел, и до двух тысяч штук оружия.
37. Магон отправился было в Гадес, но туда его не впустили; тогда он пристал с флотом к месту, называемому Цимбий, находящемуся по близости Гадеса. Отсюда отправил он послов с жалобою, что перед ним, союзником и другом, затворили ворота. Начальники города оправдывались тем, что случилось это вследствие восстания народного, причиненного грабительствами воинов, когда те садились на суда. Тут Магон, под предлогом переговоров, выманил к себе из города суфетов его — так называются у Кафагенян главные начальники — и казначея; истерзав их розгами, он велел их пригвоздить на крест. Отсюда Магон со своими судами отправился к острову Питеузе, находящемуся почти во ста милях от твердой земли — на этом острове жители были Карфагенского происхождения. А потому, флот Магона принят там очень ласково, и не только жители с готовностью дали провиант, но и оказали пособие флоту людьми и оружием. Обнадеженный таким приемом, Карфагенский вождь отправился к Балеарским островам, находящимся оттуда в 50 милях расстояния. Этих островов два: один побольше пространством, богаче жителями и оружием, и имеет порт, где Магон располагал очень удобно зимовать: осень уже приближалась к концу. Впрочем, Карфагенский флот встречен был там так не приязненно, как будто бы этот остров был населен Римлянами. И теперь главное оружие Балеарцев заключается в праще, а тогда это было единственное; в другом народе трудно найти одного столь искусного стрелка, каковы здесь все жители. Когда Карфагенский флот приблизился к берегу, то на него посыпались, как град, каменья в таком множестве, что Карфагеняне не решились войти в гавань, и повернули суда в открытое море. Отсюда Карфагеняне переправились на меньший Балеарский остров, весьма плодородный, но не столь сильный людьми и оружием. Вышед из судов, Карфагеняне на высоком месте, господствовавшем над гаванью, поставили лагерь; без сопротивления овладели они городом и областью, собрали две тысячи вспомогательных воинов и послали в Карфаген; суда же вытащили на берег, приготовляясь зимовать. Но удалении Магона от берегов Оксана, жители Гадеса отдались Римлянам.
38. Вот события, которые совершилось в Испании под предводительством Сципиона и его счастием. А сам Сципион, передав управление провинциею пропреторам Л. Лентулу и Л. Марцию Ацидину, на десяти судах возвратился в Рим. Сенат был собран вне города в храме Беллоны; здесь Сципион в речи изложил: «какие деяния совершил он в Испании, сколько раз сражался он в открытом бою, сколько городов он взял у неприятеля силою, сколько народов покорил он под власть народа Римского: отправился он — Сципион — в Испанию против четырех полководцев, против четырех победоносных войск; теперь же в тех странах не оставил он ни одного Карфагенянина. Получить почести триумфа за такие подвиги — более попытался Сципион, чем настаивал упорно, так как дотоле не было примеров, чтобы кто–нибудь из начальствовавших войском, не нося правительственного звания, удостоился почестей триумфа. По распущении Сената, Сципион вошел в город; перед Сципионом несли в казну четырнадцать тысяч триста сорок два фунта серебра в деле, и кроме того большое количество монетою.
Вслед за тем, Д. Ветурий Филон, произвел консульские выборы, и все сотни с чрезвычайною готовностью назвали консулом П. Сципиона; товарищем ему дали П. Лициния Красса великого первосвященника. Предание дошло, что эти выборы изо всех, произведенных с тех пор, как эта последняя война началась, были самые многолюдные. Граждане стеклись со всех сторон не только для того, чтобы подавать голоса, по и для того, чтобы посмотреть П. Сципиона. Большие стечения граждан бывали перед его домом и в Капитолии, когда он там, во исполнение данного им обета, принес в жертву Юпитеру сто быков. В душах граждан родилось убеждение, что как первую Пуническую войну привел к концу Кай Лутаций, так эту окончит Публий Корнелий; что он, очистив Испанию от Карфагенян, не замедлит выгнать их и из Италии; ему назначали провинциею Африку, как будто в Италии война приведена уже к концу.
За тем были произведены выборы в должности преторов: выбрали двух — Спурия Лукреция, и Кнея Октавия; оба были тогда плебейскими эдилями; а из частых лиц выбраны Кн. Сервилий Цепион и Луций Эмилий Панн.
В четырнадцатом году Пунической войны новые консулы: П. Корнелий Сципион и Публий Лициний Красс вступили в отправление должности. При назначении консулам провинций Сципиону дана Сицилия не по жребию; она уступлена ему товарищем, так как его, по должности первосвященника, удерживала в Италии забота о делах священных. Кассию назначена земля Бруттиев. Потом брошен жребий о преторских провинциях: городское управление досталось Кн. Сервилию, Аримин — этим названием в то время обозначалась Галлия — Си. Лукрецию, Сицилия — Л. Эмилию, Сардиния — Кн. Октавию.
39. Сенат созван в Капитолий; тут, по докладу Сципиона, состоялся сенатский декрет о том, чтобы он игры, о которых дал обет в Испании во время возмущения воинов, дал на счет тех денег, которые он сам внес в казначейство.
Вслед за тем, Сципион ввел в Сенат послов Сагунтинских; из них старейший летами сказал следующее: «хотя, почтенные сенаторы, не было тех страданий, которых бы мы не испытали, стараясь до конца остаться вам верными; впрочем, таковы заслуга в отношении к нам и вас самих, и полководцев ваших, что не жаль нам горя, нами понесенного. Войну вы начали за нас и, предприняв ее, вот уже четырнадцатый год ведете ее с таким упорством, что не раз и сами подвергались крайней опасности, и такою же грозили народу Карфагенскому. Имея в самой Италии войну столь жестокую, и полководцем против вас Аннибала, вы, несмотря на то, отправили в Испанию консула с войском как бы для того, чтобы спасти то, что уцелило от постигшего нас кораблекрушения. П. и Кн. Корнелии с самого прибытия в Испанию не переставали делать все для нас благоприятное, а врагам нашим ненавистное. Прежде всего возвратили они нам наш город; нашим согражданам, которые были распроданы в рабства по всей Испании, они возвратили свободу, нарочно разослав людей для того, чтобы разыскать их всех. Казалось недалеко было для нас время самой счастливой судьбы вместо прежней самой неблагоприятной, как вдруг погибли полководцы ваши П. и Кн. Корнелии; вряд ли вам самим погибель их причинила столько горя, сколько нам. Казалось, что мы были собраны из самых дальних мест на наши прежние жилища только для того, чтобы снова быть жертвою гибели и свидетелями нового падения нашей отчизны. Не нужно было для нашего погубления ни Карфагенского вождя, ни войска: уничтожить нас могли Турдулы, те самые наши старинные недруги, которые были причиною и нашей прежней горестной участи. Как вдруг неожиданно прислали вы нам вот этого П. Сципиона. Теперь мы считаем себя счастливейшими изо всех жителей Сагунта вследствие того, что мы были свидетелями назначения его консулом, и можем передать об этом нашим соотечественникам. В Сципионе и наша надежда, и наше спасение. Он в Испании взял силою множество городов неприятельских; везде он Сагунтинцев отделял от прочих пленных и отсылал в отечество. Турдетанов, столь ожесточенных врагов наших, что Сагунт не мог считать себя безопасным, пока они целы, Сципион усмирил силою оружия до того, что не только нам, — теперь да будет далеко всякое чувство ненависти, но и потомкам вашим нечего их бояться. Теперь мы видим разрушенным город, в угоду жителям которого Аннибал уничтожил было Сагунт; с области врагов наших берем мы дань, которая приятна не столько значительностью её, сколько сладостью мести. За все это — более чего не смели мы ни просить и получить не надеялись от самих богов бессмертных — благодарить вас сенат и народ Сагунтинский прислал нас послов десять человек. Вместе должны мы вас поздравить с тем, что вы, в продолжении этих лет, вели так дела в Испании и Италии, что в первой владения ваши уже не по реку Ибер, но оружием вашим усмирены все земли до самых дальних берегов, омываемых волнами Океана, да и в Италии вы оставляете под властью Карфагенян только то место, которое обнесено окопами их лагеря. Нам приказано не только благодарить за все эти благодеяния Юпитера великого и всемогущего, хранителя Капитолийского замка, но и внести в Капитолий с вашего позволения золотой венок, как знак победы. Мы просим вас дозволить это, а равно, если вам будет угодно, утвердить и упрочить навсегда вашею властью те льготы, которые мы получили от ваших полководцев.» Сенат Сагунтинским послам дал ответ, что как разрушение Сагунта, так и его восстановление будет навсегда и перед всеми народами наилучшим доказательством верности слова, свято с обеих сторон соблюденной; что, возобновив город Сагунт и выкупив граждан его из рабства, вожди Римские поступили законно, правильно и согласно с волею сената, и все, что они ни сделали в пользу Сагунтунцев, Сенат утверждает как свое собственное распоряжение; дозволяет он внести в Капитолий дар Сагунтинцев. Вслед за тем, сенат приказал послам Сагунтинским отвести квартиру, дать угощение и в подарок каждому не менее десяти тысяч асс. Потом введены в сенат и выслушаны прочие посольства.
Так как Сагунтинцы просили дозволить им осмотреть Италию, на сколько это можно сделать с безопасностью; то им даны проводники и письма посланы по городам с приказанием принять Испанцев ласково. Вслед за тем последовал доклад о состоянии дел общественных, о наборе войска и назначении провинций.
40. Уже общая молва назначала П. Сципиону новую провинцию помимо жребия — Африку и сам, не довольствуясь умеренною славою, говорил, что он объявлен консулом не для того, чтобы вести войну, но для того, чтобы ее окончить; а что иначе этого сделать нельзя, как надобно ему с войском переправиться в Африку. Открыто Сципион говорил, что, в случае отказа сената, он приведет в исполнение свое намерение с помощью народа. Старейшим сенаторам не нравилось такое предположение Сципиона; но прочие роптали втихомолку частью из опасений, частью из угодливости; один только К. Фабий Максим, когда его спросили о мнении, сказал следующее: «знаю, почтенные сенаторы, что многим из вас кажется, что мы сегодня рассуждаем о вопросе уже решенном, и что по пустому будет тратить слова тот, который будет говорить о назначении Африки провинциею, как о предмете еще нерешенном. Я не понимаю, впрочем, каким образом Африка может быть верным участком консула, человека во всяком случае дельного и умного, между тем как ни сенат, ни народ вовсе не назначали Африку в числе консульских участков. Если Африка находится в числе этих участков, то, по моему мнению, консул делает очень дурно и докладывая из одного приличия сенату о деле уже решенном, смеется над всем сенатом, а не над каждым сенатором отдельно, до которого по порядку доходит очередь говорить.
Я убежден, что если я стану отсоветовать такую поспешность в переходе в Африку, то мне придется отклонять от себя обвинение других в двух отношениях: мой ум от природы склонен к медлительности; но молодые люди назовут ее конечно робостью и леностью; мне же никогда не приходилось раскаиваться в моих действиях, и предположения других часто с виду казались лучше, а мои на деле вернее. Кроме того могут заподозрить меня в желании унизить из зависти со дня на день растущую славу нашего доблестного консула. Но если от этого подозрении не могут еще служить мне достаточною защитою ни прошлая жизнь моя, ни мой всем известный характер, ни диктатура с пятью консульствами и столько славы, приобретенной и в мирной и к военной деятельности, что скорее во мне может явиться пресыщение её, чем желание домогаться большей. Какое может быть у меня соревнование с человеком, который даже сына моего моложе годами? Когда я был диктатором в полном цвете сил моих, и в самом кругу важной деятельности, и, по жалобе на меня моего предводителя всадников, власть его сравняли с моею — чего прежде никогда не было, слышал ли кто–нибудь меня протестующим против этого перед сенатом или перед народом? Не предпочел ли я поступками, а не словами сделать так, что человек, суждением других сравненный со мною, сам признал мое перед ним превосходство? Тем новее можно ожидать того, чтобы я, увенчанный почестями, стал бы вступать в состязание, в борьбу с цветущим юношею: не стану я, утомленный уже самою жизнью, а не только деятельностью, добиваться, чтобы вы, отказав Сципиону дать участком Африку, назначили ее мне. Довольно для меня жить и умереть с тою славою, которую я имею. Я недопустил Аннибала — одержать решительную победу, и тем дал возможность вам, находящимся во цвете лет, победить самого Аннибала.
41. Конечно, П. Корнелий, ты мне должен простить, если я и относительно себя всегда ставил выше общее благо, чем одобрение людей, и ивою славу не могу поставить выше требований пользы общественной. Не будь вовсе войны в Италии или будь здесь враг, победа над которым не могла бы доставить славы, тогда тот, кто стал бы удерживать тебя, П. Сципион, в Италии, хотя бы и по требованиям общего блага, вместе с войною, по–видимому, отнимал бы у тебя средство к славе. Но враг наш Аннибал; с войском еще целым он четырнадцатый год держит Италию в осадном положении. Неужели с тебя, П. Корнелий, недостаточно будет той славы, когда ты, будучи консулом, выгонишь из Италии того неприятеля, который был причиною стольких поражений наших и потерь, и когда тебе будет принадлежать слава окончания теперешней Пунической войны такая же, какую К. Лутаций приобрел, приведши к окончанию первую Пуническую войну. Но, может быть, Амилькар, как вождь, выше стоял Аннибала, или та война важнее этой, или та победа славнее и значительнее могущей быть теперь, если только мы победим, имея тебя консулом? Ты предпочел бы лучше отбить Амилькара от Дрепан и Ерика, чем выгнать из Италии Карфагенян и Аннибала? Неужели ты, предпочитая готовую славу ожидаемой, поставишь освобождение Испании от врагов выше освобождения Италии. Аннибал еще стоит так высоко, что тот, кто стал бы искать другой войны помимо войны с ним, скорее обнаружит свою робость, чем пренебрежение к врагу. Почему не действовать тебе прямо, не прибегая к таким обходам? Ты надеешься, что, вслед за переходом твоим в Африку, и Аннибал пойдет туда же, почему же не идти тебе войною прямо туда, где находится Аннибал? Ты добиваешься бессмертной славы приведения к концу этой войны Пунической? — Но самый голос природы велит прежде защитить свое собственное, и только тогда уже нападать на чужое. Пусть же прежде, чем загорится война в Африке, водворится мир в Италии! Прежде чем другим причинять опасения, освободимся от них сами. Если ты надеешься твоим счастием и твоею деятельностью достигнуть того и другого, то здесь победи Аннибала, а там возьми Карфаген. Но если которая–нибудь из этих двух побед должна оставаться для последующих консулов, то конечно первая многозначительнее и славнее, и она условит вторую.
Сообрази и то, что казны общественной недостанет на содержание двух армии, одной в Италии, другой в Африке. У нас более не осталось источников ни содержать флот, ни доставлять провиант. Нельзя не видеть опасности такого поступка: П. Лициний будет вести войну в Италии, а П. Сципион в Африке. Если — но боги пусть отвратят самое предчувствие о том, о чем мысль даже страшна, но ведь то, что уже было, может повториться еще раз — если Аннибал победителем двинется к нашему городу, то как мы тогда вызовем тебя консула из Африки по примеру того, как отозвали К. Фульвия от Капуи? Да притом, и в Африке участь войны в руках судьбы: доказательство можешь ты найти в самом семействе твоем; припомни, что отец твой и дядя, стяжавши великими подвигами, совершенными на суше и на море, между народами чужеземными, большую славу и народу Римскому и своему дому, погибли в продолжении тридцати дней со всеми войсками. Времени мне недостанет, если я примусь исчислять имена царей и полководцев, которые, с большими и для себя, и для войск своих потерями, вздумали внести войну в землю неприятельскую. Афиняне, народ столь просвещенный, вместо того, чтобы вести войну у себя доча, отправили большой флот в Сицилию, вверив его начальству молодого человека, знатного родом и весьма деятельного; одного неудачного морского сражения достаточно было для того, чтобы цветущие дотоле дела Афинян пришли навсегда в упадок.
42. Но я привожу на память примеры нам чуждые, и слишком отдаленные; доказательством же моих слов может служить эта самая Африка, и М. Атилий, блистательный пример переходов счастия. Да и как бы тебе самому, П. Корнелий, когда перед тобою откроются берега Африки, не показались твои Испании забавою и игрушкою, в сравнении с этою страною? Что же они представляют между собою общего? По, вполне безопасным от неприятеля, водам моря ты шел с флотом вдоль берегов Италии и Галлии, и пристал в Эмпириях, союзном городе. Высадив воинов на берег, ты, по совершенно безопасным местам, повел их в Тарракон к союзникам и друзьям наряда Римского. Далее от Тарраконы ты шел с одного вооруженного Римского поста на другой. У берегов Ибра, нашел ты войска твоего отца и деда, вследствие потери вождей и потерпенных несчастий, сделавшиеся только отчаяннее. Вождь Марций, хотя в самых крайних обстоятельствах, согласно с их требованием, выбранный голосами воинов, познанием военного искусства, во всех его частях, может стать наравне с самыми знаменитыми полководцами, и ему недоставало для этого только благородства происхождения, и законности почестей. Карфаген занят по непостижимой беспечности неприятелей; из трех неприятельских армий, ни одна не поспешила на его защиту. Да и все прочее из твоих действий, Сципион — далека от меня мысль, снижать их — никак не может идти в сравнение с войною в Африке, где нет ни одного порта, открытого для флотов наших, ни земель для нас мирных, ни союзных городов, ни одного дружественного царя, ни верного места, где бы остановиться и где бы начать действовать. Куда ни обратим взоры, везде все неприязненное и враждебное. Может быть ты надеешься на Сифакса и Нумидов? Но довольно раз им поверить, не всегда самонадеянность обходится счастливо. Нередко коварство с умыслом старается снискать доверие, точностью исполнения вещей ничтожных для того, чтобы в последствии обмануть еще лучше. Твои отец и дядя погибли жертвою коварства, не столько врагов, сколько Цельтиберов, народа дружественного. Да и тебе самому не столько опасны были Магон и Аздрубал, неприятельские вожди, сколько Индебилис и Мандоний, после принятых от них клятвенных обещаний верности. Неужели ты можешь полагаться на Нумидов, испытав непостоянство твоих собственных воинов? Конечно, и Сифакс и Масинисса, желают быть в Африке могущественнее Карфагенян, но все–таки господство Карфагенян, они предпочитают всякому другому. Теперь, когда нет опасений извне, ссорятся они и воюют, вследствие соревнования и других причин; но покажи им Римское оружие и войско чужестранное, и они сбегутся все вместе, как бы на утушение общего пожара. Конечно, те же самые Карфагеняне не так защищали Испанию, как они будут оборонять стены отечества, храмы богов, жертвенники и очаги домашние, когда за ними, идущими на бой, последует жена в сопровождении маленьких детей. Но что будет, если Карфагеняне, уверенные в сочувствии Африки, полагаясь на верность союзных царей, на крепость стен своих, видя Италию беззащитною, вследствие удаления тебя и твоего войска, или сами отправят новое войско в Италию, из Африки, или прикажут Магону, который, как достоверно известно, оставив Балеарские острова, вдоль берегов Лигурии и Альпинских, плывет с флотом, — соединиться с Аннибалом? Мы испытаем снова тот же ужас, в каком мы были недавно, когда Аздрубал появился в Италии. Его то ты, собираясь войском своим блокировать Карфаген и всю Африку, выпустил из рук и дал ему возможность проникнуть в Италию. Ты скажешь, что он был побежден тобою: такого признания, с твоей же стороны, всего менее хотел бы я для твоей более чести, чем в виду общественного дела что ты побежденного неприятеля впустил в Италию. Но ясно для нас, что все случившееся счастливо для тебя и власти народа Римского, мы должны приписать твоему благоразумию; а все неудачное — неверным случайностям войны и непостоянству судьбы. Но чем ты лучше и сильнее, тем нужнее такого защитника удержать для отечества и всей Италии. И сам ты соглашаешься, что там, где Аннибал, там сила и средоточие этой войны. Ты причиною перехода в Африку выставляешь то, что ты надеешься увлечь и Аннибала туда за собою. Не все ли равно для тебя иметь дело с Аннибалом, что здесь, что там? Неужели ты будешь один сильнее в Африке, чем здесь, в соединении с войском твоего товарища? Неужели недавний пример консулов Клавдия и Ливия недостаточно еще доказывает тебе, что не все равно действовать одному или сообща? Как! Неужели Аннибал опаснее теперь, когда, забившись в отдаленный угол Бруттийской области, он тщетно требует от родины вспоможения, чем когда он будет вблизи Карфагена и иметь в своем распоряжении все, чем только может располагать Африка, относительно людей и вооружения? Дело твоего рассуждения предпочесть — вести ли войну там, где твои войска на половину меньше, неприятельские же много сильнее, или там, где ты с двумя армиями будешь действовать против неприятеля, утомленного долговременною и тяжкою военною деятельностью? Сравни твое намерение с образом действий твоего отца. Он был назначен консулом, отправился в Испанию, но возвратился в Италию из своей провинции для того, чтобы встретить Аннибала, спускавшегося с Альпийских вершин. А ты, между тем как Аннибал находится в Италии, приготовляешься покинуть Италию, не потому, чтобы этого требовала общая польза, но потому, что того требует, по твоему убеждению, твое честолюбие и твоя слава. Ты уже безо всякого законного распоряжения, без сенатского декрета, оставил и провинцию твою и войско; ты, полководец народа Римского, вверил двум судам и судьбу государства и величие власти — то и другое в то время совмещались на твоей голове. Мое мнение таково: П. Корнелий выбран консулом не для себя, но для общественного дела и всех нас; войска же наши набраны для обережения города и Италии, а не для того, чтобы консулы, но указанию своего честолюбия, могли, подражая царям самовластным, предавать их на убиение, в отдаленных краях земли.»
43. Такою речью, столь приноровленною к обстоятельствам времени, а еще более своим влиянием и славою своей многолетней опытности, Фабии увлек за собою большую часть сенаторов, особенно старейших летами. Большая часть их предпочитали превозносить похвалами благоразумный совет старика, чем рвение пылкого молодого человека.
Сципион со своей стороны, как говорят, сказал следующее; «Почтенные сенаторы, сам К. Фабий в начале своей речи высказал опасение, что его можно заподозрить в желании унизить меня, и со своей стороны, никогда не дерзнул бы обнаружить такое подозрение к столь великому человеку; но это подозрение остается в речи Фабия, не знаю в ошибке ли наложения, или в сущности самого дела. Он, стараясь удалять всякое подозрение в зависти, превознес в своей речи почести, им полученные и славу его подвигов, как будто и для меня самого более опасности в том, как бы кто–нибудь ниже меня не старался сравниться со мною, а не в том, чтобы тот, кто превосходит других, старался бы унизить меня и подавить во мне это стремление, которое я признаю в себе сравниться с ним. Так Фабий не преминул выставить себя стариком уже отжившим, а меня молодым человеком, даже в сравнении с его сыном, как будто бы стремление к славе не переходит за тесные пределы жизни человека, и как будто самое главное в стремлении славы не заключается именно в желании жить в потомстве. Я убежден, что каждому великому человеку, свойственна забота стать наравне со всеми знаменитыми людьми, не только ему современными, но и всех веков прежних. А потому, К. Фабий, не хочу скрывать, что не только я хотел бы сравниться с твоею славою, но даже, с твоего позволения, буду домогаться превзойти ее. Пусть и от тебя в отношении ко мне, и от меня в отношении к тем, которые летами еще моложе меня, далека будет мысль не допускать никого стать наравне с вами. Таким образом, мы причинили бы вред не только тем, которые сделались предметом нашей зависти, но, главное, делу общему, да и всему роду человеческому, Фабий упомянул, какой опасности я подвергнусь с переходом в Африку, и таким образом показал по–видимому заботливость не только о деле общественном и войске, но и обо мне собственно. Но откуда вдруг явилась в Фабие такая обо мне заботливость? Было время, когда отец и дядя мой были убиты, обе армии их истреблены почти совершенно, Испании почти утрачены, когда в них страхом оружия господствовали повсюду четыре войска Карфагенских и четыре их полководца. Тогда искали вождя для этой войны и никого не явилось, кроме меня, никто не осмелился вызваться на это место, и 24 года было мне от роду, когда народ Римский вверил мне главное начальство. Почему тогда никто не напоминал мне мои лета, силы неприятелей, опасности войны, недавнюю гибель отца и деда? Разве теперь понесли мы в Африке урон чувствительнее того, который тогда в Испании? Или, может быть, неприятель имеет теперь в Африке войска сильнее, и полководцев больше числом, и превосходнее воинскими талантами? Или возраст мой был тогда зрелее для ведения войны, чем теперь? Или, может быть, вести войну с Карфагенянами удобнее в Испании, чем в Африке? Теперь, когда разбиты и рассеяны четыре армии Карфагенских, когда столько городов частью взято силою, частью страхом, приведены в покорность, когда все, до пределов Океана, подчинено власти вашей — столько царей, столько народов диких, когда вся Испания сделана вашею провинциею так, что в ней не осталось и следа войны, теперь, повторяю, легко унижать все мои действия, также легко поистине, как легко будет, если я возвращусь победителем из Африки, выставлять легким и ничтожным все то, что теперь выставляют в таком ужасном виде, для того только, чтобы удержать меня.
Фабий говорит, что нет в Африку доступа, что нет в ней для нас готовых пристаней; он припоминает, как М. Атилий захвачен в плен в Африке, как будто бы М. Атилий при первом вступлении в Африку, наткнулся на неудачу. За чем же не упоминает Фабий того, что и для столь несчастного вождя, как Атилий, доступны были Африканские порты, что первый год он действовал очень удачно и до конца остался непобедим, относительно Карфагенских полководцев по крайней мере? А потому тщетно будешь ты стращать меня примером М. Атилия. Да если бы даже в эту войну, а не в прежнюю, если бы теперь, а не пятьдесят лет тому назад, мы потерпели это поражение, то все же я не понимаю, почему взятие Регула в плен может удержать меня от перехода в Африку, когда гибель Сципионов не служила препятствием к переходу в Испанию? Не допущу я, чтобы рождение Ксантиппа Лакедемонца было для Карфагена более счастливым обстоятельством, чем мое рождение для моего отечества. Доверие во мне ко мне самому растет по мере того, как я убеждаюсь в том, сколь много значит доблесть одного человека!
Но нам приводят на память самих Афинян, как они не благоразумно перенесли войну в Сицилию, не заботясь о той, которая им угрожала дома…. По почему же, если у нас довольно времени повторять довольно сомнительные рассказы Греков, лучше не укажешь ты нам на Агафокла, Сиракузского царя, который, видя, что Сицилия опустошается долго Карфагенскою войною, переправился в Африку и отвлек ее туда?
44. Но как важно со своей стороны причинить ужас неприятелю и, отвратив опасность от себя, отбросить ее на другого, нужно ли приводить примеры старинные и чужеземные? Я думаю большая разница — чужие ли опустошать земля, или видеть свои жертвою опустошения? У того, кто действует наступательно, более смелости, более уверенности в себе, чем в том, кто отражает от себя нападение. Притом, самая неизвестность часто бывает причиною безотчетных опасений. Проникнув в пределы неприятельские, лучше можно видеть вблизи его и сильную, и слабую сторону. Аннибал вряд ли рассчитывал заранее, что к нему перейдет столько народов Италии, сколько перешло после Каннского побоища. Тем менее есть что–нибудь прочное и верное для Карфагенян, союзников вероломных, тяжелых и надменных повелителей. Мы, и будучи оставлены союзниками, устояли собственными силами, войсками Римскими. Сила же Карфагенян всего менее заключается в их народе; у них все воины — наемники из Афров и Нумидов, которых умы, при малейшем поводе, готовы к измене. Лишь бы здесь не было задержания; а то, вместе с известием о моем переходе в Африку, услышите, что вся она объята пламенем войны, что Аннибал спешит туда, и что Карфаген в осаде. Готовьтесь получать приятных вестей побольше и почаще из Африки, чем из Испании. Надежду эту вселяют в меня — уверенность в счастии народа Римского, боги свидетели нарушенного неприятелем союзного договора, цари Сифакс и Масинниса; в верности последних я так убежден, что всякое опасение измены с их стороны мне чуждо. Война откроет многое, чего теперь предвидеть еще нельзя. Человеку вообще, а полководцу по преимуществу, следует — уметь пользоваться счастием, и самые случайности обращать себе в пользу.
К. Фабий, я буду иметь дело с Аннибалом, как ты желаешь; но предпочитаю его увлечь за собою, чем оставаться для него здесь. Я заставлю его вступить в бой со мною на его родине, и добычею победы будет Карфаген, а не полуразрушенные крепостцы Бруттийцев. А пока я переправлюсь в Африку, пока высажу туда войско, пока придвину мой лагерь к стенам Карфагена, отечество не потерпит здесь урона, и что ты был в состоянии сделать тогда, когда Аннибал победителем разгуливал по всей Италии, почему теперь отказать в том, относительно Аннибала уже расстроенного и почти сломленного, доблестному мужу, консулу П. Лицинию? Сомнение даже в этом будет для него незаслуженною обидою. Ему только потому не дали жребия дальней провинции, что ему, как великому первосвященнику, нельзя отлучиться от святыни. А потому, если бы даже война и не окончилась так скоро, как я предполагаю, то я считал бы все–таки соответствующим достоинству народа Римского, и славе его у царей и народов иноземных, показать им, что у нас довольно сил и смелости не только защитить Италию, но и внести войну в Африку. Не хорошо, если распространится убеждение, что ни один из вождей Римских не дерзнул совершить того, на что достало смелости у Аннибала. В первую Карфагенскую войну, когда шла борьба о Сицилии, Африка не раз была предметом нападения ваших и войск и флотов, а теперь, когда решается судьба Италии, Африка будет ли находиться в мире? Пусть же отдохнет несколько Италия, столь долго тревожимая, пусть Африка в свою очередь сделается добычею пламени и опустошения! Пусть лучше Римский лагерь стоит у врат Карфагена, чем нам снова увидеть с наших стен окопы неприятельские! Пусть Африка на остальное время войны будет ее сценою! Да обратятся туда — ужас и бегство, опустошение полей, измена союзников и прочие бедствия войны, которые обрушились на нас в продолжении последних четырнадцати лет!
Но довольно сказал я о требованиях общественного блага, о войне, предстоящей нам, и о провинциях, о которых идет речь. Не хочу я вас томить длинною речью, и не буду стараться подражать Фабию в его желании унизить мои действия в Испании; не стану я ни уменьшать славу его, ни превозносить свою. Ни того, ни другого не сделаю я, сенаторы почтенные; если не другим чем, то умеренностью и воздержностью языка, пусть молодой человек превзойдет старика! Так я живу и действую, что для меня довольно вашего безмолвного мнения, которое вы сами в себе составили обо мне в умах ваших, независимо от посторонних влияний».
4·5. Сципиона выслушали сенаторы не очень ласково: носился слух, что он, в случае, если бы сенат не дал ему, согласно его желанию, провинцию Африку, хотел тотчас апеллировать к народу. Вследствие этого, К. Фульвий, который был четыре раза консулом, потребовал от консула, чтобы тот откровенно сказал сенату: позволит ли он ему решить вопрос о провинциях, и удовольствуется ли постановлением сената, или будет жаловаться народу? Сципион отвечал, что он поступит так, как ему велит общественное благо; тогда Фульвий: «я спросил тебя, зная вперед, что ты скажешь и как ты станешь действовать. Ты ясно показываешь, что только испытываешь сенат, а не о мнении его спрашиваешь; если мы тебе не назначим той провинции, которую ты желаешь, то, я знаю, у тебя уже готово прошение к народу. А потому — так продолжал Фульвий — обращаюсь к вам, трибуны народные, и требую, чтобы вы поддержали меня, так как а не выскажу своего мнения потому, что, если бы его и принял сенат, то я убежден, что консул не обратит на него внимания» Произошел спор: консул говорил, что несправедливо будет трибунам, своим вмешательством, препятствовать сенаторам высказывать мнение по очереди, когда до каждого из них оно дойдет. Трибуны определили так: «если консул предоставит сенату окончательное решение вопроса о провинциях, то мы полагаем удовольствоваться сенатским определением на этот предмет, и не допустим перенести это дело к народу. Если же консул не согласится на это, то мы будем поддерживать каждого, кто откажется высказать свое мнение». Консул просил день сроку для того, чтобы переговорить с товарищем; на другой день сенату предоставлено окончательное решение вопроса о провинциях. Они распределены так: одному консулу — Сицилия с теми тридцатью кораблями, которые в прошлом году находились под командою К. Сервилия, и консулу позволено отправиться в Африку, буде найдет это согласным с требованиями общественного блага. Другому консулу назначена земля Бруттиев, и военные действия против Аннибала с тем войском, которым начальствовали Л. Ветурий или К. Цецилий. Эти последние должны были или согласиться между собою, или решить жребием, кому вести войну в земле Бруттиев с двумя легионами, которые будут оставлены консулом; на год продолжена власть тому из них, кому достанется провинция. Кроме консулов и преторов, всем прочим лицам, которым предоставлено начальство над войсками и провинциями, продолжена власть. К. Цецилию досталось по жребию — вместе с консулом, вести войну против Аннибала в земле Бруттиев.
Потом отпразднованы игры Сципионовы при большом стечении зрителей, и к большому их удовольствию. Отправлены в Дельфы послы, отнести дар из добычи Аздрубаловой — М. Помпоний Матон и К. Катий; они понесли с собою венок золотой в 200 фунтов и, сделанные, из серебра образцы неприятельского оружия, всего весом в тысячу фунтов серебра.
Сципион не выхлопотал себе дозволения производить набор, да и не слишком настаивал на том; удовольствовался он позволением набрать волонтеров. Так как Сципион говорил, что выстроит флот так, что он не будет ничего стоить общественной казне, то он и ограничился добровольными приношениями союзников на построение новых судов. Народы Этрурии вызвались первые помочь консулу, каждый соразмерно со своими средствами: Цериты обещались приготовить провианта, и всякого рода запасы для экипажей судов. Жители Популония взялись поставить железо, Тарквининцы холстину на паруса, Волатеранцы — обмазку судов, и пшеницу. Арретины обещались заготовить три тысячи щитов, столько же шлемов, дротиков, и копий длинных и коротких, каждого сорта по пятидесяти тысяч; секир, лопат, кос, жолобьев и мельниц столько, сколько потребно на сорок длинных судов, пшеницы сто двадцать тысяч мер, и сверх того они брали на себя путевые издержки для десятских и гребцов. Перузины, Клузинии и Рузелланы обещались поставить сосновых деревьев для постройки судов, и большое количество пшеницы. Но сосновое дерево для постройки судов Сципион взял из лесов, принадлежавших государству. Народы Умбрии, да сверх того Нурсины, Реагины, Амитернины, и вся область Сабинская, обещались выставить воинов. Многие из Марсов, Пелигнов и Марруцинов записались добровольно служить на Римском флоте. Камерты, хотя и были в союз с Римлянами, как равные с равными, прислали вооруженную когорту из шестисот человек. Заложены днища тридцати судов, двадцати о пяти рядах весел, и десяти о четырех. Сципион своим личным наблюдением так ускорял работы, что на сорок пятый день после того, как лесной материал доставлен с места отправки, суда были спущены на воду, совсем готовые и вооруженные.
46. Сципион отправился в Сицилию на тридцати судах, посадив на них около семи тысяч волонтеров. П. Лициний прибыл в Бруттий к двум бывшим консульским войскам: он взял себе то, которое было под начальством консула Л. Ветурия. Метеллу он предоставил те легионы, которые уже прежде были под его начальством, в том убеждении, что для него лучше будет действовать с теми воинами, к которым он привык. Преторы также отправились каждый в свою провинцию. По недостатку денег на военные издержки, квесторам (казначеям общественным) велено продать часть Камнанского поля, которая от Греческого рва обращена к морю, и вместе с тем поручено им произвести исследование об участках, принадлежавших гражданам Кампанским, для обращения их в собственность народа Римского. Тем лицам которые сделают показание, обещана десятая часть той денежной суммы, которой будет стоить указанный ими участок. Кн. Сервилию, городскому претору, поручено наблюдать за тем, чтобы Кампанские граждане жили там, где кому определено сенатским декретом, и предоставлено право наказания тех, которые будут жить не в назначенных им местах.
В тоже лето Магон, сын Гамилькара, набрав молодых людей с меньшего Балеарского острова, где он провел зиму, посадил их на суда, и переправился в Италию с 12 тысячами пехоты и двумя конницы на тридцати больших судах, и на большом количестве транспортных. По прибытии в Италию, Магон овладел врасплох Генуею, где берега морские не были оберегаемы никакими отрядами. Оттуда пристал он с флотом к берегам, где жили Лигуры Альпинские, рассчитывая произвести между ними какое–либо движение. Нигавны — так называется это племя Лигуров — вели в то время войну с Епантерийскими горцами. Вследствие этого, Карфагенский вождь, сложив добычу в Савоне, городе Альпинском, оставил для её прикрытия десять длинных судов, остальные отправил в Карфаген для защиты берегов Африки, вследствие распространившегося слуха о предполагаемом туда движении Сципиона; а сам, заключив союз с Нигавнами, которых расположения он искал, предпринял нападение на горцев. Войско Магона увеличивалось со дня на день, так как Галлы стекались ото всюду на слух имени Магона. Сенат, получив об этом известие в донесении Сп. Лукреция, сильно встревожился опасением, как бы не преждевременна была радость о гибели Аздрубала с его армиею два года тому назад, в случае возникновения, с той же стороны, такой же войны только с другим вождем неприятельским. А потому, сенат немедленно отдал приказание проконсулу М. Ливию, чтобы он со своим войском волонтеров подвинулся к Аримину; а претору Кн. Сервилию поручено: если признает то необходимым для общего блага, отправить находившиеся в городе легионы, назначив им начальника по его благоусмотрению. М. Валерий Левин повел эти легионы в Арреций.
В то же время, Кн. Октавий, начальствовавший в Сардинии, захватил у берегов острова до восьмидесяти Карфагенских транспортных судов. Цэлий говорит, что они были нагружены пшеницею и провиантом, и посланы были к Аннибалу; а Валерий, что на них находилась добыча Этрусков и пленные горных Лигуров, отправленные в Карфаген. В земле Бруттиев, в продолжении этого года, не происходило почти ничего достойного упоминания. Моровая язва свирепствовала с равным вредом для Римлян и Карфагенян; только последние страдали не от одной болезни, но и от голоду. Аннибал провел лето у храма Юноны Лацинской, и там построил жертвенник и освятил его, изложив на нем подробно свои подвиги в резной надписи на языках Карфагенском и Греческом.

Книга Двадцать Девятая

1. Сципион, прибыв в Сицилию, набранных им волонтеров, распределял по рядам и сотням. Но из них триста молодых людей, цветущих и молодостью и избытком сил, удержал при себе безоружных, так что те оставались в совершенной неизвестности куда их готовят и от чего их не расписали по рядам и сотням. Тут Сципион выбрал из молодежи Сицилийской триста всадников, молодых людей самых знатных и богатых семейств; он назначил им день, в который они должны были явиться совсем готовые на конях и с оружием в руках. Тяжка казалась Сицилийцам эта служба вдали от родины, сопряженная с большими трудами и опасностями на море и на суше. Забота об этом тревожила не только самых молодых людей, но и их родственников и близких. — И назначенный день, юноши Сицилийские явились к Сципиону со своими конями и оружием. Тогда Сципион сказал: дошло до его сведения, что некоторые Сицилийские всадники смотрят с ужасом на предстоящий им трудный и тяжкий поход. Если действительно они в таком расположении духа, то пусть лучше они теперь ему в том признаются, чем в последствия будут жаловаться и окажутся воинами недеятельными и бесполезными для общественного дела. Пусть они выскажут откровенно то, что чувствуют, а он заранее обещает им выслушать их снисходительно. Тогда один дерзнул сказать: что если ему предоставляют на волю, то он предпочитает совсем не идти на войну. Тогда Сципион: «так как ты, молодой человек, не скрыл то, что чувствуешь; то я тебе дам подставного (человека, который тебя заменит); ему ты передай оружие, коня и все, приготовленное для похода. Его же ты возьми с собою отсюда домой, и обучишь его обращению с конем и оружием.» С радостью молодой Сицилиец согласился на это условие, и принял к себе одного из трехсот волонтеров, остававшихся безоружными при Сципионе. Прочие Сицилийцы, видя, что их товарищ всадник уволен Сципионом от службы весьма милостиво, стали также просить себе увольнения и принять за себя подставных. Таким образом, Сципион имел, вместо трехсот Сицилийских, триста Римских всадников, и притом безо всякого расхода со стороны общественной казны. Сицилийцы позаботились обучить своих подставных, потому что им объявлено было повеление главного вождя, что тот, кто не исполнит этой обязанности, должен будет идти в поход сам. По дошедшим к нам известиям, образовавшийся таким образом, конный отряд был превосходный, и в сражениях оказал большие услуги общественному делу. — Потом Сципион произвел смотр легионов и выбрал преимущественно воинов, которые служили уже несколько кампаний, а особенное предпочтение отдавал он тем, которые служили под начальством Марцелла. Их Сципион считал преимущественно опытными в военной дисциплине и, вследствие осады Сиракуз, сведущими в искусстве осады городов. Великим своим духом Сципион замышлял уже разрушение Карфагена. Затем Сципион разделил войско по городам. Сберегая провиант, привезенный из Италии, Сципион приказал Сицилийским городам выставить хлеба. Починив старые суда, Сципион отправил с ними К. Лелия в Африку для грабежа; новые же велел в Панорме вытащить на берег для того, чтобы они зимовали на сухом месте; это было необходимо вследствие того, что они на скорую руку были сделаны из сырого материалу.
Сделав все приготовления, нужные для войны, Сципион прибыл в Сиракузы, еще не совсем успокоившиеся после больших военных потрясений. Греки просили возвратить им вещи, которые некоторые Итальянцы удерживали также насильственно, как завладели ими на воине, несмотря на то, что повелением сената велено отдать их прежним владельцам. Сципион первою обязанностью своею счел поддержать доверие к правительству, а потому частью общим приказанием, частью судебными приговорами против оказывавших упорство в сделанном им насилии, он возвратил Сиракузанцам то, что им принадлежало. Такой образ действий понравился не только им, но всем народам Сицилии, которые тем усерднее оказывали содействие в войне.
Тем же летом в Испании началась большая война; виновником её был Индебилис, а причиною не иное что, как презрение к другим военачальникам, развившееся вследствие удивления к особе Сципиона. Испанцы полагали, что у Римлян остался в живых только один вождь, а прочие пали в борьбе с Аннибалом; что, по этой то причине, после гибели Сципионов некого было Римлянам послать в Испанию, кроме этого Сципиона, и его же они вызвали оттуда действовать против Аннибала с тех пор, как война в Италии приняла более серьезным оборот. У Римлян в Испании если остались вожди, то только по названию; да и войско старое оттуда выведено. Везде господствует смятение, как в нестройной толпе новобранцев». Никогда не представится подобного случая более благоприятного для освобождения Испании: до нынешнего дня Испанцы служили или Карфагенянам, или Римлянам, и не только поочередно тем и другим, но и случалось, что обоим народам вместе. Карфагеняне прогнаны Римлянами. Испанцы, если станут действовать единодушно, могут прогнать Римлян, и тогда Испания, освободившись ото всякого чужеземного господства, навсегда возвратится под сень прародительских обычаев и установлений. Говоря как эти речи, так и другие в том же духе, Индебилис возмутил не только своих соотечественников, но и Авзетан, народ соседственный; а затем поднялись и другие народы, смежные с Илергетами и Авзстанами. Таким образом, в продолжении немногих дней, явились на Седетанское поле, куда назначен был сбор, тридцать тысяч пеших, и около четырех тысяч конных воинов.
2. Римские полководцы, Л. Лентулл и Л. Манлий Ацидин, для того, чтобы не дать небрежением с первого разу разлиться пламени восстания, соединили и сами свои войска. Они повели их по неприятельской области так мирно, как будто по дружественной стране, и пришли к тому месту, где находились неприятели. Римляне расположились лагерем расстоянием от неприятельского в трех милях. Сначала сделана была через посредство послов тщетная попытка склонить неприятеля отложить оружие. Потом, когда Испанская конница сделала нечаянное нападение на Римлян, отправившихся за фуражем, то произошла схватка, которой исход не был замечателен ни для той, ни для другой стороны. На другой день, на восходе солнца, неприятели в полном вооружении выступили в поле, и стали в боевом порядке, на расстоянии почти тысячи шагов от лагеря Римского. В середине находились Авзетаны; правое крыло занимали Илергеты, а левое другие, менее замечательные, народы Испания. Между крыльями и центром, неприятель оставил довольно значительные промежутки, в которые он намеревался пустить конницу, когда придет время. Римляне расположили войско, согласно принятому у них обычаю; но только последовали примеру неприятеля в том, что сами оставили между легионами промежутки для действия конницею. Лентул понял, что конница принесет пользу только той стороне, которая первая пустит всадников в промежутки боевого фронта, находящиеся у неприятеля; а потому, Лентул отдает приказание военному трибуну, Сек. Корнелию пустить всадников в промежутки боевого фронта неприятельского. А сам, при начавшемся довольно неблагоприятно для Римлян, сражении пехоты, оставался там, пока, в подкрепление отступавшего двенадцатого легиона, стоявшего на левом крыле против Илергетов, вывел на резерва в первую линию тринадцатый легион. Уравновесив бой в этом месте, Лентул отправился к Манлию, которого он застал в первых рядах убеждающим воинов, и приводящим подкрепления в тех местах, где предстояла надобность. Лентул говорит Манлию, что на левом крыле нет более опасности, что уже он отправил Сервия Корнелия с поручением напустить на неприятеля конницу. Едва он успел это сказать, как Римские всадники, ворвавшись в середину рядов неприятельских, произвели замешательство в пехоте, и вместе для конницы Испанской заградили пути, по которым она могла пустить своих коней. А потому, оставив мысль сражаться на конях, Испанцы должны были довольствоваться тем, что сражались пешие. Римские вожди, видя, что замешательство господствует в рядах неприятельских, замечая смятение, страх и колебание значков, стали убеждать и просить воинов, чтобы они теснили пораженных, и не давали бы им возможности построить снова ряды. Дикари не выдержали бы столь сильного напора, если бы сам царек их, Индебилис, не бросился со спешившимися всадниками на встречу первых рядов Римских. Тут некоторое время продолжалась самая упорная борьба. Но когда те, которые сражались около царя, сначала полумертвого, а потом копьем пригвожденного к земле, погибли под градом стрел, тогда неприятель на разных пунктах бросился бежать, теряя много убитыми вследствие того, что всадникам некогда было сесть на коней, и Римляне преследовали по пятам пораженного неприятеля. Они не прежде удалились обратно, как овладев неприятельским лагерем. Тринадцать тысяч Испанцев пало в этот день убитыми, и почти тысячу восемьсот взято в плен. Из Римлян и союзников погибло не много более 200, преимущественно на левом крыле. Испанцы, как выгнанные из лагеря, так и бежавшие с поля сражения, рассеялись сначала по полям, а потом возвратились в свои родные города.
3. Созванные Мандонием для совещания, Испанцы горько жаловались на свои потери, браня зачинщиков воины; они положили отправить послов для выдачи оружия Римлянам, и для изъявления им покорности. Послы сваливали войну на зачинщика войны Индебилиса и прочих старейшин, большая часть которых пала в битве, отдавали и свое оружие и самих себя в распоряжение Римлян. Послы Испанцев получили в ответ, что изъявление покорности их будет принято тогда, когда они выдадут живыми Мандония и прочих виновников войны; если же они откажутся, то вожди Римские поведут свои войска на поля Илергетов, Авзетанов, а за тем и других народов. Это сказано было послам, и ими объявлено на сейм Испанцев; тогда Мандоний и прочие старейшины схвачены и выданы на казнь. Испанцам возвращен мир: велено выставить им на этот год двойное жалованье воинам, хлеба на шесть месяцев, и верхние одежды для воинов; приняты заложники почти от 30 народов.
Таким образом, возмущение Испании не произвело большего потрясения: в продолжении небольшого промежутка времени и возникло оно, и было подавлено. Тогда все ужасы войны обратились на Африку. К. Лелий подступил ночью к Гиппону Царскому, а на рассвете он, для опустошения полей, вывел под значками воинов и матросов. Жителя, совершенно неожидавшие нападения, понесли огромные потери. Прискакавшие гонцы произвели в Карфагене большой ужас; они говорили, что прибыл флот Римский и главный вождь Сципион — о котором уже было известие, что он перешел в Сицилию. Гонцы не видали сами ни того, сколько судов прибыло, ни как велико неприятельское войско, опустошавшее поля; под влиянием безотчетного ужаса, они все представляли в большем, чем то было в действительности, размере. А потому, умами Карфагенян овладели сначала ужас и робость, а затем скорбь. Обстоятельства переменились до такой степени, что тот же народ, которого победоносное войско было недавно под стенами Рима, которого власть, по истреблении стольких неприятельских войск, все народы Италии или добровольно, или по принуждению, признали над собою, теперь, с оборотом военного счастия, должен был сам присутствовать при опустошении Африки и осаде Карфагена. Перенести такое положение вещей было для Карфагенян несравненно труднее, чем для Римлян: эти последние имели у себя чернь Римскую, и Лациум постоянно доставлял им подраставшую молодежь взамен стольких погибших войск. А в Карфагене чернь ни городская, ни сельская не привыкла владеть оружием; за деньги нанимались вспомогательные войска Африканских народов, вероломных и по первому слуху готовых к измене. Уже один царь тех народов Сифакс, после переговоров с Сципионом, отпал от Карфагенян, а Масинисса открыто изменил, и сделался самым ожесточенным их врагом. Ни откуда не было никакой ни надежды, ни помощи. И Магон в Галлии не произвел никакого восстания, и не соединился с Аннибалом; да и тот вместе с силами утрачивал и свою знаменитость.
4·. Таким образом, свежая новость расположила умы Карфагенян к самым печальным размышлениям. Но настоятельная опасность не замедлила созвать их на совещание, каким образом помочь настоящему печальному положению дел. Определяют: произвести немедленно набор как в городе, так и в полях, послать к Африканским народам для найма у них вспомогательных войск, укрепить город, свезти хлеб, снарядить и послать к Ганнону суда против Римского флота. Уже определение это начали приводить в исполнение, когда явился гонец с известием, что прибыл в Африку Лелий, а не Сципион, и войск Римских перевезено столько, что их едва достаточно для опустошения полей: главное же средоточие воины находится еще в Сицилии. Тут Карфагеняне вздохнули свободно; они отправили посольства к Сифаксу, и другим туземным царькам для укрепления с ними дружественных связей. Отправлены послы и царю Филиппу: они должны были обещать ему 200 талантов серебра для того, чтобы он сделал высадку в Сицилии или в Италии. Послано и к Карфагенским полководцам, находившимся в Италии, приказание стараться задержать Сципиона всякого рода грозными демонстрациями. К Магону отправлены не только послы, но и 25 длинных судов, шесть тысяч пеших, 800 конных воинов и семь слонов; сверх того значительная сумма денег для найма вспомогательных войск, с помощью которых он должен был приблизиться к Риму и соединиться с Аннибалом. Вот, в чем заключались действия Карфагенян и их приготовления.
Лелий своими отрядами загонял огромную добычу с полей обнаженных и беззащитных, когда к нему прибыл, в сопровождении немногих всадников, Масинисса, вызванный слухом о прибытии Римского флота. Он жаловался, что Сципион действует слишком медленно, что надобно было ему явиться с флотом в Африке теперь же, когда Карфагеняне поражены ужасом, Сифакс занят войною с соседями, а о нем наверное можно сказать, что, лишь бы дали ему время устроить свои дела, он не будет чистосердечно расположен в пользу Римлян. А потому, пусть Лелий убедит Сципиона не медлить; хотя он, Масинисса, и изгнан из своего царства, однако он явится к нему со значительными пешими и конными войсками. Да и самому Лелию нечего медлить в Африке: из Карфагена отплыл флот, с которым сразиться в отсутствии Сципиона было бы не совсем безопасно.
5. После этих переговоров Масинисса был отпущен, а Лелий на другой день с судами, обремененными добычею, отплыл от Гиппона и, возвратясь в Сицилию, передал Сципиону слова Масиниссы.
Около этого времени суда, отправленные из Карфагена к Магону, пристали к берегу между Генуею и Альбингаунскими Лигурами. Случилось так, что Магон в то время находился там с флотом. Выслушав слова послов о немедленном сборе сколько возможно многочисленнейших войск, Магон тотчас созвал сейм Галлов и Лигуров: те, и другие находились там в большом числе. Тут Магон сказал: прислан он из Карфагена для того, чтобы возвратить им свободу и, как они сами видят, присланы ему из отечества подкрепления. Но уже от них будет зависеть, с какими силами и с каким войском вести эту войну. Вблизи два Римских войска: одно находится в Галлии, а другое в Этрурии. Он знает хорошо, что Сп. Лукреций соединится с М. Ливием; а потому, нужно вооружить много тысяч воинов для того, чтобы быть в состоянии бороться с двумя вождями и двумя армиями Римскими. Галлы отвечали, что они изъявляют к тому величайшую готовность; но так как один Римский лагерь стоит в их области, а другой на соседственной им земле Этрурии, почти у них же в виду; то если обнаружится, что они, Галлы, открыто помогают Карфагенянам, то немедленно два враждебных войска с двух сторон сделают вторжение в их область; а потому, пусть он, Магон, требует от Галлов того, в чем они могут быть ему полезными тайно; что же касается до Лигуров, то они могут действовать свободно, потому что квартиры Римских войск находятся далеко от их городов и земель. Справедливо было бы Лигурам вооружить свою молодежь, и начать со своей стороны открытую войну. Лигуры не отказывались, но просили два месяца сроку для производства набору. Распустив Галлов, Магон послал по их области людей с деньгами тайно нанимать их на службу. Притом Галльские племена доставляли ему тайно запасы всякого рода. М. Ливий перевел войско волонтеров из Этрурии в Галлию, и соединился с Лукрецием. Таким образом, в случае если бы Магон из земли Лигуров двинулся по направлению к Риму, то Римский вождь готов был идти к нему на встречу. В случае же, если бы Карфагенский вождь оставался спокойно в уголке Альпов, то и Римский вождь, находясь в той же стороне около Аримина, прикрывал Италию.
6. По возвращении из Африки Лелия, и Сципион был поощрен увещаниями Масиниссы, да и воины, видя, как выносили из судов всего флота добычу, взятую у неприятелей, с нетерпением дожидались минуты отправления. К замыслу великому присоединился менее значительный, а именно: задумали взять Локры, которые, во время измены Италийских народов, пристали и сами к Карфагенянам. Надежда достигнуть этой цели возникла, из обстоятельства, само по себе незначительного. В земле Бруттиев производились не столько правильные военные действия, сколько грабежи. Пример подали Нумиды, а Бруттии увлечены были подражать им не столько вследствие союза с Карфагенянами, сколько своего природного расположения. И Римлянам сообщилась эта зараза; они находили также удовольствие жить грабежом, и делали избеги на поля неприятельские так часто, как только позволяли вожди. Раз они схватили и привели в Регий нескольких Локрийцев, вышедших из своего города. В числе пленных было несколько кузнецов, которые привыкли у Карфагенян заниматься работою по найму, в крепости Локрийцев. Они были узнаны старейшинами Локрийцев; они будучи изгнаны из отечества тою партиею, которая предала Аннибалу Локры, удалились в Регии. Тут они делали рабочим вопросы, свойственные тем людям, которые давно не были в отечестве, о том, что там делается. Рассказав об этом, пленные подали надежду в случае, если будут выкуплены и отпущены, предать им крепость, в которой они живут и пользуются полным доверием Карфагенян. Вследствие итого, Локры изгнанники, под влиянием вместе, и тоски по родине и желания отомстить врагам, тотчас выкупили пленных рабочих и отослали их домой, условившись с ними о сигналах, которые они подадут издали. Сами же отправились в Сиракузы к Сципиону, у которого находилась часть изгнанников. Они там передали обещания пленных, и успели и в консуле вселить надежду на успех. С изгнанниками отправлены военные трибуны М. Сергий и П. Матиен, и им приказано вести из Регия к Локрам три тысячи воинов. К. Племинию, исправлявшему должность претора, написано, чтобы он помогал предприятию. Воины выступили из Регия, неся с собою лестницы, нарочно сделанные по вышине стен, весьма значительной. Почти в половине ночи, они с того места, где было условлено, подали знак предателям, находившимся в крепости. Те были уже готовы у своего поста и сами спустили лестницы, приготовленные на этот случай. Они приняли воинов, одновременно вошедших на стены в разных местах. Еще не было испущено воинских кликов, когда сделано нападение на караульных Карфагенских, ничего не ожидавших, и потому погруженных в глубокий сон. Сначала слышны были стоны убиваемых; потом поднялась между полусонными неприятелями тревога, о причине которой они не могли сами себе отдать отчета. Наконец, они узнали в чем дело, и одни разбудила других. Римляне, далеко уступавшие числом неприятелю, были бы им без труда подавлены; но крики, поднятые теми, которые находились вне крепости, были услышаны жителями, не знавшими откуда они раздавались; смятение, неизбежное в темноте ночи, сделало всякое сопротивление бесполезным. Вследствие этого, Карфагеняне, под влиянием такого ужаса, как будто вся крепость была полна неприятелей, оставив всякую мысль о сопротивлении, бежали в другую крепость: она находилась от первой в недальнем расстоянии. Жители же и их город были готовою добычею той стороны, которая окажется победительницею; между гарнизонами обеих крепостей происходили почти каждый день схватки: К. Племиний командовал Римским, а Гамилькар Карфагенским. И та и другая сторона увеличивала свои силы, призывая из ближайших мест подкрепления. Наконец приближался сам Аннибал. Римляне не устояли бы, если бы большинство Локров, выведенное из терпения корыстолюбием и наглостью Карфагенян, не склонилось на их сторону.
7. Сципиону дали знать, что дела в Локрах находятся в крайней опасности, что подходит сам Аннибал, и таким образом Римский гарнизон будет находиться в крайнем положении по затруднительности оттуда отступления. Тогда сам Сципион, оставив в Мессане для её защиты брата своего, как только в проливе сделалось благоприятное течение, пустил по нем суда. Аннибал от реки Булота — она находилась недалеко от города Локров — послал гонца к своим, сказать им, чтобы они на рассвете затеяли самое упорное сражение с Римлянами и Локрийцами, а между тем он хотел, когда внимание всех будет обращено на ту суматоху, напасть с тылу на город, совершенно не ожидавший с той стороны нападения. Подступив на рассвете, Аннибал нашел сражение уже начатым; но он не захотел заключиться в крепости, где, по тесноте места, многолюдство его войска было бы в тягость; а лестниц для всхода на стены воины Аннибала не захватили с собою. Аннибал приказал воинам своим сбросить тяжести в кучу, и недалеко от стен, для острастки неприятелям, выстроил своих воинов в боевом порядке. Сопровождаемый Нумидскими всадниками, он обскакал крутом город для того, чтобы осмотреть, в каком месте удобнее сделать приступ, а между тем воины готовили лестницы, и другие вещи, для того необходимые. Когда Аннибал подъехал близко к стене, то, вылетевшим с неё, скорпионом, убит стоявший подле него человек. Устрашенный столь близкою опасностью, Аннибал велел играть отбой, и отнес лагерь за полет стрелы. Римский флот из Мессаны прибыл в Локры, когда оставалось еще несколько часов дня; все воины высажены из судов и вошли в город прежде захода солнца. На другой день, Карфагеняне начали сражение из крепости, и Аннибал уже подходил к стенам с лестницами и всеми принадлежностями для приступа. Вдруг отворились городские ворота, и Римляне бросились на воинов Аннибала, всего менее ожидавших этого нападения: в таком нечаянном натиске они убили до 200 неприятелей. С остальными воинами Аннибал, понимая, что сам консул на лицо, удалился в лагерь; он отправил гонца к тем воинам, которые находилась в крепости, сказать им, чтобы они сами о себе заботились как знают; а сам ночью снял лагерь и удалился. Те, кто находились в крепости, зажгли дома, бывшие в их власти, с целью задержать неприятеля этою тревогою, и ночью достигли главного корпуса своего войска, движением, которое весьма походило на бегство.
8. Сципион, видя, что крепость оставлена неприятелями, да и лагерь их пустой, позвал Локров на сходку. Тут он сильно побранил их за отпадение. Главных виновников казнил смертью, а имущество их роздал главным лицам другой партии, за их примерную верность Римлянам. Что же касается до всего народа Локров, то он — Сципион — ничего не может им ни даровать, ни отнять. Пусть они отправят послов в Рим: там их ожидает та участь, какую угодно будет назначить сенату. Но он, Сципион, вполне уверен, что, хотя они и дурно поступили в отношении к народу Римскому; однако будут в лучшем положении под властью справедливо рассерженных Римлян, чем в каком они были под властью приятелей своих Карфагенян. За тем Сципион, оставив для защиты города легата Племиния с тем отрядом, который взял крепость, переправился в Мессану со всеми войсками, с которыми отправился в поход.
Карфагеняне обходились так надменно и жестоко с Локрийцами, по отпадении их от Римлян, что умеренные притеснения они стали бы сносить не только равнодушно, но даже охотно. Но Племиний — Гамилькара, начальника Карфагенского гарнизона, а Римляне отряда Племиниева — Карфагенян на столько превзошли преступностью и жадностью, что, казалось, обе враждебные стороны состязались между собою не столько оружием, сколько пороками. И полководец, и воины, в отношении к гражданам, не упустили ничего, что только может внушить человеку неимущему — жадность и зависть к богатству другого. Гнусно и говорить, какие неистовства позволяли себе Римляне против личности граждан, против их детей и жен. Корыстолюбие Римлян не пощадило даже святилища храмов. И не только прочие храмы ограблены, но даже сокровища Прозерпины, которые оставались всегда неприкосновенными, исключая при царе Пирре, да и тот, впрочем, возвратил священную добычу с большою лихвою, не спаслись от святотатственных рук. И как тогда суда царские, подвергшись страшному кораблекрушению, вынесли с собою до твердой земли в целости только священные сокровища богини. Так, на этот раз, другое бедствие постигло всех участвовавших в ограблении храма, а именно ими овладело бешенство: в каком–то ослеплении неистовства, вождь вооружился неприязненно против вождя, воин против воина.
9. Главным начальником всего был Племиний: та часть воинов, которую он сам привел с собою из Регия, была под непосредственным его начальством трибунов. Воин Племиния, украв в доме одного тамошнего жителя серебряную чашу, бежал с нею; за ним гнались те, которым эта чаша принадлежала. Случилось так, что, на встречу воина, попались военные трибуны Сергий и Матиен. По приказанию трибуна у воина отнята чаша: вследствие этого, поднялись крики и брань, а потом и настоящее сражение между воинами Племиния и трибунов, из которых каждый подходя брал сторону тех, к которым принадлежал. Толпа все увеличивалась, а вместе с тем росло и смятение. Воины Племиния были побеждены; они бросились к своему предводителю, показывая ему раны и кровь. Крикам их, и негодованию не было конца: воины передавали в бранных словах те поносные выражения, которых сам Племиний был предметом. Вне себя от гнева, Племиний бросился из своего дома, призвал трибунов, велел их обнажить и приготовить для них розги. Пока раздевали трибунов — те сопротивлялись, призывая в свою защиту верных им воинов, время ухолило. Вдруг, со всех сторон сбежались воины трибунов, в торжестве недавней победы, с такою поспешностью, как будто они услыхали призыв к оружию против неприятеля. Видя, что трибуны уже лежат под розгами, воины не знали меры своему ожесточению: потеряв всякое уважение не только к власти, но даже к человечности, они бросились на самого легата, избив его ликторов самим недостойным образом. Отделив таким образом Племиния от его приверженцев, воины терзают его самым неприязненным образом и, обезобразив у него нос и уши, они бросают его почти бездыханного.
Но получении об этом известия в Мессане, Сципион на галере в шесть рядов весел прибыл в Локры. Выслушав дело Племиния и трибунов, он оправдал Племиния, и оставил его на прежнем месте; а трибунов объявил виновными и бросил их в оковы для того, чтобы отослать в Рим к Сенату; оттуда он возвратился в Мессану, и за тем в Сиракузы. Племиний не мог совладать со своим раздражением: он считал, что на его обиду Сципион обратил мало внимания, и рассудил ее легко. Только тот, по его мнению, мог судить хорошенько об этом деле, кто сам был жертвою такого жестокого с ним обхождения. Он велел трибунов притащить к себе и, истерзав всеми мучениями, какие только может вынести тело человека, он неудовольствовался наказанием живых, но даже трупы лишенных жизни бросил без погребения. Такую же жестокость обнаружил он и в отношении Локрийских старейшин, которые, как дошел до него слух, ходили на него жаловаться Сципиону. И прежде алчность и сладострастие побуждали его к скверным поступкам в отношении к союзникам. А тут, под влиянием раздражения, приняло еще большие размеры его недостойное обращение, и оно навлекло ненависть и худую славу не только ему Племинию, но и главному вождю.
10. Уже приближалось время выборов, когда принесено в Рим письмо консула П. Лициния. Он писал, что и сам и все его войско поражено сильною болезнью, и ничего было бы и думать о сопротивлении, не явись эта же болезнь, да еще с большею силою, и у неприятеля. А потому, консул, не будучи сам в возможности прибыть на выборы, вызывался, если будет на то соизволение сената, назначить для производства выборов диктатора К. Цецилия Метелла. Еще писал консул, что не будет противоречить видам пользы общественной, если распустить войско К. Цецилия. В нем в настоящее время не обнаруживается более ни какой надобности, так как Аннибал уже удалился на зимние квартиры. Притом в этом лагере открылась болезнь столь сильная, что, если не распустить заблаговременно воинов, то вряд ли кто–нибудь из них останется в живых. Сенат предоставил консулу поступить так, как ему внушит сознание общественной пользы и его долга.
В это время, вдруг овладело умами граждан набожное опасение. В Сивиллинских книгах, с которыми стали советоваться по случаю неоднократного в этом году падения камней с неба, нашли стихотворное предсказание о том, что, когда в Италию внесет войну враг чужеземный, то его можно будет победить и изгнать из Италии в том случае, если матерь Идейская будет привезена из Пессинунта в Рим. Это стихотворное пророчество, найденное десятью сановниками священнодействий (децемвирами), тем сильнее подействовало на сенаторов, что и послы, которые носили в Дельфы дар Аполлону, донесли, что, во время жертвоприношения их Питийскому богу, все было, благоприятно; да и от оракула послышался ответ, что народу Римскому предстоит победа гораздо значительнее той, из добычи от которой принесли они теперь жертву. В этой же надежде укреплял умы и как бы пророческий дух Сципиона, который, предчувствуя окончание войны, потребовал себе провинциею Африку. А потому сенат для того, чтобы поскорее получить ту победу, которую предвещали предзнаменования судьбы, предчувствия и голос оракула, озаботился мыслью, как бы перенести богиню в Рим.
11. В то время, народ Римский не имел еще в Азии ни одного союзного себе народа. Впрочем, припомнили то, как некогда привезен, в видах общественного здравия, Эскулапий из Греции, когда с нею не было еще у Рима никаких дружественных отношений. А в то время уже начинались скрепляться с Атталом царем дружественные связи, вследствие военных действий сообща против Филиппа, и можно было надеяться, что Аттал сделает для народа Римского все, что будет в состоянии. Назначены к нему послами — М. Валерий Левин, который два раза был консулом, действуя в Греции, М. Цецилий Метелл, бывший претор, Сер. Сульпиций Гальба, бывший эдиль, и два бывших казначея (квестора): Кн. Тремеллий Флакк и М. Валерий Фальтон. Им даны пять судов о пяти рядах весел для того, чтобы они могли явиться в тех местах, согласно с достоинством народа Римского, где надлежало вселить уважение к имени Римлян. На пути в Азию послы зашли прежде в Дельфы, и спросили там оракула, какую они, послы и народ Римский, должны иметь надежду при исполнении поручения, с которым они посланы из отечества. Оракул отвечал, что они могут достигнуть того, что им нужно, через пособие царя Аттала; но, когда привезут богиню в Рим, то пусть озаботятся, чтобы богиню принял к себе в гости лучший человек в Риме. — Послы прибыли в Пергам к царю. Он принял послов весьма ласково, отвел их во Фригию в Пессинунт; там он им передал священный камень, который туземцы называют матерью богов, и велел отвезти его в Рим. Отправленный послами вперед, М. Валерий Фальтон привез в Рим известие о том, что везут богиню, и что надобно найти лучшего гражданина, который, с установленными обрядами, принял бы богиню к себе в дом. К. Цецилий Метелл, назначен диктатором в земле Бруттиев консулом, для производства выборов, и войско его распущено; предводителем всадников Л. Ветурий Филон. Выборы произведены диктатором. Консулами избраны М. Корнелий Цетег, П. Семпроний Тудитан заочно; он находился в Греции, которая досталась ему провинциею. Потом выбраны преторами: Тиб. Клавдий Нерон, М. Марций Ралла, Л. Скрибоний Либон и М. Помпоний Матон, Окончив выборы, диктатор сложил с себя это звание.
Римские игры даны три раза, а плебейские семь. Курульными эдилями были Кн. и Л. Корнелии Лентуллы. Люций управлял Испаниею; заочно выбранный, он отсутствующим и исполнял эту должность. Плебейскими эдилями были Тиб. Клавдий Азелл и М. Юний Пенн. В этом году, М. Марцелл посвятил храм Мужества у Капенских ворот на семнадцатом году после того, как отец его, в первое свое консульство, дал обет в Галлии у Кластидия. В этом году умер Марсов фламин М. Эмилий Регилл.
12. В продолжении двух последних лет, мало со стороны Римлян было обращено внимания на дела в Греции. Вследствие этого, Филипп принудил Этолов, оставленных Римлянами, помощь которых составляла их единственную надежду, и просить мира и заключить его на таких условиях, как он заблагорассудил. Если бы он не поспешил всеми силами привести это дело к концу, то проконсул П. Семпроний, который послан был преемником власти Сульпиция с 10 тысячами пеших воинов, с тысячью всадников и тридцатью пятью военными судами — сил этих было очень достаточно для оказания помощи союзникам — подавил бы его, во время военных действий с Этолами. Едва только был заключен мир, как прибыл гонец к царю с известием, что Римляне прибыли в Диррахий, что Партины, и другие соседственные народы, взволновались в надежде перемен, и что Дималл находится в осаде. Туда обратились Римляне, пришедшие было на помощь Этолам, но, сердясь на этих последних за то, что они, вопреки союзного договора, заключили мир с царем без их Римлян участия. Получив такие известия, Филипп, желая предупредить распространение волнения между соседними народами, двинулся в Аполлонию, куда удалился и Семпроний, отправив легата Летория с частью войск, и пятнадцатью судами в Этолию для того, чтобы узнать положение дел на месте, и произвести там, если можно, волнение. Филипп опустошил поля Аполлониатов; придвинув войска к городу, он вызывал Римлян на бой. Видя, что Римляне остаются спокойными, довольствуясь обороною стен, Филипп, не считая себя достаточно сильным для того, чтобы взять город приступом, и питая в душе сильное желание и с Римлянами заключить, если не мир, как с Этолами, то, но крайней мере, перемирие, удалился в свое царство, не желая раздражать умы новою борьбою. В то же время, Эпироты, наскучив продолжительною войною, сначала узнали расположение умов Римлян, а потом отправили послов к царю Филиппу, по предмету заключения общего мира. Они утверждали, что уверены в его возможности, если только царь лично переговорит с П. Семпронием, Римским полководцем. Без труда успели они в том, что царь — которого и самого дух был расположен к тому, перешел в Епир. Там есть город Фенице: здесь царь сначала переговорил с Эропом, Дардою и Филиппом, преторами Эпиротов; а потом свиделся с П. Семпронием. Тут же присутствовал Аминандер, царь Атаманов, и другие сановники Епиротов и Акарнанов. Первый стал говорить претор Филипп: обратясь и к царю Македонскому, и к вождю Римскому, он просил и того и другого положить конец войне, и дозволить то же сделать и Епиротам. П. Семпроний предложил условия мира: Партины, Дималл, Баргулл и Евгений должны были принадлежать Римлянам; Атинтания — Македонянам, если согласится на это сенат Римский, к которому нужно об этом деле отправить послов. На этих условиях состоялся мир: царь Македонский включил в него Прузиаса, царя Вифинского, Ахейцев, Беотийцев, Фессалов, Акарнан, Епиротов; а Римляне: Илиенцев, царя Аттала, Плеврата, Набиса, тирана Лакедемонского, Элейцев, Мессенцев и Афинян. Так написаны условия, и к ним приложены печати; на два месяца заключено перемирие и, в течение этого времени, отправлены послы в Рим для того, чтобы испросить согласие народа на эти условия. Все трибы утвердили их: общее внимание обращено было на Африку, и граждане на это время хотели освободиться от всех других войн. П. Семпроний, заключив мир, отправился в Рим вступить в должность консула.
13. В консульство П. Семпрония и М. Корнелия — это был пятнадцатый год Карфагенской (Пунической) войны — назначены провинции: Корнелию — Этрурия с прежним войском, а Сомпронию земля Бруттиев с легионами, которые он должен был набрать вновь. Преторам досталось: М. Марцию — судопроизводство в городе. Т. Скрибонию Либону — судопроизводство над иноземцами и Галлия, М. Помпонию Матону — Сицилия, Тиб. Клавдию Нерону — Сардиния. П. Сципиону продолжена власть на год с предоставлением ему того войска и флота, которые у него были. П. Лицинию велено также занимать землю Бруттиев двумя легионами, пока консул найдет нужным для общественной пользы его там прибывание. М. Ливию и Си. Лукрецию продолжена также власть, и оставлены им те легионы (по два), которыми они защищали Галлию против Магона. Кн. Октавий, передав Сардинию и легион Тиб. Клавдию, должен был принять начальство над сорока длинными судами, и с ними оберегать морские берега там, где сенат признает это нужным. М. Помнонию претору в Сицилии назначены два легиона бывшего Каннского войска. Пропреторы Т. Квинкций — Тарент, а К. Гостилий Тубул — Капую должны были, по примеру прошлого года, занимать прежними силами. Относительно управления Испанией, предложено народному собранию, кого оно заблагорассудит назначить туда двух проконсулов. Все трибы определили, Л. Корнелию Лентуллу и Л. Манлию Ацидину управлять Испаниями, но примеру прошлого года с властью консулов. Консулы положили произвести набор и для того, чтобы набрать новые легионы, которые должны быть отправлены в землю Бруттиев, и для того — так приказал им им сенат — чтобы пополнить прочие войска.
14. Хотя Африка не была еще открыто назначена провинциею (для начала в ней военных действий) — как я полагаю потому, что сенаторы не хотели заранее дать знать о том Карфагенянам, однако умы граждан были исполнены надежды, что в Африке в этом году откроются военные действия, и что конец Пунической войны приближается. Это обстоятельство настроило умы к суеверию: они были расположены и легко передавать известия о чудесах, и легко им верить. Тем более о них говорили в народе: «в одно и то же время было видно два солнца, ночью виден был свет и звезда, которой луч тянулся от востока к западу. В Таррачине гром ударил в ворота, в Анагнии в ворота и в стену во многих местах. В Ланувие, в храме Юноны Хранительницы, слышен был страшный треск и шум.» Во искупление этих чудесных явлений объявлено молебствие на один день; а, по случаю того, что с неба падали камни, совершено девятидневное жертвоприношение.
К этому присоединилось рассуждение о принятии матери Идейской: не только один из послов, М. Валерий, приехал вперед и принес известие, что богиня будет скоро в Италии, но и недавний гонец сообщил, что она уже в Террачине. Делом не маловажным для сената было решить, кто в государстве лучший гражданин: конечно, каждый желал для себя более быть на деле признанным за такого, чем получить все почести и места, которые зависели от голосов сената и народа. Сенат определил, что во всем городе из добрых граждан самый лучший — П. Сципион Кн., сын того, который пал в Испании, молодой человек, который не был еще даже квестором. На каких добродетелях его основан был этот приговор, я охотно передал бы потомству, если бы сохранилось об этом какое–либо известие у писателей, ближайших к тому времени; сообщать же мои догадки в деле забытом за давностью, считаю излишним. И. Корнелий получил приказание: со всеми знатными Римскими женщинами идти в Остию на встречу богини, принять ее там с корабля и, перенесши на землю, вручить ее матронам, которые должны были нести ее дальше. Когда корабль приблизился к устью Тибра, Корнелий, как ему было приказано, на лодке отправился в море к кораблю, принял от жрецов богиню, и вынес ее на берег. Тут ее приняли знатнейшие женщины Римские (в числе их особенно замечательно имя одной Клавдии Квинты. По преданию, её целомудрие, до того бывшее предметом сомнения, вследствие столь священного действия, перешло в потомство со славою совершенной чистоты. Римские женщины несли богиню на руках поочередно, одна за другою. Все граждане вышли на встречу; у дверей домов, мимо которых несли богиню, поставлены были курильницы, и в них дымился фимиам. Граждане молились, чтобы она охотно и благосклонно вошла в Рим. Богиню отнесли в храм Победы, находившийся на Палатинском холме; это было двенадцатого Апреля, и день этот сделан праздничным. Множество граждан приносило дары богине; было совершено постилание лож и даны игры, которые названы Мегалезскими.
15. Когда в Сенате толковали о пополнении легионов, находившихся в провинции, то некоторые сенаторы представили о том: не время ли теперь, когда, но милости богов бессмертных, освободились они от всех опасений, положить конец тому положению дел, которое было терпимо при сомнительных обстоятельствах? Когда внимание сената было возбуждено, то напомнили, что двенадцать Латинских колоний, которые консулам К. Фабию и К. Фульвию отказались дать воинов, и поныне, вот уже шестой год, пользуются увольнением от военной службы, как бы в награду, между тем как союзники верные и покорные, за свою службу и преданность народу Римскому, истощены почти ежегодными наборами. Речь об этом не столько возобновила в памяти сенаторов обстоятельство, почти уже забытое, сколько произвела сильное между ними раздражение. А потому они, не допуская консулов ни о чем прежде доложить, определили: чтобы консулы вызвали в Рим сановников, и по десяти знатнейших граждан, городов: Непеты, Сутрия, Ардеи, Калеса, Альбы, Карсеол, Соры, Суессы, Сетии, Цирцей, Нарны, Интерамны — вот те поселения, о которых шла речь — и чтобы они приказали им наибольшее число воинов, какое только каждая из этих колоний когда–либо выставила с тех пор, как неприятель находится в Италии, выставить в двойном количестве; это относительно пеших воинов, а конных по 120 человек. Если какая колония не в состоянии выставить такого числа всадников, то может, вместо одного всадника, дать по три пехотинца. Как пешие, так и конные воины должны быть выбраны из самых богатых семейств, и посланы вне Италии туда, где обнаружится потребность в пополнении войска. Если начальство какой–нибудь колонии откажется, то задержать её сановников и послов, и не допускать их в сенат, как бы они того ни требовали, пока они не исполнят приказаний. Сверх того, предписать каждой колонии внести на жалованье по тысяче асс, и делать этот внос каждый год. Ценс в колониях произвести по форме, данной Римскими ценсорами; она и для колонии должна быть та же самая, что и для народа Римского, и должна быть приносима в Рим присяжными ценсорами колонии прежде, чем они сложат с себя свою должность.
Вследствие этого сенатского декрета, приглашенные в Рим сановники и знатнейшие граждане этих колоний, выслушав приказание консулов о поставке войска и платеже денег, друг перед другом жаловались и возражали; они говорили, что не в состоянии они выставить столько воинов, что с трудом едва, едва могут они набрать то количество, которое следует по договору. Умоляли они консулов дозволить им идти в сенат, и молить его о пощаде. Ничего они не сознают за собою такого, за что они должны погибать. Да если им будет угрожать и самая погибель, то все–таки ни их виновность, ни гнев народа Римского, не в состоянии заставить их дать более воинов, чем сколько они в состоянии. Консулы, настаивая на своем, приказывают послам оставаться в Риме, а начальникам колоний отправиться домой для производства выборов. Пока не будет приведено в Рим то количество воинов, которое им приказано, никто не допустит их до сената. Когда таким образом начальства колоний потеряли надежду видеть сенат, и подействовать на него мольбами, то набор без труда произведен в тех двенадцати колониях, так как число молодых людей там увеличилось, вследствие довольно долговременной свободы от военной службы.
16. Друтое обстоятельство, которое было почти также забыто, напомнил М. Валерий Лавон; он сказал, что справедливо будет возвратить частным лицам деньги, которые, в консульство его и М. Клавдия, были даны в ссуду казне частными лицами. Никто не должен удивляться особенной заботливости его, М. Валерия, об исполнении общественного обязательства. И само по себе дело это сколько–нибудь касается же до консула того года, в который даны деньги, так он же предложил этот заем, по поводу бедности казначейства и несостоятельности народа в платеже податей. Это напоминание принято было сенатом благосклонно; он приказал консулам доложить и, по их докладу, определил выплатить эти деньги в три срока; первую уплату должны были сделать консулы нынешнего года, а остальные за тем — консулы третьего и пятого годов.
Потом, все другие заботы были оставлены для одной, когда несчастья, постигшие Локров, и бывшие до сих пор неизвестными, достигли общего сведения, вследствие прибытия Локрийских послов. И здесь умы граждан раздражилось не столько вследствие преступлений Племиния, сколько пристрастия, или невнимания, обнаруженных в этом деле Сципионом. Их было десять человек; покрытые пеплом и в рубищах, они с жалостными рыданиями пали на землю перед трибуналом консулов (на месте выборов), протягивая к ним, по обычаю Греков, символ мольбы — масличные ветви. На вопрос консулов, они отвечали, что они Локрийцы, и что они от легата К. Племиния и Римских воинов вьшесли то, чего народ Римский не захочет возложить на самих Карфагенян. Они просили консулов дать им возможность явиться в сенат, и там оплакать постигшие их бедствия.
17. Когда послы введены были в сенат, то старейший из них летами стал говорить: я убежден, почтенные сенаторы, что жалобы наши на столько будут иметь цены в ваших глазах, на сколько мы будем иметь основательное сведение о том: каким образом Локры преданы Аннибал, и как они, по изгнании Карфагенского гарнизона, возвратились под нашу власть. Если и вина измены чужда общественного совета, и если ясно докажется, что возвращение под власть вашу не только с нашей стороны добровольное, но и стоило усилий нашему мужеству; то тем сильнее будет ваше негодование на то, что верные и усердные союзники получают столь незаслуженные обиды от вашего легата и его воинов. Но я полагаю за лучшее — изложение обстоятельств нашего отпадения отложить до другого времени, вследствие двух обстоятельств: во–первых, пусть оно будет сделано в присутствии П. Сципиона, который взял обратно Локры, и может быть самым лучшим свидетелем как наших хороших, так и дурных действий; во–вторых, как бы мы ни были дурны, все же не должны были мы подвергнуться тому, что мы терпим.
Почтенные отцы! Не можем мы скрыть того обстоятельства, что, когда в нашей крепости находился Карфагенский гарнизон, то мы и от начальника его Гамилькара, и от Нумидов и Африканцев, терпели много поступков несправедливых и гнусных. Но все это ничто в сравнении с тем, что мы теперь терпим! Прошу вас, достопочтенные отцы, выслушайте равнодушно меня и простите мне то, что я выскажу. Все народы находятся теперь в состоянии ожидания и нерешимости: кого увидят они повелителями вселенной — вас или Карфагенян. Если теперь на основании того, что мы Локрийцы вытерпели и от их гарнизона, и что в настоящее время выносим от вашего отряда, нужно будет делать заключение и о вашем владычестве и о Карфагенском, то никогда не найдется никого, кто бы предпочел иметь вас лучше повелителями, чем их. А впрочем, обратите внимание на то, каково к вам расположение Локрийцев. Получив от Карфагенян обиды, гораздо менее значительные, мы прибегаем к вашему вождю; а когда ваш гарнизон обращается с нами хуже, чем с неприятелем, то мы все–таки с жалобами нашими обращаемся к вам одним. Или вы обратите внимание на наше бедственное положение, или нам не останется более о чем даже молить богов бессмертных.
Легат К. Племиний послан с военным отрядом взять обратно от Карфагенян Локры, и там оставлен в гарнизоне. В этом наместнике вашем — крайность нашего положения позволяет нам и говорить свободно — отцы достопочтенные, человеческого только наружность, а Римского гражданина только одежда, внешность и звук Латинского языка. Бич наш, это гнусное чудовище в роде тех, которые, по баснословным рассказам, сторожили некогда, угрожая гибелью мореплавателям, пролив, отделяющий наши берега от Сицилийских. Если бы он один довольствовался удовлетворять на ваших союзниках свое корыстолюбие и любострастие, то, как ни глубока эта пропасть, но терпением нашим мы бы ее наполнили; а теперь он изо всех сотников и воинов ваших поделал столько же Племиниев; до такой степени хотел он иметь более сообщников своего необузданного своеволия! Все грабят, похищают, бьют, наносят рапы, убивают, насилуют жен, девиц, благородных юношей, вырывая их из родительских объятий. Каждый день город наш имеет вид взятого неприятелем, каждый день подвергается расхищению. И днем, и ночью слышатся повсюду вопли жен и детей, которых насильно похищают и уносят. По истине, тот кто знал бы это все, удивился и тому, как у нас достает терпения, и как те, которые все это делают, неудовольствовались по сие время столькими оскорблениями. Я не в состоянии рассказать, и вам трудно будет выслушать, подробно все, что мы вытерпели. Скажу обо всем вообще: нет в Локрах ни одного дома, и ни одного человека, который не подвергся бы оскорблению. Смело скажу, что нет ничего, изобретенного корыстолюбием и любострастисм, чего бы мы не испытали на себе. Трудно почти решить, когда участь города хуже, тогда ли, когда он взят силою неприятелем, или тогда, когда в нем господствует силою же оружия самый гнусный тиран? Но все те преступления, которые самые жестокие и наглые тираны совершают в отношении к угнетенным гражданам, Племиний позволил себе в отношения к нам, нашим детям и женам.
18. На один предмет жалобы указать нам особенно велит религиозное верование, которое вкоренено в душах ваших, а вы должны выслушать, и очистить общественное дело ваше от религиозных опасений, если вы, достопочтенные отцы, признаете это за нужное. Мы сами видели, с какою набожностью не только чтите вы ваших богов, но и принимаете иноземных. У нас существует храм Прозерпины, о святости которого вы, я думаю, что–нибудь слыхали во время войны с Пирром. Он, возвращаясь из Сицилии, плыл с флотом мимо Локров; в числе прочих гнусных действий, которые позволил он себе в отношении к нашему городу, за его к вам верность, он ограбил сокровища Прозерпины, до итого дня неприкосновенные. Положив деньги на суда, он отплыл от берега; но что же случилось, отцы достопочтенные? Флот на другой день подвергся самой жестокой буре и все суда, на которых находились священные деньги, выброшены на наши берега. Наученный таким бедствием верить существованию богов, надменный царь, собрав все деньги, велел их внести обратно в сокровищницу Прозерпины. Да и с того времени счастие совершенно оставило царя: изгнанный из Италии, он неблагоразумно, ночью, проник в Аргос, и там погиб смертью позорною и бесчестною. Легат ваш и военные трибуны слышали этот рассказ и многое другое, что испытали на себе предки наши не раз, и удостоверились в личном присутствии там богини, а не для того только делались эти рассказы, чтобы увеличить уважение к святыне. Тем не менее они осмелились наложить святотатственные руки на сокровища, дотоле неприкосновенные, и таким образом преступною добычею дерзнули они запятнать самих себя, дома свои и ваших воинов. А потому верность наша к вам, отцы достопочтенные, заставляет нас умолять вас — ни к чему не приступать прежде, чем умилостивить богиню, для того чтобы преступление ваших воинов не отплатилось не только их кровью, но и каким–нибудь общественным бедствием. И теперь уже, отцы достопочтенные, гнев богини действует и в вождях, и в воинах ваших: уже не раз сразились они друг с другом, как бы враги в открытом поле: с одной стороны вождем был Племиний, с другой два военных трибуна. Не так ожесточенно сражалась они мечем с Карфагенянами, как тут друг против друга; своим безумием дали бы они случай Аннибалу завладеть снова Локрами, если бы не подоспел во время Сципион, приглашенный нами. По истине какое–то безумие или бешенство овладело умами воинов, виновных в святотатстве; но особенно непосредственное вмешательство богини обнаружилось в наказании вождей. Легат высек розгами трибунов военных, но потом он попался в руки трибунов, устроивших для него ловушку, и не только все тело его было истерзано, но отрублены у него нос и уши и он оставлен замертво. Легат, оправившись от ран, заключил военных трибунов в оковы, потом наказал розгами и, истощив над ними все мучения, какие обыкновенно применяются к рабам, он их казнил смертью, и самые тела запретил предавать погребению. Вот как богиня наказала грабителей своего храма, и не престанет она возбуждать ко всякого рода неистовствам, пока священные деньги не будут возвращены в сокровищницу храма. Некогда предки наши во время важной войны с Кротонцами, хотели перенести в город сокровища богини, так как храм её находится вне города. Ночью послышался из капища голос: удержите руки ваши, богиня сумеет защитить свой храм! Таким образом, религиозное опасение не позволило сокровища перенести из храма; тогда предки наши хотели обнести его стенами: уже стены были возведены до некоторой высоты, как вдруг обратились в развалины. И теперь, и во многих случаях прежде, богиня свой храм и свое местопребывание или сумела защищать, или жестоко наказывала оскорблявших её святыню. Что же касается до наших собственных обид, то ни кто за них не отомстит, разве вы, отцы достопочтенные: прибегая к вам, смиренно умоляем вас о защите. Для нас все равно: оставите ли вы нас тому легату и его отряду, или предадите на казнь раздраженному Аннибалу и Карфагенянам. Не требуем, чтобы вы нам поверили на слово сейчас об отсутствующем, и не приняв от него оправдания. Пусть он придет, пусть он сам выслушает, пусть опровергнет! Если есть какое–либо преступление, которое только может совершить человек против человека, и которое он не заставил нас испытать, то мы не только соглашаемся вытерпеть сызнова (если только сил наших достанет) все то, что уже терпели, и он пусть освободится ото всякой ответственности и перед богами и перед людьми.
19. Когда послы это сказали, то К. Фабий спросил у них: обращались ли они со своими жалобами к П. Сципиону? На это Локры отвечали, что они посылали послов, но что Сципион занят военными приготовлениями, и что он или в самом непродолжительном времени переедет в Африку, или уже переправился туда. Притом они уже испытали, в какой милости легат у главного вождя: разобрав дело между ним и трибунами, Сципион трибунов заключил в оковы, а легата, который был столько же виновен, если не больше, оставил в должности. Когда послам велено было оставить храм, то старейшие из сенаторов не щадили в своих речах не только Племиния, но и самого Сципиона. Более всех нападал на него К. Фабий; он говорил, что Сципион родился на гибель военной дисциплин, и что в Испании погибло в возмущение едва ли не более воинов, сколько в самую войну. По примеру иноземному и подражая царям, Сципион и поблажает своеволию воинов, и вместе с тем жестоко их наказывает. А потому вслед за речью, он сделал приговор столь же немилостивый: Племиния легата связанного привезти в Рим, здесь он скованный, должен оправдаться, и если справедливо то, на что жаловались Локрийцы, то он должен быть казнен смертью в темнице, и имение его все взято в казну. П. Сципиона отозвать за то, что он, без позволения сената, оставил назначенную ему провинцию, и снестись с трибунами народными, чтобы они предложили народному собранию о необходимости отрешить Сципиона от должности. Локрийцам отвечать перед сенатом, что те обиды, на которые они жаловались, сделаны без ведома сената и народа, что сенат даст им название хороших людей, и верных друзей и союзников; что им возвратят жен и детей и все, что у них похищено; что деньги, сколько их похищено из сокровищ Прозерпины, будут разысканы, и двойное количество их внесено в сокровищницу. Будет принесено жертвоприношение искупительное, при чем прежде всего отнесутся в коллегию первосвященников с вопросом, вследствие святотатственного похищения священных сокровищ, какие должны быть принесены жертвы, и каким богам и с какими искупительными обрядами? Войны, которые находятся в земле Локров, должны, быть перевезены в Сицилию, а, для обережения Локров, послать четыре когорты союзников Латинского имени. В этот день не могло пройти ни какое постановление, так как одни действовали горячо против Сципиона, а другие за него. Ему ставили в вину не только преступление Племиния и бедствия Локров, но и поведение, недостойное не только Римского вождя, но и воина: в роскошной одежде и обуви расхаживает он по гимназии, занимается книжками и телесными упражнениями: точно также, погружаясь в роскошь и лень, вся когорта Сципиона наслаждается приятностями Сиракуз; забыты и Карфаген и Аннибал; все войско страдает своеволием, и оно таково, каким было в Испании и Сукроне, каковым теперь показало себя в Локрах, то есть опаснее для союзников, чем для врагов.
20. Во всем, что говорили, была часть правды, от смешения с которого, и неправда подучила оттенок истины. Как бы то ни было, но взяло верх мнение К. Метелла, который во всем прочем, кроме того, что касалось Сципиона, соглашался с Максимом: прилично ли — говорил он — того человека, которого еще в самой ранней его молодости, граждане избрали вождем для возвращения Испании, которого, по отнятии Испании от неприятеля, они избрали консулом для приведения к концу Пунической войны, и в своих надеждах назначили его для покорения Африки и для отвлечения Аннибала из Италии, вдруг наравне с К. Племинием, осудить заранее, не выслушав его оправдания, отозвать из провинции, между тем как то, что, по жалобам Локров, совершено против них преступного, по их собственным словам, сделано было даже не в присутствии Сципиона, которого можно упрекнуть разве в излишней снисходительности и совестливости, с какою он пожалел легата? — Метелл подал мнение: чтобы претор М. Помпоний, которому по жребию досталась Сицилия, не позже трех дней отправился в свою провинцию. Консулы должны выбрать из числа сенаторов десять послов по своему усмотрению и отправить с претором их, двух трибунов народных и эдиля. Претор с общего совета с ними, должен разобрать: если то, на что жалуются Локры, сделано по приказанию Сципиона, или согласно с его волею, то послы должны были приказать ему оставить провинцию. Если же П. Сципион переправился в Африку, то трибуны народные, эдиль и два посла, которых претор найдет наиболее способными для исполнения этого поручения, должны отправиться в Африку: трибуны и эдиль для того, чтобы привести оттуда Сципиона, а послы для того, чтобы начальствовать войском, впредь до прибытия к нему нового полководца. Если Помноний и десять послов узнают, что притеснения Локров сделаны не по приказанию Сципиона и без его ведома, то пусть Сципион останется при своем войске, и ведет воину сообразно предположенному им плану. По издании этого сенатского декрета, отнестись к трибунам народным для того, чтобы они разобрались между собою, кому из них двоим идти с претором и послами. В коллегии первосвященников сообщено о необходимости искупить насилие и святотатство, совершенное в Локрах, в храме Прозерпины. С претором и десятью послами отправились трибуны народные, М. Клавдий Метелл и М. Цинций Алимент. Эдиль народный дан для того, чтобы он, в случае или неповиновения Сципиона претору в Сицилии, или нахождения его уже в Африке, по приказанию трибунов, вследствие их священной власти, взял Сципиона и привел с собою. Вся эта депутация вознамерилась прежде идти в Локры, чем в Мессану.
21. Что касается Плетминия, то о нем сохранилась двойная молва. Одни говорят, что он, услыхав о том, что произошло в Риме, отправился в ссылку в Неаполь, но случайно наткнулся на К. Метелла, одного из послов, который и притащил его силою в Регий. Другие говорят, что сам Сципион отправил посла с тридцатью благородными всадниками, заключить Племиния, и других главных виновников бывших беспорядков, в оковы. Как бы то ни было, по приказанию ли претора, или еще прежде по распоряжению Сципиона, они отданы под стражу Регинцам. Претор и послы, прибыв в Локры, прежде всего озаботились, как им было и поручено, тем что относилось до религии. Они разыскали все священные деньги, какие находились у Племиния и у воинов, и вместе с теми, которые принесли с собою, они положили в сокровищницу, и пронесла искупительное жертвоприношение. За тем претор, позвав воинов на сходку, приказал им вынести значки из города; он поставил лагерь в открытом поле и строго запретил воинам как оставаться в городе, так и оттуда что–либо унести. Локрийцам же претор дозволил: взять то, что они найдут им принадлежащего, а чего не окажется, то о том ему сделать показание. Прежде всего заблагорассудил претор немедленно возвратить Локрийцам свободных людей из них, взятых было в неволю: а кто не возвратит, то против того объявлено самое строгое наказание. Потом претор созвал Локринцев на сходку и объявил там, что сенат Римский и народ возвращают им права вольности и их собственные законы; а кто хочет явиться обвинителем или Племиния или кого–нибудь другого, тот пусть отправится в Регий. Если они хотят жаловаться публично на Сципиона, что преступления, совершенные в Локрах против законов божеских и человеческих, сделаны по его приказанию, или с его ведома, то пусть пошлют послов в Мессану. Там он претор разберет дело вместе со своими товарищами. Локринцы благодарили претора и легатов, сенат и народ Римский; они говорили, что пойдут обвинять Племиния; что же касается до Сципиона, то хотя он мало соболезновал бедствиям их отечества, однако они о нем такого понятия, что предпочитают иметь его другом, чем врагом. Наверное они знают, что столько преступлений против них совершено, не только не по приказанию Сципиона, но даже без его ведома. Но Сципион или слишком много верил Племинию, или слишком мало им. Или может быть у него от природы такой характер, какой у некоторых людей бывает, что они не хотят видеть преступлений, потому что не имеют довольно силы, чтобы наказать их. Таким образом и претору, и его совету, одною тяжкою обязанностью было меньше: не предстояло надобности производить исследование над Сципионом. Племиния и 32 человека с ним они осудили, и в цепях отправили в Рим; а сами поехали к Сципиону для того, чтобы, удостоверяв собственными глазами в справедливости слухов об изнеженности и бездействии главного полководца, принести об этом верное известие в Рим.
22. Когда послы пришли в Сиракузы, то Сципион, в оправдание себя, приготовил не слова, но самые факты. Он велел собраться туда всему войску, а также изготовиться флоту так, как бы в этот день нужно было сражаться на море и на сухом пути с Карфагенянами. В тот день, когда прибыли послы, Сципион их принял и угостил ласково, а на другой день показал им сухопутное и морское войско, и первое не только в боевом порядке, но и занятое воинскими упражнениями, а флот в пристани представил пример морского сражения. Потом претора и легатов повели показывать арсеналы и житницы, и вообще всякого рода запасы, изготовленные для войны. То, что видели послы и вместе и порознь, произвело в них великое удивление, и в них родилось убеждение, что если какой–нибудь вождь и войско в состоянии победить Карфагенян, то именно эти самые; а потому они от души советовали Сципиону переправиться в Африку, если богам так угодно, и таким образом, как можно скорее, оправдать те надежды народа Римского, которые он имел в тот день, когда все центурии (сотни) назначили его консулом. И до того в веселом расположении духа, послы отправились из Сиракуз, как будто бы они несли в Рим известие не о прекрасных военных приготовлениях, но уже о самой решительной победе!
Племиний и те, которые признаны его соучастниками, по прибытии их в Рим, посажены в тюрьму. Сначала трибуны вывели их к народу; так как умы были уже подготовлены рассказом Локринцев об их бедствиях, то обвиненные не могли встретить никакого сострадания. Но впоследствии, когда уже не раз они была выводимы, и раздражение уменьшалось по мере того, как повод его начинал приходит в забвение. Самый обезображенный вид Племиния и воспоминание об отсутствующем Сципион, располагали народ в его пользу; впрочем, Племиний умер в темнице прежде, чем состоялся о нем приговор народный. Клодий Лициний, в третьей книг своей Римской истории, говорит об этом Племиний, что он, во время празднования игр, данных по обету Сципионом Африканским, когда он был другой раз консулом, пытался через некоторых людей, подкупленных деньгами, поджечь Рим в нескольких местах для того, чтобы иметь случай разбить тюрьму и бежать. Когда преступление Племиния было открыто, то он, по сенатскому декрету, отправлен в Туллиан. О Сципионе рассуждение было только в Сенате; здесь все послы и трибуны превозносили до небес похвалами и вождя, и флот и войско. Таким образом, успели в том, что сенат определил, как можно поспешнее переправить войско в Африку, и дозволить Сципиону из войск, которые находились в Сицилии выбрать те, с которыми переправиться в Африку, а остальным поручить защиту провинции.
23. Между тем как это происходило в Риме, Карфагеняне на разных, выдававшихся в море, пунктах морского прибрежья устроили сторожевые башни; с любопытством, и страхом распрашивали они каждого вестника, и в такой тревоге провели всю зиму. Впрочем, для безопасности Африки немаловажною с их стороны мерою, был тесный союз с царем Сифаксом; а Карфагеняне были убеждены, что, если Римляне думают перейти в Африку, то главное, рассчитывая на союз с этим царем. Аздрубал, сын Гисгона, не только был связан с царем связями взаимного гостеприимства, о чем мы говорили выше, когда из Испании случайно съехались к царю в одно и тоже время и Сципион и Аздрубал; но зашла речь и о родстве: царь хотел жениться на дочери Аздрубала. Для приведения к концу этого дела, и для назначения времени свадьбы — девица уже годилась замуж — Аздрубал отправился к царю, как он знал, ослепленному страстью: изо всех варваров, Нумиды преимущественно склонны к чувственным наслаждениям любви. Аздрубал вызвал свою дочь из Карфагена, и поспешил бракосочетанием. Среди веселостей союз родственный был скреплен общественным; между народом Карфагенским и царем заключен, при взаимных обязательствах верности, союз, который скреплен клятвами — иметь одних и тех же друзей и недругов. Впрочем, Аздрубал, помня, что царь заключил союзный договор и со Сципионом, и опасаясь, что, с переходом Сципиона в Африку, могут оказаться слабыми даже узы родства, при врожденном легкомыслии и непостоянстве варваров, решился воспользоваться еще недавнею любовью Нумида, и успел главное, при содействии женских ласк, склонить царя — отправить послов в Сицилию к Сципиону, и через них внушить ему, чтобы он не переправлялся в Африку, основываясь на его прежних обещаниях; что он царь, и вследствие бракосочетания с гражданкою Карфагенскою, дочерью Аздрубала, который у него находится в настоящее время гостем, и вследствие публичного союза, заключенного с народом Карфагенским, желает более всего, чтобы Римляне, как то делали до ныне, вели войну с Карфагенянами вне Африки для того, чтобы не ставить его в необходимость, быв свидетелем их борьбы, оставить союз с какою–либо стороною, и пристать к другой с оружием в руках. Если же Сципион не пощадит Африки, и придвинет свое войско к Карфагену, то он царь будет вынужден необходимостью обнажить меч как за Африку, которая есть ею родина, так и за родной город жены своей, за ее родичей и домашние очаги.
24. Послы, отправленные, царем с этими поручениями к Сципиону, нашли его в Сиракузах. Сципион, хотя лишился большой надежды, и видел утраченным весьма благоприятное обстоятельство для ведения войны в Африке, поспешно отослал послов обратно в Африку, прежде, чем это обстоятельство обнаружилось, и дал им письмо к царю, в котором он его усильно убеждал — не разрывать связи гостеприимства, их связывавшие, не нарушать союз, заключенный с народом Римским, и не обманывать взаимного доверия, скрепленного клятвами, и богов, свидетелей и хранителей общественных обязательств. Впрочем, так как прибытие Нумидов скрыть нельзя было — они ходили по городу и являлись в преторие — молчать же о том, с просьбою о чем они приходили, было бы опасно — усилия скрыть истину, только содействуют к скорейшему ее обнаружению — мог овладеть войском страх — в одно и то же время иметь неприятелями и Карфагенян и царя, Сципион скрыл истину, заняв умы людей разными выдумками. Собрав воинов на сходку, он объявил, что далее медлить нечего. Союзники цари настаивают, чтобы он, как можно поспешнее, переправился в Африку: Масинисса сам еще прежде пришел к Лелию с жалобою, что время проходит в пустых промедлениях. А вот недавно Сифакс прислал послов, изъявляя удивление по тому же поводу, и требуя, чтобы или наконец войско было переправлено в Африку, или, если Сципион переменил свое намерение, то пусть ему даст знать для того, чтобы он мог озаботиться участью своею и своего королевства. А теперь, когда все уже готово и снаряжено, и нет никакого повода медлить долее, он, Сципион, хочет отправить флот в Лилибей и, собрав там все сухопутные и морские силы, в первый день, благоприятный для отплытия, с помощью богов бессмертных, переправиться в Африку. Сципион писал к М. Помпонию о том, чтобы он, если заблагорассудит, прибыл в Лилибей для общего совета: какие легионы, и сколько воинов ему Сципиону взять с собою в Африку. Он также приказал по морским берегам захватить все суда транспортные, какие попадутся, и свести их в Лилибей. Таким образом в Лилибее собрались все воины и все суда, сколько их ни находилось в Сицилии, так что город не мог вмещать всего многолюдства, а гавань оказалась тесною для судов. Такое было у всех желание переправиться в Африку, как будто все шли не на войну, но на верную победу. Особенно воины, которые еще оставались от бывшего Каннского войска, были в том убеждении, что труды их на пользу общую при Сципионе скорее, чем при каком другом вожде, положат конец их службе, и смоют с них клеймо позора. Сципион и сам смотрел на этих воинов далеко не с презрением; он знал, что не по их вине случилось Каннское поражение, и что в войск Римском нет воинов, которые бы долее их служили, что они показали свое мужество не только в различных сражениях, но и при взятия приступом городов. Легионы Каннские были пятый и шестой; Сципион объявил, что берет их с собою в Африку, осмотрел всех воинов, оставил тех, которых считал неспособными, а на место их поставил тех, которых привел с собою из Италии; вообще, он пополнил легионы так, что каждый заключал в себе шесть тысяч двести человек пехоты и триста всадников. Он также набрал и пеших и конных воинов Латинского племени из Каннского войска.
25. Сколько именно воинов перевезено в Африку, о том между писателями большое разноречие. Одни говорят десять тысяч пехоты, и две тысячи всадников; другие — шестнадцать тысяч пехоты, и тысячу шестьсот всадников. По другим известиям, это число увеличивается больше чем вдвое; а именно: я нахожу в некоторых источниках, что на суда посажено тридцать пять тысяч пехоты и всадников. Некоторые писатели не определяют положительно числа, и я сам считаю за лучшее, относительно столь неопределенного предмета, принадлежать к числу их. Целий, если не определяет количества войска, то говорит о нем, как о бесчисленном: птицы падали от громких криков воинов, и они в таком множестве сели на суда, как будто во всей Сицилии и Италии не осталось более ни одного человека.
Сципион взял на себя самого заботу о том, чтобы воины сели на суда в порядке, и без смятения. Матросов К. Лелий, начальник флота, удержал на судах, велев им сесть на них заблаговременно. М. Помпонию претору поручено иметь попечение о нагружении провианта: его положено на суда на 45 дней, и в том числе на 15 дней вареного. Когда все воины уже сели на суда, то Сципион разослал в лодках с приказанием, чтобы начальники судов, рулевые и по два воина, явились на площадь за получением приказаний. Когда они все собрались, то он сначала спросил их: взяли ли они с собою воды для людей и лошадей, на столько же дней, на сколько провианту. Они отвечали, что воды на судах на сорок пять дней. Тогда Сципион приказал воинам, чтобы они вели себя на судах смирно и беспрекословно, и усердно помогали матросам в исполнении их обязанностей. Он сам и Л. Сципион с 20 военными судами составляли правое крыло; на левом было столько же военных судов; а начальник флота К. Лелий с М. Порцием Катоном — который в то время был квестором — должны были прикрывать транспортные суда. Военные суда имели ночью по одному фонарю, а транспортные по два; на преторском корабле было три фонаря. Кормчим судов приказал Л. Сципион, чтобы они направляли их к Емпориям; там почва весьма плодородна, и, вследствие этого, страна обильна всякого рода произведениями, а дикие жители её не слишком воинственны, как то бывает большою частью с жителями плодородных местностей. Сципион надеялся подавить их прежде, чем подоспеет помощь из Карфагена. Отдав такого рода приказания, Сципион велел возвратиться на суда, На другой день, по данному знаку, сняться с якорей, призвав на помощь богов бессмертных.
26. Не мало Римских флотов отправилось из Сицилии и из самого этого порта; притом, не в эту только войну — и это неудивительно: большою частью они отправлялись только с целью грабежа — но и в прежнюю, ни одно отправление флота не привлекло столько зрителей. Впрочем, если сравнить величину флотов, то прежде переправились отсюда два консула с двумя армиями, и тогда тот флот заключал в себе почти столько же военных судов, на скольких судах транспортных теперь Сципион перевозил свое войско: для этой цели служили, кроме 40 линейных судов, почти четыреста транспортных. Притом, вторая война казалась Римлянам, сравнительно с первою, гораздо тяжелее как потому, что Италия была театром воины, так и вследствие потерь стольких армий с их вождями. Притом, Сципион привлекал общее внимание, как своими прежними славными деяниями, так и каким–то врожденным счастием, которое, по–видимому, приготовляло ему славное поприще. Да и к тому же нова была самая мысль, доселе еще ни одним вождем в эту войну неиспытанная — переправиться в Африку, увлечь за собою туда Аннибала, и там положить конец воине. На зрелище отправления флота собрались к пристани не только все жители Лилибея, но и все посольства Сицилийские, которые из вежливости собрались проводить Сципиона, и пришли вслед за М. Помпонием, претором провинции. Притом, воины тех легионов, которые оставались в Сицилии, вышли проводить своих сослуживцев. И не только флот был зрелищем для тех, которые находились на берегу, но и с флота весьма любопытно было посмотреть на берег, который весь был покрыт зрителями.
27. Тогда Сципион, через трубача подав знак к общему молчанию, стал говорить: «боги и богини, вы, которые населяете моря и земли, прошу вас и молю, чтобы вы все, что моею властью сделано и делается, обратила на добро мне и народу Римскому, и союзникам племени Латинского, и всем, которые последовали за мною по морю, и по суху, и по рекам под моими повелениями и моим счастием, окажите вашу помощь и благое содействие благим начинаниям. По счастливом окончании войны, здравых и невредимых, обремененных добычею и торжествующих, допустите возвратиться вместе со мною в отчизну. Дайте возможность отмстить нашим врагам и неприятелям, и пусть то, что народ Карфагенский замышлял против моей отчизны, я и народ Римский, при вашем содействии, приведем в исполнение на самом Карфагене.» Произнесши эти мольбы, Сципион бросил в море, согласно установленному обычаю, сырые внутренности жертв, и потом трубою дал знак к выступлению. Ветер попутный был довольно сильный, и потому, в короткое время сделав много пути, суда не замедлили потерять из виду землю. С юга нашел такой густой туман, что с трудом суда избежали взаимных столкновений. Чем дальше шли суда в открытое море, тем больше стихал ветер; на следующую ночь был такой же туман, как и прежде; при восходе солнца он исчез, и ветер усилился. Уже в виду была земля, и кормчий скоро потом сказал Сципиону, что они находятся от берега Африки, на расстоянии не более пяти тысяч шагов, у мыса Меркуриева. Сципион увидев землю, помолился о том, чтобы вид берегов Африки был благополучен, как для него, так и для общественного дела, приказал натянуть паруса, и искать другого пристанища судам по ниже. Один и тот же ветер нес суда по морю; впрочем, туман, появившийся почти, в то же время, как и накануне, скрыл землю из виду; самый ветер утих, уступая силе тумана. Наступление ночи сделало все неверным, а потому суда бросили якоря, опасаясь, как бы не столкнуться друг с другом, или не быть выброшенными на берег. С рассветом подул опять ветер, разогнал туман и открыл берега Африки по всему протяжению. Сципион спросил: как называется ближайший мыс и услыхав, что прекрасным, он сказал: — это хороший знак, туда направляйте суда. Флот там пристал, и все войска высажены на землю.
Говоря о том, что плавание флота было благополучно, и обошлось безо всяких ужасов и тревоги, я основался на показаниях многих Греческих и Латинских писателей. Целий только, что не потопил судов в волнах моря, а впрочем, он заставил их испытать все ужасы погоды и моря. Наконец он говорит, что буря, отогнав флот от берегов Африки, прибила его к острову Эгимуру; откуда флот с трудом принял то направление, которое нужно было, и воины без оружия, не дожидаясь приказания своего вождя, как бы спасаясь от кораблекрушения, на лодках ушли с полузатопленных судов, и в страшном беспорядке высадились на берег.
28. Когда все войска были высажены, Римляне располагаются лагерем на ближайших холмах. Уже страх и ужас, сначала при виде флота, а потом и высадки неприятеля на берег, овладели не только жителями прибрежных полей, но и самых городов. Не только все дороги были наполнены смешанными толпами мужчин, жен и детей, но поселяне гнали перед собою свои стада; казалось, огромное переселение начиналось из Африки. Эти беглецы, приходя в города, возбуждали там страх, еще больший того, какой с собою приносили. Особенно в Карфагене, смятение было так велико, как во взятом неприятелем городе. Со времени консулов М. Атилия Регула и Л. Манлия, почти в продолжении 50 лет, Карфагеняне не видели ни одного Римского войска, разве одни флоты, приходившие для грабежа и кратковременных набегов на поля. Захватив все, что попадалось на встречу, воины прежде удалялись к судам, чем жители успевали подняться на свою защиту. Тем сильнее было тогда в городе смятение и ужас; и они были не безосновательны: не было в городе ни достаточно сильного войска, ни вождя, которого можно было бы противоставить Римлянам. Самым знаменитым гражданином Карфагена был в то время Аздрубал, сын Гисгона, как по знатности происхождения, так и по богатству, по хорошему о нем мнению, и по недавно заключенному родственному союзу с царем. Но припоминали граждане, что самый этот Аздрубал Сципионом был разбит в нескольких сражениях, и выгнан из Испании. Вождь Карфагенский на столько же мог сравниться с Римским, на сколько, собранное на скорую руку, ополчение Карфагенское с хорошо устроенным Римским войском. А потому в городе, как будто бы вот сейчас нападет на него Сципион, раздались крики: к оружию; ворота поспешно заперты, по стенам и у ворот поставлены вооруженные караулы, и следующая ночь проведена без сна. На другой день отправлен к берегам моря отряд из тысячи всадников для того, чтобы произвести рекогносцировку, и потревожить неприятеля во время высадки; они наткнулись на Римские аванпосты. Уже Сципион, отправив флот в Утику, немного отступив от моря, занял близ лежавшие холмы, поставил в местах удобных конные отряды для наблюдения, а другие отправил для грабежа внутрь страны.
23. Они схватились с отрядом Карфагенским, и причинили ему урон не столько во время сражения, сколько во время преследования бегущих неприятелей; при чем убит и начальник отряда, по имени Ганнон, молодой человек знатной фамилии. Сципион не только опустошил окрестные поля, но даже взял, находившийся вблизи, довольно богатый Африканский город. Там, сверх прочей добычи, которая тотчас нагружена на транспортные суда и отправлена в Сицилию, взято в плен восемь тысяч человек как свободных, так и рабов. Но благоприятнее всего показался, в самом начале военных действия, приход Масиниссы, который явился к Сципиону, по некоторым известиям, не более как с 200 всадников, а по другим с двумя тысячами. Впрочем, так как Масинисса был изо всех царей того времени самый замечательный, и более других оказал услуг делу Римлян, то мне кажется неизлишним сделать маленькое отступление, рассказав, при каких переворотах счастия, он утратил и опять приобрел царство своих прародителей.
Между тем как Масинисса сражался за Карфагенян в Испании, у него умер отец, по имени Гала, и престол царский перешел, согласно с обычаем Нумидов, к брату Галы, по имени Эзалку, находившемуся в весьма преклонных летах. Скоро после того, по смерти Эзалка, старший из двух его сыновей, Капусса — другой был еще очень молод — полупил отеческий престол. Впрочем, так как власть его основывалась более на правах законности, чем на влиянии на своих подданных, или на силе оружия, то и появился некто, по имени Мазетул из фамилии, родственной царям, но, постоянно, с переменным счастием, состязавшейся с ними о власти. Он вооружил своих соотечественников, на которых имел сильное влияние, именно вследствие ненависти к царскому роду, и, став открыто лагерем, вынудил царя выйти в открытое поле, и сразиться за свой престол. В этом сражении, Канусса пал вместе с многими вельможами, и весь народ Мазулиев признал над собою власть Мазетула. Впрочем, Мазетул не принял на себя имени царя и, довольствуясь скромным названием опекуна, он сделал царем малолетнего Лакумаза, отрока из Царского рода. Мазетул, в надежде брачными узами скрепить союз с Карфагенянами, женился на знатной Карфагенянке, дочери сестры Аннибала, незадолго перед тем вышедшей за царя Эзалка. К Сифаксу Мазетул отправил также послов, скрепляя с ним связи давнишнего гостеприимства; везде Мазетул старался найти себе вспоможения против Масиниссы.
30. Масинисса, услыхав о смерти дяди, а потом о гибели двоюродного брата, переправился из Испании в Мавританию — царем Мавров в это время был Букар. Самыми усердными просьбами, Масинисса успел у него выпросить для прикрытия в дороге, — потому что для военных действий вспоможения Букар оказать ему не соглашался — четыре тысячи Мавров. Прибыв на границы царства, Масинисса дал знать об этом приятелям своего отца и своим, и тут явилось к нему около 500 Нумидов. А. потому, Масинисса отослал оттуда Мавров к царю, согласно условия с ним, несмотря на то, что число явившихся к нему приверженцев было менее того, на какое он рассчитывал, и с таким незначительным отрядом дерзко было решиться на столь важное предприятие. Впрочем, Масинисса надеялся деятельностью и старанием увеличить свои силы до возможности действовать с ними; он царька Лакумаза встретил у Тапса на дороге к Сифаксу. В беспорядке отряд царька бежал в город, но его Масинисса взял первым приступом: из приверженцев царских, одни изъявили ему покорность и были приняты, а другие погибли, сопротивляясь. Большая же часть воинов с самим царским отроком, пользуясь смятением, ушли к Сифаксу, куда они и сначала направляли путь. Слух об этом удачном, хотя и незначительном, военном подвиге, расположил Нумидов в пользу Масиниссы; со всех сторон, с полей и сел, стекались старые воины Галы. и убеждали юношу возвратить престол отца его. Впрочем, перевес числа воинов был несколько на стороне Мазетула: у него находилось то войско, с которым он победил Капуссу, и сверх того те, которые пристали к нему после насильственной смерти царя. Притом, отрок Лакумаз привел от Сифакса весьма сильное вспоможение. У Мазетула было пятнадцать тысяч пехоты, десять тысяч всадников и, с этими силами, сразился он с Масиниссою, который далеко не имел у себя такого количества пеших и конных воинов. Впрочем, победа увенчала и опытность старых воинов, и знание военного дела, полководцем приобретенное в войнах Римлян с Карфагенянами. Царек, вместе с опекуном и незначительным отрядом Мазезулиев, убежал в Карфагенскую область. Таким образом, Масинисса, возвратив себе царство своих предков, видел, что ему предстоит борьба с Сифаксом, много значительнее прежней, и счел за лучшее помириться с своим двоюродным братом: через послов, он его обнадежил в случае, если он ему доверится, дать ему то же место при себе, какое Эзалк занимал при отце его Гале; а Мазетулу он обещал безнаказанность, и возвращение всего имущества. И тот, и другой, предпочли изгнанию хотя бы самое скромное положение на родине, и Масинисса их перетащил к себе, несмотря на усилия Карфагенян с умыслом расстроить его планы.
31. Когда это происходило, Аздрубал находился случайно у Сифакса. Этот царь Нумидов был того убеждения, что для него весьма мало разницы — будет ли царство Мазезулиев принадлежать Лакумазу или Масиниссе; но Аздрубал ему сказал, что он, Сифакс, в этом случае находится в большом заблуждении, если полагает, что Масинисса удовольствуется тем, чем владел отец его Гала, или дядя Эзалк; что в Масиниссе находится более, чем в ком–либо из его соотечественников когда–либо и ума, и смелости. Не раз он в Испании, как перед союзниками, так и врагами, показал примеры редкой между людьми доблести. Если Сифакс и Карфагеняне в начале не потушат этот огонь, то они не замедлят сделаться жертвою огромного пожара, и тогда, когда уже ничем нельзя будет помочь. Силы его еще весьма ограниченны и слабы, пока он старается укрепить свое царство, едва только начавшееся. Своими настояниями и убеждениями, Аздрубал успел в том, что Сифакс подвинул свое войско к пределам Мезулиев, и стал лагерем на земле, о которой постоянно состязался он с Галою не только на словах, но и оружием, как бы считая ее бесспорно своею. Если кто явится оборонять — а этого–то именно и нужно было — то дело дойдет до решительного сражения. Если же, под влиянием страха, уступят эту землю, тогда надлежало идти в середину царства; таким образом или Мезулии поступят под его власть без борьбы, или, ни в каком случае, они не будут равны силами. Уступая таким внушениям, Сифакс начинает войну с Масиниссою, и, в первом же сражении, разбивает на голову Мезулиев. Масинисса с немногими всадниками бежал с поля сражения на гору — которая у туземцев называется Белл (Бальб). Несколько семейств со своими шалашами и стадами — в последних заключается все их богатство — последовали за царем. Все прочие Мезулии отдались под власть Сифакса. Та гора, которую заняли беглецы, богата была и пастбищами и водою, и так как она могла продовольствовать стада скота, то для людей, которые питались молоком и мясом, доставляла в избытке пропитание. Отсюда набегами, сначала по ночам и украдкою, потом явными разбоями, беглецы скоро сделали небезопасною всю окрестную страну. Особенно подвергалось опустошению Карфагенское поле, как потому, что оно представляло более добычи, чем Нумидское, так и потому, что набеги туда сопровождались меньшею опасностью. Скоро они стали действовать до того смело, что они добычу стали доставлять на берег моря, и продавали ее купцам, которые нарочно для этого приставали там с судами. Потеря Карфагенян пленными и убитыми была тут больше, чем в иной правильной компании. Карфагеняне горько жаловались на это Сифаксу, и его, и без того разгневанного, побуждали привести войну к концу. Царю казалось неприличным самому преследовать по горам шайку разбойников.
32. Бокар, один из царских префектов, человек острый и деятельный, был выбран для этого; ему дано четыре тысячи пехоты и две конницы. Ему обещала огромную награду, если он принесет голову Масиниссы, или если что было бы неописанною радостью — самого возьмет в плен живого. Бокар напал на приверженцев Масиниссы, рассеянных и беззаботных, отрезал большинство людей и стада от, прикрывавшего их, вооруженного отряда, и заставил самого Масиниссу,· в сопровождения немногих воинов, искать убежища на самом верху горы. Считая войну как бы оконченною, Бокар не только послал царю добычу — взятых в плен людей и стада — но и, отослав назад большую часть войска, как бы считая его больше, чем сколько нужно для приведения войны к концу, стал преследовать Масиниссу, сошедшего с горы не больше, как с тысячью пешими и двумястами конными воинами; он запер Масиниссу в тесном горном ущелье, заняв его с обеих сторон; тут Мезулии потерпели страшное побоище: Масинисса, не более как с пятидесятью всадниками, ушел по горным тропинкам, которые были неизвестны его преследователям. Впрочем, Бокар нашел его следы и, настигнув у города Клупеи в открытом поле, он окружил его так, что все его спутники были убиты, за исключением четырех всадников. В числе их, пользуясь смятением, ускользнул, так сказать из самых рук неприятеля, и Масинисса раненый. Бегущие были впрочем в виду; отряд всадников, преследуя пятерых беглецов, рассеялся по всему полю, и некоторые обскакивали с боку, чтобы преградить путь беглецам. Тут они наткнулись на большую реку — под влиянием большего страха, они бросились в не сразу не медля; сильное течение увлекло их в сторону. Два всадника потонули в быстринах реки в глазах неприятелей, которые в одном из погибших думали признать Масиниссу; но он, с двумя остальными всадниками, успел выплыть на противоположный берег, покрытый кустарником. Тем и кончилось преследование Бокара; он не дерзнул спуститься в реку, да и был того убеждения, что преследовать более некого. А потому, к царю явился гонец с ложным известием о мнимой гибели Масиниссы; нарочный, посланный с тем же в Карфаген, причинил там большую радость. Вся Африка наполнилась известием о смерти Масиниссы, которое встречено было с разнообразными чувствами.
Масинисса в скрытой пещере лечил свою рану травами и, в продолжения нескольких дней, кормился добычею грабительства двух всадников. Как только рана позатянулась и могла допустить движение, тотчас Масинисса, с удивительною смелостью, пошел добывать себе обратно царство. Дорогою собрал он не более 50 всадников и, прибыв в землю Мезулиев, он объявил кто он. Тут такое движение обнаружилось в его пользу, вследствие прежнего благорасположения и радости столь неожиданной, — того, кого считали погибшим, видели здравым и невредимым, что, в самое непродолжительное время, собралось к Масиниссе шесть тысяч пеших и четыре конных, и он не только возвратил себе владения своего отца, но уже стал опустошать области союзных Карфагенянам народов и Мазезулиев — то было царство Сифакса. Вызванный на войну, Сифакс стал между Циртою и Гиппоном, на горах, в таких местах, откуда удобно было действовать всячески.
32. Сифакс, считая дело это более важным, чем чтобы поручить его какому–нибудь военачальнику, послал с своим сыном — то был молодой человек, по имени Вермина — часть войска, приказав ему напасть с тылу на неприятеля, которого все внимание будет обращено на него. Вермина выступил ночью для того, чтобы произвести нападение тайно. А Сифакс двинулся вперед днем, прямо по открытому пути, показывая намерение вступить в бой с неприятелем, сняв лагерь. Когда по–видимому настало время, посланным в обход исполнить свое движение, то Сифакс двинулся вперед на гору, которой склон постепенно поднимался к неприятельской позиции; в этом случае, Сифакс надеялся, как на многочисленность своих воинов, так и на засаду, приготовленную с тылу. Масинисса полагал свою надежду на самую местность, которая давала ему, во время сражения, большой перевес, и потому он повел своих воинов, против неприятеля. Сражение было упорное и, в продолжении долгого времени, нерешительное; в пользу Масиниссы была местность и доблесть его воинов, а Сифаксу помогал перевес его воинов, гораздо более многочисленных. Притом, эти огромные силы, разделенные на две части, действовали с двух сторон: одни теснили неприятеля с фронта, а другие с тылу. Таким образом, победа бесспорно склонилась на сторону Сифакса, и воинам Масиниссы, теснимым и с фронта и с тылу, не представлялось даже возможности уйти. Прочие пешие и конные воины убиты, или взяты в плен; а двести всадников Масинисса собрал около себя и, разделив на три отряда, велел им пробиться в разные стороны, назначив место, куда они должны были собраться, в случае, если бы разошлись; сам Масинисса, под градом стрел неприятельских, ушел куда имел намерение; но два другие отряда остались на поле битвы: один из страха сдался неприятелю, а другой, упорно сопротивляясь, погиб весь, засыпанный неприятельскими стрелами. Вермина преследовал Масинмссу по пятам, но тот увертывался от него, меняя беспрестанно дороги до того, что Вермина с досады, видя свои надежды обмануты мн, утомленный, должен был прекратить преследование. Масинисса же, с шестидесятью всадниками, ушел в меньший Сирт. Там он, утешаясь в своей совести, доблестными попытками возвратить себе отеческое царство, оставался у Карфагенских пристаней, и народа Гарамантов, до самого прибытия в Африку К. Лелия и Римского флота. Эти обстоятельства заставляют меня делать заключение, что, скорее с небольшим отрядом всадников, чем со значительным, Масинисса в последствии пришел к Сципиону; судьбе его, как изгнанника, приличествовала малочисленность его приверженцев, так как многочисленность есть удел того, кто пользуется царскою властью.
34. Карфагеняне уже утратили один отряд всадников, вместе с его начальником; вследствие нового набора, сформировав еще конный отряд, они начальником его сделали Ганнона, сына Гамилькарова. К Аздрубалу и Сифаксу писали они письма, посылали гонцов, а наконец и послов, приглашая их в Карфаген. Они велят Аздрубалу подать помощь отчизне, находящейся почти в облежании; а Сифакса умоляют, чтобы он защитил Карфаген и всю Африку. Сципион в то время стоял лагерем у Утики, почти в тысяче шагах от города; он перенес туда лагерь от морского берега, где, в продолжении нескольких дней, находился в постоянном сообщении с флотом. Ганнон, получив под свое начальство конницу, недостаточно сильную, не только для нападения на неприятеля, но и для защиты от опустошения полей, озаботился прежде всего тем, как бы увеличить её численность; не пренебрег он и другими народами, но в особенности нанимал он Нумидов — которые в Африке занимают бесспорно первое место между всадниками. У него было уже до четырех тысяч конных воинов, как он занял город Салеку, в пятнадцати милях от Римского лагеря. Когда Сципиону дали знать об этом, он вскричал: «как! всадники летом под крышами домов! Подавай их больше, лишь бы только они имели такого вождя!» Сципион нашел нужным действовать тем решительнее, чем более трусости обнаруживал неприятель, и потому, послав вперед Масиниссу с конницею, Сципион приказал ему подскакать к городским воротам, и вызвать неприятеля на бой. А когда неприятель выступит всеми силами, и трудно будет выдерживать его натиск, то Масинисса должен был исподволь отступать; а Сципион подоспеет во время к сражению. Промедлив столько времени, сколько казалось достаточным, двинувшемуся вперед, Масиниссе для того, чтобы вызвать неприятеля на бои, Сципион последовал скрытно за ним с Римскою конницею; холмы, между которыми извивалась дорога, вполне скрывали его движение. Масинисса с умыслом, то грозил, то как будто сам испытывал на себе робость, или подскакивал к воротам, или вдруг отступал, как бы в страхе, своею мнимою трусливостью, увеличивая самонадеянность неприятеля, и вызывая его, себя преследовать смелее. Не все еще воины неприятельские вышли, и вождь их выбивался из сил, принуждая одних, отягченных сном и винными парами, брать оружие и взнуздывать коней, а других удерживая, чтобы они не выходили в беспорядке и не изготовившись во все ворота. Сначала Масинисса отражал нападение неприятелей, неосторожно на него бросавшихся; скоро они, вышедши толпами в большем числе из ворот, уравновесили бой. Наконец, когда вся конница неприятеля вступила в дело, Масинисса со своим отрядом, не мог более выдержать натиска. Но и тут Масинисса не допустил своих воинов бежать в рассыпную; но, мало–помалу отступая, выносил нападение неприятеля; которого и увлек за собою до холмов, за которыми скрывалась Римская конница. Она выступила из своей засады; воины её, со свежими силами и конями неутомленными, бросились на Ганнона и Африканцев, утомленных сражением и преследованием. И Масинисса, вдруг оборотив коней, возобновил бой; около тысячи человек неприятелей, находившихся в первых рядах, для которых отступление было нелегко, отрезаны вместе с вождем их Ганноном, и все истреблены. Остальные неприятели, приведенные главное в ужас смертью вождя, бросились бежать в беспорядке. Победители их проследовали на расстоянии трех тысяч шагов, и до двух тысяч всадников или убили, или ранили. Довольно верно было то, что в числе их находилось не менее 200 Карфагенских всадников, и некоторые из них были из богатых и знатных родов.
35. Случилось так, что, в день этого сражения, суда, которые отвозили добычу в Сицилию, возвратились оттуда с провиантом; они как бы предугадали, что пришли для принятия новой добычи. Не все писатели говорят о двух сражениях конниц, и о гибели двух Карфагенских вождей, остерегаясь, как я полагаю, того, как бы не ошибиться повторением два раза одного и того же события. Целий и Валерий говорят, что Ганнон взят был в плен.
Сципион роздал значительные награждения префектам и всадникам, по мере заслуг каждого, но более всех Масиниссе. Поставив сильный гарнизон в Салеке, Сципион выдвинулся вперед с остальным войском: не только он опустошал поля, но которым шел, но и брал силою города и деревни, распространяя на далекое пространство ужасы войны. На седьмой день по выступлении, Сципион возвратился в лагерь, таща за собою огромную добычу неприятельскую, состоявшую из пленных и скота; нагрузив снова суда достоянием врагов, он их отпустил. Вслед за тем, оставив походы с целью опустошения, Сципион обратил все свои военные силы на завоевание Утики для того, чтобы этот город, по взятии его, служил базисом для дальнейших военных действий. Вместе придвинут к городу флот с моря, с той стороны, где оно омывает часть города, к нему прилежащую, и с сухого пути войско выдвинуто на холм, который почти господствовал над самими стенами. Стенобитные орудия и машины, Сципион и с собою привез, и другие присланы из Сицилии, вместе с продовольствием для войска; а некоторые делались в арсенале, где собрано на этот предмет много рабочих. Жители Утики, угрожаемые столь большою опасностью, всю надежду полагали на Карфагенский народ, а Карфагеняне на Аздрубала и на то, что он склонит Сифакса за них действовать; но события совершались не соответственно нетерпению людей, нуждающихся в помощи. Аздрубал, употребил величайшее старание, успел собрать до тридцати тысяч пеших, и до трех тысяч конных воинов; но, до прибытия Сифакса, он не дерзнул придвинуть свой лагерь к неприятельскому. Сифакс прибыл с пятидесятью тысячами пехоты и десятью всадников и, немедля сняв свой лагерь у Карфагена, он остановился не далеко от Утики и Римских укреплений. Прибытие этих сил неприятельских сделало то, что Сципион, осаждав Утику в продолжении почти 40 дней, после бесполезных усилий, должен был отступить оттуда, оставив свое намерение. Так как уже наступала зима, то он укрепился зимним лагерем на мысе, который, узким перешейком, связан с твердою землею, и выдавался на некоторое пространство в море; один и тот же вал прикрыл и лагерь флота. По средине возвышении стоял лагерь легионов; на берегу, обращенном к северу, были вытащены суда, и их прикрывали их экипажи; долину, находившуюся на полдень у другого берега, занимала конница. Вот, что происходило в Африке до конца осени.
36. Кроме хлеба, свезенного со всех сторон, из опустошенных кругом полей и доставленного из Сицилии и Италии, пропретор Кн. Октавий привез из Сардинии от претора Тиб. Клавдия, который управлял тою провинциею, огромное количество хлеба. Не только наполнились житницы, уже изготовленные, но и построены новые. Войско терпело недостаток в одеждах; поручено Октавию переговорить с претором Сардинии о том, нельзя ли заготовить и прислать из той провинции что–либо по этому предмету. И это дело окончено в скором времени удовлетворительным образом: в самое непродолжительное время, прислано 1200 тог и 12000 туник (рубашек).
В продолжения того лита, когда это происходило в Африке, консул П. Семпроний, которому провинциею досталась земля Бруттиев, на Кротонском поле, сразился с Аннибалом во время его движения. Сражение не было правильным, и сражались более массами, чем рядами. Римляне были сбиты и во время смятения, более чем во время сражения, погибло у консула воинов до 1200. Остальные поспешно возвратились в лагерь, которого неприятель атаковать не дерзнул. Впрочем, в тишине следующей ночи, консул выступил оттуда и, послав вперед гонца к проконсулу П. Лицинию о том, чтобы он придвинул свои легионы, он соединял с ними свои войска. Таким образом, два вождя и два войска снова двинулись к Аннибалу. Сражение завязалось тотчас; у консула силы удвоились, а у Карфагенян еще свежа была память недавней потери. В первую линию Семпроний ввел свои легионы; в резервах поставлены легионы П. Лициния. Консул, в самом начале битвы, дал обет воздвигнуть храм Фортуны Первородной, если в этот день поразит неприятелей. Желание консула исполнилось. Карфагеняне разбиты на голову и обращены в бегство; более 4 тысяч вооруженных воинов у них убито, не много менее 300 взято в плен, сорок коней и одиннадцать военных значков. Аннибал, расстроенный таким неудачным исходом сражения, отвел войско в Кротон. В то же время, консул М. Корнелий в другой части Италии, удержал в повиновении Этрурию, не столько силою оружия, сколько грозными судебными приговорами, между тем как она вся почти склонялась в пользу Магона, льстя себя надеждою на перемену своей участи. Вследствие сенатского декрета, Корнелий производил эти следствия, не снисходя ни кому. Многие знатные Этруски, которые или сами ходили к Магону, или посылали к нему об измене своих сограждан, сначала были осуждены, находясь на лицо. Потом, сознавая свою виновность, они отправились в ссылку добровольно, и были осуждены заочно; освободившись сами от наказания, они представили на жертву свои имущества, которые и были проданы с публичного торгу.
37. Между тем как консулы так действовали в различных странах, в Рим консулы, М. Ливий и К. Клавдий, просматривали список сенаторов. Первым из них опять назначен К. Фабий Максим. Семь исключены из списка; но ни один их них не сидел в курульном кресле. Деятельно и добросовестно заботились цензоры о поддержании общественных строений. Они отдали с подрядов замостить дорогу от рынка бычачьего к храму Венеры, около общественных площадей, и выстроить на Палатинском холм храм Великой Матери.
Цензоры установили новую пошлину с соли; мера соли в Рим, и во всей Италии продавалась по шестой части асса. В Рим цензоры разрешили продажу соли по прежней цене, на базарах и сходках по более высокой, а в других местах, по разным ценам. Довольно сильно было убеждение, что эту пошлину придумал один из цензоров, сердясь на народ, за несправедливый его приговор, некогда над ним высказанный. При назначении цены соли, как полагали, преимущественно обременены те трибы, которые содействовали его осуждению. Отсюда–то Ливий получил прозвание Салинатора (торговца солью). Перепись произведена позднее, вследствие того, что цензоры послали по провинциям собрать сведения, сколько именно считается Римских граждан в находящихся там войсках. С ними сочтено двести четырнадцать тысяч граждан мужеского пола. Перепись производил К. Клавдий Нерон. Потом, чего прежде никогда не было, цензоры двенадцати колоний, сами принесли Римским цензорам сведения о количестве людей, способных носить оружие, и о денежных средствах колоний, для того, чтобы эти сведения могли сохраниться в общественных списках. Потом начата была перепись всадников; случилось так, что оба цензора имели по коню на общественный счет. Когда дошло дело до Поллийской трибы, в которой было имя М. Ливия, и глашатай приостановился над именем цензора, то Нерон сказал: вызывай М. Ливия. По остатку ли прежнего недоброжелательства, или, может быть, желая неуместно показать строгую разборчивость, Нерон приказал М. Ливию продать коня, вследствие того, что он был осужден приговором народа. Со своей стороны М. Ливий, когда дошло дело до Арниенской трибы и имени его товарища, приказал К. Клавдию продать коня по двум причинам: во–первых, за лжесвидетельство против него, и во–вторых, за то, он не чистосердечно с ним помирился. Так цензоры ознаменовали конец своего служения непристойным состязанием между собою, и желанием очернить друг друга, не щадя себя самих. Когда К. Клавдий давал присягу над законами и собирался оставить казначейство, то в список лиц, которые должны были платить поголовную дань, внес имя и своего товарища!. Потом М. Ливий пришел в казначейство и, кроме Мецийской трибы, которая не участвовала ни в его осуждении, ни в назначении консулом и цензором, весь народ Римский, тридцать четыре трибы, внес в подушный оклад за то, что они и осудили его невинно, и осужденного назначили консулом и цензором, таким образом поступив несправедливо по собственному признанию или при его осуждении, или при двукратном назначении в должности. В составе тридцати четырех триб, и К. Клавдий, попал в подушный оклад. И если бы был пример одного и того же гражданина делать дважды податным, то он непременно поименовал бы Клавдия в списке податных. Весьма дурно было то, что цензоры, наперерыв один перед другим, старались сделать друг другу неприятности; наказание же народа за его непостоянство, было вполне согласно с обязанностями цензора, и достойно важности тех времен. Оба цензора навлекли на себя нерасположение народа, и потому трибу и народный, Кн. Бебий, считая удобным случай отличиться на их счет, призвал на суд народа того и другого цензора; но, по соглашению сенаторов, это намерение расстроено для того, чтобы и на будущее время цензоры действовали самостоятельно, и независимо от капризов черни.
38. В продолжении того же лета, консул взял силою Клампоцию в земле Бруттиев; Консенция, Пандозия и другие незначительные городки, добровольно покорились Римлянам. Так как уже приближалось время выборов, то сенат заблагорассудил, вызвать в Рим лучше Корнелия из Этрурии, где военных действий не было. Корнелий назначил консулами Кн. Сервилия Цепиона и К. Сервилия Гемина. Потом были произведены выборы преторов; назначены П. Корнелий Лентул, П. Квинктилий Вар, П. Элип Пет, П. Виллий Таппул; последние два назначены преторами из эдилей народных. Консул, окончив выборы, возвратился к войску в Этрурию.
В этом году умерло несколько жрецов, и на их место назначены другие: Тиб. Ветурий Филон, фламин Марсов, на место М. Эмилия Регилла, который умер в предыдущем году, избран и посвящен. На место М. Помпония Матона, и авгура и децемвира, назначен децемвиром М. Аврелии Котта, а авгуром Тиб. Семпроний Гракх, человек очень молодой, обстоятельство которое в то время, при назначении в священные должности, встречалось весьма редко. В этом году эдили курульные, К. Ливии и М. Сервилий Темин, поставили в Капитолии, сделанную из золота, четверню коней. В продолжении двух дней совершены Римские игры, и еще двух дней плебейские — эдилами П. Элием и П. Виллием. По случаю игр было пиршество Юпитера.

Книга Тридцатая

(Содержит события истории Рима 549 — 551 от его построения).
1. Когда консулы Кн. Сервилий, и К. Сервилий — то был шестнадцатый год второй Пунической войны — доложили сенату о положении общественных дел, о войне и о провинциях; то сенаторы определили, чтобы консулы или сами меж себя согласились, или предоставили решить жребию, которому из них действовать против Аннибала в земле Бруттиев, и которому иметь провинцию — Этрурию и Лигурию. Тот консул, которому достанется земля Бруттиев, должен получить войско от П. Семпрония; а П. Семпроний — этому проконсулу власть продолжена на год — должен наследовать П. Лицинию, а тот возвратиться в Рим. Его считали хорошим полководцем; но сверх того обладал он и другими преимуществами в степени, высшей против других его современников: казалось и природа и счастие сосредоточили на этом человек все свои дары. Происходя из знатного рода, и имея значительное состояние, он был очень хорош собою и обладал большою силою тела. Он считался одним из красноречивейших людей того времени как в судебных делах, так и тогда, когда нужно было в чем–нибудь уверить, или разуверить, сенат и народ. Священное право он знал в совершенстве. Кроме этого, во время консульства, он заслужил похвалу и на военном поприще. То же определение, что относительно провинции Бруттиев, состоялось и относительно Этрурии и Лигурии. М. Корнелию велено передать войско новому консулу; а ему продолжена власть и поручено оборонять провинцию Галлию с теми легионами, которыми в предыдущем году начальствовал Л. Скрибоний. За тем брошен жребий о провинциях: Цепиону достались Бруттии, а Сервилию Гемину — Этрурия. После того провинции преторов также подвергнуты жребию; судопроизводство в городе достаюсь Пэту Элию, П. Лентулу — Сардиния, П. Виллию — Сицилия; Квинктилию Вару — Аримин с двумя легионами, которые прежде были под начальством Лукреция Спурия. Лукрецию продолжена власть для того, чтобы он возобновил город Геную, разрушенный Карфагенянином Магоном. П. Сципиону продолжена власть не на срок, но до окончания его предприятия, то есть до приведения к концу войны в Африке. Определено — совершить молебствие по случаю перехода Сципиона в Африку для того, чтобы обстоятельство это было благоприятно как народу Римскому, так самому вождю и войску.
2. Для отправления в Сицилию три тысячи воинов как вследствие того, что все силы военные, находившиеся в этой провинции, перевезены в Африку, так и того, что, еще до отправления флота в Африку, определено защищать берега Сицилии сорока судами. Тринадцать новых судов Виллий повел с собою в Сицилию, а прочие починены в Сицилии старые. Начальство над этим флотом поручено М. Помпонию, претору прошлого года, и ему продолжена власть на год; он посадил на суда вновь набранных воинов, привезенных из Италии. Такое же число судов назначил сенат Кн. Октавию, также прошлогоднему претору, с одинаковыми правами власти, для прикрытия берегов Сардинии. Претору Лентулу приказано дать на суда две тысячи воинов. Берега Италии — так как неизвестно было, куда Карфагеняне пошлют флот, а по всей вероятности в то место, которое им покажется беззащитным — поручено защищать М. Марцию, претору прошлого года, с тем же числом судов. Вследствие сенатского декрета, консулы набрали на тот флот три тысячи воинов и, для обороны города, на непредвидимые случайности войны. Власть над Испанией и войсками, в ней находящимися, поручена старым вождям Л. Лентулу и Л. Манлию Ацидину. Таким образом, в этом году, Римляне защищали свое дело двадцатью легионами и ста шестидесятью судами.
Преторам велено идти по провинциям. Консулам от сената приказано, прежде выступления из города, дать большие игры, которые обещал диктатор Г. Манлий Торкват каждый пятый год в случае, если отечество останется в одном положении.
Чудесные явления, слух о которых доходил из многих мест, возбудили религиозные опасения граждан. Говорили, что воронья в Капитолие не только клевали носами золото, но даже его ели; в Анцие мыши обглодали золотой венец. Около Капуи поля наполнились таким множеством саранчи, что трудно было определить, откуда она взялась в таком количестве. В Реате родился жеребенок о пяти ногах. В Анагние сначала видны были огни, разбросанные по небу, а потом загорелся там огромный столб. В Фрузиноне дуга тонкою чертою обогнула солнце, но расширившийся круг солнца извне в себя включил это очертание. В Арпии, на поле, земля осела в виде большего углубления. Когда один консул приносил жертву, то во внутренностях её, в печени, не оказалось головки. Эти чудесные явления искуплены большими жертвами: коллегии жрецов назначил те божества, которым нужно было принести жертвы.
3. Приведя все это в исполнение, преторы и консулы отправились по провинциям. Впрочем, у них у всех такая была особенная забота об Африке, как будто она им самим досталась, как вследствие того, что там решалась участь воины, так и для того, чтобы сделать что–либо приятное Сципиону, на которого обращено было тогда внимание всех граждан. Вследствие этого, не только из Сардиния, о чем сказано выше, но даже из Сицилии и Испании одежды и хлеб, а из первой преимущественно, оружие и запасы всякого рода доставлялись туда. Да и Сципион, во все продолжение зимы, не прекращал военных действии, случай для которых представлялся ему в разных местах. Осаждал он Утику; в виду лагеря стоял Аздрубал. Карфагеняне спустили суда в море, и флот их был готов И снаряжен для того, чтобы отрезать подвозы. При всем этом Сципион не упустил из виду и того, как бы склонить опять в свою пользу Сифакса, полагая, что может быть он уже довольно насладился любовью, вследствие долговременного обладания молодою женою. Впрочем, Сифакс охотнее предлагал заключение мира с Карфагенянами на том условии, чтобы они очистили Италию, а Римляне Африку, чем можно было надеяться на переход его самого к Римлянам, в случае продолжения войны. Я предпочитаю держаться того убеждения, что все это делалось через послов — и это утверждает большинство писателей, — чем принять то мнение, которое высказывает Антиас Валерии, будто Сифакс сам явился в Римский лагерь для переговоров. Сначала вождь Римский и слышать не хотел об этих условиях; но потом, чтобы иметь основательный предлог посылать своих людей в неприятельский стан, он стал отказывать менее решительно и даже обнадеживать, что дальнейшие переговоры по этому предмету могут повесть к какому–нибудь соглашению.
Шалаши, в которых зимовали Карфагеняне, будучи устроены на скорую руку из, найденных в полях, материалов, почти все состояли из дерева. В особенности Нумиды жили в шалашах, крытых по большой части камышом и рогожами, и притом устроенных где попало, и даже, помимо распоряжения вождей, за рвом и валом лагерным. Когда об этом доложено было Сципиону, то он возымел надежду каким–нибудь случаем сжечь лагерь неприятельский.
4. Сципион с теми послами, которых отправлял к Сифаксу, вместо прислужников, посылал в рабских одеждах воинов из первых рядов испытанного мужества и благоразумия. Они, пока послы заняты были переговорами, ходили по всему лагерю, в разных местах, рассматривая все выходы и входы, положение и вид как всего лагеря, так и частей его, занятых и Нумидами и Карфагенянами; они обратили внимание на расстояние, которое отделяло лагерь Аздрубала от лагеря царского; вместе с тем, они узнали время смены караулов и военных постов, и то, ночью ли или днем, представляется более благоприятных условий для нечаянного нападения. Так как сношения были частые, то нарочно посылаемы были все разные лица с тою целью, чтобы более было число людей, знакомых с положением дел у неприятеля. Так как частые переговоры подавали Сифаксу, а через него и Карфагенянам, с каждым днем все более и более надежды к заключению мира; то, наконец, послы Римские объявили Сифаксу, что имеют приказание главного вождя не возвращаться к нему, не получив решительного ответа, а потому или пусть он царь остается на своем мнении, или пусть посоветуется с Аздрубалом и Карфагенянами. Время уже или заключить мир, или деятельно вести войну. Пока царь советовался с Аздрубалом и Карфагенянами, лазутчики Римские имели время узнать все, что им нужно было, и Сципион имел время приготовить многое для осуществления своего намерения. Вследствие толков о мире, и надежды получить его, у Карфагенян и Нумидов появилась беззаботность и нерадение, так как они не опасались никаких враждебных действий. Наконец, дан ответ, в котором, вследствие сильного, по–видимому, желания Римлян получить мир, прибавлены некоторые условия, для них тяжкие. Это обстоятельство пришлось весьма кстати для Сципиона, искавшего предлога нарушить перемирие. Гонцу царскому Сципион сказал, что доложит об этом деле совету. На другой день, Сципион дал такой ответ, что он один бесполезно старался о мире, который всем прочим членам совета не полюбился. А потому пусть гонец скажет царю, что он может надеяться мира только в одном случае, а именно — если оставит Карфагенян. Таким образом, Сципион прервал перемирие для того, чтобы исполнить свое намерение свободным от всяких обязательств. Спустив суда — уже весна начиналась — Сципион поместил на них орудия и машины, как бы для того, чтобы атаковать Утику с моря. Он послал две тысячи воинов для того, чтобы занять холм, который и прежде был в его власти. Это было сделано как для того, чтобы обратить внимание неприятелей на другой предмет, и отвлечь их от действительных его замыслов, так и в предупреждение того, как бы в то время, когда он, Сципион, двинется против Сифакса и Аздрубала, не произошла вылазка из города и нападение неприятеля на лагерь, в котором останется небольшой гарнизон.
5. Когда все приготовления были сделаны, Сципион созвал совет; он приказал лазутчикам объявить то, что они узнали, а также и Масиниссе, который знал очень хорошо положение дел у неприятеля. Наконец, сам Сципион изложил то, что он предполагал исполнить в следующую ночь. Он объявил трибунам, чтобы они, как только, по распущении претория, заиграют трубы, немедленно выводили легионы из лагеря. Согласно приказанию Сципиона, значки тронулись с места около захода солнца. Почти в первую стражу ночи, они развернули строй и к полуночи — семь тысяч шагов отделяло их от неприятельского лагеря — они тихим шагом достигли места назначения. Тут Сципион поручил Лелию часть войск, Масиниссу и Нумидов, приказав броситься на лагерь Сифакса и зажечь его. Потом Сципион, отведя в сторону Лелия и Масиниссу, и того и другого порознь упрашивает, чтобы они то, что темнота ночи отнимает у благоразумия, пополнили деятельностью и быстротою. Себе же Сципион предоставил атаковать Аздрубала и Карфагенский лагерь. Впрочем, начнет он действовать не прежде, когда увидит уже огонь в царском лагере. Это не замедлило случиться. Огонь, вброшенный в ближайшие шалаши, обнял их, тотчас сообщился соседним, и потом находившимся с ними в связи, и скоро распространился по всему лагерю. При таком обширном ночном пожаре, не замедлила сделаться, как того и следовало ожидать, страшная тревога. Впрочем, воины, приписывая пожар случаю и не подозревая тут участия Римлян, бросились безоружные толпами тушить пожар, и наткнулись на вооруженных неприятелей, преимущественно на Нумидов, которые, в весьма удобных пунктах, поставлены у концов улиц Масиниссою, хорошо знакомым с расположением царского лагеря. Многие воины сделались добычею пламени полусонные; многие, в поспешном бегстве стремясь друг на друга в воротах, были задавлены в тесноте.
6. Сначала Карфагенские караулы увидали пламя; потом и воины, проснувшись от ночной тревоги, видя его, впали в то же заблуждение, полагая, что пожар произошел сам собою. Смутные крики раненых и убивающих приписываемы были суматохе, неизбежной ночью, и о настоящем положении дел никто не догадывался. А потому воины, каждый сам по себе, без оружия, не подозревая ничего неприязненного, бросились изо всех ворот куда кому ближе было, неся с собою только то, что нужно для потушения пламени, и прямо наткнулись на Римское войско. Оно избивало всех как по ненависти к неприятелю, так и для того, чтобы никто не убежал подать весть. Сципион тотчас же бросился к лагерным воротам, которые в такой суматохе, как и весьма понятно, были беззащитны. Огонь вброшен в ближайшие шалаши; сначала пламя сверкало отдельно по разным местам, но потом, сообщась от одного строения другому, не замедлило слиться в одно обширное море пламени. Полуобожженные люди и вьючные животные гибли в бегстве или от пламени, или в воротах от меча неприятельского, который истребил тех, кого пощадило пламя. Оба лагеря уничтожены одним и тем же бедствием. Ушли однако оба вождя, и из стольких тысяч воинов до двух тысяч пеших и до пятисот конных, почти без оружия, и более половины раненых и пострадавших от пламени. Истреблено огнем и мечем до сорока тысяч; в том числе много знатных Карфагенян, одиннадцать сенаторов, военных значков сто семьдесят четыре; Нумидских коней более двух тысяч семисот. Слонов взято шесть; восемь погибло в пламени и от оружия; взято огромное количество оружия, но главный вождь велел предать его пламени, как обреченное Вулкану (богу огня).
7. Бежавший Аздрубал ушел с немногими Африканцами в ближайший город; туда же, следуя за вождем, удалились и все те, которые остались от сражения. Опасаясь, как бы город не сдался Сципиону, Аздрубал вышел из него; вслед за тем, отворив ворота, жители приняли Римлян. Никаких неприязненных действий здесь не было вследствие того, что жители покорились добровольно. Вслед за тем, взяты и разграблены два города. Добыча, найденная там, и в сгоревших лагерях исторгнутая из пламени, предоставлена воинам. Сифакс остановился почти в восьми милях оттуда в укрепленном месте. Аздрубал отправился в Карфаген, для того, чтобы предупредить какое–нибудь робкое решение, которое могло быть внушено страхом, вследствие недавнего несчастья. Действительно, весть о нем сначала причинила такой ужас, что жители полагали, что Сципион, оставив Утику, немедленно осадит Карфаген. А потому, когда суфеты — власть этих Карфагенских начальников походит на консульскую — позвали сенат, то там высказано было три мнения: одно заключало в себе определение об отправлении к Сципиону послов о мире. Другое требовало отозвать Аннибала для защиты отечества от гибельной войны. Третье достойно было твердости Римлян в несчастье: это мнение заключаюсь в том, что нужно пополнить потери войска, и увещевать Сифакса продолжать упорно войну. Мнение это восторжествовало, так как Аздрубал, который был на лицо, и вся Барцинская партия, предпочитали войну. Вслед за тем начали производить набор в городе и области, а к Сифаксу отправлены послы. Он и сам изо всех сил старался возобновить войну; жена Сифакса теперь уже не ласками, которые сильно действуют только на влюбленного, но слезами и мольбами возбуждала в нем жалость. Рыдая, умоляла она его, не оставить её отца и отечества, и не допустить, чтобы Карфаген сделался жертвою того пламени, которое пожрало лагери союзников. Послы приносили надежду, приходившуюся весьма кстати. У города, по имени Оббы, встретили они четыре тысячи Цельтиберов, отборных молодых людей, нанятых в Испании, нарочно посланными на этот предмет, людьми. Притом и Аздрубал скоро подоспеет со значительным отрядом. Вследствие всего этого, Сифакс не только дал послам приветливый ответ, но и показал им множество Нумидских поселян, которым он, в эти последние дни, роздал коней и оружие, и дал им обещание всю молодежь своего царства призвать к оружию. Он знает, что бедствие случилось от огня, а не в сражении: только тот на войне считается побежденным, кто уступил силе оружия. Таков был ответ Сифакса послам, и, через несколько дней, Аздрубал и Сифакс снова соединили войска; все силы их простирались до тридцати тысяч вооруженных воинов.
8. Сципион, как бы считая военные действия против Сифакса и Карфагенян уже приведенными к концу, обратил все свое внимание на осаду Утики, и уже придвигал к ней осадные орудия, как вдруг его отвлек от этого слух о возобновлении военных действий. Оставив на море и на сухом пути небольшие отряды для того только, чтобы показать, что осада продолжается, сам Сципион с главными силами своего войска отправился на встречу неприятеля. Сначала расположился он на холме, находившемся в расстоянии четырех миль он царского лагеря. На другой день, Сципион с конницею спустился в так называемые Великие равнины, которые расстилаются от этого холма. Он подошел к передовым постам неприятельским и, нападая на них, провел этот день в легких с ними схватках. В продолжении следующих двух дней, были, и с той и с другой стороны, нечаянные набеги, которые впрочем не представляли ничего важного. На четвертый день, и то и другое войско построилось в боевой порядок. Римский вождь поставил принципов позади гастатов, у которых в первом ряду находились значки; в резерве поместил он триариев. На правом крыле, Сципион поставил Италиянскую конницу, а на левом Нумидов и Масиниссу. Сифакс И Аздрубал против Италианской конницы поставили Нумидскую, а против Масиниссы Карфагенскую. Цельтиберам достался центр против легионов. В таком порядке сразились обе боевые линии и, при первом натиске, потерпели поражение оба фланга неприятельских, то есть и Нумиды и Карфагеняне. Ни Нумиды, по большой части набранные с полей, не могли устоять против Римской конницы, ни Карфагеняне, также вновь избранные, против Масиниссы, который особенно стал для них страшен вследствие недавней победы. Оставленный обоими флангами, строй Цельтиберов продолжал стоять твердо как потому, что бегство для них в стране, совершенно незнакомой, не представляло никакой надежды на спасение, так и потому, что не могли они рассчитывать на прощение со стороны Сципиона, с которым, оказавшим столько благодеяний им и их народу, они за деньги пришли сражаться в Африку. Вследствие этого, Цельтиберы, окруженные со всех сторон неприятелями, гибли упорно, и убитые падали один на другого. Так как сюда обращено было все внимание Римлян, то Сифакс и Аздрубал успели выиграть время нужное для того, чтобы спастись бегством. Ночь застала победителей, утомленных более убийством, чем сражением.
9. На другой день, Сципион послал Лелия и Масиниссу со всею Римскою и Нумидскою конницею, и легковооруженными воинами, преследовать Сифакса и Аздрубала; а сам, с главными силами разорил окрестные города, принадлежавшие к области Карфагенян, частью обещаниями, частью страхом и силою. В Карфагене господствовал ужас непомерный; жители его полагали, что Сципион, так скоро покорив всю ближайшую к нему страну, не замедлит нечаянно напасть и на Карфаген. А потому, жители занимались и починкою стен, и возведением передовых укреплений, и каждый сам для себя вез с полей то, что нужно для выдержания продолжительной осады. Впрочем, мало упоминали о мире, а чаще о необходимости отправить послов к Аннибалу для приглашения его в Африку. Весьма многие советовали флот, приготовленный для прекращения подвозов с моря Римлянам, отправить к Утике для того, чтобы нечаянно подавить стоявшие там суда неприятельские, не ожидавшие нападения. А может быть удалось бы ему уничтожить и морской лагерь, оставленный с малым прикрытием. Большая часть склонялись на сторону этого последнего мнения; впрочем, полагают необходимым отправить послов к Аннибалу. В случае самих удачных действий Карфагенского флота, только несколько облегчится осадное положение Утики, но, для защиты самого Карфагена, не осталось другого вождя, кроме Аннибала, и другого войска, кроме Аннибалова. А потому, на другой же день, и суда спущены, и послы отправлены в Италию. Положение дел заставляло действовать поспешно, и всякое промедление со своей стороны каждый счел бы изменою общему благу.
Сципион, видя, что войско его обременено добычею многих городов, отослал пленных и остальную добычу в старый лагерь у Утики; а сам, уже имея в воду атаковать Карфаген, занял Тунес, брошенный его защитниками. Этот город находится от Карфагена в расстоянии пятнадцати миль, укреплен хорошо как природою, так и искусством. Его видно из Карфагена, и от него открывается также вид на Карфаген и, прилежащее к нему, море.
10. Отсюда Римляне, которые усердно занимались возведением вала, увидали неприятельский флот, отправлявшийся из Карфагена в Утику; а потому, работы брошены и объявлен поход; тотчас схватили поспешно значки, и начали выносить их, опасаясь, как бы не были подавлены нечаянным нападением неприятеля суда, причаленные к берегу, употребленные для осады города, и нисколько не приспособленные к морскому сражению. Они или были употреблены вместо транспортных, или так придвинуты к стенам, что могли служить для выхода к ним вместо террас и мостов. А потому, Сципион совсем вопреки порядка, обыкновенно принятого в морских сражениях, военные суда, которые могли бы служить защитою другим, поставил в самом заднем ряду почти у берега, а транспортные суда в четыре ряда противоставил стеною неприятелю. Сципион для того, чтобы в суматохе сражения не перемешались ряды, на транспортные суда велел положить от одного к другому, снятые с них, мачты и реи, которые укреплены и связаны толстыми веревками и, таким образом, представляли одну сплошную связь. Сверху настланы доски, по которым можно было переходить с одного судна на другое; а под этими помостами между судами оставлены промежутки, в которые могли выбегать к неприятелю легкие суда, и безопасно туда удаляться. На скорую руку, по краткости времени эти суда изготовлены, а на транспортные помещено тысячу отборных воинов; собрано такое множество стрел и других метательных орудии, чтобы их достало на самое продолжительное сражение. Так изготовившись, Римляне ждали нападения неприятеля. Карфагеняне, если бы действовали поспешно, при первом нападении подавили бы неприятеля, так как сначала все находилось в страшном беспорядке и суматохе; но, будучи поражены несчастьями, постигшими их на сухом пути, они не доверяли уже и морю, на котором бесспорно были сильнее; они целый день, провели в медленном плавании, и уже к заходу солнца пришел их флот в пристань, которую Африканцы называют Русукмон. На другой день, к восходу солнца, Карфагеняне построили в море суда в боевой порядок, как бы готовясь к правильному морскому сражению, и полагая, что Римляне выйдут к ним на встречу. Долго стояли так Карфагеняне; наконец, видя, что неприятель не двинется с места, они решаются напасть на транспортные суда. Сражение это совсем не походило на морское, но на то, когда с судов нападают на стены города. Транспортные суда Римлян были несколько выше Карфагенских. Стрелы Карфагенян, брошенные вверх и в место более высокое, не производили никакого действия; а с транспортных судов, метательные снаряды — и тяжестью падения, и тем, что брошены были с высшего места, производили более действия. Что же касается до сторожевых и легких судов, которые, в промежутки кораблей, под настилками, их соединявшими, выбегали к неприятелю, то они были подавляемы напором Карфагенских судов, значительно их превосходивших величиною. Да и притом, они для защитников судов транспортных представляли то неудобство, что они, видя их перемешанными с судами неприятельскими, должны были прекращать стрельбу из опасения, как бы при такой неизвестности не ранить своих. Наконец, с Карфагенских судов начали набрасывать на Римские — длинные шесты с большими железными крючьями на концах — они называются гарпагонами. Все усилия Римлян отрубить эти крючья, и железные цени, с помощью которых они набрасывались, оставались бесполезными, и военное судно Карфагенское, отступая назад, тащило за собою на крюке транспортное судно; веревки, прикреплявшие его, лопались, и нередко одно военное судно увлекало несколько транспортных судов, вместе связанных. Таким образом, разорвана совершенно цепь судов Римских, и защитники их едва успели перескочить на вторую линию судов своих. Около шести транспортных судов Римских увлечены за свои кормовые части в Карфаген. Зрелище это возбудило там радость, далеко несоответствовавшую успеху, но тем сильнейшую, что, среди постоянных несчастий и горестных событий, случилось хоть одно, неожиданно благоприятное. Ясно было, что флоту Римскому угрожала неминуемая гибель, если бы начальники Карфагенского Флота не промедлили, и если бы Сципион не подоспел вовремя.
11. Около этого почти времени, Лелий и Масинисса прибыл в Нумидию на пятнадцатый почти день. Мезулии — наследственное достояние рода Масиниссы, приняли его с радостью, как своего царя, давно желанного. Начальники и гарнизоны, поставленные там Сифаксом, выгнаны оттуда, и ему пришлось довольствоваться своим прежним царством; но и тут он не остался в покое. Страстно влюбленному Сифаксу не давали покоя жена и тесть. Притом, он имел так много у себя и людей и коней, что средства его царства, в продолжении стольких лет находившегося в цветущем состоянии, могли бы внушить самонадеянность и каждому, видевшему их человеку, даже менее дикому, чем Сифакс, и более умеющему обладать собою. А потому, созвав всех способных носить оружие в одно место, Сифакс роздал им коней и оружие; всадников он распределил по эскадронам, а пеших воинов по когортам, согласно наставлениям, когда–то полученным от Римских сотников. С войском не меньшим того, которое он имел прежде, но почти совершенно состоявшим из новобранцев и нисколько не обученным, Сифакс двинулся к неприятелю, и стал лагерем недалеко от него. Сначала всадники, в небольшом числе, под безопасным прикрытием, выступили за свои посты на рекогносцировку; но, осыпанные стрелами, они поспешно удалились к своим. Вслед, за тем начались набеги и с той, и с другой стороны; раздражение овладело теми, которые терпели поражение, и потому подходили воины все в большем и большем числе: что служит пищею для сражений конниц: тут у победителей надежда на успех, а у побежденных раздражение гнева служит побуждением собираться всем. Таким образом случилось и тут: схватка началась между немногими, но в жару боя мало–помалу приняла в нем участие и вся конница, как с той, так и с другой стороны. Пока происходило сражение только между конницами, то с трудом выдерживали Римляне напор Мазезулиев, так как Сифакс высылал все новые подкрепления. Но, когда нечаянно явился сплошной строй пехоты Римской, прошедшей между рядами своей конницы, вдруг расступившимися, то стремительно нападавший неприятель приостановился. Сначала дикари ленивее понуждали коней, потом остановились, и, пораженные новым родом сражения, дотоле неиспытанным, они уже не только уступили пехоте, но и не устояли против конницы неприятельской, которая, в надежде на свою пехоту, стала действовать смелее. Уже приближались значки легионов. Тут Мазезулии не только не дождались нападения, но и не выдержали самого вида значков и оружия Римских: До такой степени сильно было у них или впечатление прежних поражений, или тот ужас, который они испытывали теперь.
12. Сифакс разъезжал на коне среди неприятельских конных отрядов, стараясь удержать своих от бегства как стыдом, так и примером собственной опасности; лошадь, опасно раненая дротиком, упала и придавила; его живого — зрелище особенно приятное для Масиниссы, притащили к Лелию.
Город Цирта был столицею Сифаксова царства, и туда удалилось множество Нумидов. В последнем сражении, потеря неприятеля убитыми не соответствовала значительности победы, так как бой ограничивался только схваткою одних конниц. Не более пяти тысяч убито, и менее половины этого числа взято в плен, при нападении на лагерь, куда удалилась масса сил неприятельских, пораженная потерею царя. Масинисса, хотя говорил, что для него в то время не могло быть ничего приятнее, как победителем взглянуть на царство своих предков, возвращенное ему после такого промежутка времени; но присовокуплял, что, и в счастливых и в несчастных обстоятельствах, не надобно без пользы терять времени в промедлении; что если Лелий позволит ему идти вперед к Цирте с конницею и Сифаксом в узах, то все покорится под влиянием страха; а Лелий пусть последует за ним с пехотою умеренными переходами. С согласия Лелия, выступив вперед к Цирте, Масинисса велел вызвать для переговоров начальников города Цирты. Но так как те не знали несчастья, постигшего их, то и угрозы, и убеждения его оставались равно без действия, до тех пор пока не был выведен на показ царь в узах. При столь печальном зрелище, поднялись вопли, и стены города оставлены частью под влиянием страха, частью по, вдруг возникшему, единодушному желанно искать милости победителя. Жители отворили ворота: Масинисса, поставив вооруженные отряды у ворот, и у важнейших пунктов городской ограды для того, чтобы никому не дать возможности бежать, поспешно поскакал на коне к царскому дворцу. Когда он входил в переднюю, то, на самом пороге, встретила его Софониба, супруга Сифакса, дочь Карфагенянина Аздрубала. Видя, в толпе вооруженных воинов. Масиниссу, заметного как оружием, так и вообще наружностью, она признала его за царя, каким он и был, и, пав на колени, стала говорить ему: «Боги, через твое мужество и счастие, отдали тебе нас в полное твое распоряжение. Но если пленной дозволено возвысить голос мольбы перед властелином её жизни и смерти, если можно коснуться рукою колен и победоносной руки победителя, то умоляю и заклинаю величием царского достоинства, которое еще так недавно принадлежало и нам, именем Нумидского племени, которое тебе обще с Сифаксом, божествами, покровителями этого царского жилища — да примут они тебя сюда при лучших предзнаменованиях, чем при каких они отсюда отправили Сифакса! — Сам постанови о пленной то, что укажет тебе дух твой, и не допусти, чтобы я досталась в жестокую и на змеиную власть какого бы то ни было Римлянина. Будь даже я только женою Сифакса, то и тут я предпочла бы лучше положиться на верность слова Нумида, родившегося в той же, что и я, Африке, чем на инородца и чужестранца. Но ты сам понимаешь, чего ждать Карфагенянке от Римлянина, и притом Карфагенянке, дочери Аздрубала? Если нет другого средства в руках твоих, то, умоляю и заклинаю тебя, хоть смертью освободи меня от произвола Римлян!» Софониба была очень хороша собою, и притом в самой цветущей молодости. Она не только не выпускала руку победителя, прося его не выдавать ее Римлянам, но и слова её более походили на ласки, чем на мольбы, Вследствие этого, не только сострадание проникло в душу победителя, но, как Нумиды все вообще женолюбивы, то и страстная любовь возникла к пленнице у победителя. Дав правую руку в обязательство верности обещания, Масинисса удалился во дворец. Тут он стал размышлять, каким образом исполнить данное обещание. Находясь в крайнем затруднении, он решился на поступок наглый и бесстыдный. Он приказал в тот же самый день приготовиться к браку, для того, чтобы поспешностью не дать возможности ни Лелию, ни самому Сципиону, решить что–нибудь о пленной прежде, чем она сделается женою Масиниссы. Бракосочетание было совершено, когда прибыл Лелий. Он до того не скрыл свое неодобрение поступка Масиниссы, что сначала хотел было его жену, вытащив из спальни, вместе с Сифаксом и другими пленными, отослать к Сципиону. Уступая просьбам Масиниссы — предоставить Сципиону решение вопроса — которого из двух царей участь должна разделить Софониба, Лелий послал к Сципиону Сифакса и других пленных. А прочими городами Нумидскими, которые были заняты гарнизонами царя Сифакса, овладел Лелий, при содействии Мантиссы.
13, Когда получено было известие, что, Сифакса ведут в лагерь, то все войско вышло вперед, как бы на зрелище торжества. Он шел впереди в узах, и за ним следовала толпа знатных Нумидов. Тут каждый, стараясь придать победе больше блеска славою побежденного, сколько мог более превозносил бывшее величие Сифакса. То — царь, которого силу так высоко ставили два, могущественнейшие в то время на земле, народа, Римляне и Карфагеняне, что главный вождь Римлян Сципион, оставив свою провинцию Испанию и войско, на двух квинкверемах (судах о пяти рядах весел) отправился в Африку, добиваясь дружества Сифакса. Аздрубал, главный полководец Карфагенян, не только сам пришел в царство Сифакса, но и дал ему в супружество дочь свою. В одно и то же время, во власти Сифакса находились два главных вождя — Римский и Карфагенский. И как обе стороны, принося жертвы, молят богов бессмертных о мире, так обе враждующие стороны просили в одно и то же время о дружестве царя Сифакса. Таковы были силы его, что он заставил Масиниссу, изгнав его из царства, спасать жизнь свою ложным слухом о смерти своей, скрываясь в ущельях, и питаясь там добычею наподобие диких зверей, живущих в лесах. Такими–то речами превозносимый царь, был приведен в преторий к Сципиону. Сильное впечатление произвела на Сципиона судьба, постигшая Сифакса, столь далекая от его прежней участи: а также пришло ему на намять и гостеприимство, и пожатие рук, как скрепление общественного и частного дружества. Это обстоятельство придало смелость и Сифаксу в его словах к победителю. Когда Сципион спросил его: чего он хотел достигнуть, не только отказавшись от союза с Римлянами, но и наступивши на них войною? Тогда Сифакс признавался, что провинился он и поступил безрассудно, но не тогда еще, когда он взялся за оружие против народа Римского; то был уже конец его безумия, а не начало. Но тогда он поистине обезумел, тогда забыл и попрал все обязательства дружества как общественные, так и частные, когда принял к себе в дом Карфагенскую женщину. Те свадебные огни сожгли его Царское жилище; та Фурия и язва всеми уловками женской ласки и притворства совратила к заблуждению его дух, и не оставалась в покое, пока не заставила его обнажить вероломно меч против друга и приятеля. Но для него Сифакса, как человека уже погибшего, в его бедствиях утешением может быть только то, что он видит эту Фурию и язву, перешедшею в дом и под кров злейшего его врага. Масинисса не будет ни благоразумнее, ни постояннее его Сифакса; а, по молодости лет, он еще неосторожнее; конечно, безрассудство и невоздержность Масиниссы в поспешном браке хуже еще всех поступков его, Сифакса.»
14. Так говорил Сифакс, не только под влиянием ненависти к неприятелю, но и волнуемый оскорбленною любовью, видя предмет страсти своей в руках соперника. Впрочем, эти слова Сифакса сильно подействовали на душу Сципиона. Основанием верить преступности Масиниссы было то, что он совершил этот брак среди самых военных действий, не посоветовавшись с Лелием и не дождавшись его, и притом с такого безрассудною поспешностью, что в тот же день, как увидал пленную неприятельницу, соединился с нею брачными узами, и священные обряды бракосочетания совершил под кровлею врага своего. Подобный ноступок казался Сципиону тем предосудительнее, что на него в Испании, когда он был еще очень молод, не подействовала красота ни одной пленной. В таких размышлениях находился Сципион, когда пришли к нему Лелий и Масинисса; и того и другого принял Сципион с лицом, одинаково ласковым. В полном собрании претория осыпал он их лестными похвалами. Отведши Масиниссу в сторону, он стал так говорить ему наедине: «Масинисса! Конечно, замечал ты во мне, что–нибудь хорошее, когда ты сначала прибыл в Испанию для заключения со мною дружественных отношении, а, потом в Африке, ты вверил моему слову и самого себя, и все твои надежды. Из числа тех качеств, которыми я казался тебе достойным твоего знакомства, ни одним я так не горжусь, как умеренностью и воздержанием страстей. Их то желал бы я, Масинисса, видеть в числе прочих твоих прекрасных достоинств. Поверь мне, Масинисса, что, в наши с тобою лета, не так опасны для нас вооруженные враги, сколько наши собственные, со всех сторон грозящие, порочные стремления. Тот, кто их смирит и обуздает умеренностью, одержит, без сомнения, победу, более славную и блистательную той, которую мы теперь имеем, победив Сифакса. То, что ты в моем отсутствии совершил хорошего и доброго, то я охотно и припомнил, и содержу в памяти. Что же касается до прочих твоих действий, то лучше обдумай их сам, а я не хочу, говоря о них, заставить тебя краснеть передо мною. Сифакс счастием народа Римского побежден и взят в плен, а потому он сам, жена его, царство, поля и города, люди там живущие, одном словом все, что принадлежало Сифаксу, сделалось добычею народа Римского. А потому и царя, и его супругу, даже если бы она не была гражданкою Карфагена, даже если бы отец её не был главным вождем врагов наших, следовало бы отослать в Рим, где сенату и народу Римскому принадлежит суждение об участи той, которая, как полагают, отвлекла от нас, и вооружила против нас, царя, дотоле нам союзного. Победи сам себя; берегись, как бы один порок не затемнил всех твоих достоинств, и как бы ты не потерял награду за прежние заслуги из–за предмета, который не стоит такого пожертвования.»
15. Масиниссу, когда он это слушал, не только бросило в краску, но и слезы выступили у него на глазах. Он сказал, что, и на будущее время, не выйдет из повиновения Римского вождя; только он умолял его дозволить ему подумать о сдержании данного им слова, на сколько позволят это обстоятельства дела (так как он, Масинисса, обещал ни в чью власть не предавать Софонибу). Затем Масинисса расстроенный удалился из претория в свою палатку. Там он, удалив всех свидетелей, провел несколько времени в частых воплях и вздохах, что легко было слышать людям, стоявшим около палатки. Наконец, испустив самый отчаянный вопль, он позвал своего верного раба, у которого по обычаю, заведенному у царей, хранился яд на случай нечаянных превратностей судьбы, и приказал ему, приготовив яд в чаше, отнести к Софонибе, и при этом сказать: «всего душою хотел бы Масинисса сдержать верность слова, данного прежде, обет данный им мужем ей, как жене; но те, в чьей власти они находятся, не дозволяют этого, а потому то он хочет сдержать второе данное ей обещание — что она живая не достанется в руки Римлян. Итак пусть она, имея в памяти отца своего полководца, отечество и двух царей, которых она была супругою, озаботится сама своею участью!» Когда служитель Масиниссы пришел к Софонибе вместе и с этою вестью, и с чашею яду, то она сказала: «принимаю брачный дар и не без благодарности, если Масинисса не был в силах иначе исполнить обязанности мужа к жене. Впрочем, скажи ему: смерть моя была бы приятнее мне, если бы я, на пороге её, не вступила в новый брак.» Смело произнесла она эти слова, и потом спокойно выпила яд. Получив об этом известие, Сципион, опасаясь, как бы, страдая душою, пылкий молодой человек не решился на какой–нибудь отчаянный поступок, тотчас послал за ним и стал утешать его, а вместе и выговаривать, что он один необдуманный поступок загладил другим, столь же необдуманным, и что не было крайности давать делу столь печальный оборот. На другой день, желая развлечь юношу от его печальных мыслей, он вошел на трибуну и велел созвать воинов на собрание. Здесь он Масиниссу приветствовал титулом царя, осыпал самыми лестными похвалами, дал ему золотой венец, золотую чашу, кресло курульное и скипетр из слоновой кости, разноцветную тогу и вышитую тунику. И на словах возвеличил его Сципион, сказав, что и у Римлян почести триумфа не могут быть блистательнее этого, и для триумфаторов украшения нет лучше того, которым народ Римский почтил Масиниссу первого из иноземцев. Потом Сципион похвалил Лелия, и дал ему также золотой венок. Другим военным людям розданы также подарки, соразмерно их заслугам. Перед такими почестями растаял дух царский, и в Масиниссе возникла надежда в скором времени, вместе с гибелью Сифакса, овладеть всею Нумидиею.
16. Сципион, отправив в Рим К. Лелия с Сифаксом и другими пленными — с ними поехали туда и послы Масиниссы, сам опять отнес лагерь назад к Тунесу, и начатые укрепления привел к концу. Карфагеняне, которых радость, вследствие довольно счастливой в то время, атаки Римского Флота, оказалась не только кратковременною, но и почти бесплодною, сильно поражены были известием о плене Сифакса, на которого они почти более надеялись, чем на Аздрубала и на свое войско; не слушая уже никого более из тех, которые советовали войну, они отправили тридцать главных из старейшин. Совет их пользовался у Карфагенян великим уважением, и даже имел большое влияние на сенат. Когда послы Карфагенские пришли в лагерь Римский и в преторий, то они, наподобие льстецов — как я полагаю, по принятому в их отечестве обычаю, — простерлись на землю. Слова их соответствовали столь униженному приветствию; они не старались оправдаться в своей виновности, но начало её слагали на Аннибала и на поборников его власти. Они просили прощения за государство, которое дерзость его граждан второй раз поставила на край гибели, и которое, если уцелеет, то опять по снисхождению врагов. Народ Римский домогается не гибели побежденных врагов, но власти над ними. Они, Карфагеняне, готовы беспрекословно исполнять все приказания. Сципион на это отвечал, что он с этою надеждою пришел в Африку, что надежда его усилилась вследствие удачных военных действии, надежда — принести в Рим победу, а не мир. Впрочем, так как он победу почти держит в своих руках, то он не отказывается и от мира, и желает доказать всем народам, что Римский народ руководствуется справедливостью, и начиная войны, и оканчивая их. Условия мира назначает он следующие: возвратить пленных, беглецов и перебежчиков; вывести войска из Италии и Галлии; не вступаться в Испанию; очистить все острова, находящиеся между Италией и Африкою; длинные суда выдать все, кроме двадцати, пятьсот тысяч мер пшеницы и триста тысяч ржи. Какую сумму денег заплатить Карфагенянам назначил Сципион, несогласны между собою писатели. Одни говорят пять тысяч талантов; другие — пять тысяч фунтов серебра, некоторые писатели утверждают, что Сципион велел Карфагенянам заплатить двойное жалование его воинам. «Согласны ли Карфагеняне — так присовокупил Сципион — заключить мир на этих условиях, на размышление даст он им три дня. Если они согласятся, то он заключит с ними перемирие, а о мире пусть они пошлют послов в Рим к Сенату.» Отпущенные с таким ответом, Карфагеняне сочли за лучшее не отвергать никаких условий мира. Они только хотели выиграть время, пока Аннибал переправится в Африку. Одних послов они отправили к Сципиону заключить перемирие, а других в Рим просить мира. Для того, чтобы легче получить мир, они повели с собою только для виду человек двести пленных, беглецов и перебежчиков.
17. За много дней прежде, прибыл в Рим Делий с пленными царем Сифаксом и Нумидскими вельможами. Он сенаторам рассказал обстоятельно и в порядке то, что произошло в Африке. В слушателях произвел он сильную радость в настоящем, а в будущем большую надежду. Сенат, по сделанному докладу, положил: царя отослать под стражею в Альбу, а Делия удержать, пока придут послы Карфагенские. Объявлено молебствие на 4 дня. Претор П. Элий распустил сенат, и тотчас созвал народное собрание; он, вместе с К. Лелием, вошел на ростры. Тут граждане, услыхав, что побежден и взят в плен царь славного имени, что вся Нумидия блистательно покорена оружием Римлян, не могли сдержать в себе чувств радости, но высказали их неумеренными криками и другими знаками, которыми народ обыкновенно высказывает свой восторг. А потому претор тотчас объявил, чтобы, по всему городу, сторожа храмов отворили святилища для того, чтобы народ мог, в продолжении всего дня, ходить по храмам, поклоняться божествам и благодарить их. На другой день, он ввел в сенат послов Масиниссы. Они сначала поздравили сенат со счастливыми действиями П. Сципиона в Африке. Потом благодарили за то, что он Масиниссу не только наименовал царем, но и посадил снова на царство его предков, в котором он теперь, по уничтожении Сифакса, будет, если так заблагорассудит сенат, царствовать без страху и борьбы; — за то, что он, осыпав его похвалами перед собранием воинов, увенчал его самыми великими почестями; не быть их недостойным — старался всегда Масинисса и будет стараться на будущее время. Послы просили, чтобы сенат утвердил своим декретом за Масиниссою титло царя и другие благодеяния и награды Сципиона. Сверх того Масинисса просит, если его прошение не будет в тягость, отослать к нему пленных Нумидов, которые в Риме находятся под стражею; это доставит Масиниссе большую честь от его соотечественников. Послам на это дали ответ: поздравление со счастливыми событиями в Африке должно быть взаимное как; сенату, так и царю. Что же касается до Сципиона, то он поступил правильно и законно, что Масиниссу провозгласил царем и все, что он ни сделал в честь Масиниссы, то все сенат и одобряет и утверждает. Подарками, которые послы должны были отнести царю, сенат назначил: две пурпурных, саги (одежда верхняя), каждая с золотою пряжкою, и тунику с широким позументом, два богатоубранных коня, два вооружения всадничьих с панцирями, палатки и военную принадлежность, какая обыкновенно давалась консулу. Вот, что претор должен был отослать царю; послам каждому дано не менее пяти тысяч асс, а их провожатым по одной, и вместе Нумидам, которые, будучи выпущены из под стражи, должны быть возвращены царю. Сверх того послам назначены даровые квартиры, почетные места и угощение на общественный счет.
18. В тоже лето, когда состоялось это определение в Риме, а в Африке совершились вышеописанные события, претор П. Квинктилий Вар и проконсул М. Корнелий, в области Галльских Инсубров, сразились с Карфагенянином Магоном в открытом поле. Легионы претора составляли первую боевую линию, а Корнелий со своими стоял в резерве, а сам прискакал на коне к первым рядам. Перед обоими флангами претор и проконсул убеждали всеми силами воинов атаковать неприятеля. Так как все их усилия оставались бесполезными, то Квинктилий сказал Корнелию: «сражение, как ты видишь, идет вяло, и сверх чаяния неприятель окреп в самом страхе. Возникает опасение, как бы этот страх не обратился в смелость. А потому необходимо произвести сильную атаку конницы, для того чтобы сдвинуть неприятеля, и бросить смущение в ряды его. А потому или ты выдерживай бой в первых рядах, а я введу в дело конницу; или я здесь буду сражаться в первой линии, а ты, с всадниками четырех легионов, атакуй неприятеля.» Так как проконсул принимал на себя ту обязанность, которую ему уступил претор; то претор с сыном, носившим имя Марка, юношею доблестным, отправился к всадникам и, приказав им сесть на коней, он их вдруг пустил на неприятеля. Конную тревогу увеличил крик, испущенный воинами легионов. И не устояла бы боевая линия неприятелей, если бы Магон, при первом движении Римской конницы, не вывел тотчас в поле слонов, совсем изготовленных. Тут кони Римские испугались вида этих животных, их запаху и храпения; таким образом, конница не могла принести никакой пользы. И хотя Римский всадник отлично сражается в бою, где можно вблизи действовать копьем и мечом; однако тут Нумиды взяли перевес, стреляя лучше издали во всадников, отнесенных испуганными конями в сторону. Вместе с тем двенадцатый легион пехоты, в котором большая часть воинов была перебита, держался еще на позиции более от стыда, чем силами своими, и дольше бы не устоял, если бы тринадцатый легион, введенный из резервов в первую линию, не поддержал сражения, результат которого становился сомнительным. Магон со своей стороны, на встречу свежему легиону, вывел Галлов из резерва; но те без труда обращены в бегство. Тут гастаты одиннадцатого легиона собираются в кучу и нападают на слонов, которые начали было приводить уже в расстройство линию пехоты. Дротики гастатов, брошенные в слонов, стоявших тесно один от другого, ни одни почти не пропадал по–пустому: тогда слоны, обернувшись, бросились назад на ряды своих; а четыре слона упали от тяжких ран. Только тогда произошел беспорядок в рядах неприятелей; при чем все всадники, видя слонов обращавших тыл, бросились вперед с тем, чтобы увеличить страх и смятение. Но, пока Магон находился в первой линии, ряды неприятелей отступали мало–помалу, сохраняя воинственный вид; когда же Магон пал, пораженный в ляжку дротиком, и воины увидели, как его унесли из сражения, почти истекавшим кровью, тотчас все обратились в бегство. До пяти тысяч неприятелей убито в этот день, и взято двадцать два военных значка. Римлянам победа стоила также не мало крови. Из войска претора пало две тысячи триста человек; большая часть этой потери относилась к двенадцатому легиону, где убиты и два военных трибуна — М. Коскони и М. Мевий. Из тринадцатого легиона, который участвовал в конце сражения, убит военный трибун К. Гельвий в то время, когда он усиливался восстановить сражение. Почти 22 человека знатных всадников с несколькими сотниками погибли, задавленные слонами. Борьба продолжалась бы долее, если бы рана неприятельского вождя не доставила нам победу.
19. Магон выступил в тишине последующей ночи, и переходами столь длинными, сколько ему позволяли его раны, он прибыл к берегам моря в область Лигуров Нигавнов. Здесь к нему пришли Карфагенские послы, которые, только что перед тем, приплыли на судах в Галльский залив, и передали ему приказание сената переправиться, как можно поспешнее, в Африку, присовокупив, что тоже сделает и брат его Аннибал, к которому отправились послы с таким же приказанием. Дела Карфагенян не в таком положении, чтобы они могли иметь притязания на Галлию и Италию. Магон, не только повинуясь воле сената и тронутый опасностью, в которой находилось отечество, но и опасаясь, как бы в случае его замедления, не преследовал его победоносный неприятель, и самые Лигуры, если они увидят, что Карфагеняне оставляют Италию, могли отпасть к тем, подчиниться власти коих для них было неизбежно, — и полагая, что рана при плавании менее будет раздражаться, и доступнее будет лечению, чем при движении сухим путем, посадил войска свои на суда и отправился в путь; но не успели суда миновать Сардинию, как он умер от раны. Несколько судов Карфагенян, отброшенные ветром в море, захвачены Римским флотом, находившимся около Сардинии. Вот, что происходило на суше и на море в той части Италии, которая прилежит к Альпам.
Консул К. Сервилий не совершил ничего замечательного в провинциях Этрурии и Галлии — так как он заходил и туда — но возвратил из рабства отца своего К. Сервилия и К. Лутация после шестнадцатилетнего плена, в который они захвачены были Бойями у села Таннета. Имея по одну сторону отца, по другой Катула, Сервилий возвратился в Рим, увенчанный честью более домашнею, чем общественною. Народному собранию предложено: определить, чтобы К. Сервилию не было поставлено в вину то, что, при жизни отца, занимавшего еще курульные кресла, Сервилий, не зная этого обстоятельства, был трибуном народным и эдилем народным, что законами запрещено. Когда это определение состоялось, консул возвратился в свою провинцию.
К консулу Кн. Сервилию, находившемуся в земле Бруттиев, отпали Консенция, Авфугум, Берге, Бесидие, Окрикулум, Лимфеум, Аргентанум, Кламнеция и многие незначительные народы, которые видели, что война Карфагенская все ослабевает. Тот же консул сразился с Аннибалом в открытом поле в области Кротонской; впрочем, об этом сражении предание весьма темно. Валерий Антиас говорит, что неприятель потерял пять тысяч убитыми; но это такое обстоятельство, которое или бесстыдно вымышлено, или небрежно опущено. То верно, что тем и заключилась деятельность Аннибала в Италии. И к нему также пришли послы из Карфагена, почти в тоже время, как и к Магону, приглашая его в Африку.
20. Говорят, что Аннибал, слушав послов, не мог воздержаться от вздохов, стонов и даже слез. Когда послы изложили предмет своего поручения, Аннибал сказал: «так! теперь более не намеками, но явно, отзывают те, которые уже давно влекли его из Италии, отказывая ему вспомоществовании людьми и деньгами. Таким образом победил Аннибала не народ Римский, столько раз им разбитый и пораженный, но сенат Карфагенский завистью и недоброжелательством. И не столько И. Сципион будет радоваться, и превозноситься постыдным возвращением его Аннибала, сколько Ганнон, который гибелью Карфагена, за недостатком других средств, погубил дом Аннибалов.» Это событие Аннибал уже предвидел в душе, и заготовил ранее суда. А потому, бесполезную толпу воинов разослав в виде гарнизонов по немногим городкам Бруттийской области, которые остались у него под властью более под влиянием страха, чем верности, он с главными силами своего войска переправился в Африку; а многих людей италиянского племени, которые, отказавшись последовать за ним в Африку, удалялись в храм Юноны Лацинской, который до этого времени считался святилищем неприкосновенным, умертвил позорно в самом храме. Говорят, что редко кто, отправляясь в ссылку из отечества, бывает так печален, как грустен был Аннибал, покидая землю неприятельскую. Часто озирался он на берега Италии, обвиняя богов и людей, и не щадя проклятий на свою собственную голову за то, что он свое победоносное войско, покрытое кровью Каннского сражения не повел с поля битвы прямо к Риму. Сципион дерзнул, консулом не видав даже Карфагенского войска в Италии перенести войну в Африку; а он, Аннибал, положив у Тразимена и Канн сто тысяч воинов, состарился около Казилипа, Кум и Нолы. Так жалуясь и обвиняя себя самого, Аннибал увлечен из Италии, которая так долго находилась в его власти.
21. В одно и тоже время пришло в Рим известие об удалении и Магона и Аннибала. Радость о таких двух благоприятных событиях уменьшалась оттого, что, по–видимому, вожди Римские обнаружили мало или смелости, или сил к удержанию, согласно с приказанием на этот примет сената, неприятеля. Притом озабочивались тем, что неизвестен был исход событий, между тем как вся тягость воины пала на одно войско и на одного вождя. В эти же дни пришли послы из Сагунта; они привели захваченных с деньгами Карфагенян, переправившихся в Испанию для найма вспомогательных войск. Двести пятьдесят фунтов золота и восемьдесят серебра сложили в притворе Сенатского здания. Приняты пленные неприятели и посажены в темницу; золото и серебро возвращено послам, которым изъявлена благодарность, и сверх того даны подарки и суда, на которых они должны быть отвезены в Испанию. Затем старейшие сенаторы указали на то обстоятельство, что сильнее люди чувствуют зло, чем сделанное им добро. Легко припомнить, какой был ужас и страх, когда Аннибал появился в Италии! Сколько было бедствий, сколько слез стоили они! Со стен города виден был неприятельский лагерь! Сколько тогда сделано было и частных и общественных обетов! Сколько раз в собраниях слышны были голоса людей, протягивавших руки к небу с мольбою о том, настанет ли когда тот счастливый день, в которой Италия, оставленная неприятелем, зацветет снова миром! Наконец, после шестнадцати лет, боги допустили, это счастливое событие, но нет никого, кто бы подал мнение о необходимости благодарить за то богов бессмертных. До такой степени люди не в состоянии не только оценить приходящую радость, но и не довольно хорошо помнят прошедшую! Тут со всех сторон курии раздались крики, чтобы претор П. Элий доложил об этом сенату. Определено — в продолжении пяти дней, иметь молебствия у всех постелей богов, и принести сто двадцать больших жертвенных животных.
Уже Лелий и послы Масиниссы были отпущены, когда получено известие, что послов Карфагенских, идущих к сенату с просьбою о мире, видели в Путеолах, и что они идут оттуда сухим путем. Тогда положено воротить назад К. Лелия для того, чтобы, в его присутствии, толковать о мире. К. Фульвий Гилло, посол Сципиона, привел Карфагенян в Рим, им не велено входить в город, квартира им отведена в загородной общественной даче, а заседание сената назначено в храме Беллоны.
22. Тут они говорили почти тоже, что прежде Сципиону, и всю ответственность за войну с Карфагенского правительства они сваливали на Аннибала. Не только Альпы, но и Ибр, он перешел без разрешения сената, и на Сагунтинцев напал по своему личному недоброжелательству. Что же касается до сената и народа Карфагенского, то они, если кто рассудит основательно, оставались и поныне в ненарушенном союзе с Римлянами. А потому им послам поручено только просить — дозволить им оставаться на тех мирных условиях, которые в последнее время заключены консулом Лутацием. Когда, по заведенному предками обычаю, претор дозволил сенаторам спрашивать послов о чем, кто из них захочет, и старейшие из сенаторов, которые сами находились при заключении договора, спрашивали послов о разных его пунктах, на что те отвечали, что они, по своему возрасту — они почти все были молодые люди — не припомнят. Тогда, со всех сторон курии, раздались крики, что коварство Карфагенян видно и в том, что послами с просьбою прежнего мира выбраны именно люди, которые не припомнят его.
23. Когда послы выведены из курии, то сенаторов начали спрашивать о мнении. М. Ливий сказал, что надобно пригласить консула К. Сервилия, так как он находится близко, для того чтобы в его присутствии толковать о мире. Так как не могло быть предмета, который требовал бы более основательного обсуждения, как нынешний, то ему Ливию кажется несовместным с достоинством народа Римского, рассуждать об этом деле в отсутствии обоих консулов, или, но крайней мере, одного. К. Метелл, который, за три года перед тем, был консулом и диктатором, подал такое мнение: так как П. Сципион, поразив войска неприятеля, опустошив его область, довел его до того, что он униженно стал прост мира, и никто не может лучше Сципиона, так как он действует у самых ворот Карфагена, проникнуть в расположение духа неприятеля, с каким он просят мира, то и согласиться, или отказаться от него, необходимо по совету только самого Сципиона. М. Валерий Левин говорил: то пришли лазутчики, а не послы; им надобно приказать выйти из Италии, и под стражею проводить их до судов, а Сципиону написать, чтобы он продолжал по–прежнему военные действия. Лелий и Фульвий сказали, что и Сципион только в том случае допускал возможность мира, если бы не были отозваны из Италии Аннибал и Магон. Всякое притворство будут брать на себя Карфагеняне, дожидаясь своих вождей и армий, а потом они, забыв и договоры, как бы они недавни ни были, и самые божества, будут продолжать войну. Тем охотнее основался сенат на мнении Левина; а послы Карфагенские отпущены, не успев в своем ходатайстве, и даже почти без ответа.
24. В это время консул Кн. Сервилий, в том убеждении, что ему принадлежит слава замирения Италии, и что Аннибал им прогнан, как бы преследуя его, перешел в Сицилию, и приготовлялся перейти в Африку. Когда об этом известие пришло в Рим, то сенаторы сначала определили: претору написать консулу, что сенат заблагорассудил возвратиться ему консулу в Италию. Когда же претор сказал, что консул не обратит внимания на его письма, то назначен на этот самый предмет диктатором И. Сульпиций, который правом большей власти отозвал консула в Италию. Остальную часть года диктатор провел, обходя с предводителем всадников М. Сервилием города Италии, которые отпали во время войны, и производя исследование о поступках их жителей.
Во время перемирия, отправленные из Сардинии претором Лентулом, сто транспортных судов, под прикрытием двадцати военных судов, переправились в Африку по морю, безо всякой опасности от неприятеля и бурь. Не так был счастлив Кн. Октавий, который отправился из Сицилии в Африку с двумястами транспортных и тридцатью длинных судов. Уже, после благополучного плавания, были они в виду берегов Африки, как вдруг ветер утих, а потом, обратясь к юго–западу, перешел в сильную бурю, которая разбросала суда. Сам Октавий по, волнуемым противным ветром, волнам моря, благодаря величайшим усилиям гребцов, достиг Аполлонова мыса. Что же касается до транспортных судов, то большая часть их прибита ветром к острову Эгимуру — этот остров, находясь в тридцати милях от Карфагена, прикрывает тот морской залив, во глубине которого расположен этот город, а некоторые занесены к теплым водам, почти против самого города. Все это происходило в виду Карфагена, а потому изо всего города жители сбежались на площадь. Сановники созвали сенат, а чернь в преддверии курии громкими криками требовала — не упускать из виду и рук такую добычу. Тщетно некоторые напоминали о просьбе мира, а другие о перемирии — срок которого не истек; положением совета, смешанного из сенаторов и простого народа, определено: Аздрубалу, с флотом из 50 судов, отправиться к Егимуру, и там собрать Римские суда, рассеянные по берегу и заливам моря. Транспортные суда, покинутые матросами. сначала от Егимура, а потом от Вод, за кормовые части притащены в Карфаген.
25. Послы еще не возвращались из Рима, и потому не было еще известно мнение сената Римского о мире или о войне, да и срок перемирия еще не истек. Тем Сципиону сильнее казалось оскорбление со стороны тех, которые, прося мира, сами вероломно нарушили перемирие, верность данного слова, и уничтожили надежду на мир. Немедленно отправил он в Карфаген послов — Л. Бебиа, М. Сервилия и Л. Фабия; сбежавшаяся чернь почти причинила им насилие; не видя для себя безопасности на случаи возвращения, послы просили сановников, защитивших их от насилия черни, послать суда проводить их. Даны им две триремы, которые, достигнув реки Баграды, откуда уже виден был Римский лагерь, воротились в Карфаген. Карфагенский флот стоял в это время у Утики: четыре квадриремы этого флота — или, вследствие тайного из Карфагена приказания, присланного с гонцом, или сам Аздрубал, без разрешения правительства своего, дерзнул на такое преступление — бросились вдруг из открытого моря на Римскую квинкверему, когда та старалась обогнуть мыс. По быстроте хода её, неприятельские суда не успели сделать ей на перерез бокового удара носом; не могли также вооруженные воины перескочить с судов, которых палуба была ниже, на палубу судна, находившуюся выше. Да и Римляне защищались превосходно, пока у них достало метательных орудий. Когда же их недостало, то вся надежда на спасение заключалась в близости берега и множестве воинов, из лагеря высыпавших на берег. Тут гребцы всею силою весел напустили судно, сколько могли сильнее на берег и, хотя судно погибло, но находившиеся в нем, остались невредимы. Таким образом, вследствие последовавшего одного за другим преступления, перемирие было явно нарушено. Тут прибыли из Рима Лелий и Фульвий с послами Карфагенскими. Им Сципион сказал, что, хотя Карфагеняне но только нарушили перемирие, но и народное право в отношении Римских послов, однако он не допустит в отношении к Карфагенским ничего, что было бы недостойно как учреждений народа Римского, так и его привычек. Отпустив послов, Сципион готовится к войне. Аннибал уже приближался к берегу, когда приказал одному из матросов взлезть на мачту посмотреть, в какой стороне они находятся. Тот сказал, что, против носовой части судна, находится полуразвалившаяся гробница; тогда Аннибал, обнаружив свое отвращение, велел плыть мимо, и с флотом пристал у Лентиса, где и высадил войска.
26. Таковы были события этого года в Африке; последовавшие за тем переходят в тот год, когда консулами сделаны М. Сервилий, в то время бывший предводителем всадников, и Тиб. Клавдии Нерон. В конце предыдущего года пришли из Греции послы союзных городов. Они жаловались, что поля их опустошены царскими отрядами, а что послы, отправленные в Македонию, требовать возвращения отнятого, не допущены к царю Филиппу. Вместе с тем, принесли они известие о том, что, по слухам, четыре тысячи воинов, под предводительством Сопатра, переправились в Африку на помощь Кароагенян, и что с ними послано и некоторое — количество денег. Сенат определил отправить к царю послов — объявить ему, что сенат такие поступки со стороны царя считает противными союзному договору. Посланы К. Теренций Варрон, К. Мамилий, М. Аврелий и им даны три квинкверемы.
Этот год ознаменован был сильным пожаром, от которого выгорел до подошвы весь Публицийский холм, и большим разливом вод. Хлеб же был очень дешев, как потому, что сообщения по всей Италии были свободны вследствие мира, так и потому, что курульные эдили М. Валерий Фальтон и М. Фабий Бутео, большое количество хлеба, привезенного из Испании, разделили народу в различных частях города по четыре асса за меру.
В этом же году умер Квинт Фабий Максим в преклонной старости, если справедливо известие, сохранившееся у некоторых писателей, что он был авгуром в продолжении шестидесяти двух лет. Человек этот конечно заслуживал вполне то имя, которое он носил, даже если бы оно началось с него самого. На поприще чести превзошел он отца и сравнился с дедом. Дед его Рулл прославился победами и великими битвами; но уравнять все достаточно было одного такого противника, как Аннибал. Впрочем, Фабия считали более осторожным, чем деятельным, и хотя трудно решить, природный ли характер располагал его к медлительно�