Порфирий. Сочинения

Автор: 
Порфирий
Переводчик: 
Сидаш Т.Г.
Источник текста: 

Издательство, С.-Петербургского университета, 2011. ακμη

От составителя и переводчика

Автор: 
Сидаш Т.Г.

Мы рады представить читателю самый значительный корпус сочинений Порфирия на русском языке. Выбор публикуемых здесь произведений обусловливался не в последнюю очередь мерой малодоступности их для русского читателя; поэтому в том не вошли, например, многократно издававшиеся: Жизнь Пифагора, Жизнь Плотина и О пещере нимф. Для самостоятельного издания мы оставили также логические трактаты Порфирия, требующие отдельного, весьма пространного комментария, неуместного в этом посвященном этико-теологическим и психологическим проблемам томе. В основу нашей книги положено французское издание Э. Лассэ (Париж, 1982).
Я весьма благодарен Татьяне Исааковне Смолячковой, Вадиму Михайловичу Линейкину и Григорию Юрганову, оказавшим неоценимую помощь в подготовке этой книги; без деятельного участия этих людей она не увидела бы свет.
В Приложении даю две статьи больших немецких ученых (в переводе В. М. Линейкина), которые помогут читателю сориентироваться в круге освещаемых Порфирием вопросов.

Т. Г. Сидаш


ПОРФИРИЯ ОТПРАВНЫЕ ТОЧКИ [В ДВИЖЕНИИ] К УМОПОСТИГАЕМОМУ (СЕНТЕНЦИИ)

ЭННЕАДА ПЕРВАЯ. ТРАКТАТ ВТОРОЙ
1 (32)[1]. Иные добродетели у гражданина, иные - у человека, восходящего к созерцанию, которого благодаря этому [его устремлению] называют теоретиком, и иные добродетели - у теоретика, ставшего совершенным, уже достойного видения, - у ума самого по себе, очистившегося от души.
Добродетели политические состоят в умерении страстей и следовании на практике разумности должного; а поскольку цель этих добродетелей состоит в том, чтобы сделать нас безвредными для близких в нашем общении с ними, то они называются политическими, так как взаимообъединяют граждан. "Рассудительность (φρόνησις) относится к разумному, мужество -к духовному[2], целомудрие заключено в согласии и созвучии раздражительного и разумного, справедливость же состоит в том, чтобы каждая из этих [душевных сил] делала ей свойственное, начальствуя или будучи подначальной"[3].
2 (8). Добродетели того, кто хочет продвинуться к созерцанию, состоят в поставлении себя вне здешнего, а потому называются очищениями: они состоят в воздержании от действий, видимых в сфере тела и ему [телу] симпатических. Очищения восхищают душу к сущностно сущему, в то время как гражданские добродетели украшают душу смертного человека; добродетели политические предшествуют очистительным, ибо тот, кто сам по себе отстраняется от какого-либо совместного с телом поступка, должен быть украшен, - а потому рассудительность состоит в том, чтобы не мнить ничего вместе с телом, но совершать исключительно самостоятельные действия, которые осуществляются благодаря чистому мышлению; "целомудрие состоит в том, чтобы не становиться подобострастным телесному; мужество - в том, чтобы не бояться отделиться от телесного, [мня,] будто [смерть толкает тебя] в пустоту и не-сущее; в то время как [на самом деле] ничто не противно властвующему Логосу и Уму"[4]. Гражданские добродетели умеряют страсти, имея целью жизнь, согласную с природой, созерцательные же добродетели [учат] бесстрастию, их цель - уподобление Богу.
Есть разница между очищением и бытием чистым; следовательно, очистительные добродетели могут рассматриваться двояко: как очищающие [еще замаранную пороком] душу и как пребывающие с уже очищенной душой, ибо цель очищения-чистота; но поскольку и очищение, и чистота состоят в отделении от всего чуждого, то благо есть нечто, отличное от очищающегося. Если очищающееся, прежде чем стать чистым, было благо, то очищения достаточно [для достижения блага], ибо оставшееся будет благом. Но природа души не была и не есть благо [как таковое], однако она может быть причастной к благу и благовидной; будь душа самим благом, она не возникла бы во зле. Благо души состоит в единении со своим породителем, и зло - в соединении с позднейшими вещами[5]. Зло так же двойственно: одно представляет собой соединение с этими [низшими] вещами, другое - перебор в страстях (μετὰ παθῶν ὖπερβολῆς). Потому-то гражданские добродетели обязаны своим именем и честью тому, что они освобождают от одного из этих зол, очистительные же добродетели обладают большей честью, ибо освобождают от зла душевного. "Следовательно, когда душа чиста, она соединяется со своим Родителем, и ее добродетель после ее обращения состоит в знании и ведении Сущего; не потому, чтобы она не имела его сама по себе, но потому, что без того, кто прежде нее[6], она Его[7] не увидит"[8].
3 (9). Но есть и третий род добродетелей - тот, что после очистительных и гражданских: это добродетели души, действующей умно. Здесь мудрость и рассудительность состоят в созерцании того, чем обладает Ум, справедливость же, как деятельность, свойственная душе, - в следовании Уму и в действиях, направленных на Ум, целомудрие-в близком к Уму обращении, мужество-в бесстрастии, благодаря которому душа уподобляется тому, на кого взирает и чья природа бесстрастна. Эти добродетели столь же взаимообусловлены, сколь и другие [низшие добродетели][9].
Есть и четвертый вид - добродетели парадигматические: те, что суть в Уме; они превосходят душевные добродетели - как [умные] образцы превосходят душевные подобия, ибо в Уме суть разом все образцы [тех добродетелей, что есть по отдельности в душах]: "Рассудительность в Уме есть точное знание; мудрость - знающий ум, целомудрие - обращенность к себе, а занятие своими делами как раз и есть свое дело[10]; мужество есть [само] тождество, пребывание чистым в себе силою превосходства.
Итак, мы имеем четыре рода добродетелей: парадигматические добродетели Ума, сопутствующие его сущности; добродетели Души, вперившейся в Ум и наполненной его созерцанием; добродетели человеческой души, очищенной и очищающейся от неразумных страстей тела; [наконец,] добродетели души, которая, укрощая неразумное мерой и делая страсти размеренными, украшает человека. Обладающий большими добродетелями необходимо обладает в скрытом виде и меньшими, но не наоборот"[11]. Обладающий высшими добродетелями не станет применять низшие только оттого, что ими обладает, но воспользуется ими, лишь если вынудят обстоятельства. Ибо, поистине, различным родам добродетелей соответствуют разные цели. И цель политических добродетелей состоит в том, чтобы, умеряя страсть, действовать согласно природе. Цель очистительных добродетелей - чтобы, усвоив меру, совершенно отстранить душу от страстей. Цель созерцательных добродетелей - настолько воссоединить душу с Умом в деятельности, чтобы забыть об отстранении от страстей; цель же парадигматических уже не вне Ума, но в его сущности. Потому-то осуществляющий практические добродетели становится дельным человеком, становящийся совершенным в добродетелях очистительных - человеком демоническим, или благим демоном; осуществляющий умные добродетели становится богом, парадигматические же -Отцом богов. Нам следует особенно заботиться об очистительных добродетелях, понимая, что мы можем обрести их еще в земной жизни, благодаря чему взойти и к более славным добродетелям. Нам должно, насколько это возможно, овладеть очищением, состоящим в отстранении от тела и неразумных страстных движений.
Но необходимо сказать и о том, как может стяжать душа чистоту и до какого предела простирается очищение. Во-первых, основанием и опорой очищения является знание себя, сознавание того, что ты есть душа, сущая в чуждом и иносущном. Во-вторых, когда человек убедится в этом, он должен собрать себя в своем внутреннем месте, стремительно рванувшись из тела и отделив себя от страстей. Тот, кто непрерывно работает чувствами - пусть даже без пристрастия и удовольствия, - все равно отвлекается [от умопостижения] телесной заботой и тем самым привязывается к телу; к тому же, претерпевая удовольствия и печали, [исходящие от] чувственных вещей, душа и ее сила склоняются к симпатии к телу. Вот от этого-то происходящего от симпатии к телу состояния и следует особенно очищать душу. "Чтобы беспрепятственно достигнуть этого, душа примет необходимые удовольствия исключительно ради исцеления от страданий и освобождения от трудов. Следует извергнуть страдание [из души]; если же [для кого-то] это невозможно, должно кротко сносить его, ослабляя отсутствием симпатии. Следует, посильно умеряя гнев, возмочь извергнуть его совершенно, если же это [кому-либо] не удается, то не должно добровольно смешиваться с ним, но предоставить иному невольное, которое само по себе мало и бессильно. И страх да будет извергнут, ибо нечего бояться, однако ж и здесь будет невольное, значит, следует пользоваться гневом и страхом во исправление и назидание (έν νουθετήσει). Всякое же дурное желание должно быть изгнано. Пищей и питьем душа будет обладать не как собой, естественными любовными радостями - не как произвольным, разве что в меру сонного полета воображения. Умная душа чистого человека будет совершенно очищена от всех страстей. Она даже пожелает, чтобы то в ней, что движется в отношении к неразумным страстям тела, двигалось несимпатически и неосознанно (ἆπροσέκτως), так что непосредственное движение [этой ее части] будет разрешено[12] присутствием разумного. Следовательно, когда очищение продвинется вперед, борьбы не будет, но достаточно и присутствия логоса. Худшее смирится (αἰδέσεται) [перед лучшим], укорит себя (ἐπιτιμῆσαι) за слабость и будет недовольно своим движением как таковым, если оно возмутит покой (ἡσυχίαν) его господина"[13]. Пока душа даже умеренно страстна, ей следует продолжать движение к бесстрастью; совершенно же бесстрастна душа, искоренившая саАму симпатию с телом, ибо тело обретает власть, когда разумное слабнет, а страстное получает движение.

ЭННЕАДА ПЕРВАЯ. ТРАКТАТ ДЕВЯТЫЙ
Что природа связала -то и разрешает, что связала душа -и освобождает душа; природа ввязала тело в душу, душа же сама ввязалась в тело. Значит, дело природы - освободить тело из души и дело души - освободиться из тела.
Смерть двойственна: известная всем состоит в освобождении тела от души; философская же смерть - в освобождении души от тела; и не всецело следует одна за другой.

ЭННЕАДА ВТОРАЯ. ТРАКТАТ ЧЕТВЕРТЫЙ. О МАТЕРИИ
4 (26). Отделяясь от сущего, мы порождаем не-сущее [материи]. Обладая сущим, мы предварительно мыслим [несуществование Единого]: отделяя себя от сущего, мы не мыслим того не-сущего, что сверх сущего, но порождаем [не-сущее материи], мысля ложь, находясь в состоянии несущего, оказавшись совершенно вне себя. И как каждый может стать причиной своего восхождения к тому Не-сущему, что сверх сущего, так может стать и причиной своего нисхождения к тому не-сущему, которое приникает к сущему снизу.

ЭННЕАДА ТРЕТЬЯ. ТРАКТАТ ШЕСТОЙ. О БЕССТРАСТИИ БЕСТЕЛЕСНЫХ
5 (19). Бестелесное не обозначает одну и ту же родовую общность, как, например, тело, но означает чистоту, существующую благодаря лишенности тела. Потому опять же ни сущим, ни не-сущим ничто не препятствует быть[14]; имеют место и те, что существуют прежде тела, и те, что существуют вместе с телом, и отделимые, и неотделимые; и те, что суть благодаря себе, и иные, ввязанные в бытие [и нуждающиеся в нем], и те, что сами суть энергии, самодвижные жизни, и те, что сопутствуют жизни, те, что суть качественные энергии. Так что когда говорится "бестелесное", то не [называется] посредством утверждения, что оно есть, но [обозначается] посредством отрицания, что оно не есть.
6 (17). Душа есть сущность невеличинная, нематериальная, бессмертная; ее бытие есть жизнь - та жизнь, которая в ней из нее самой.
7 (23). Есть то, сущность бытия чего есть жизнь, и то, чьи страсти суть жизни и чья смерть состоит в определенного качества жизни, а не в полной лишенности жизни, ибо это ее состояние не приводит ее к совершенной безжизненности.
8 (18). Иное претерпевание - тел, иное -бестелесного. Претерпевания тел ведь совершаются благодаря изменению: усвоения же (οίκειώσεις) и претерпевания души суть энергии, не подобные ни нагреванию, ни охлаждению тела. Поэтому если всякое претерпевание совершается благодаря изменению, то должно утверждать, что все бестелесные вещи бесстрастны. Ибо те вещи, что отделены от материи и тел, таковы же в своих энергиях [как и в своей сущности); те же, что оказались близки к материи и телам, хотя сами по себе и бесстрастны, посылают страдать тех, при которых созерцаются. "Ибо в случае, когда живое существо ощущает, душа подобна гармонии, отделимой от своего инструмента, гармонии, которая движет настроенные струны, тело же подобно гармонии неотделимой. Причина, по которой она движет живое существо, состоит в том, что последнее одушевлено, душа подобна музыканту, [заставляющему гармонически звучать свой настроенный инструмент], поскольку он обладает гармонией в себе. Ударяемое чувственными восприятиями тело подобно настроенным струнам. Ибо не гармония издает звук, но струна. Музыкант же движет ее согласно гармонии в нем. Тем не менее, даже захоти того музыкант, струна не зазвучит музыкально, если ей не скажет гармония"[15].
9 (7). Душа привязывает себя к телу - посредством обращенности к тем претерпеваниям, что от него, и освобождается опять же посредством бесстрастья.

Бесстрастность материи
10 (20). "Отличительные черты материи, согласно древним, таковы: бестелесность, иначе она была бы телом; безжизненность, ибо она не есть ни Ум, ни Душа, ни жизнь сама по себе; безвидность, неразумность, беспредельность, немощность. А потому материя не есть сущее, но не-сущее, и не такое не-сущее, как покой и движение, но истинно не-сущее, эйдол и призрак (φάντασμα) объема, ибо первичное [не-сущее] в объеме; она есть скудость и стремление к ипостаси, она поставлена не в покое, при ней воображаются противоположности: малое и большое, худшее и лучшее, недостаток и преизбыток, она всегда становится и никогда не пребывает, несмотря на это, она не способна бежать [какой-либо формы], она есть отсутствие сущего. И, следовательно, все то, что материя возвещает о себе, - неправда; когда она представляется большой - она мала; она, подобно шутке (παίγνιόν)[16], бежит в не-сущее; она бежит не из места, но исчезает из сущего. Потому в себе [бытие] эйдолов [состоит] в худшем эйдоле, [в материи] как в зеркале: находящееся в одном месте представляется в другом: зеркало, кажущееся наполненным образами, не имеет в себе ни единого, но <все они> мнятся [в нем]"[17].

Страстность тела
11 (21). "Претерпевание принадлежит тленному, ибо есть путь к смерти; способное принять страсть способно и погибнуть"[18]. Бестелесные неуничтожимы; всякое бестелесное либо есть, либо нет: в любом случае оно ничего не претерпевает. Претерпевающее не должно быть таким, но изменяющимся и гибнущим благодаря качествам вещей, привходящих и творящих претерпевающее[19], ибо то, что в нем[20], не изменится от случайного. Так что ни материя не страдает - ибо сама по себе бескачественна - ни те эйдосы, что при ней, эйдосы, которые входят и исходят из нее, но претерпевающее есть составленное из обоих, претерпевающее есть то, чье бытие в обоих, ведь оно созерцается в этих противоположных силах и качествах вещей привходящих. Потому-то те сущности, что имеют жизнь извне, а не от себя, живут или не живут в силу своей страдательности [но не деятельности, не благодаря себе]. Те же, чье бытие состоит в бесстрастной жизни, необходимо пребывают живыми вечно, так же и неживое бесстрастно в силу своей безжизненности. Следовательно, изменение и претерпевание имеют место лишь в составленном из материи и эйдоса: они относятся к телу, а не к материи, равно как жизнь и смерть и связанные с этими [вехами] страсти созерцаются в составленном из души и тела; ничего подобного не происходит с душой, ибо она не составлена из живого и безжизненного, но есть сама жизнь, ибо, согласно Платону, сущность и логос души есть нечто самодвижное.

ЭННЕАДА ТРЕТЬЯ. ТРАКТАТ ВОСЬМОЙ. О ПРИРОДЕ, СОЗЕРЦАНИИ И ЕДИНОМ
О мышлении, (?) или о сущем
12 (10). Все во всем. Но в то же время -особым образом в сущности каждого; в Уме - умно (νοερῶς), в душе -разумно (λογικῶς), в растениях-семенно, в телах - призрачно (είδωλικῶς), в тамошнем - сверхумно и сверхсущностно.

О жизни
13 (12). Омонимия существует не только в случае тел, но и в случае многообразной жизни; ибо одно дело -жизнь растения, другое -одушевленного, третье - умного, иная жизнь -природы, иная - души, иная - Ума, иная - Тамошнего; ибо Те живут, а те, которые после Них, обладают не подобной им жизнью.

О Едином
14 (25). Многое говорится о запредельном Уму из головы (κατά μέν νόσιν), но Оно созерцается в безмыслии лучше, чем в мышлении, так же о сне многое говорится в бодрствующем состоянии, однако знание его и состояние возникают только благодаря самому сну: подобное познается подобным, ибо всякое знание есть уподобление познающего [познаваемому].

ЭННЕАДА ЧЕТВЕРТАЯ. ТРАКТАТ ВТОРОЙ. О СУЩНОСТИ ДУШИ
15 (1). Всякое тело -в месте; из бестелесного же как такового ничто не находится в месте, ибо оно таково [бестелесно] не в месте.
16 (2). Бестелесное само по себе -в силу того, что оно превосходнее всякого места - есть повсюду, причем есть не протяженно, но неделимо.
17 (3). Бестелесное само по себе не пространственно присутствует в телах, но находится в них, когда пожелает, т. е. склоняется к ним, поскольку ему естественно склоняться. Находясь в них благодаря состоянию их тел, оно пространственно в них не присутствует.
18 (4). Бестелесное не присутствует ни в ипостаси, ни в сущности [телесного], оно не смешивается с телом, но благодаря своему склонению ипостазирует и передает [существование] определенной возможности приближения к телам. Склонение гипостазирует некую вторую силу, прилегающую к телам[21].
19 (5). Душа имеет сущность, срединную между неделимым и делимым в сфере тел, сущность же Ума исключительно неделима, тела только делимы, качества и те эйдосы, что суть в материи, делимы из-за тел.
20 (6). Не все, действующее на другое, действует посредством приближения и соприкосновения, но если имеют место воздействия посредством как приближения, так и соприкосновения, то они случайны.

ЭННЕАДА ЧЕТВЕРТАЯ. ТРАКТАТ ТРЕТИЙ. О ТРУДНОСТЯХ, ВОЗНИКАЮЩИХ ПРИ РАССМОТРЕНИИ ДУШИ
21 (27). Ипостась[22] тела отнюдь не мешает быть самому по себе бестелесному - где оно захочет и как пожелает. Ибо как не обладающее объемом[23] неуловимо для тела и есть ничто относительно тела, так и для бестелесного обладающее объемом не стоит впереди него[24], но лежит пред ним как не-сущее. Бестелесное, не меняя место, переносится куда захочет (ибо только объемное существует вместе со своим местом), ведь оно не сдавливается объемами тел: только обладающее объемом может быть сдавлено и перемещено в пространстве; но то, что всецело невесомо и невеличинно, не покорено обладающему объемом и не участвует в пространственном движении. Значит, будучи повсюду и нигде, оно находится там, где оно есть, благодаря особому качеству [своего внутреннего] расположения. Благодаря этому качеству расположения [бестелесное оказывается] или сверх Неба[25], или властвует в какой-либо из частей космоса, однако даже это завоевание [определенной части космоса] не делает его видимым глазом, но его присутствие познается из его дел.
22 (28). Если бестелесное удерживается в теле, оно не замкнуто в нем, как зверь в клетке, ибо оно не может быть замкнуто в теле или охвачено телом, оно не влекомо, подобно воздуху или воде в бурдюке, но оно само ипостазирует силы, склоняющиеся из него к телу и единящие это остающееся вовне бестелесное с телом, оно само наделяет существованием силы, благодаря которым бестелесное нисходит и сплетается с телом. Итак, благодаря этому неизреченному растяжению себя бестелесное вступает в тело, ибо ничто иное не связывает его, но оно само обусловливает себя, и, следовательно, это не тело освобождает бестелесное, когда гибнет и разрушается, но само бестелесное отвращается от пристрастия [к телу].

О нисхождении души в тело и о духе
23 (29). Как то, что душа есть на земле, не значит, что душа вступила на землю, - что верно относительно тела,- но значит, что она стала возглавлять тело, вступившее на землю, так и то, что "душа в Аиде", значит лишь то, что она возглавляет эйдол, для которого естественно находиться в месте и иметь темную ипостась[26]. Так что если подземный Аид есть темное место, душа, поскольку она не отторгнута от сущего, оказывается в Аиде, будучи увлечена туда эйдолом, ибо она исходит из объемного тела в сопровождении духа (τό πνεῦμα), который получила из [небесных] сфер. Поскольку из-за своего пристрастия к телу душа обрела некий частичный логос, благодаря коему в течение жизни в отношении к телу такого вот качества обрела свое особое состояние, то благодаря [вышеупомянутому] пристрастию она напечатлевает свой воображаемый образ на духе и таким образом увлекается эйдолом. О душе говорится, что она -в Аиде, потому что дух имеет безобразную и темную природу. Поскольку же тяжелый и влажный дух идет вплоть до подземного места, то и о самой душе говорится, что она оказывается под землей. Так говорится не потому, что ее сущность сменила место или возникла в месте, но потому, что она восприняла состояние тела, которому выпало иметь место и, естественно, менять его. Качеством ее внутреннего расположения [к тому или иному] определяется и ее готовность воспринимать именно это вот тело, ибо чин и пространственная определенность тела, в которое входит душа, зависят от этого ее расположения.
Потому душа, имеющая более чистое расположение, срастается с телом, родственным нематериальному, т.е. с эфирным телом; когда же выступает из крепости Логоса в сферу Фантазии, то наслаждается вместе с солнцевидным телом; если она становится женоподобной и страстно настаивает на эйдосе, то ей предстоит луновидное тело. Падение же в тело, которое душа получает соответственно своей аморфности, [восприятие] эйдоса, состоящего из испарений влаги, заканчивается для души совершенным незнанием сущего, помрачением и детством. Исходя [с небес на землю], душа обладает духом, который еще затуманен влажными испарениями; исходя, она влечется тенью и тяжестью, ибо этот [смятенный] дух естественно стремится достичь внутренности Земли, если только не влеком обратно некой иной причиной. И как земляная раковина, окружающая душу, необходимо удерживает душу на земле, так и влажный дух заставляет душу влечь за собой эйдол и окружать себя им; душа пропитывается влагой, когда старается пребывать в непрерывной связи с природой -той природой, чье дело во влаге и под землей. Когда же душа старается отделиться от природы, [вокруг нее] возникает сухое сияние, безоблачное и не отбрасывающее тени, ибо именно влага, находящаяся в воздухе, образует облака, сухость же испарения производит ясность и сухость [атмосферы].

ЭННЕАДА ЧЕТВЕРТАЯ. ТРАКТАТ ШЕСТОЙ. О ЧУВСТВЕННОМ ВОСПРИЯТИИ И ПАМЯТИ
24 (16). Душа обладает логосами всех вещей, она действует в соответствии с ними, или [во вне] под влиянием иного, или сама обращает свою деятельность внутрь к этим логосам. Когда ее призывает к деятельности иное, она прилагает чувства к вещам внешним, когда же она входит в себя, направляясь к Уму, то возникает в мышлении. Однако как у живого существа не бывает чувственного восприятия без претерпевания органов чувств, так [у существа разумного] не бывает ни восприятий, ни мыслей без воображения; аналогично этому: как отпечаток[27] следует за чувственным восприятием живого существа, так воображаемый образ души следует за мыслью [человека].
25 (15). Память не есть сохранение образов, но новое обнаружение заботящего [душу][28].

ЭННЕАДА ПЯТАЯ. ТРАКТАТ ВТОРОЙ. О ВОЗНИКНОВЕНИИ И ПОРЯДКЕ СУЩЕСТВ ПОСЛЕ ПЕРВОГО

Череда сущих
26 (11). Нисходя, бестелесные ипостаси делятся и умножаются вплоть до того, что начинают существовать атомарно; когда они начинают существовать атомарно, их сила слабеет; восходя же, они единятся и, собираясь в подобное, избыточествуют силой.
27 (24). В жизни бестелесных [существ] выступление [в иное] осуществляется таким образом, что предшествующее [этому нисхождению] пребывает прочно: не гибнет и не изменяется ничто из того, что производит от себя [низшие] ипостаси. Таким образом, становление ставшего [в результате выступления бестелесных причин в иное] не сопряжено с гибелью и переменой [причины их бытия], его возникновение не было подобно рождению, причастному изменению и тлению; значит, вещи, [возникшие в результате нисхождения бестелесных причин], нерожденны и нетленны, поскольку и возникли нетленно и нерожденно.
28 (14). Если, и в самом деле, ничто не возникает беспричинно, то все рожденное имеет причиной рождения что-то иное. Однако те из порожденных, что обрели бытие благодаря становлению, по этой именно причине расторжимы и тленны. Те же, что просты, те, что не составлены и обладают бытием в простоте ипостасей, нерасторжимы и нетленны. Называя их рожденными, мы не имеем в виду их составленности, но - зависимость от некой причины. Таким образом, тела порождены дважды: во-первых, потому, что зависят от причины; во-вторых, потому, что составлены; душа же и ум порождены только как зависящие от причины, но не как составленные. Тела порождены, расторжимы, тленны, в то время как душа и ум нерожденны, несоставлены, тождественны, нерасторжимы, нетленны, в качестве рожденных же - зависят от причины.
29 (13). Все, что порождает благодаря сущности, превосходит свое порождение, и все порожденное естественно обращается к его породившему; некоторые из порождающих никоим образом не обращаются к порожденным, другие - и обращаются, и не обращаются, третьи же обращены только к порожденному и не обращены в себя.

Об обращении сущих к Первому
30 (30). Из целых и совершенных ипостасей ни одна не обращена к своему порождению, все они устремлены к породившим их - вплоть до тела космоса: ибо поскольку последнее совершенно, то простирается[29] к умной Душе, и именно поэтому оно движется кругообразно. Душа обращена к Уму, Ум же обращен к Первому[30]. Таким образом, все существа, начиная с самого низшего, возвращаются к Нему, насколько каждое может; [всякая жизнь есть] восхождение к Нему -издалека ли, из непосредственной близости ли. Потому-то можно сказать, что [всякое живое существо] не только стремится к Богу, но и наслаждается Им, насколько может[31]. В частичных же ипостасях налична возможность склониться ко многому и обратиться к порожденному - отсюда в них и грех, и проклятое неверие[32]. Материя развращает возможностью обратиться к ней, хотя есть также возможность обратиться к божественному. Таким образом, совершенство устраивает так, что вторые оберегаются первыми и обращены к ним. Несовершенное же обращает первых к позднейшим, делает их любящими тех, что оторвались [от Высшего] прежде них.

ЭННЕАДА ПЯТАЯ. ТРАКТАТ ТРЕТИЙ. О ПОЗНАЮЩИХ ИПОСТАСЯХ И О ТОМ, ЧТО ПО ТУ СТОРОНУ
31 (41). Если нечто имеет бытие в ином и не существует само по себе, отдельно от иного, оно не может без того, в чем оно есть, обратиться в себя, чтобы познать себя, не может обратно забрать себя [у этого подлежащего], ибо оно гибнет в отрыве от своего бытия. Тот же, кто возмогает узнать себя в отрыве от того, [в чем он есть], получить себя назад [из своего подлежащего] и сделать это, не погубив себя,- тот не производит своего бытия от того, от чего он смог, не погубив себя, отвратиться ради обращения к себе и знания собственной самостоятельности. Если же зрение, да и всякая чувственная сила, не воспринимает себя самого, не существует и не сохраняется отдельно от тела и, напротив, ум, отделяясь от тела, лучше мыслит и обращается к себе, себя не губя, то очевидно, что действительность (τό ἐνεργεῖν) чувственных сил осуществляется посредством тела, ум же обладает действительностью и бытием не в теле, но в себе.
32 (44). Иное -ум и иное - умопостигаемое, иное - ощущение и иное - ощущаемое. Ум сопряжен с умопостигаемым, чувственное восприятие - с чувственно воспринимаемым. Однако ни чувственное восприятие не воспринимает само себя, ни чувственно воспринимаемое. Поскольку же Ум существует вкупе с умопостигаемым, то последнее постигается умом и никоим образом не чувством: лишь для ума ум есть умопостигаемое. Если же постигаемое умом есть ум, то ум для себя есть умопостигаемое; будучи умом умопостигающим, а не чувственно воспринимающим, он будет умопостигаемым; тот, кто мыслит умом, а не постигает чувством, тот есть умный. Ибо он сам есть разом и мыслящий и мыслимое - цело-нацело; дело с ним не обстоит так, как с трущим и подвергающимся трению. "Не так, что ум отчасти мыслим, а отчасти мыслит, ибо он бесчастен и есть мыслящий весь в целом"[33]. Целое Ума не содержит в себе никакого примысла (έπίνοιαν) неразумия. Дело не обстоит так, что это мыслит, а то нет, ибо в этом случае, насколько бы ум не мыслил, настолько был бы и не умен [, что нелепо]. Мысля, ум [не переходит от одного к другому], не оставляет одно, чтобы заняться другим: в этом случае он не мыслил бы того, что оставил, а тем самым оказался бы и не [всецело] умным. Если же дело не обстоит так, что он мыслит одно после другого, значит, он мыслит все. Он не мыслит тогда -одно, теперь - другое: значит, он мыслит разом все и ныне, и присно.
Он не знает ни прошлого, ни будущего, но [пребывает всецело] в настоящем, в непротяженном вневременно́м свершении, содержа при себе в тождестве все множество временно́го протяжения. Он обладает всеми вещами согласно Единому, и в Едином [обладает ими] вневременно и непротяженно. Если все это так, то в нем нет движения откуда-то и куда-то, но - деятельность (ἐνέργεια) в согласии с Единым и в Едином, избегающем всякого приращения, изменения и выхода [из своей потусторонности]. Если же множественность [Ума] существует согласно Единому и действительность [Ума] есть разом и вневременно, то мы необходимо будем полагать такую сущность[34] вечно Сущим в Едином. Это же и есть вечность, и, значит, вечность конституирует Ум (παρὑπέστη ἄρα νῷ ὂ αἰών).
Есть и иной ум - не мыслящий согласно Единому, но пребывающий в переменах и движении; ум, оставляющий одно, чтобы мыслить другое; ум делящийся, исходящий из себя, конституируемый временем. Ибо именно благодаря его движению получают существование будущее и прошлое. Душа меняет умопостигаемое, переходя от одного к другому. Это, конечно, не значит, что [когда она переходит ко второму,] первое выставляется[35] [из ума] или что второе привходит [к мышлению] извне; нет, дело обстоит так, что первое [, исчезая по видимости для перешедшего к следующему предмету мышления,] пребывает в душе в качестве прошлого, второе же, привходя по видимости извне, приходит не откуда-нибудь, но из самой души, которая движется в себе от одного к другому, рассматривая по частям то, чем она в себе обладает; она напоминает родник, не текущий вовне, но [равный себе] в кругообращении того, что имеет[36].
Это-то [круговое] движение души и создает время, так же как пребывание Ума в себе создает вечность, ибо как Ум неотделим от вечности, поскольку образует вместе с ней единую ипостась, так и время неотделимо от души[37]. Движущееся подражает вечности безмерностью своего движения, пребывающее же -времени умножением длительности своего присутствия. Поэтому некоторые считали, что в покое время постигается не хуже, чем в движении, и что вечность, как мы говорили, есть беспредельное время, при этом каждой из этих двух вещей [времени и вечности] они приписывали свойства другой. Это потому, что всегда движимое одним и тем же движением являет образ вечности постоянством своего движения, в то время как устойчиво сущее в тождестве энергии приписывается времени в силу пребывания энергии.
И наконец, временны́е промежутки в чувственных вещах различны: иное время у Солнца, иное -у Луны, иное -у Афродиты, у каждого - свое. А потому один год у Солнца, другие - у других звезд. И есть год, объемлющий иные годы, - год, соответствующий движению Души, тому движению, подражая которому движутся звезды; так как движение Души отличается от движения звезд, то так же и ее время отличается от времени любых звезд; ибо определение временной длительности каждой из звезд производится согласно ее пространственному движению и изменению ее [положения в пространстве].

Ум есть многое
Ум не есть начало всех вещей, ибо Ум множествен; прежде же многого необходимо есть Единое. Очевидно, что многое есть Ум, ибо умопостигаемое, которое он вечно мыслит, не есть единое, но многое; и, значит, многое и есть Ум.
Его тождественность с умопостигаемыми [содержаниями] показывается так: созерцающий ум или обладает в себе тем, что имеет созерцать, или же созерцаемое лежит в ином. Кроме того, очевидно, что Ум созерцает, ибо для ума мыслить и означает быть умом, и, следовательно, отняв у него мышление, мы отнимем саму его сущность. Теперь, если все это именно так, следует через уразумение познавательных способностей, благодаря которым мы приобретаем знания, проследить способ, каким созерцает Ум. Эти же [познавательные] способности в нас суть чувственное восприятие, фантазия и ум.
Тот, кто пользуется чувствами, повсюду достигает созерцания лишь посредством постижения внешних вещей, он не единится с тем, что созерцает, но увлекает из чувственного восприятия для постижения лишь отпечаток [того, что собственно существует]. Ибо когда глаз видит видимое, он не в состоянии достигнуть с ним тождества, так как он не мог бы видеть его, не находясь от него на некотором расстоянии. Точно так же, если бы осязаемое стало тождественным осязающему, то последний погиб бы. Из этого совершенно ясно, что, для того чтобы воспринять чувственное, чувства всегда движутся во внешнее. Точно так же и воображение всегда движется во внешнее, чтобы обрести образ того, что вовне; да, именно благодаря этому занятию внешним, создавая находящийся вовне образ, воображение как раз и представляет свой предмет. Итак, ни та, ни другая познавательная способность не склоняется в себя и не сосредоточивается в себе - вне зависимости от того, будет ли воспринимаемый образ чувственным или нечувственным. Не таким способом постигает ум: он склонен в себя и себя созерцает. Если бы он прекратил созерцание своих энергий, если бы перестал быть оком своих энергий, то перестал бы мыслить, и ничто вообще не предстало бы его мыслящему взору. Ибо,- как относятся друг к другу чувственное восприятие и чувственно воспринимаемое, так -ум и умопостигаемое. Стремясь созерцать лежащее в материи чувственно воспринимаемое, чувственное восприятие устремляется во внешнее; ум же [, для того чтобы созерцать умопостигаемое,] собирается в себе, а не простирается к тому, что вовне его, именно поэтому кое-кто утверждал, что ипостаси ума и воображения отличаются лишь по имени, им ведь казалось, что в разумном живом существе воображение является мышлением. Так получалось, поскольку они полагали, что все зависит от материи и обусловлено телесной природой, так что и разум от них зависим; но наш ум созерцает сущности как тел, так и иных сущих, и значит, [согласно их воззрению,] он будет постигать их расположенными где-то. Но они [- умопостигаемые сущности -] вне материи и, следовательно, нигде; и значит, очевидно, что умные и умопостигаемые [сущности] суть в уме. В этом случае, созерцая умопостигаемых [существ], Ум будет созерцать себя, постигая себя, он будет мыслить, ибо постигает умопостигаемых. Если же умопостигаемые множественны - а это так, поскольку Ум мыслит многое[38], а не единое,- то он и сам по необходимости множествен. Поскольку же прежде многого - единое, то и прежде Ума Единое.
34 (22). Умная сущность подобочастна, так что сущие суть и в частичном уме, и в Уме всесовершенном. Однако во всеобщем Уме и сущие суть всецело, в частном же уме и всеобщее частно.

ЭННЕАДА ШЕСТАЯ. ТРАКТАТ ЧЕТВЕРТЫЙ. О ТОМ, ЧТО ЕДИНОЕ ТОЖДЕСТВЕННОЕ СУЩЕЕ ЕСТЬ ПОВСЮДУ И РАЗОМ

О бестелесном
Бестелесные вещи в собственном смысле слова мыслятся в связи с лишенностью тела, так же и говорится о бестелесном. Бестелесны, согласно древним, материя и эйдос - тот эйдос, что при материи, когда он мыслится отдельно от материи; бестелесны также природа и силы: таким образом существуют и место, и время, и пределы. Ибо все они называются бестелесными из-за лишенности тела. Но есть и другие вещи, называющиеся бестелесными не в собственном смысле слова, не по лишенности тела, но по естественной неспособности порождать тела. Таким образом, бестелесное в первом смысле присутствует при теле, во втором - совершенно отдельно от тел и того бестелесного, что окрест тел. Ибо тела -вместе, и пределы - в телах, Ум же и умный Логос присутствуют не в месте и не в теле, они не образуют тел, не сопутствуют ни телу, ни тому, что называется бестелесным по лишенности тела. Однако если пустота понимается нами как бестелесное, то Ум не будет существовать в пустоте, ибо пустота может воспринять тело, но не способна вместить энергии Ума и быть местом энергии Ума. Последователи Зенона отвергают один из тех двух родов и настаивают на другом[39]. Видя, что бестелесное первого рода не таково, как второго, они его уничтожают, хотя им все равно приходится предполагать, что [бестелесное в первом смысле] есть иной род, и воздерживаться от утверждения, что якобы поскольку не существует один род бестелесного, то не существует и другой.

Об отношении между телесным и бестелесным
36 (33). Каждая вещь существует где-то, согласно своей природе, если, конечно, вообще есть такое "где-то", которое не противно ее природе. Для тела, которое в материи и обладает объемом, быть где-то - означает быть в месте. Потому-то материальное и объемное тело космоса существует повсюду и подлежит протяженности и пространственной расставленности. Умопостигаемый же космос и вообще нематериальное и само по себе бестелесное не имеет никакого объема и протяженности и вообще не находится в месте, так что бестелесное есть повсюду не пространственным способом. "Дело не обстоит так, что в одно и то же время одна его часть здесь, а другая - там" - в этом случае оно уже не было бы свободно ни от места, ни от протяженности; "но оно в целом есть там, где есть; притом дело не обстоит так, что здесь оно есть, а там его нет" - будь это так, оно содержалось бы в одном и было бы исключено из другого. "Оно не ближе к одному и не дальше от другого", ибо "ближе" и "дальше" приложимо только к вещам, существующим в месте, поскольку только они обладают мерой протяженности, поэтому [чувственный] космос существует для умопостигаемого протяженно, бестелесный же мир для [чувственного] космоса - неделимо и непротяженно. "Неделимое существует как целое во всех частях протяженного", как тождественное и единое в числе. "Непротяженное, если ему случается принадлежать протяженному и оказаться в беспредельности частей, присутствует в них как целое, не делясь, т. е. не так, что одной части [протяженного] придается одна часть [непротяженного], не умножаясь, т.е. не так, что оно становится многим, чтобы во многом присутствовать. Нет, оно присутствует как целое во всех частях объемного и как единое во всех членах множества. [Одним словом,] оно присутствует во всем множестве и объеме как неделимое, немножественное и единое в числе". [Лишь] часть, сущая в рассеянии иносущия, наслаждается его присутствием дискретно и частично; сталкиваясь с умопостигаемым и переходя от привычного к тамошнему, ей часто случается заблуждаться, приписывая той [умопостигаемой] природе собственное ничтожество, или затрудняться относительно [собственной] сущности". Значит, для величинного и множественного по природе бесчастное и простое умножается и приобретает величину, и, таким образом, оно наслаждается им как ему самому свойственно, а не как оно есть. Тому же, что по природе неделимо и просто, делимое и множественное неделимо и просто, таким вот образом [делимое] и присутствует [в неделимом], т.е. оно присутствует, согласно его природе, неделимо, просто, не пространственно, притом что оно само по природе частично, множественно и существует в месте. Таким образом, частное множественное, сущее в месте, присутствует в ином, которое существует неделимо, не множественно и не пространственно. Следовательно, в своих исследованиях мы должны ухватить отличительный признак каждой из природ, не упуская ни той, ни другой. И особенное внимание нужно обратить на то, чтобы не мнить и не воображать в бестелесном качеств, присущих телам. Никто ведь и не приписывал телам отличительных свойств бестелесного. Ибо все привычны к телам и лишь с трудом приходят к познанию того, о чем [обычно] имеется лишь неопределенность, ибо бестелесные не постигаются непосредственно, не постигаются до тех пор, пока в человеке властвует воображение. Таким образом, говорится, что [чувственное] находится в месте и есть вне себя, насколько разрешилось в объем, умопостигаемое же не находится в месте и есть в себе, потому что не разрешилось в объем. Одно есть образ, другое - первообраз, одно обрело свое бытие в отношении к умопостигаемому, другое обладает им в себе, ибо всякий образ есть образ Ума. Следует помнить отличительные свойства обеих природ, чтобы не удивляться их различиям в соединении, если вообще следует говорить о соединении, ибо мы рассматриваем соединения не тел, но вещей, никоим образом не совместимых по отличительным свойствам их ипостасей. А потому их соединение совершенно не похоже на соединение единосущных. Это ни слияние (κρᾶσις), ни смешение (μῖξις), ни соединение (σύνοδος), ни приложение (παράθεσις)[40], но иной способ соединения, отличный от имеющего место в случае общения единосущных, способ соединения, о котором ничто чувственное не может дать никакого представления.
Совершенно непротяженно бестелесное присутствует во всех частях протяженного, хотя бы число этих частей было и бесконечно. "Оно присутствует неделимо, при этом дело не обстоит так, что имеется соответствие между его частями и частями бестелесного"; оно не становится множественным только от того, что оно множественным образом присутствует во множестве частей. Целое бестелесного присутствует во всей своей полноте во всех частях протяженного - и в каждой из них, и во всей его массе - не делясь и не становясь множественным, чтобы войти в какие-либо отношения со множественным, но сохраняя тождество в числе (Плотин. Энн, VI. 6. 11-13). Лишь те, чья сила рассеяна, обладают умопостигаемым частично и фрагментарно. Весьма часто [эти низшие сущности], оставив свою природу, подражают умопостигаемым посредством обманчивой наружности, и мы сомневаемся относительно их природы, ибо кажется, что они обменяли ее на природу бесплотного или сущности[41].

Бесплотное не имеет протяженности
37 (34). Сущностно сущее не велико и не мало, ибо большое и малое - отличительные свойства объемного; благодаря тождеству и единству в числе оно вне величины и малости; оно не сверхвеликое и не сверхмалое, хотя и наибольшее, и наименьшее существуют благодаря ему. Мы должны отыскивать то, что сразу же и больше всего, и меньше всего, не мысля его наибольшим (ибо в этом случае мы затруднялись бы относительно того, как наибольшее, не делясь, не уменьшаясь и не сжимаясь, присутствует в наименьшем объеме), или наименьшим (ибо в этом случае мы затруднялись бы относительно того, как наименьшее, не умножаясь, не разрастаясь, не растягиваясь, присутствует в наибольшем объеме). Мы должны мыслить обладающее сразу же и предельно большим, и предельно малым объемами, нечто созерцающееся разом и в случайном, и во всем, и в бесчисленном множестве и объеме, нечто сущее и пребывающее в себе. Ибо оно, сосуществуя с величиной космоса, имеет отличительной чертой неделимость и невеличинность; оно приходит раньше космического объема и охватывает своей неделимостью весь космос и всякую его часть. Таким же образом многочастный космос сосуществует [с этой умопостигаемой природой] во множестве своих частей, насколько это для него возможно, и, однако же, [будучи в непосредственной близости к ней,] он не может обнять ни ее саму, ни всю ее силу, поскольку она сама во всем беспредельна и невосприемлема, а, кроме всего прочего, также и потому, что незапятнанна объемом.
38 (35). Большее может отяготить меньшее, если будет связано не с вещами подобного рода, но с эйдосом других вещей посредством инаковости сущности, ибо объем есть выход из себя и раздробление силы. Значит, обладающее силой в наибольшей мере чуждо всякого объема, ибо сила восполняется, отступив в себя, и, усилившись, возмогает приобрести свойственную ей власть. Потому-то, исходя в объем, тело настолько отступает от силы бестелесного и сущностно сущего, насколько сущностно сущее не опустошается в объеме, но сохраняет, благодаря своей необъемности, величину своей силы. Как сущностно сущее в отношении к объему невеличинно и необъемно, так и телесное относительно истинно сущего бессильно и немощно. Наибольшая сила оставляет наибольший объем, так что космос, сущий повсюду, хотя он повсюду сосуществует с сущностно сущим, не способен вместить величие его силы. Он сосуществует с ним не частично, не величинно и не объемно. Следовательно, и бестелесное присутствует в теле не пространственно, но в силу подобия, насколько тело уподобляется бестелесному и бестелесное созерцается в теле, подобном ему. Бестелесное не присутствует в материальном, насколько последнее неспособно к уподоблению чисто нематериальному, однако бестелесное присутствует в телесном, насколько оно способно уподобляться бестелесному. Они не объединяются также посредством восприятия [телесным бестелесного, или наоборот], ибо они оба погибли бы: материальное, восприняв нематериальное, превратилось бы в него, а нематериальное превратилось бы в материальное. Значит, когда соотносятся вещи иносущные, телесное и бестелесное, они соотносятся как сила и бессилье, и между ними имеют место переходы и причастность друг другу. Вот почему космос весьма далек от силы [истинно сущего], а оно далеко от немощи материального. Срединное же, уподобляющее и уподобляемое, то, что связывает крайности, становится причиной заблуждения относительно этих крайностей в силу того, что это связующее, уподобляя, сводит совершенно различные вещи.

Об отношении индивидуальной души к Душе Всего
39 (37). "Не следует полагать, что множественность душ возникла из-за множественности тел. Прежде тел суть многие души и одна Душа, причем ее целостность не препятствует многим быть в ней, а множественность последних не делит ее единства"[42]. Индивидуальные души разнесены, но не отсечены [друг от друга и от Души Всего]; они не дробят целого, они присутствуют друг в друге, не смешиваясь, не превращая целого в кучу; они не разграничиваются пределами и в то же время не смешиваются, так что даже не подобны многим знаниям, слитым в единой душе; они не содержатся в Душе как иносущные ей тела, но они суть качественные энергии Души, ибо беспредельно могуча природа Души, и всякая ее доля[43] есть душа, и все суть единая, причем целая, опять же помимо всех. Как не достичь бестелесного, рассекая тела (ибо такое деление будет всего лишь менять их величину), так, и деля до бесконечности душу - живой эйдос, мы не получим ничего кроме [все новых и новых] эйдосов [, но так и не дойдем до индивидуальных душ]; душа имеет [эйдетические] различия и как целое существует вместе с ними и без них. Душа содержит в себе такое сечение, и ее инаковость соседствует с ее тождественностью. И если единство тел, в которых инаковость преобладает над тождественностью, не разрушается из-за присоединения бестелесного, но в этом случае имеет место всецелое единство по сущности, разделенное качествами и иными эйдосами, то что нам следует говорить и думать об эйдосе жизни бестелесного, в котором тождественность преобладает над инаковостью, где нет того подлежащего, чуждого эйдосу, благодаря которому едины тела? Единство [Души] не рассекается из-за ее соединения с телом, хотя тело во многом препятствует деятельностям души[44]. Будучи тождественной сама по себе, она сама все творит и изобретает благодаря тому, что ее энергии суть бесконечно специализированные эйдосы, [которые творят все тела и чувственный мир]. Всякая часть Души обладает силой всей Души, когда она отделена от тел, как и часть семени обладает той же силой, что и все семя. Как единичное семя, вмешавшись в материю, сохраняет логос семени, а логос семени обладает всеми силами отдельных рассеянных в материи семян, так же и предполагаемая нами часть нематериальной души обладает силой всей Души[45]. Та единичная душа, что склоняется к материи, смешивается с ней в том эйдосе, каким к ней расположена, однако она обладает силой целой Души. Единичная душа встречается с той Душой, когда, отвратившись от тела, оказывается в себе. Склоняясь же к материи, душа затрудняется во всем и лишается (κένωσις) свойственных ей сил; напротив, возводя себя к Уму, она вновь обретает полноту сил всей Души[46]; древние загадочно называли эти состояния души приличными им именами Пороса и Пении[47].

ЭННЕАДА ПЯТАЯ. ТРАКТАТ ПЯТЫЙ. О ТОМ, ЧТО УМОПОСТИГАЕМЫЕ СУЩИЕ НЕ ВНЕ УМА, И О БЛАГЕ

Бестелесное сущее есть во всем в полноте
40 (38). Древние, желая выразить, насколько это возможно, посредством слова отличительную особенность [истинно] сущего, когда говорили о нем "единое", тут же прибавляли к нему и "все", мысля его тем самым чувственно воспринимаемым "единым". Когда же они останавливаются на том, что это единое не лишено иного - поскольку в мире чувственном [во-первых] целое не есть все, в силу того, что оно единое, [а, кроме того,] все вещи составляют целое, - древние также прибавляли "единое, насколько оно единое", чтобы указать на то, что сущее есть все в силу того, что оно есть нечто несоставленное, и запретить нам представлять [истинно сущее] некоей кучей. Сказав, что оно повсюду, они добавляют, что оно нигде. Сказав, что оно во всем, т. е. во всех тех частных вещах, что способны принять его, они добавляют, [что оно присутствует повсюду] как всецело целое. Они вообще являют его посредством противоположностей, с тем чтобы освободить его от всех переносимых на него от тел ложных примыс-лов, которые лишь затемняют познание отличительной особенности [истинно] сущего.

О различии между умопостигаемой и чувственной сущностями
41 (39). Таковы[48] предикаты (κατηγορούμενα) чувственно воспринимаемого и материального: оно всецело протяженно, переменчиво, составлено, образуется в инаковости, само по себе разложимо, созерцается в месте, объеме и т.п. Сущ-ностно сущее же и нематериальное состоит само из себя, утверждено в себе, существует само по себе одним и тем же способом и осуществляется в тождестве, согласно своей сущности неизменно, несоставленно, неразложимо, не есть в месте, не растянуто в объем, оно не возникает и не уничтожается и т. п. Потому должно нам придерживаться этих определений и мы не должны менять что-либо в разности этих природ, а также слушать других, если они станут поступать так.
42 (36). Сущностно сущее[49] называют многим, в то время как оно лишено различий в месте, объеме, нагромождении, очертаниях и протяженности частей; его инаковость нематериальна, непространственна, немножественна разделенностью множеств (απληθύντφ κατά πλῆθος διῃρημένον). Потому оно едино не так, как едино тело, не как место, не как объем, но оно единое многое, и, поскольку оно одно, оно - иное. Его инаковость различается и единится, ибо эта инаковость не извне, не привходящая; ибо [единое многое] не причастно к иному, но много в себе. Действуя всеми своими энергиями, оно пребывает тем, что есть, ибо вся его инаковость возникает из его тождественности, а не из различенности иных друг другу [и целому частей], что мы наблюдаем в случае тел. Последние опять же обладают единством в инаковости. В них преобладает инаковость, а единство в них извне и случайно. У сущего же преобладают единство и тождество, а инаковость имеет источником энергийное бытие единства. Потому [истинно сущее] умножилось в своей неделимости, [чувственно сущее же] во множестве и объеме объединилось; [истинно сущее] утверждено в себе, ибо существует в себе согласно единому и не оказывается внеположным [себе и единому]; тело же никогда не бывает в себе, так как обретает ипостась в протяженности. Значит, [единое многое] есть всеэнергийное (παντενέργητον) единое, [тело же - ] объединенное множество. Итак, мы должны хорошо усвоить, каким образом то единое есть также и иное и почему опять же то многое есть также и единое, и мы не должны приписывать отличительные свойства одного другому.

Божество присутствует повсюду и нигде
43 (31). Бог[50] везде, потому что нигде, и душа везде, потому что нигде. Но Бог повсюду и нигде относительно всех тел, что после Него: дело обстоит так, потому что Он так есть и так желает[51]. (27). Ум же -в Боге, Ум везде и нигде относительно тех, что после него, а Душа - в Уме и в Боге, она повсюду и нигде в теле; тело же -в Душе, и в Уме, и в Боге, поскольку все сущие и не-сущие из Бога и в Боге, Он Сам не есть ни сущее, ни не-сущее и не есть в них, ибо если бы Он был только повсюду, то был бы всеми и во всех; но все вещи возникли благодаря Ему, поскольку Он нигде, и суть в Нем, поскольку Он везде и оставаясь иными Ему, поскольку Он нигде. Подобным же образом и Ум, сущий нигде и везде, есть причина Души и того, что после Нее, он сам не есть ни Душа, ни те вещи, что после Души, и не есть в них, потому что он не только есть повсюду после себя, но и нигде; и Душа не есть ни тело, ни в теле, но причина тела, потому что относительно тела она везде и нигде. Таким образом, имеет место продвижение (πρόοδος) Всего к тому, что не может быть разом везде и нигде, но поочередно причастно тому и другому.

Человеческая душа соединена со всеобщей сущностью своей природой
44 (40). "Когда ты постигаешь неиссякаемую и беспредельно сильную сущность в ней самой, начинаешь мыслить Ипостась неутомимую и несокрушимую, ничего не лишенную", которая возвышена до того, чтобы быть в высшей степени незапятнанной жизнью, восполняться собой, быть в себе утвержденной, насыщенной собой и никогда себя не искавшей, тогда "не следует приписывать ей какое-то особое положение или отношение, ибо умалением ее до положения или отношения ты умаляешь [не ту Чистую Жизнь, но себя], ты отвращаешься от нее, избрав своим прибежищем застящее разум воображение. Достигнув этого[52], ты не сможешь ни превзойти, ни остановить, ни поставить в зависимость, ни свести ее к малому, словно бы она уже не имела, что тебе дать, истощившись в малое"[53]. Но она неиссякаема в большей мере, чем ты способен помыслить, представляя вечнотекучесть и неиссякаемость всех источников [мира]. Если же ты сможешь идти вместе с ним [- Умом] и всецело уподобиться [истинно] Сущему, ты либо перестанешь искать что-либо еще, либо, если все же продолжишь поиски, пройдешь мимо него к созерцанию чего-то иного. "Если ты не станешь искать ничего далее и остановишься в себе самом и своей сущности, ты уподобишься Всему и не замедлишь ни на чем, что от Него. Не говори: "я столький", - опустив "столький", станешь Всем. Ты и прежде был Всем, однако к тебе приступило еще нечто, помимо этого Всего[54], и [, приняв его,] ты умалился из-за того, что оно присоединилось к тебе, ибо не из сущего было это прибавление; поскольку ничто [сущее] не может быть прибавлено ко Всему"[55]. Ибо когда нечто возникает из не-сущего, оно не есть все, но связано нищетой и нуждается во всем. "Итак, оставь не-сущее, и ты вполне насытишься собой; [поступивший так] возвращается к себе, отвергая все унижающее и делающее ничтожным; наилучший момент для этого наступает, когда он осознает, что мал по природе и не истинен, ибо внеположен себе и отдален от сущего, - когда же некто стоит в себе как присутствующий в присутствующем, тогда он присутствует также и в Сущем, которое есть повсюду; когда же ты отступаешь от себя, ты отступаешь и от Него. Вот как важно для человека пребывать в том, что присутствует в нем, и быть вне того, что вовне. Ибо если мы присутствуем в себе, то для нас присутствует Сущее, если же отсутствуем в себе, то не-сущее; когда мы пребываем с другими вещами, Сущее не присутствует, ибо это не оно приходило, чтобы присутствовать [, когда оно в нас присутствовало], но мы удалились от него в тот момент, когда [мы сознаем, что] его нет в нас". Что тут удивительного? Чтобы быть вместе с Сущим, не отходи от себя. Ты сам не присутствуешь в себе, хотя и присутствуешь, ты сам - [одновременно] присутствующий и отсутствующий, а отсутствуешь ты тогда, когда взираешь не на себя, а на другое. Если ты таким образом и присутствуешь и не присутствуешь в себе и благодаря этому не знаешь себя, но куда успешнее находишь те [внешние] вещи, в которых присутствуешь, хотя они и далеки от тебя, вместо того чтобы знать то, в чем ты по природе присутствуешь, - себя, тогда что удивительного в том, что то, что не присутствует, стало далеко от тебя -ведь сама даль есть то, что ты стал далеко от себя. Чем ближе ты к себе самому, несмотря на то что ты присутствуешь в себе и неотделим от себя, тем ближе ты к Тому, кто по своей сущности столь же неотделим от тебя, сколь и ты сам. Так что тебе, вообще говоря, возможно знать, что присутствует и что отсутствует в Сущем, которое присутствует везде и опять же нигде. Для того, кто способен умно отстраниться в свою сущность, для того, кто способен познать ее и в самом этом знании [своей сущности] вместе со знанием этого знания [своей сущности] на основании единства познающего и познаваемого возвратиться к себе, для него, присутствующего для себя, и присутствует Сущее. Для всех же тех, кто уходит от самих себя к иным вещам, Сущее отсутствует, поскольку они сами отсутствуют для себя. Для нас естественно утверждаться в нашей сущности, богатеть из себя, не удаляться к тому, что мы не есть и что делает нас бедными, благодаря чему опять же мы связываемся [внутренней] нищетой, несмотря на присутствие преизбытка. Не будучи отделены от Сущего ни местом, ни сущностью, ни еще чем-либо, мы отделяемся от Него из-за своего склонения к не-сущему, и, значит, мы справедливо наказаны за отвращение от Него отвращением от себя и неведением; напротив, любовь к себе возвращает нас к себе и связывает с Богом. И значит, верно было сказано, что человек на земле пребывает в темнице, как совершивший побег [с небес] <... > он пытается разорвать свои оковы; поскольку, будучи обращен к вещам дольним, он оставляет себя божественного, он, как говорит [Еврипид], "скиталец, бежавший свыше"[56]. Вот почему образ жизни человека испорченного исполнен рабства и нечестия и в силу этого безбожен и несправедлив, ибо дух при таком образе жизни становится нечестивым и в силу этого - несправедливым. Таким образом, опять же справедливо говорилось, что справедливость состоит в исполнении каждым своего дела, и что образ и эйдол истинной справедливости состоит в том, чтобы наделять по достоинству [помощью и вниманием] каждого из своих ближних (συζώντων).


[1] Цифра вне скобок обозначает нумерацию сентенций по Guitrie, в скобках — по Lamberz.
[2] Θυμούμενον — гневному, раздражительному.
[3] Плотин. Эннеады, I. 2. 1, 16-21. Здесь и далее, цитируя своего учителя, Порфирий не всегда буквален, вольно или невольно привнося тем самым свою трактовку в цитируемый фрагмент.
[4] Плотин. Энн., I. 2. 3, 13-19.
[5] Ср.: Плотин. Энн., I. 2. 4, 1-12.
[6] То есть без Сущего или Ума; здесь, как и в издании Плотина, первую Ипостась мы будем обозначать с прописной буквы и в именах, и в местоимениях, а вторую и третью Ипостаси — только в именах.
[7] То есть Благо.
[8] Плотин. Энн, I. 2. 4, 15-23.
[9] Ср.: Плотин. Энн, I. 2. 6, 24-27.
[10] То есть в дольнем занятие «своими» делами есть, по существу, занятие делами тела; в горнем же, занимаясь своим делом, Человек подлинно занимается собой.
[11] Плотин. Энн, I. 2. 7, 1-21.
[12] Здесь употреблен глагол λυω, и «разрешать» я здесь употребляю в значении «отпускать», «освобождать от».
[13] Нетрудно заметить, что этот отрывок вмещает чуть ли не все основные понятия эллинистического аскетизма. Ср.: Плотин. Энн, I. 2. 5, 7-24 и 27-31.
[14] Речь идет здесь, видимо, о двух видах бестелесного: идеях и абстракциях.
[15] Плотин. Энн, III. 6. 4: 41-43, 47-52.
[16] Здесь имеется в виду, конечно, иллюзия, вызванная фокусником.
[17] Плотин. Энн, III. 6. 7, 3-27.
[18] Плотин. Энн, III. 6. 8, 9-11,
[19] То есть делающих его обладающим тем или иным качеством-претерпеванием , состоянием-отпечатком.
[20] Имеется в виду материя.
[21] Имеется в виду, конечно же, природа.
[22] Здесь: в смысле существования.
[23] Здесь и далее по тексту нужно иметь в виду, что в греческом языке объем и тяжесть обозначаются одним словом, так что везде, где говорится «объем», можно сказать и «тяжесть».
[24] То есть не заслоняет его, не препятствует ему быть.
[25] Здесь: в смысле Вселенной.
[26] Здесь: существование.
[27] Здесь: впечатление.
[28] Во второй части фраза темна: των μελετηθέντων εκ νέας προβάλλεσθαι προβολή.
[29] ὰνῆκται — в том числе и «возвращается».
[30] Ср.: Плотин. Энн, I. 8. 2; II. 9. 1.
[31] Ср.: Плотин. Энн, II. 2. 2.
[32] λελοιδορημένον απιστία, вар.: «порицаемое непостоянство».
[33] Плотин. Энн, V. 3. 6, 6-7.
[34] То есть Ум.
[35] Вар.: «разрушается, изменяется к худшему», έξισταμένον.
[36] Образ, похоже, отсылает к тем небольшим, существующим лишь на юге родничкам, влагу которых собирают в емкости с большой площадью испарения, в силу чего они не переполняются. Если это так, то образ с большой точностью передает смысл Плотинова учения: Океан Единого, реки Ума, родничок Души суть три формы существования Бога; далее, влага (символизирующая божественную сущность) распространяется лишь посредством испарения (т. е. энергийно), иными словами —не как само божество, но как Его отражение или благоухание.
[37] Однако же не душа от времени!
[38] Ср.: Плотин. Энн, V. 3. 10-12.
[39] Бесплотное вне тела есть то, которое отделяют от тела путем абстракции, и то, что не имеет существования вне тела.
[40] Не трудно заметить, что халкидонская формула христианской христологии заимствована у Порфирия почти слово в слово.
[41] Данный абзац присутствует не во всех изданиях Порфирия.
[42] Плотин. Энн, VI. 4. 4, 37-46.
[43] τό τυχόν —это слово здесь до крайности динамично: доля — как судьба, как истекающее из ее природы — и призвание, событие, энергия.
[44] Возможно, имеются в виду индивидуальные души.
[45] Ср.: Плотин. Энн, VI. 4. 9.
[46] Ср.: Плотин. Энн, VI. 4. 16.
[47] Ср.: Плотин. Энн, III. 5. 7-9.
[48] Ср.: Плотин. Энн, VI. 5. 2.
[49] Ср.: Плотин. Энн, VI. 5. 3 и 6.
[50] Cр.: Плотин. Энн, III. 9. 4, 3-6; IV. 5.4.
[51] Ср.: Плотин. Энн, VI. 8. 4.
[52] То есть прекратив воображать о том, что следует мыслить.
[53] Плотин. Энн, VI. 5. 12, 7-23: «Если ты ухватил эту бьющую ключом беспредельность в ней, природу неистощимую и неутомимую, никогда не умаляющуюся в ней, как бы переливающуюся жизнью через край, то на чем бы ты ни сосредоточился, к чему бы мысленно ни прикоснулся, на что бы ни направил взор, ты ее не найдешь там, но напротив [упустишь). Ибо нет ничего превосходящего ее и приходящего после нее, и, опять же, ты не сможешь остановиться на чем-то малейшем, чему она не могла бы дать ничего в силу своего истощения, однако ты будешь способен двигаться вместе с ней, или, лучше сказать, родиться во Всем; не ищи далее, иначе изнеможешь и выступишь в иное, падешь долу, не видя присутствующего, из-за того что смотришь в иное» (Плотин. Эннеады / Пер. Т. Г. Сидаша. СПб., 2005. Т. 6. С. 349-350).
[54] Как могло быть еще что-то, помимо Всего? —А так, что оно было в этом Всем возможностью не быть Всем. Так же, как в целой чашке есть возможность осколков.
[55] Плотин. Энн, VI. 5. 12, 24-29: «Но если ты не будешь искать более, почему это случится с тобой? Потому что ты пришел во Все и не пребываешь в его части, ты не можешь даже сказать себе: “Я такой-то величины”, ибо, уйдя от количественного, ты стал Всем, — хотя ты был Всем и прежде; но поскольку нечто иное пришло к тебе после Всего, ты умалился из-за этого прибавления, ибо то, что прибавилось, пришло не от сущего — ничего ты не прибавишь к сущему, [даже если захочешь], но лишь от не-сущего» (Плотин. Эннеады. С. 350).
[56] Ср.: Плотин. Энн, VI. 8. 1.

О ВОЗДЕРЖАНИИ ОТ ОДУШЕВЛЕННЫХ

КНИГА I

1.1. Узнав от приходящих к нам, о Фирм, что ты отказался от вегетарианской пищи и вернулся к мясному питанию, я поначалу не поверил, предполагая в тебе умеренность и уважение к богобоязненным мужам древности, которые сделались для нас примерами [должного образа жизни]. 2. Но и другие люди подтвердили это, выдвигая против тебя то же обвинение. Бранить же тебя за то, что ты, как говорится, не убежал от худшего, чтобы найти лучшее, за то, что не последовал Эмпедоклу и, повернувшись к лучшему, не отложился прежнего образа жизни, - бранить тебя за все это кажется мне грубостью и чем-то весьма далеким от убеждения, обретаемого в результате рассуждения. 3. Обнажить же посредством разумных доводов твои грехи и объявить меру твоего падения - это нашел я справедливым для нашей взаимной дружбы, достойным мужей, устроивших свой образ жизни в согласии с истиной.
2. 1. Я сказал бы, рассуждая сам по себе, что причиной перемены [твоего образа жизни] явилось не стремление к здоровью и телесной мощи, как выразилось бы большинство и невежественная толпа. Напротив, будучи с нами, ты согласился с тем, что не мясная диета способствует здоровью и стойкости, соответствующей философским трудам. И опытным путем узнается [, о Фирм,] что, говоря [тогда] это, ты говорил правду. 2. Значит, либо ты был кем-то обманут, либо счел, что для рассудка (φρόνησιν) нет никакой разницы, таким или иным образом питаться[1], либо же суть в чем-то другом, мне неизвестном. Если дело обстоит именно так, то боюсь, как бы не явилось причиной твоего преступления нечестие: таковы на первый взгляд причины твоего возврата к прежнему беззаконию. 3. Ибо я не скажу ни того, что из-за невоздержности или страсти к лакомствам обжор ты презрел отеческие законы философии, о которых прежде весьма ревновал, ни того, что ты оказался менее стойким, нежели те простолюдины, кто, приняв законы, противоположные тем, по каким они жили прежде, отсекают себе детородные части и воздерживаются - строже, чем от людоедства, - от употребления в пищу отдельных животных, которыми прежде обжирались[2].
3.1. Некоторые из приходивших ко мне вспомнили те слова, что ты говорил против воздерживающихся [от убоины]. Если это так, если вы, убеждаясь жалкими, холодными, более чем легковесными софизмами, позволили ввести себя в заблуждение, уничтожив догмат древний и любезный богам, то это вызывает у меня уже не досаду, но гнев. 2. Поэтому я решил не только показать, как обстоит с этим дело у нас, но также собрать аргументы и построения наших противников и опровергнуть аргументами, превосходящими силой и множеством те, что приводите вы. Я сделаю это для того, чтобы показать, что не только легкомысленные и поверхностные софизмы, но даже кажущиеся весомыми аргументы не могут победить истины. 3. Ибо, возможно, ты не знаешь, что многие возражали против отказа от неодушевленного, что многие философы - перипатетики, стоики, эпикурейцы - выдвинули множество возражений против философии Пифагора и Эмпедокла, ревностным сторонником (ζηλωτὴς) которой ты был; немало противников этого учения есть и среди филологов: вот и Клавдий Неаполитанский опубликовал книгу против воздерживающихся от мяса. 4. Я приведу их практические и общие исследования, направленные против нашего догмата, и опущу те, что разрабатывались специально против Эмпедокла.
4. 1. Наши противники утверждают, что справедливость смешается и подвигнется неподвижное, если справедливость будет распространяться не только на разумных, но и на неразумных [живых существ], <2.> не только на родственных нам людей и богов, но и на неразумных диких зверей, перед которыми у нас нет никаких обязанностей, поскольку, используя их для работы и еды, мы не считаем их принадлежащими нашему роду и лишенными общения, как если бы они были [изгнанными] гражданами. 3. Ибо если мы будем обращаться с ними как с людьми, жалея их и не нанося им вреда, на правосудие будет взвалено то, что оно не в силах понести, и родственное расточится для чуждого. 4. Ибо мы[3] либо вынуждены будем совершать несправедливость, не щадя их, либо же, если откажемся от их использования, наша жизнь станет невозможной и затруднительной, так что сами уподобимся диким животным.
5. 1. Ибо я оставляю в стороне неисчислимое множество мириадов кочевников и троглодитов[4], питающихся мясами, иной же пищи не знающих;
2. Но и у нас самих, считающих себя современными (ήμέρως) и человеколюбивыми, какое не исчезнет дело и искусство - на земле ли, на море, - какое останется украшение образа жизни, если мы станем относиться к животным как к единокровным (όμόφυλα) - благочестиво и не причиняя им вреда? Скажем прямо: все они исчезнут.
3. Нет у нас никакого средства, никакого лекарства против затруднения, которое либо разрушает [цивилизованный] образ жизни, либо [, сохраняя его,] уничтожает правосудие, - если, конечно, не сохранить древнего закона и определения, кое, согласно Гесиоду, установил Зевс, разделяя природу и полагая особо каждый из родов:

Ибо такой для людей установлен закон Громовержцем:
Звери, крылатые птицы и рыбы, пощады не зная,
Пусть поедают друг друга: сердца их не ведают правды.
Людям же правду Крон ид даровал - высочайшее благо[5].

6. 1. Мы не можем быть несправедливыми относительно тех, кто неправосуден относительно нас. Тот, кто отрицает это положение, не оставляет для справедливости никакого пути - ни широкого, ни узкого. 2. Ибо, как мы уже говорили, природа не самодостаточна, но во многом нуждается, так что запретить ей пользоваться помощью животных - значит совершенно ее погубить и обречь на жизнь, исполненную трудностей, беспомощности и лишений необходимого. В самом деле, говорят, что несчастливо проводили жизнь первые возникшие [люди]. 3. Ибо суеверие распространяется не только на использование животных, но и на насилие над растениями. Действительно, почему более виновен зарезавший быка, нежели срубивший дуб или сливу, если и их одушевляет душа в порядке метаморфоз (κατά τήν μεταμόρφωσιν)[6]? Таковы основные аргументы стоиков и перипатетиков.
7. 1. Что же до последователей Эпикура, то они говорят так, как если бы излагали пространную генеалогию, утверждая при этом, что когда древние законодатели изучали общественную жизнь людей и их поступки друг относительно друга, то провозгласили нечестивым и бесчестным убийство человека. Возможно, некое природное и наличное (ύπαρχούσης)[7] родство человека с человеком, существующее благодаря подобию формы и души, сделало несподручным (μή προχείρως) убийство таких вот живых существ, отличных от иных, чье убийство было принято. 2. Однако же главной причиной недовольства [древних законодателей убийством] и провозглашения человекоубийства святотатством было его несоответствие целому строя [общественной] жизни. 3. Это и было началом того, что осознавшие пользу такого определения не нуждались в иных основаниях для того, чтобы не совершать таких поступков; те же, кто был не способен осознать этого в полную меру, страхом перед наказанием удерживались от беспрепятственного убийства друг друга. 4. Очевидно, что и тот и другой [мотивы) существуют и по сей день. Видящие пользу этого предписания охотно его придерживаются, не понимающие же - воздерживаются, боясь угрозы законов, установленных для людей, не способных рассуждать о полезном, и принятых большинством людей [без понимания того, что они суть].
8. 1. Ни один из писаных или неписаных законов-тех законов, которые существуют сейчас и которым естественно передаваться дальше, - не был установлен насильственно, но устанавливался [добровольно] согласившимися с ним и им пользовавшимися [мудрецами]. 2. Ибо те, кто ввел эти установления, отличались от толпы душевным разумением, а не телесной мощью и не властью, обращающей в рабство. Тех, кто прежде лишь неразумно чувствовал полезное и часто забывал [свой опыт полезного, мудрецы древности] побудили к размышлению о полезном, других же [, даже не чувствовавших пользы,] они запугали величиной наказания. 3. Ибо в том, что касается пользы, против невежества нет никакого лекарства, кроме страха перед наказанием, которое установил закон. Ибо и по сей день только страх перед наказанием удерживает обыкновенных людей и препятствует им совершать вредное - как в частной, так и в общественной жизни. 4. Если бы все в равной мере были способны видеть пользу и помнить о ней, никто не нуждался бы в законах, но каждый по собственной воле остерегался бы запрещенного и совершал предписанное. Ибо созерцания полезного и вредного достаточно, чтобы приготовить человека избегать одного и стремиться к другому. 5. Для тех же, кто не видит заранее пользы, существует угроза наказания. Она заставляет их подавлять свои порывы, ведущие к совершению неполезных поступков, в то же время она вынуждает совершать должное.
9. 1. Потому законодатели и не оставили совершенно безнаказанным невольное убийство: для того, чтобы прежде всего не дать возможности действительным убийцам притворяться действующими невольно, а в особенности для того, чтобы привлечь к этому преступлению внимание и предостеречь от него; ибо если не акцентировать на этом внимания, будет случаться много и в самом деле непреднамеренных убийств. Непреднамеренные же убийства неполезны по той же причине, что и преднамеренные. 2. Среди невольных поступков одни определяются неустановимой (άστάθμητον)[8] причиной, от которой человеческая природа не может уберечься, другие же - нашей беспечностью и незнанием разницы [между полезным и вредным]. Потому, желая воспрепятствовать легкомыслию, наносящему вред даже близким, законодатели установили наказание и за непредумышленные поступки; благодаря страху перед наказанием они не допустили многих такого рода грехов. 3. Я думаю, что если даже допускаемые законом убийства подлежат искуплению посредством очищения, то дело обстоит так не по чему иному, но потому, что те, кто первично ввел [этот обычай], -что само по себе прекрасно, - хотели как можно более действенно избавить людей от намеренных проступков. Ибо повсюду была нужда в препятствиях, которые бы делали несподручным совершение проступков, не идущих на пользу [обществу]. 4. Вот почему первые осознавшие это люди не только установили наказания, но также возбудили и иной неразумный страх, присказавши (έπιφημίσαντες), что всякий, имевший какое-либо отношение к смерти человека, нечист и останется таким, пока не очистится. 5. Ибо если неразумное души благодаря разнообразной педагогике пришло к устойчивой кротости, то это потому, что те, кто изначально привел в космическое состояние [человеческое] множество, укротили неразумные порывы желаний, запретив убийство друг друга без разбирательства [- преднамеренное оно или нет].
10. 1. Конечно же, убийство остальных живых существ отнюдь не было запрещено первыми людьми, определившими, что нам до́лжно делать, а что нет; ибо [наша] польза в отношении к животным состояла в противоположном. Ведь спастись было невозможно, не стремясь защититься от животных, объединившись друг с другом. 2. Наиболее духовные (χοφιεστάτον) люди помнили, почему они воздерживались от убийства, а именно - благодаря тому, что это было полезно для спасения. Они напоминали остальным, объединившимся друг с другом, что воздерживаются от убийства сородичей, дабы сохранить общение, содействующее спасению каждого отдельного лица. 3. Ибо [для всех] было полезно не отделяться друг от друга и не губить никого, с кем оказался стеснен в одном и том же месте, полезно для того, чтобы изгнать инородных живых существ и защититься от людей, приходящих со злом[9]. 4. Поэтому в течение какого-то времени люди воздерживались от нанесения вреда родственникам, поскольку входили в одно и то же общество, объединенное общностью нужд, и приносили пользу в достижении той или иной вышеупомянутой цели. Но шло время, роды разрастались, а животные были изгнаны и отогнаны [от мест обитания человека][10], и тогда некоторые, не довольствуясь неразумной памятью, стали обсуждать, в чем состоит польза обществ, существующих для того, чтобы питать[11] друг друга.
11. 1. Они постарались тверже противостать тем, кто был готов убивать друг друга, что - из-за забвенья прошедшего - делало [общества] менее защищенными. Стремясь именно к этому, они ввели и поныне существующие в городах и у народов законодательства. Большинство добровольно последовало за ними, ибо поняло уже смысл пользы, состоящей в единении людей. 2. Две вещи, оказалось, в равной мере способствуют безопасности: безжалостное убийство всех, приносящих вред, и сохранение всякого, кто может их убивать. Потому, естественно, одних убивать запрещалось, других же нет. 3. Нельзя ссылаться на то, что некоторых животных, не смертоносных по природе и по образу жизни не вредных для человека, закон разрешает нам убивать. Ибо, говорят эпикурейцы, среди тех животных, коих закон разрешает убивать, нет ни одного, которое, если ему позволить обильно размножиться, не стало бы причинять нам вред; и в то же время, если оно сохраняется в существующем сейчас количестве, то приносит известную пользу для нашей жизни. 4. Ибо и бараны, и быки, и все такого рода животные, пока их в меру, помогают нам в наших нуждах, если же они изобильно преумножатся и сильно превзойдут установленное число, то будут причинять вред нашей жизни, либо обратив против нас свою силу - природа ведь сделала их причастными ей, - либо истребив те плоды, что приносит для нашего питания земля. 5. Вот по этой-то причине и не было запрещено убивать таких животных; это сделано ради того, чтобы оставить их в том количестве, которое шло бы на пользу человеку и легко подчинялось ему. Что же до львов, волков и вообще тех животных, которых называют дикими - крупные они или мелкие, - то, сколько бы их ни осталось, это количество все равно не облегчит бремени нашей жизни. Иначе дело обстоит с быками, лошадьми, баранами и вообще всеми животными, называемыми домашними. Потому мы совершенно верно занимаемся уничтожением первых, вторых же -лишь насколько их число превосходит меру.
12. 1. Судя по всему, именно вышеупомянутыми причинами руководствовались те, кто изначально узаконил эти обычаи и регламентировал употребление одушевленных в пищу; причем в случае несъедобных животных определяющим была их полезность или не-полезность. 2. Так что утверждать, будто бы все прекрасное и справедливое, как оно определено предписаниями закона, зависит от частных представлений, было бы совершенной глупостью. Нет, дело не обстоит таким образом, но так же, как и во всем остальном, что касается пользы, например здоровья и мириада других эйдосов <... >[12] Однако часто люди погрешают против как общей, так и частной пользы. 3. Некоторые не видят предписаний закона, одинаково подходящих для всех людей; одни оставляют их, потому что считают сами законы чем-то безразличным, другие придерживаются прямо противоположного мнения, думая, что законы, не обладающие всеобщей значимостью, с пользой применимы повсюду. Потому эти люди придерживаются законов, им не подходящих, хотя в других случаях умеют различать, что направлено к их частной выгоде, а что обладает общественной пользой. 4. Законы, регламентирующие убийство и поедание одушевленных, относятся как раз к законам, не обладающим всеобщей значимостью: у большинства народов они определяются особенностью страны, где они проживают; такие законы нам не следует соблюдать, ибо мы живем в другом месте. 5. Если бы с остальными животными, как с людьми, можно было заключить договор о том, что они не будут нас убивать и сами не будут без суда нами уничтожаться, то было бы прекрасно распространить право также и на них, ибо оно было создано ради обеспечения безопасности.
6. Поскольку же невозможно было приобщить к закону живых существ, не обладающих разумом, оказалось, что мы защищены от иных живых существ не лучше, чем от неодушевленных. Только добытая нами свобода убивать, которой мы сейчас обладаем, обеспечивает возможную безопасность. 7. Таковы аргументы эпикурейцев.
13.1. Осталось изложить мнение человека толпы и простонародья. Они говорят, что древние не из добродетели воздерживались от одушевленных, а потому, что еще не знали, как пользоваться огнем; как только они это узнали, то сочли его наисладостнейшим и наисвященнейшим и назвали Гестией (Εστίαν), с этого времени они стали сотрапезниками (συνεστιους) и с этого же момента стали употреблять в пищу животных. 2. Ибо мясоедство (σοφκοφαγεῖν)[13] согласно человеческой природе, противно же человеческой природе поедание сырого мяса. Открыв для себя огонь, человек получил возможность поступать согласно природе, отваривая мясо в пищу. 3. Вот почему сыроядцы -шакалы[14], поэтому же с упреком говорится: "Ты бы пожрала живых и Приама, и всех Приамидов"[15] или же "...тебя растерзал бы на части, тело сырое твое пожирал бы... "[16] Все происходит так, как если бы поедание сырого мяса было делом нечестивцев[17]. "На блюдах, подняв их высоко, мяса различного крайчий принес... "[18] 4. Итак, изначально человек не употреблял в пищу одушевленных, ибо человек - это живое существо, не вкушающее сырого мяса; но как только было открыто пользование огнем, человек стал употреблять, обжарив, не только мясо, но и иные продукты, освоил, как говорится, большинства кушаний. 5. То, что человек не сыроядец, делают очевидным народы-рыбоеды: они жарят рыбу либо на раскаленных солнцем камнях, либо запекают в песке. А то, что человек [по природе своей] плотояден, ясно из того, что ни один народ не воздерживается от употребления в пищу одушевленных. И вовсе не по извращенности своей возжелали есть мясо эллины, ведь такой обычай присутствует и у варваров.
14. 1. Тот, кто приказывает не есть [мяса одушевленных], считая это несправедливостью, не скажет также, что справедливо убивать их и отнимать душу. Однако мы ведем против диких зверей войну естественную и справедливую, ибо животные либо намеренно нападают на человека, как, например, волки и львы, либо не намеренно, как змеи, кусающие, когда на них наступают; звери либо нападают на человека, либо уничтожают урожай, из-за всего этого мы их и преследуем. Мы убиваем зверей, чтобы не пострадать, независимо от того, проявляют они к нам вражду или нет. 2. Всякий человек, увидев змею, убивает ее, если может, чтобы она не укусила ни его, ни другого человека, ибо здесь имеет место не только ненависть человека к тем, кого он убивает, но и любовь людей друг к другу.
3. Но хотя справедлива война против диких животных, мы воздерживаемся [от убийства] многих животных, что живут с человеком. Эллины, скажем, не едят ни собак, ни лошадей, ни ослов; свиней же едят, поскольку они принадлежат к тому же роду, что и дикие свиньи; точно так же дело обстоит и с птицей. Ибо свинья не годится ни на что, кроме еды. 4. Если же финикийцы и иудеи от свинины воздерживались[19], то это потому, что свиней в тех местах вообще не было: ведь, говорят, и теперь в Эфиопии не увидишь этого животного. Ни один эллин не приносил в жертву богам ни слона, ни верблюда, ибо в Элладе они не водятся, так на Кипре и в Финикии это животное не приносилось в жертву, поскольку в тех местах не обитало[20]. И египтяне не приносят свинью в жертву по той же причине[21]. Действительно, некоторые народы совершенно воздерживаются от употребления в пищу этого животного, но это имеет не большее значение, чем если бы мы отказывались есть верблюжатину.
15. 1. И зачем бы это люди стали воздерживаться от одушевленных? Чтобы сделать хуже и душе, и телу? Ни для чего другого, очевидно. Ибо плотоядные животные умнее других. Во всяком случае, они охотятся, владеют техникой охоты и тем сберегают свою жизнь и обретают мощь и силу, подобно львам и волкам, чем доказывают, что ни душе, ни телу не вредит мясоедение. 2. Очевидно, что и атлеты посредством мясоедения достигают большей крепости тела, и врачи посредством мясоедения поднимают тела из слабости. 3. И вот еще один здравый аргумент, не оцененный по достоинству Пифагором: ни семь мудрецов, ни позднейшие физики, ни наимудрейший Сократ, ни сократики этой практике не следовали.
16. 1. Допустим, все люди последуют этому догмату. Что тогда станет с потомством животных? Ни для кого не секрет, сколь плодовиты зайцы и свиньи (добавим к ним и иных животных). Откуда они возьмут пищу и что будет с земледельцами? 2. Ибо если позволить губить урожай, не истребляя губителей, то земля не вынесет такого множества живых существ. Разложение мертвых тел вызовет гибель, разразится чума, и от нее будет не убежать. Море, реки и озера заполнятся рыбой, воздух заполнится птицей, земля - всевозможными тварями (ἐρπειῶν)[22].
17. 1. А какие препятствия возникнут для лечения, если люди станут воздерживаться от животных? Разве мы не видим, что люди, зрение которых слабеет, сохраняют его, поедая мясо гадюк[23]? 2. Один из домашних врача Кратера стал жертвой неизвестной болезни, его плоть стала отделяться от костей, и [известные] лекарства не принесли пользы; тогда ему приготовили гадюку тем же способом, каким готовят рыбу, дали съесть, и его плоть снова пристала к костям. 3. Многие и иные животные, будучи съедены, оказывают исцеляющее действие, и каждая из частей животных [оказывает свое особое действие]. Тот, кто отказывается от одушевленных, отказывается и от всего этого.
18. 1. И если, как говорят, растения тоже имеют душу, то какой будет наша жизнь, если мы не занесем ножа ни над животным, ни над растением? Но если не кощунственно срубить дерево, то не кощунственно и забить животное[24].
19. 1. Но, скажет кто-нибудь, не нужно убивать единородных, если и в самом деле души животных единосущны нашим. Однако если он допускает, что души воплощаются добровольно, то, очевидно, допускает и то, что они воплощаются ради обретения юности, ибо именно в ней всякое наслаждение. Почему же в этом случае им не погрузиться опять в человеческую природу[25]? 2. Если же души возвращаются добровольно и, благодаря страстной любви (ἔρωτι) к юности, проходят через все эйдолы живых существ, то им, пожалуй, радостно состояние поднятости [над телами]. А само это состояние поднятости есть быстрейшее возвращение к Человеку (ἐπὶ τὸ ν ἄνθρωπον), поедаемые же тела не могут родить в освобождающихся от них душах печали. Возможно, когда они освобождаются [от своих животных тел], в них возникает любовное стремление стать Человеком - так что насколько их мог бы огорчить уход из человеческого тела, настолько могло бы обрадовать расставание с другими телами. Ибо этот уход из иных тел есть быстрейшее возвращение к Человеку, который властвует над всеми неразумными существами, как Бог над людьми. Это достаточная причина для убийства иных животных, насколько они повинны в несправедливом убийстве человека. 3. Итак, если души людей бессмертны, а души неразумных смертны, то не совершают несправедливости убивающие неразумных; если же они бессмертны, то мы, убивая их, оказываем им ту же услугу, ибо ведем их к возвращению к человеческой природе.
20. 1. Если мы защищаемся, мы не совершаем несправедливости, но лишь наказываем совершающих ее. Так что если души бессмертны, то мы оказываем им услугу, убивая [их тела], если же души неразумных все-таки смертны, то, убивая их, мы не совершаем ничего неблагочестивого. 2. Разве, защищаясь, мы не поступаем справедливо? Мы убиваем змей и скорпионов, даже если они и не нападают на нас, чтобы никому другому не пришлось пострадать от них, таким образом мы защищаем род человеческий в общем; так почему же, убивая существ, нападающих на людей, а равно и тех, кто живет вместе с нападающими на людей и на [выращенный людьми] урожай, почему, говорю, убивая их, мы совершаем несправедливость?
21. 1. Если это однажды будет признано несправедливым, то нам нельзя будет пользоваться также ни молоком, ни шерстью, ни яйцами, ни медом[26]. Ибо как, отбирая у человека одежду, ты совершаешь несправедливость, так несправедлив ты и остригая овцу, ведь шерсть есть одежда овцы. И молоко не для тебя появилось, но для новорожденного потомства. Пчела собирает для своего пропитания то, что ты крадешь у нее ради своего удовольствия. 2. И это не говоря о египетском учении, гласящем, что мы совершаем несправедливость, касаясь растений[27]. Если же растения возникли для нас, то и пчела нам рабствует, производя мед, и шерсть растет на овцах, чтобы служить нам украшением и защитой[28].
22. 1. Самим богам приносили в жертву животных, чтобы осуществить благочестие. И среди богов [нами чтятся] Аполлон Волкобойца (Λυκοκτόνος)[29] и Артемида Зверобойца (Θηροκτόνος)[30]. 2. [В этом нет ничего удивительного,] поскольку и полубоги, и все герои -существа, которые выше нас и родом, и добродетелью, - одобряли приношение одушевленных до того даже, что приносили в дар богам и по двенадцать, и по сто жертв. Геракл же, кроме всего прочего, воспевается и как пожиратель быков[31].
23. 1. Что же до давнего предостережения Пифагора, отвращающего людей от поедания друг друга[32], то это глупость[33]. Ибо если бы во времена Пифагора все люди поедали друг друга, то был бы пустым болтуном тот, кто вздумал бы оторвать людей от поедания иных живых существ, с тем чтобы отвратить их от поедания друг друга. Благодаря этому он, скорее, склонил бы их к людоедству, показывая, что равно поедание себе подобных и насыщение мясом свиней или коров. 2. Если же в те времена взаимопожирания не существовало, то зачем был нужен этот догмат? Если он установил этот закон для себя и своих товарищей <...>[34], то это позорное предположение, ибо предполагается, что те, кто жил вместе с Пифагором, пожирали друг друга[35].
24. 1. Впрочем, случиться могло и противоположное тому, к чему он стремился. Ибо если мы откажемся от одушевленных, то потеряем не только доставляемое ими удовольствие и богатство, но погубим и пашни, уничтоженные диким зверьем. Вся земля достанется змеям и птицам, так что пахать станет трудно, и только что посеянное зерно расклюют птицы, а выросшее будет расхищено четвероногими. Столь великий недостаток в пище приведет к горькой необходимости обратиться друг к другу.
25. 1. Впрочем, и сами боги [приходящим к ним с мольбами] часто предписывали исцеления ради вкусить от диких животных - история полна приказами богов принести в жертву и вкусить жертвенное. 2. Когда Геракл иды возвращались в отечество, воины, двигаясь на Лакедемон во главе с Эврисфеем и Проклом, оказались в нужде относительно необходимого - и вот они ели змей, которых дала Земля пищей для армии[36]. 3. Другая армия, страдавшая от голода в Ливии, увидела, как на нее упало облако саранчи[37]. 4. А вот что произошло в Гадаре. Богос, царь мавританский, заколотый позднее в Мефоне по приказу Агриппы[38], попытался наложить руку на Гераклейон[39] - богатейшее святилище. И есть закон, предписывающий жрецам этого святилища каждый день окроплять алтарь кровью[40]. 5. Закон этот возник не по воле людей, но по воле богов - как показало то, что тогда произошло. Так как осада длилась долго, стало не хватать жертвенных животных, и оказавшийся в затруднении священник увидел следующий сон. 6. Ему казалось, что он находится между колонн Гераклейона[41] и видит влетающую в храм напротив алтаря птицу; прилетев, она садится к нему на руку, и он кропит ее кровью алтарь. 7. После этого видения с рассветом он пришел и встал близ алтаря: так же как во сне, он стоял на башне[42] и наблюдал. Увидев птицу, ту же, что и во сне, он стоял недвижно в надежде, что сон станет явью. Спустившись, птица села на алтарь и далась в руки архиерею[43]: таким образом, она была принесена в жертву, и алтарь был окроплен ее кровью. 8. Более известно событие, происшедшее в Кизике[44]. Когда город осаждал Митридат, наступил праздник Персефоны[45], и нужно было принести ей в жертву корову. Священные же стада[46], из коих следовало взять жертву, на которую был уже нанесен знак[47], паслись напротив города [через пролив]. 9. В надлежащий [для жертвоприношения] момент корова замычала и переплыла пролив; стражи открыли ворота; она устремилась бегом и остановилась у алтаря; богине была принесена жертва. 10. Не нелепо, значит, полагать, что наиблагочестивейшее действие состоит в принесении множества жертв, ибо наилучшим для богов оказывается жертва.
26. 1. А что стало бы с городом, если бы все его горожане придерживались этого образа мыслей (γνώμην)? А как отразили бы они идущих на них врагов, если бы остерегались убить кого-либо из них? Они были бы уничтожены на месте. Что же до других неприятностей, которые неизбежно приключатся с ними, то говорить о них было бы огромным трудом. 2. Потому убивать и есть животных отнюдь не кощунственно, что сделал ясным и сам Пифагор, ибо [готовившимся к соревнованиям] атлетам древние давали пить молоко, а есть - смоченный водой сыр; позднее от этой диеты отказались и стали питать атлетов сушеными фигами. Пифагор первым отверг древнюю традицию и стал давать упражняющимся мясо[48], открыв исключительную пользу мясной пищи для обретения телесной мощи. 3. Некоторые историки рассказывают, что пифагорейцы и сами касались одушевленных, принося жертвы богам[49]. 4. Вот что можно прочесть у Клавдия, Гераклида Понтийского и Гермарха эпикурейца, у стоиков и перипатетиков, в этом содержится и все то, что, как мне рассказывали, вы говорите в пользу отказа от воздержания. Мне же, намеревающемуся опровергнуть представления (ύπολήψεις) и этих мужей, и большинства, естественно будет сделать некоторые предварительные замечания.
27. 1. Итак, прежде всего нужно знать, что наставления, дающиеся в моей речи, не применимы к любому образу человеческой жизни. Они не касаются ни занятых ремеслом, ни атлетикой, ни солдат, ни моряков, ни риторов, ни избравших деловой образ жизни. Они предназначены для человека, уже размышлявшего, кто он, откуда он произошел и к чему должен стремиться, - человека, который и в еде, и в другом следует тому, что отлично от предполагающихся иными образами жизни [начал]. 2. А на тех, кто не таков, мы не станем хрюкать (γρύξαιμεν)[50]. Ибо и в повседневной жизни - не одно и то же наставление человеку спящему, который всем своим образом жизни старается послужить сну, собирая повсюду все располагающее ко сну, и наставление человеку, отгоняющему сон и выстраивающему все вокруг себя так, чтобы бодрствовать[51]. 3. Первому необходимо рекомендовать опьянение и пресыщение, дом темный, постель "мягкую, просторную" и "пышную"[52], как говорят поэты, а также любые наркотики - будут ли они вдыхаться, втираться или заглатываться в жидком или твердом виде, - дающие сонную бездеятельность и забвение. 4. Другому же - питье трезвое, пищу легкую, почти что отсутствие пищи, дом светлый, полный легкого воздуха[53] и открытый дуновениям ветра. Ему нужно посоветовать возбудить в себе напряженное стремление к мысли и приготовить постель сухую, из небеленого льна[54]. 5. Рождены ли мы для того, чтобы бодрствовать как можно больше, уступая сну лишь постольку, поскольку не находимся в месте, где пребывают вечно бодрствующие [боги][55], или же, напротив, мы созданы для сна? Ответы на эти вопросы требуют иной речи и обстоятельного обоснования.
28. 1. Тому, кто однажды изобличил колдовство нашего здешнего времяпрепровождения и жилища, человеку, подозревающему [во всех тяжких] природу, которая в нем, и противостоящему ей, уличившему в усыпляющем воздействии место, в котором он находится, - такому вот человеку[56] передаем мы знание питания, знание, соответствующее его знанию себя и того места, где он находится; этот вот человек и есть наш собеседник. 2. Мы призываем его оставить спящих, валяющихся в своих постелях, пусть будет он осторожнее, ибо достаточно посмотреть на человека с гноящимися глазами, чтобы у тебя загноились глаза, достаточно встретить зевающих, чтобы начать зевать самому. Так не позволим же оцепенению и сну захватить нас подобным образом! Ибо место, где мы проводим время, полно холодной сыростью, что может вызвать загноение глаз, ведь место это болотисто, и его испарения вызывают у всех тяжесть в голове и забвение[57].
3. Если бы законодатели устраивали сферу подзаконного с тем, чтобы возвысить людей до созерцательного образа жизни и до жизни, согласной Уму (κατά νοῦν)[58], то, без сомнения, следовало бы им подчиниться и даже согласиться на уступки в сфере питания. 4. Если же они обращаются к жизни, согласной природе, и к образу жизни, называемому средним, вводят такие законы, с которыми готова согласиться даже толпа, полагающая, что внешние вещи, а равно и все телесное есть единственное добро или единственное зло; если все это так, то как можно, ссылаясь на их закон, уничтожать жизнь[59], которая выше всякого писаного закона, предназначенного для толпы, жизнь, руководящуюся по преимуществу законом неписаным и божественным?
9. 1. Таково положение дел. Созерцание, дарующее нам счастье, не есть собирание рассуждений (λόγων) или множества научных знаний (μαΰημάτων), как кто-нибудь[60] может подумать: созерцание не составляется из точных знаний, и преумножение рассуждений не преумножает его -будь это так, ничто не мешало бы быть счастливыми тем, кто владеет всевозможными точными знаниями. 2. Но даже все знания никоим образом не восполнят созерцания, даже если это знания о вещах сущностно сущих, если только к этим знаниям не присоединится та вдохновенность (φυσίωσις) и жизнь, которая соответствует сущностно сущим. 3. Ибо говорят, что существует три цели, соответствующие задачам каждого[61]. Наша цель состоит в осуществлении созерцания сущего; когда она достигается, то созерцание осуществляет, в меру наших возможностей, единение природ созерцающего и созерцаемого. 4. Ибо возвращение (άναδρομέ)[62] происходит не в иное, но в сущностно свое; не с иным, но с сущностно собой происходит единение природ. Сущностно же Сам -Ум, так что и цель есть жизнь по Уму. 5. Этому служат и рассуждения, и научные знания о вещах внешних, но они занимают место очищений и не восполняют счастья. Если бы счастье состояло в формулировке суждений, то, ограничивая себя в пище и занятии делами, можно было бы достичь цели. 6. Но поскольку, очищаясь посредством рассуждений и дел[63], должно сменить нынешнюю жизнь на другую, то давай рассмотрим, каковы те дела и рассуждения, которые ведут нас к этой другой жизни.
30. 1. Не те ли это дела и рассуждения, что отделяют нас от вещей чувственных и связанных с ними претерпеваний, дела и рассуждения, возводящие нас к жизни умной, свободной от воображения и страстей[64]? С другой стороны, не чужды ли нам противоположные рассуждения и поступки, не достойны ли они отвержения, ибо насколько они отстраняют человека от умной жизни, настолько влекут вниз, к чувственной? Я думаю, с этим можно согласиться. 2. Мы подобны тем, кто вольно или невольно[65] бежал в чуждый по крови народ (άλλοφυλον ἔθνος), тем, которые не просто покинули родные пределы, но и наполнились на чужбине не свойственными их роду страстями, нравами и обычаями и склонились к ним. 3. Тот, кто хочет покинуть эту страну и вернуться в родные края, не только стремится отправиться в путь, но желает также, чтобы его приняли дома, для чего старается отбросить все почерпнутое им у инородцев, вновь вспомнив то, что было некогда его собственным, а потом забылось, без этого же он не будет принят своей родней. 4. Точно так же обстоит дело и с нами. Если мы собираемся отсюда к сущностно родственному, то должны расстаться со всем, что почерпнули из смертной природы, а также и с влекущим нас к этому пристрастием[66], благодаря которому и случилось наше нисхождение. Мы должны вспомнить блаженную и вечную сущность и поревновать о возврате к тому, что не имеет ни цвета, ни качества[67]. Для этого потребуется предпринять два усилия. 5. Одно -для того чтобы расстаться со всем материальным и смертным; второе - чтобы взойти и остаться в живых в процессе возвращения - движения, противоположного нисхождению. 6. Ибо мы были умными сущностями и вновь оказываемся ими, когда очищаемся от чувственно воспринимаемого и неразумного. Мы были прикованы к чувственному из-за нашего бессилия оставаться в со-бытии (συνουσίας) с умопостигаемым и, в то же время, из-за той, назовем ее так, силы, которая влечет нас к земному. 7. Ибо все силы души, действующие вместе с чувственным и вместе с телом, нарождаются, когда душа уже не пребывает в умопостигаемом, - подобно тому, как плохая земля часто родит бурьян, даже если посеяна пшеница. Так происходит благодаря развращенности души: рождая неразумное, она, конечно, не губит свою сущность, но благодаря ему привязывается к смертному и чуждому, благодаря ему она увлекается вниз из свойственного ей [места].
31. 1. Так что если мы и в самом деле решили вернуться к Изначальному, то нам следует озаботиться тем, чтобы отлагать, насколько это возможно, чувственные восприятия, воображение и сопутствующее [этим познавательным способностям] неразумное и связанные с этим неразумным страсти, насколько нам это позволяет необходимость рождения[68]. 2. Должно ясно артикулировать то, что от Ума[69], предоставив ему покой и безмолвие (ήσυχίαν) победой над неразумным. Чтобы не только слушать об Уме и умопостигаемом, но и, насколько возможно, стать наслаждающимися его созерцанием, устремленными к бестелесному, живущими благодаря ему истинной жизнью, а не той ложной жизнью, что сопутствует тому, что родственно телу. 3. Значит, нам нужно обнажиться от многих одежд: и от этой видимой, плотской, и от тех, что внутри нас, тех, что изнутри прилегают к коже. Нагими и без одежд взойдем на стадион, чтобы состязаться в Олимпии души. Ибо обнаженность есть начало и условие состязания. 4. Поскольку же одежда у нас верхняя и нижняя, то и освобождение наступит как в результате поступков внешних, так и внутренних: одни будут явны всем, другие же от всех сокрыты. Не есть и не брать, если предлагают, денег -это поступки внешние и очевидные, а вот нежелание этого принадлежит уже к сфере менее очевидного. 5. Так что вместе с самими делами следует отложиться и от пристрастий к ним, и от страстей. Ибо зачем нам отказываться от поступков, если мы остаемся прикованными к порождающим их причинам?
32. 1. Осуществление этого отступления [от чувственного] может быть сопряжено с насилием, а может произойти и посредством убеждения в согласии с логосом, благодаря угасанию и, если так можно сказать, забвению и смерти выше упомянутых причин. Ибо лучшее отступление от чего-либо состоит в том, чтобы не касаться того, от чего мы отторглись. В самом деле, если взять пример из мира чувственного, все, что было отторгнуто насильственно, сохраняет в себе или часть, или след того, от чего оно было отторгнуто[70]. 2. Истинное же отторжение является результатом прихода в непрерывную беззаботность (άμελέτητον)[71]. Такой беззаботности можно достичь, постоянно обращая свой рассудок к умопостигаемым [сущностям], воздерживаясь от ощущений, пробуждающих страсти, к которым относятся и возникающие из пищи.
33. 1. Значит, от определенной пищи следует отказываться не меньше, чем от пробуждающей страстное начало нашей души. Помимо этого следует рассмотреть еще вот что.
2. Здесь [в дольнем] существует два источника, благодаря которым душа оказывается в оковах: когда истекающие из них воды наполняют душу, она погружается в забвение того родственного, что созерцала. Эти источники - удовольствие и страдание. 3. Они имеют свое основание в чувственном восприятии, соответствующем ему сознании и в том, что сопутствует чувственному восприятию в воображении, мнении и памяти, благодаря которым пробуждаются страсти и утучняется неразумие (άλογία)[72], низводящее душу и отвращающее ее от родственной ей любви к Сущему. 4. Значит, необходимо с силой отстраняться от ощущений. Отстраняться нужно посредством уклонения от страстей, возникающих из ощущений и неразумия. 5. Ощущение же существует благодаря вещам видимым, слышимым, вкушаемым, обоняемым и осязаемым. Ощущение подобно метрополии страстей, выведшей в нас инородную нам колонию. 6. Посмотри, сколько горючего вливается (τό ὑπέκκαυμα εἵσρει) в каждого из нас для того, чтобы питать страсти! Смотришь ли ты на соревнования колесниц или на состязание атлетов, на то, как извиваются танцоры, или взираешь на женщину -из всего являются приманки для неразумного, все это накладывает на неразумное руки, уловляя его во всевозможные сети.
34. 1. Все эти вещи посредством неразумного приводят душу в неистовство, побуждают прыгать, кричать, вопить - внешнее смятение загорается от внутреннего, которое, в свою очередь, воспламеняется ощущениями. 2. Что же касается волнений, возникающих благодаря слуху из каких-либо шумов или звуков, непристойностей или оскорблений, то взгляни, как они заставляют большинство, лишенное рассуждения, метаться подобно ужаленным, других же - вертеться со всевозможными ужимками. 3. А воскурения, а благовония, употребляемые любовниками, чтобы их любили,- кто не видит, сколь все это утучняет неразумие души? 4. А что сказать о тех страстях, которые приходят посредством вкусовых ощущений? Именно здесь сплетаются двойные оковы: одни укрепляют возникающие из вкуса страсти, другие мы утяжеляем, поглощая чужие тела. 5. Ибо, как где-то сказал один врач, наркотики - это не только нечто, приготовленное медициной, но и ежедневно употребляемые в пищу еда и питье. Из этой вот пищи душе передается нечто более смертоносное, нежели передается ей из ядов, приготовленных для разрушения тела, б. Осязательные восприятия делают душу чуть ли не телесной: часто раздражая ее, они доводят ее до того, что она издает нечленораздельные звуки, подобно телу.
7. Вслед за всем, что связано с осязанием, собирается толпа воспоминаний, фантазий, мнений, которые, в свою очередь, пробуждают в нас рой страстей, наполняя душу страхами, влечениями, гневом, любовью, колдовскими соблазнами любви (φίλτρων), скорбями, ревностью, тревогами, болезнями и тому подобными страстями.
35. 1. Потому очищающий себя ведет ожесточенную борьбу со всем этим; это великий труд - освободиться от действия страстей, эта битва не затихает ни днем, ни ночью из-за неизбежной сплетенности с ощущением. 2. Потому следует, насколько позволяют силы, удаляться из тех мест, где, даже не желая того, сталкиваешься с толпой. Следует опасаться желания победы, возникающего из опыта борьбы, равно как и неподготовленности, возникающей из неопытности.
36. 1. Ибо "таким образом" [и осуществились], как мы слышим [в эпосе], "прежних мужей славные деяния"[73], а также [славные деяния] пифагорейцев и мудрецов. Одни[74] жили, действительно, в самых пустынных местах; другие[75], находясь в городах, жили в храмах и священных рощах, откуда изгнана всякая суета. Платон же предпочел обитать в Академии - месте, не только пустынном и удаленном от города, но даже, как говорят, нездоровом[76]. Другие же не пощадили даже своих глаз, желая созерцать внутри себя без развлечения. 2. Ибо, если кто-то думает, что сможет жить среди людей, заполнять восприятия их страстями, сам же пребывать бесстрастным, тот не знает, что обманывает и себя, и верящих ему людей в том, что он поработил себе большинство страстей, не отчудившись от толпы.
3. Они "с ранней юности не знают дороги ни на агору, ни в суд, ни в Совет, ни в любое другое общественное собрание. Законов и постановлений, устных и письменных, они в глаза не видали и слыхом о них не слыхали. Они не стремятся вступить в товарищества для получения должностей, сходки, пиры и ночные шествия с флейтистками даже и во сне им не могут присниться. 4. Хорошего ли рода кто из граждан или дурного, у кого какие неприятности из-за родителей, от мужей или от жен -все это более скрыто от такого человека, чем сколько мер воды в море, по пословице. Ему неизвестно даже, что он этого не знает. Ибо воздерживается он от этого вовсе не ради почета, но дело обстоит так, что одно лишь тело его пребывает и обитает в городе, разум же, пренебрегши всем этим как пустым и ничтожным, парит надо всем, как у Пиндара <...>[77], не опускаясь до того, что находится близко"[78].
37. 1. Этим Платон хочет сказать, что пребывать бесстрастным относительно вышеназванного можно -не нисходя к ним, но отказывая в нисхождении. Вот почему философ не знает ни дороги к суду, ни к государственному совету, ни к чему-либо иному упоминавшемуся. 2. Дело не обстоит так, что философ, зная эти места и посещая их, наполняет там все органы чувств всем, что последние способны воспринять, а первые дать, так, что не остается ничего, чего бы он не знал[79], но напротив, - Платон утверждал, что, воздерживаясь от этих вещей и не зная их, философ не знает, что он их не знает. 3. Участие же в празднествах, говорит Платон, не приходит философу на ум даже во сне, значит, он тем более не стал бы негодовать, будучи обойден соусами или кусками мяса. Разве он, вообще, будет их есть? Разве он не считает, что если от этого воздерживаются, оно ничтожно и пусто, если же оно приближается ко рту, то становится чем-то большим и вредным. 4. "В сущем есть две парадигмы: одна - божественная и счастливейшая, другая - безбожная и несчастнейшая; первой философ будет уподобляться, второй же стремиться быть неподобным"[80], образ же его жизни будет соответствен тому, чему он уподобляется: он будет вести жизнь простую, самодостаточную, как можно менее наполненную смертным.
38. 1. Пока мы расходимся в суждениях о пище, пока, настаивая, утверждаем, что "должно есть именно это вот", вместо того чтобы думать, что должно, если возможно, воздерживаться от всякой пищи, мы являемся ищущими славы, защитниками страстей, ибо спорить об этом - значит не спорить ни о чем. 2. Однако, с одной стороны, он не уйдет, совершив насилие над собой. Ибо претерпевший от себя насилие ничуть не в меньшей мере пребывает там, откуда с помощью насилия хотел уйти. И, с другой стороны, он не станет думать, что совершил нечто безразличное, если укрепит [наложенные на него] оковы [, вкусив мяса]. Так что он даст природе только необходимое, и это необходимое будет легким, и будет дано посредством самой легкой пищи; а от всего остального он откажется на том основании, что оно устремлено к удовольствию. 3. Ибо философ убежден, как было сказано, что чувственное восприятие - это гвоздь, коим душа прибита к телу и который самой раной страсти приклеивает и пригвождает душу к вкушению [удовольствий] посредством тела. 4. Ибо если бы чувства не мешали чистой деятельности души, что было бы страшного в том, чтобы находиться в теле, пребывая бесстрастным и недоступным телесным движениям?
39.1. Но как можно было бы судить и говорить об испытанном, если бы не было ни претерпевания, ни присутствия при претерпевании? 2. Ум обращен к себе, даже если мы и не обращены к нему. Выступивший из Ума пребывает там, куда он выступил; движимый и вверх, и вниз вниманием к чувственному схватыванию (αντιλήψεως)[81], он присутствует там же, где и это чувственное схватывание. 3. Одно дело -будучи направленным к чему-то, не обращать внимания на чувственное, другое дело - полагать, что, представляя [чувственное], ты сам при нем не присутствуешь. Никто не смог бы показать, что Платон разделял это воззрение, разве что кто-нибудь станет доказывать, что в этом вопросе был не прав сам Платон.
4. Тот, кто опускается до того, что услужливо принимает пищу, намеренно присутствует на зрелищах, действующих через зрение, тот, кто появляется в обществе и смеется [вместе с другими], оказывается там же, где и страсть. 5. Но тот, кто обратился [от чувственного мира] к иным предметам и отстранился, из-за своей неопытности "вызывает смех не только у фракийских служанок, но и у толпы"[82]; когда же он нисходит долу, то "приходит в совершенное замешательство", он действует не бессмысленно, не неумело, но как если бы его действия определяло исключительно безумие. 6. Платон не осмелился этого утверждать. Он сказал: "Когда дело доходит до грубой ругани, он не умеет никого уязвить, задев за живое, потому что по своей беспечности не знает ни за кем ничего дурного, и в растерянности своей кажется смешным. Когда же иные начинают при нем хвалить других или превозносить себя, то он, не притворно, а искренне забавляясь всем этим, обнаруживает свою простоту и производит впечатление дурака"[83].
40. 1. Так что благодаря неопытности и воздержанию [философ] не знает [этого дольнего мира], что, конечно же, не значит, что опустившийся в опыт и действующий в силу безумия души достиг соответствующего Уму чистого созерцания. 2. Ибо даже говорящие, что мы имеем две души[84], не допускают того, что у нас есть два внимания. Это значило бы, что мы создаем некое единство (συνέρξεις) живущих, каждый из которых, будучи обращен к своему, способен делать свое дело, не привлекая к нему другого.
41. 1. Зачем, в самом деле, угашать страсти и умирать для них и ежедневно об этом заботиться, если бы мы [изначально] могли действовать в соответствии с умом, будучи привязаны к смертным вещам, без того, чтобы ум на это смотрел[85], как стремились доказать некоторые? "Ибо именно ум видит, именно ум слышит"[86]. 2. Если же, поглощая роскошные блюда и распивая сладчайшие вина, ты утверждаешь, что можешь обратиться к нематериальным вещам, тогда почему не мог бы ты вместе с этим и оставаться обращенным к ним, вступая в связь с наложницами или предаваясь действиям, которые даже называть некрасиво? 3. Все эти страсти вполне свойственны ребенку, который в нас, но ты скажешь, что, поскольку они постыдны, они тебя не влекут. Уж не жребием ли прикажешь решать, какие страсти испытываются, только когда ты участвуешь в них, а какие можно испытать и без отрыва от умопостигаемого? 4. И пусть мне не говорят, что у большинства одни страсти считаются постыдными, а другие нет; все они постыдны, - по крайней мере, в отношении к жизни, согласной с разумом,- и следует воздерживаться от всех страстей на том же основании, что и от страстей любовных. Должно, однако, уступить природе немного пищи, что необходимо ради становления (διὰ τῆς γενέσεως)[87].
5. Там, где есть ощущение и его схватывание, есть и отступление от умопостигаемого; и сколь велико возмущение неразумного, столь велико отступление от умопостигаемого. Ибо, и в самом деле, невозможно, если тебя носит то туда, то сюда, быть там, оставаясь здесь; ибо когда мы сосредоточиваем внимание, то это производит вся наша целостность, а не какая-либо наша часть.
42. 1. Мнение, согласно которому человек, страстно увлеченный (παθαινόμενον) ощущением, может действовать в умопостигаемом, довело до гибели многих варваров[88]. Эти люди в результате [теоретического] презрения [к страстям] дошли до того, что предались всем видам удовольствий, утверждая, что могут <...> предоставить неразумному заниматься этими [чувственными] вещами, в то время как сами они обращены к вещам иным. Я уже и сам слышал, как они выступали в защиту своего убожества следующим образом:
2. Пища, говорили они, не оскверняет нас, как и море не оскверняется той грязью, что приносят реки. Ибо мы властвуем над всякой пищей, как море над всякой влагой. Если бы море сомкнуло уста и не стало принимать впадающие в него потоки, оно, возможно, и выросло бы в своих глазах, но весьма пало бы в глазах космоса, как неспособное переварить нечистоты, так обстояло бы дело, если бы море отказалось принимать их из опасения замараться. 3. Так же и мы, говорят, если будем осторожничать в пище, поработимся духу (φρονήματι) страха. Должно-де, чтобы все было подчинено нам. Если в малую воду попадают нечистоты, она тут же загрязняется и замутняется ими. Бездну же не осквернишь. Так же и с нами: пища одерживает верх над маленьким человеком, но тот, в ком бездна власти, приемлет все и не оскверняется ничем.
4. Такими вот рассуждениями вводили они себя в заблуждение, и их поступки соответствовали их лживым речам. Однако не в бездну свободы, но в бездну несчастья бросились они и утонули в ней. 5. Это же заблуждение толкнуло отдельных киников ко вседозволенности (παντορέκτας)[89], прочно прибив их к причине их грехов, которую они обычно называют безразличным[90].
43. 1. Человек же благочестивый[91] держит под подозрением колдовство природы, он изучил природу тела и понял, что между телом и силами души существует соответствие, подобное настроенности музыкального инструмента (ώς ἤρμοσται όργάνου), он знает, как быстро откликается страсть, хотим мы этого или нет, когда внешние вещи заставляют трепетать тело, и этот трепет достигает чувственного сознания. Ибо чувственное сознание (ἀντίληψις) есть отзвук, но душа не может отзываться, если полностью не обращена к звуку и если не перенесет на него свой надзирающий (ἐπιστατικόν) взгляд. 2. Неразумное совершенно не способно судить о "том, вплоть до чего" и о "как", "откуда", "к чему" - само по себе оно не способно к пониманию и руководству (ἀνεπισκέπτου): куда бы его ни понесло, оно подобно коням без возничего. Но для нас невозможно надлежащим образом управлять чем-то, относящимся к внешнему, или узнать меру и благовременье в пище, если глаза колесничего не наблюдают за этим, ибо он упорядочивает (΄υθμίζειν) движения [лошадей] и правит неразумным, которое само по себе слепо. 3. Уничтожить ли надзор рассудка за неразумным, предоставив ему носиться согласно его природе? Представь себе, каким бы был человек, допустивший, чтобы желания, а равно и гнев, простирались, сколь они пожелают! Хорошо же будет его усердие, и дела - куда как разумны, если, отстранив надзирающий разум, он сделает безудержными энергии неразумного!
44. 1. Очевидно, однако, что человек дурной отличается от мужа ревностного и серьезного тем, что последний не лишается рассудка ни при каких обстоятельствах, властвуя неразумным и управляя им, в то время как первый совершает множество [беспорядочных] действий, пренебрегая рассудком и его помощью во всем, что совершает. Потому-то одного называют безрассудным и движимым неразумием, другого же - рассудительным и властвующим над всем неразумным. 2. Значит, в то время как большинство согрешает в мысли и в деле, начиная влечься и гневаться, мужи ревностные и серьезные шествуют прямым путем. Первые предоставили [внутреннему] ребенку делать все, что ему вздумается, другие же доверились педагогу и вместе с ним управляют своим (τα χαθ᾿αὑτούς). 3. И в пище, и в иных деятельностях или наслаждениях тела дело обстоит так, что если присутствует возница, то он и определяет их меру и благовременье; если же возница отсутствует или, как говорят некоторые, он занят своими делами, то он либо фокусирует наше внимание на себе, не позволяя неразумному ни страстно высказываться, ни вообще что-либо сделать, либо же позволяет вниманию стать детским, оставляя гибнуть увлекшегося безумием неразумного [начала].
45. 1. Потому мужам ревностным и серьезным воздержание в пище и телесных наслаждениях свойственно более, чем деятельное соприкосновение с ними, ибо прикасающемуся к телам приходится опуститься от родных нравов до детоводительства неразумного, сущего в нас. 2. Это еще более верно в отношении к пище; ибо неразумное не заботится о последствиях [приема той или иной пищи], поскольку по природе своей не способно познавать отсутствующее.
3. Если бы было возможно освободиться от пищи так же, как, убрав с глаз, мы освобождаемся от видимых предметов, - ибо, и в самом деле, [убрав их и тем самым,] успокоив исходящие от них фантазии, можно обратиться к иным вещам, -то было бы легко, сделав небольшие уступки необходимому нашей смертной природы, прямо освободиться от пищи. 4. Но дело обстоит так, что требуется продолжительное время для пищеварения и усвоения (ἀναδόσεως), им содействуют сон, покой и бездеятельность во всем остальном; вследствие усвоения имеют место выделения и извержение определенных излишков; потому-то [при этом сложном процессе) необходимо присутствовать педагогу, который изберет пищу легкую и не мешающую уделить ее природе; педагогу, предвидящему будущее, а равно и величину препятствия [собственной деятельности], кое непременно возникнет, если желания сумеют навязать нам свой неудобоносимый груз, который мы должны будем понести ради малого удовольствия, испытываемого в момент принятия пищи и ее заглатывания.
46. 1. Значит, не неуместно, чтобы логос многое и избыточное сводил к немногому необходимому: если, конечно, мы, приобретая продукты, не собираемся тревожиться потребностью иметь их больше; если собираемся избежать нужды в большем количестве слуг, нужных для приготовления пищи; если не собираемся увеличивать удовольствия при ее поглощении; если не собираемся опять же ни, наполнившись пищей, быть охваченными великой вялостью, ни, нагрузившись еще более плотно, впасть в сонливость, ни, насытившись утучняющей тело пищей, сделать крепче оковы [тела], становясь бездеятельнее и бессильнее в том, что свойственно [собственно] нам. 2. Итак, пусть нам покажут мужа, который прилагает все возможные усилия к тому, чтобы жить согласно Уму и не развлекаться тем, что исходит от телесных страстей; и пусть этот муж нам докажет, что мясную пищу легче добыть, нежели блюда из плодов с твердой скорлупой (άκροδρῦα)[92] и овощи огородной (λαχάνων)[93], что приготовление мясной пищи дешевле, нежели пищи из неодушевленных, которая вообще не требует поваров; пусть докажет, что сама по себе она не приносит удовольствия сравнительно с пищей из неодушевленных, что она легче переваривается и быстрее усваивается, что она возбуждает меньше желания, что она меньше способствует мощи и дебелости тела, нежели диета из неодушевленных.
47. 1. Если же этого не дерзнет сказать ни один из врачей, философов, гимнастов и даже частных лиц, почему нам самим не сложить с себя этот телесный груз? Почему бы не освободить себя посредством этого отказа от всех помех разом? 2. Ибо, довольствуясь наименьшим, мы избежим не одной, но мириад форм порабощения: от чрезмерного богатства, излишних слуг, множества утвари, сонливого состояния, многих и опаснейших болезней, необходимости во врачах, побуждения к любовным утехам, сгущения испарений, множества излишков, крепости [телесных] оков, мощи, возбужденной к практической деятельности, и Илиады зол; пища же неодушевленная и простая, пища, которую всем легко добыть, освобождает нас, приготавливая покой для доставляющего нам спасение рассудка (λογισμω). 3. Ибо, как сказал Диоген, из тех, кто питается ячменным хлебом, не выходит воров и вояк, а из мясоедов [выходят] тираны и сикофанты[94]. 4. Но как только исчезает причина многочисленных нужд, тело лишается множества входящей в него пищи и ее тяжести, что облегчает пищеварение, внутреннее око освобождается от телесных "дымов" и "волн"[95], оказавшись в защищенной гавани.
48. 1. И это не нуждается ни в припоминании, ни в доказательстве, ибо очевидность этого дана непосредственно. Поэтому не только те, кто ревнует о жизни, согласной Уму, те, что сделали такую жизнь своей целью, считают воздержание [от одушевленного] необходимым для ее достижения, но, думаю, почти всякий философ, ставящий простоту выше роскоши, должен предпочесть довольствующегося немногим тому, кто во многом нуждается. 2. И вот что может показаться большинству парадоксом: мы находим, что о воздержании от одушевленного говорят и прославляют его те - да, именно те, - кто думает, что с помощью удовольствия можно достигнуть цели философствующих. 3. Ибо выясняется, что большинство эпикурейцев, начиная с их главы, довольствовались ячменным хлебом и плодами в твердой оболочке. Они посвящали целые трактаты доказательству того, что природа нуждается в малом и что ее скромные потребности просто удовлетворяются легкой и дешевой пищей.
49. 1. Ибо, говорит Эпикур, богатство природы определенно и легко достигаемо, богатство же суетных мнений беспредельно и приобретается тяжелым трудом. 2. Ибо беспокойства плоти, вызванные нуждой в пище, легко и полноценно устраняются легко добываемыми продуктами, обладающими простой природой влажного и сухого. 3. Все же остальное, поскольку оно впадает в роскошь, не является необходимым, говорят эпикурейцы, равно как и желание роскоши. Это последнее не необходимо ни в силу того, что его определяют боль, огорчения или уколы, вызванные либо отсутствием [этого чрезмерного], либо радостью [гортанобесия и чревоугодия], либо же пустыми и ложными догматами; [такое желание] не восходит к физическому недостатку чего-либо или нехватке того, без чего может произойти разложение [органического] соединения. 4. Самые обычные продукты достаточны, чтобы обеспечить необходимое по природе. И эти продукты благодаря их малости и простоте легко добыть. Мясоед же, помимо этого, нуждается и в одушевленной пище; и значит, тот, кто довольствуется неодушевленным, нуждается вполовину меньше, да и то, что ему нужно, легко и просто достается и приготавливается.
50. 1. Дело не должно обстоять так, говорят они, что человек, уже будучи экипирован (έτοιμα-σάμενον) необходимым, лишь затем прибегает к помощи философии. Напротив, нужно сначала [посредством философии] обеспечить душе истинную уверенность, а потом заниматься повседневными нуждами. Мы поручим свои дела дурному управляющему, если лишим себя философии в вопросах о мере в том, что необходимо природе, и о способах его приготовления. 2. Потому следует сделать эти вещи предметами философствования, насколько они являются предметами горячего интереса к ним этих философов. Насколько же они отвергают то, в чем не могут добиться совершенной уверенности, настолько не следует позволять себе попечение о богатстве и пище. 3. Следовательно, этих вещей нужно касаться, вооружившись философией (σὺν φιλοσοφίᾁ), и тогда мы сразу поймем, что много лучше стремиться к малому их количеству, к их простоте и легкости, ибо малое их количество способно доставить малые неприятности.
51. 1. Кроме того, поскольку приготовление пищи может повлечь за собой препятствия [для незамутненной работы рассудка] - или оттого, что устанет тело из-за занятия самой готовкой, или оттого, что мешает рассудку действовать в отношении вещей важнейших, или по какой-либо еще причине, - то [во всех этих случаях] готовка становится сразу же вредной, а та польза, которую можно из нее извлечь, не окупает сопровождающие ее неприятности. 2. И еще, должно, чтобы в течение всей жизни философа сопровождала надежда ни в чем не нуждаться; пока ему достаточно приобретаемого легко, он эту надежду сохраняет, если же устремляется к роскоши, становится безнадежным. Во всяком случае, именно из-за этого стремления к роскоши большинство людей, сколь бы ни были велики их богатства, бесконечно страдает, боясь, что будет испытывать в чем-либо недостаток. 3. Чтобы довольствоваться доступным и простейшим, достаточно помнить, что для подлинного освобождения от смятения души ничего не значит все богатство мира, будь оно даже собрано вместе; для того же, чтобы устранить страдания плоти, достаточно скромного достатка и самого обыкновенного, легко приобретаемого имущества. Но если не достанет даже и такой малости, это не смутит человека, решившего умереть. 4. И еще: неудовольствие из-за недостатка куда более безобидно, чем от избытка, - если мы, конечно, не обманываем себя пустыми мнениями. 5. Многообразие пищи не утишает смятения души и даже не увеличивает наслаждения плоти. Ибо наслаждение имеет предел - оно прекращается вместе с исчезновением страдания. 6. Мясоедение не освобождает от страдания природы, а равно и от страдания, вызванного неосуществленностью чего-либо. Мясная пища дает насильственную радость, сменяющуюся вскорости своей противоположностью. Ибо это питание не ради поддержания жизни, но ради умножения удовольствий, в этом оно подобно любовным утехам или наслаждениям от чужеземных вин - все это вещи, без которых наша природа вполне способна существовать. 7. Вещи же, без коих она существовать не может, невелики, их можно приобрести легко, справедливо, свободно, спокойно, безо всяких затруднений.
52. 1. И еще, мясо не способствует, но, скорее, препятствует здоровью. Ибо, если существуют вещи, восстанавливающие здоровье, то должны быть и поддерживающие его вещи. Но здоровье восстанавливается соблюдением диеты -пищей наилегчайшей и лишенной мяса, так что очень может быть, что и сохраняется здоровье посредством того же. 2. Если же неодушевленная пища не способствует Милоновой мощи[96],- это потому, что она вообще не способствует развитию силы. Ибо и мощь, и развитие силы не нужны философу, если он собирается предаваться созерцанию, а не практической деятельности и невоздержности. 3. И нет ничего удивительного в том, что большинство думает, будто мясная пища полезна для здоровья, ибо им вообще свойственно думать, будто наслаждения сохраняют здоровье, в том числе и любовные наслаждения, хотя никто и никогда не извлекал из последних пользы, хорошо еще, если они не причиняли вреда. 4. Но если многие таковы, то для нас это ничего не значит. Ибо нет ничего надежного ни в дружбе, ни в расположении толпы к чему-либо; большинство невосприимчиво ни к мудрости, ни к чему-либо имеющему ценность, ни даже к частицам мудрости, ни к пользе, будь то частной или общественной; оно не способно различать нравы людей дурных и порядочных. Большинству свойственно совершенное распутство и невоздержность во многом. Потому не должно бояться, что когда-нибудь переведутся мясоеды[97].
53. 1. Ибо, если бы все были наилучшим образом рассудительны, не было бы нужды ни в охоте на птиц, ни в птицеловах, ни в рыбаках, ни в свинопасах. Поскольку, когда животными никто не руководит, не заботится о них, не вершит их судьбы, они быстро уничтожаются и истребляются теми, кто охотится и во множестве их убивает, что и происходит с мириадами животных, которых люди не употребляют в пищу: впрочем, если это пестрое и многовидное [гастрономическое] безумие продлится, то вскоре мириады людей станут обжираться и этими [не вкушаемыми ныне тварями].
2. Если и должно сохранить свое здоровье, то не из страха смерти, но ради того, чтобы не иметь препятствий в своей обращенности к благам, происходящим из созерцания. Самый же лучший способ сохранить здоровье -это установление душевной невозмутимости и пребывание в состоянии размышления, направленного к истинно сущему. 3. Воздействие, оказываемое такой установкой на все, вплоть до тела, весьма велико, что доказывает и опыт одного нашего друга, который страдал столь тяжким артритом на ногах и руках, что в течение восьми лет передвигался исключительно с помощью носильщиков, исцелился же он в тот момент, когда, отказавшись от имущества, обратил свой взор к божеству[98]. Вместе с имуществом и заботами он избавился и от болезней тела, так что такое вот [созерцательное] состояние души влияет на тело и в смысле здоровья, и во всех остальных смыслах. 4. В большинстве случаев здоровью способствует и сокращение рациона. Эпикур совершенно прав, заявляя, что следует остерегаться такой пищи, к наслаждению которой мы страстно стремимся, но которая, когда мы ее получаем, доставляет нам лишь огорчение. Так обстоит дело со всякой обильной и плотной пищей. Это-то и претерпевают те, кто предан страсти: они несут расходы, страдают от болезней и пресыщения, а кроме того, - не имеют досуга.
54. 1. Вот почему следует остерегаться пресыщения, даже если пища проста, и при любых обстоятельствах стараться исследовать, каков будет результат наслаждения или приобретения, сколь велик он и какие прекращает страдания плоти или души, чтобы не радость относительного каждого <... > возникает сопротивление, подобно тому, как <... > создается жизнь[99]. 2. Ни в коем случае нельзя пренебрегать границами, напротив, в таких вещах следует придерживаться предела и меры. Обратим внимание и на то, что если мы пугаемся воздержания от одушевленных, если мясоедствуем и, в самом деле, ради удовольствия, то разве не из страха смерти [делаем мы как одно, так и другое]? Ибо с отсутствием пищи у людей связывается присутствие чего-то страшного и неопределенного, что влечет за собой смерть. 3. Такие вот и однородные этим причины вызывают неутолимое желание жизни, богатства, имущества, славы, желание увеличения с течением времени благ: во всем этом - ужас, внушаемый смертью, и его боятся как беспредельного[100]. 4. Удовольствие, доставляемое роскошью, и близко не стояло с тем, что дает автаркия познавшему ее опытно, ибо велико удовольствие - понимать точный объем своих потребностей. Ведь если устранить роскошь и стремление к любовным наслаждениям и внешним почестям, то какая останется нужда в инертном богатстве, которое уже не может быть нам ничем полезным, но только отягощает нас? Ибо [, отбросив внешнее,] мы становимся наполненными [неким иным содержанием], и удовольствие от насыщения им чисто. 5. Должно, насколько возможно, отучить тело от удовольствия, вызываемого пресыщением, а не утолением голода. Следует есть, чтобы <... > пройти через все, должно поставить не неопределенное, но необходимое пределом питанию. 6. Таким образом, и тело оказывается способным воспринять то благо, которое ему дано получить благодаря самодостаточности и уподоблению Богу; таким образом, мы не будем стремиться ни к увеличению имущества, ни к дополнительному времени для увеличения благосостояния; таким образом, опять же человек будет истинно богат, ограничив свое богатство природным пределом, а не пустыми мнениями[101]; таким образом, человек не будет привязан к надеждам на большее наслаждение, в котором нет ничего надежного, ибо оно вызывает смятение; напротив, человек пребудет самодостаточным, удовлетворенным своим прошлым и своим будущим, не страдающим от мысли о том, что невозможно продлить время жизни.
55. 1. Но вот, клянусь Зевсом, бессмыслица: человек, страдающий [телесно], или находящийся в тяжелых обстоятельствах, или сидящий в тюрьме, не имеет помыслов о еде, он не думает, откуда она будет к нему доставлена, но даже отказывается от того необходимого, что ему предлагают. Сущностный же колодник, терзающийся внутренними страданиями, заботится об изысканности пищи, укрепляющей его оковы! 2. Разве так поступают мужи, постигшие сложившееся положение дел, или же так поступают довольствующиеся настоящим и не знающие, во что оно разрешится?
Так поступают те, кто подобен узникам, знающим о своем несчастье. 3. Ибо наличная жизнь не радует их, и они полны бесконечной тревоги, вздыхая о том, чего не имеют. Ибо, если человек стремится иметь серебряные ложа и столы, миро, поваров, посуду, одежду и празднества, на которых присутствуют всякая изысканность и роскошь, какие только доступны человеку, то это он делает, конечно, не потому, что успешно поборол смятение, но потому, что не умеет извлекать пользу из наличной жизни: его имущество безмерно, и бесконечна тревога. 4. Одни не стремятся <к тому, чего нет>, отстраняясь от присутствующего, другие ищут того, чего нет, не радуясь настоящему.
56. 1. Что же до созерцателя, то его диета[102] будет проста. Он знает, в каковых оказался оковах, так что, приветствуя простое, не станет стремиться к роскоши, не станет искать пищи из одушевленного, как если бы не довольствовался неодушевленным.
2. Если же у философа не такая природа тела, если она не слушается, когда с ней обращаются таким образом, если ее не уврачевать обычными вещами, тогда, если ради истинного спасения должно пребывать в страдании, - разве мы не снесем этого? 3. Когда должно избавиться от болезни, разве мы не стремимся вынести все: разрезы, кровь, прижигания, горькие микстуры, очищения желудка, рвоту, впрыскивания через нос, разве при этом мы еще и не платим тем, кто все это с нами проделывает? Но разве неразумно ради избавления от внутренней болезни снести все, даже если это сопряжено со страданием? Ибо мы боремся за бессмертие[103] и бытие-с-Богом (συνουσίας θεοῦ), а тому и другому мешает бытие-с-телом. 4. Мы никоим образом не приемлем следования законам тела, законам насильственным и противоположным законам разума и путям к спасению[104]. Однако поскольку мы сейчас философствуем о том, что не требует выносить страданий, но лишь отказаться от удовольствий, не являющихся необходимыми, то какое оправдание остается тому, кто бесстыдно защищает свою распущенность?
57. 1. Если следует говорить с откровенностью, то нет иного способа достичь цели, нежели пригвоздить (προσηλωθέντα) себя к Богу, вырвав гвоздь, прибивавший к телу и - посредством него - к тяге души к удовольствиям. Спасение же достигается нами посредством действий, а не голого слушания речей. 2. Дело не обстоит так, что не только с богами частей[105], но и с Богом всего, Сущим превыше бестелесной природы, можно достигнуть общения, придерживаясь любой, в том числе и мясной, диеты. Но, даже имея во всем непорочные душу и тело, будучи от природы прекрасными и живя свято и чисто, мы едва удостаиваемся Его восприятия (ἐπαισθήσεως)[106]. 3. Значит, насколько Отец всех проще, чище и самодостаточнее [всех вещей], ибо далек от материального выражения (ἐμφάσεως), настолько стремящийся прийти к Нему должен быть непорочен (ἀγνὸν)[107] во всех отношениях: начиная с тела и кончая своим нутром, в каждой части и в целом, всему должен он придать свойственную ему по природе непорочность.
4. Возможно, хотя вышеизложенное возражений и не вызывает, возникают трудности относительно того, как нам положить воздержание [от мяса] среди ритуальных норм, если, принося жертвы, мы убиваем овец и быков, полагая, что это непорочно и радостно для богов. Без долгих объяснений это затруднение не разрешить, потому следует рассмотреть вопрос о жертвоприношениях, оттолкнувшись от иного начала.


[1] διαιτάσθαι — что значит также и «вести определенный образ жизни».
[2] Сочетание добровольной кастрации и воздержания от свинины и рыбы можно найти в культе Кибелы. Ср.: Юлиан. Речь VIII, 17.
[3] Далее Порфирий цитирует Плутарха (De Soll. Anim. 964а-с).
[4] Троглодитами в античности назывались различные племена из самых разных регионов. В данном случае речь идет о народах, живших по соседству с Красным морем. Согласно Диодору (III, 32), троглодиты и номады (кочевники) питались молоком, смешанным с кровью, и мясом животных из своих стад. Ср. также: Страбон (XVI, 4, 7 и 17); Геродот, IV, 183.
[5] Гесиод. Труды и дни, 276-279 (пер. В.В. Вересаева).
[6] Ср.: Диоген Лаэртский, VIII, 4.
[7] Вар.: «врожденное».
[8] Вар.: «изменчивой».
[9] Ср.: Платон. Протагагор, 322b.
[10] Ср.: Там же.
[11] Τροφαῖς — здесь это слово употребляется, конечно, шире: «воспитывать, взаимодействовать».
[12] Текст поврежден, вероятно, далее лакуна.
[13] Sic! «Саркофаг» буквально значит «мясоед»!
[14] Гомер. Илиада, XI. 479.— В переводе Н. Гнедича это звучит так: «Хищные волки его, между гор растерзав, пожирают». По-гречески «хищник» и «сыроядец» — одно и то же.
[15] Гомер. Илиада, IV. 35 (пер. Н. Гнедича).
[16] Там же, XXII. 347.
[17] Здесь явно лакуна. Пропущенный текст, возможно, означал следующее: «... в то время как вареное (зажаренное) мясо может быть преподнесено в дар богам в качестве пищи... ». Действительно, именно Афине преподносят в дар мясо. Об этом говорится в следующей цитате из Гомера.
[18] Гомер. Одиссея, I. 141-142.
[19] Ср.: О воздержании, II, 61, 7 и IV, 14, 1; Геродиан, I, 6, 22.
[20] Утверждения, что свиньи вообще не существовали ни у иудеев, ни у финикийцев, ни на Кипре, не соответствуют истине.
[21] Напротив, античная традиция, начиная с Геродота (II, 14), утверждает, что в Египте свиньи существовали. Автор, аргументы которого воспроизводит Порфирий, часто противоречит тому, что содержится в большинстве античных свидетельств.
[22] В собственном смысле: «пресмыкающимися».
[23] Такие предписания относительно болезней глаз приводятся также Плинием (Естественная история, XXIX, 38, 121).
[24] Ср.: О воздержании, I, 6, 3; III, 19, 2 и в III, 27, 2.
[25] Очевидно, имеется в виду человеческое тело.
[26] Шерсть и яйца действительно были запрещены некоторыми античными учениями. Однако речь шла не о том, чтобы не нанести вреда животным, но чтобы не осквернить собственное тело прикосновением к останкам животного либо чтобы не уничтожать зачатки жизни.
[27] Как у египтян, так и у пифагорейцев запрет касался только культурных растений, возделываемых человеком. Ср.: Плутарх. Об Изиде, 365b; Диоген Лаэртский, VIII, 23; Порфирий. Жизнь Пифагора, 39; Ямвлих. Жизнь Пифагора, 99.
[28] Ср.: О воздержании, III, 19, 3.
[29] См.: Софокл. Электра, 6.
[30] См.: Еврипид. Ифигения в Авлиде, 1570.
[31] См.: Еврипид, фр. 907 Nauck. — У Ямвлиха можно найти следы пифагорейского учения, согласно которому существует иерархия: боги — демоны — полубоги/герои — люди. Следует отметить развитие аргументации: боги хотят, чтобы в их честь убивали животных. Некоторые из них сами убивают животных, а полубоги доходят до того, что едят мясо животных. Речь идет уже об оправдании не только убийства животных, но и употребления их мяса в пищу.
[32] У Пифагора, как и у многих учителей Индии, сознававших родственность всех живых существ друг другу, мясоедение как таковое есть родовое понятие для свиноедства, людоедства и проч.
[33] Это предание, которое носит народный характер, основывается на смешении убийства животных и мясоедения. В отказе от убийства животных пифагорейцы действительно видели способ отстранения людей не только от этого, но и тем более от убийства себе подобных (см.: О воздержании, II, 31, 3; III, 20, 7 и 26, 6). Отказу от мясоедения хотели приписать аналогичную причину.
[34] Лакуна.
[35] О пифагорейском сообществе или о пифагорейских сообществах см.: Порфирий. Жизнь Пифагора (20 и 54); Ямвлих. Жизнь Пифагора, 29 и 81.
[36] См.: Атюллодор. II. Мифологическая библиотека, 8. 3.
[37] Там же.
[38] Об этом персонаже, который во время гражданских войн в Риме неоднократно выступал на стороне Цезаря, а затем на стороне Антония, см.: Дион. XLI, 42; XLIII, 36; XLVIII, 45; L, 11; Плутарх. Антоний, 61; Страбон, VIII, 4, 3. Осада Гадара (город в древней Испании), по-видимому, происходила в то время, когда Богос выступал на стороне Антония, — в 38 г. до н. э.
[39] Это древнее и очень почитаемое святилище, вероятно, было основано финикийцами в честь бога Мелькарта.
[40] Силий Италийский (Silius Italicus, III, 14-31) — автор, давший нам наибольшую информацию об обрядах, совершавшихся в Гераклейоне. Он не упоминает о ежедневных жертвоприношениях, но здесь можно найти сходство с тем, что он говорит о вечном огне, горевшем на алтаре.
[41] По мнению некоторых авторов, сообщает Страбон (III, 5, 5), под колоннами подразумевались две вершины, которые обрамляли пролив (т. е. с европейской стороны — скала Гибралтар, а с африканской — Djebel Moussa). Другие авторы считают, что это бронзовые стелы (Страбон, III, 5, 5-6, как пишет Посидоний) или стелы из золота и серебра (Филострат. Жизнь Аполлония, V, 5), воздвигнутые в святилище и имеющие восемь локтей в высоту (Страбон) или же высоту в один локоть (Филострат). На них в прошлом были начертаны неизвестные письмена. Во времена Посидония жрецы святилища утверждали, что письмена эти были выгравированы когда-то для учета расходов храма. Во времена Филострата никто уже не мог расшифровать эти надписи.
[42] Слово πύργος может обозначать вообще всякое возвышенное строение. На основании данного текста с уверенностью можно сказать только то, что это сооружение находилось вблизи алтаря и было расположено между двумя стелами.
[43] Очевидно, главному из сослужащих, так как до этого везде он называется просто иереем.
[44] Действительно, эту историю передают Плутарх (Лукулл, 10) и Аппиан (Митридат, 75). Осада происходила в 73 г. до н. э. У Плутарха ясно говорится, что стада паслись на континенте, по другую сторону пролива.
[45] Наиболее почитаемая в Кизике богиня, носившая имя «Дева Спасительница».
[46] Здесь речь идет о стадах, предназначавшихся для официальных жертвоприношений. Такая практика была общепринятой.
[47] Животных для жертвоприношения отбирал жрец за некоторое время до празднеств. Их помечали специальным отличительным знаком. См.: Геродот, II, 38.
[48] Ср: Порфирий. Жизнь Пифагора, 15; Диоген Лаэртский. VIII, 12.
[49] Это предание охотно признают все, однако с той оговоркой, что такие жертвоприношения были исключением. Ср.: Порфирий. Жизнь Пифагора, 85; 98; 150; Диоген Лаэртский, VIII, 13; 34.
[50] Этим глаголом грек обозначал недовольное ворчание или дерзкое говорение.
[51] Ср.: Письмо к Марцелле, 6.
[52] Гомер. Илиада, XVIII. 541-542.
[53] Ср.: Плутарх. Об Изиде, 383b: «Плотный воздух ночи делает душу тяжелой и мрачной».
[54] В социальном развороте: самую простую.
[55] То есть в умопостигаемом. Ср.: Плотин, Эннеады, II, 5, 3, 36; Аристотель. Метафизика, XII, 9, 1074b17; Никомахова этика, X, 8, 1178b20.
[56] То есть уже человеку средневековья, который во времена Порфирия еще только формировался. Здесь он описан замечательно точно. В данном контексте посвящение выглядит несколько футуристически.
[57] Античная медицина считала влажное и холодное причиной описанных Порфирием болезненных симптомов. См., например: Гиппократ. Эпидемии, I, 4. По Платону, холод и влага характерны для пребывания на земле. Ср.: Платон. Федон, 109b; Порфирий. Пещера нимф, гл. 5.
[58] Этот «ум» и здесь, и в значительном количестве нижеследующих мест можно трактовать и как сферу регулятивных принципов, и как имя второй Ипостаси.
[59] Подразумевается, конечно же, образ жизни.
[60] Например, Варлаам Калабрийский или Григорий Палама усваивали это положение платоникам.
[61] Эти три цели соответствуют трем образам жизни, о двух из которых говорится в предшествующей главе: для жизни, посвященной наслаждениям, целью является удовольствие; для обычного, среднего образа жизни разные авторы называют разные цели: у Аристотеля — это честь (Никомахова этика, 1095b22); у Порфирия — умерение страстей (Сентенции, 1 (32)); наконец, для третьего образа жизни цель — созерцание (θεωρία).
[62] Это слово означает также «восхождение».
[63] Ср.: Письмо к Марцелле, 15.
[64] «Претерпевание» и «страсть» обозначаются по-гречески одним и тем же словом; кроме того, для платоников—не только в силу языковой и общенародной мудрости, но и их собственного дискурса — жизнь бесстрастная = жизнь непретерпевающая, жизнь — как чистая деятельность, жизнь по принципу «в огне не водятся черви».
[65] Ср.: Плотин. Эннеады, IV, 8, 2, 5.
[66] Здесь, вероятно, в смысле магического притяжения.
[67] Ср.: Платон. Федр, 247с; Плотин. Эннеады, V, 5, 6, 11.
[68] То есть весь комплекс обстоятельств, связанных с нашим пребыванием в становящемся мире.
[69] Вар.: «согласно Уму».
[70] Чрезвычайно ценное положение для критики волюнтаристской аскетики. Другой аспект того же феномена упоминается в О воздержании, II, 47: «души людей, погибших насильственной смертью, остаются возле тел».
[71] Вар. : «бездеятельность».
[72] Вар.: «безумие».
[73] Гомер. Илиада, IX. 524.
[74] То есть герои.
[75] То есть мудрецы и пифагорейцы.
[76] Ср.: Элиан. Пестрые истории, IX. 10.
[77] Пропуск в тексте Порфирия; у Платона здесь: «... меря просторы земли, спускаясь под землю и воспаряя выше небесных светил, всюду испытывая природу любой вещи в целом и...».
[78] Платон. Теэтет, 173d (пер. Т.В. Васильевой. Цит. по: Платон. Собрание сочинений. М., 1993. Т. 2).
[79] Здесь Порфирий явно спорит с Кастрикием, который утверждал, что можно вести любую жизнь, и при этом не пострадает высшая часть души, и счел, что нашел в Теэтете подтверждение своей точки зрения. Порфирий стремится доказать, что подтверждения этому нет в Теэтете.
[80] Платон. Теэтет, 174c.
[81] Имеется в виду, видимо, акт инверсии ощущения в мысль.
[82] Платон. Теэтет, 174c.
[83] Платон. Теэтет, 174c-d.
[84] В частности, Нумений (фр. 44 Des Places).
[85] То есть занимался этим, присматривал.
[86] Эпихарм, фр. 12 Diels. Ср.: О воздержании, III, 21; Максим Тирский, XVII, 10; Порфирий. Жизнь Пифагора, 46; Юлиан. Речь IV, 247а.
[87] Возможно, здесь следует понимать γενέσεως более узко—в смысле родовой функции.
[88] В данном случае под «варварами» подразумеваются гностики. Этим же словом Порфирий называет христиан, а в Жизни Плотина относит некоторых гностиков к христианам.
[89] Ср.: Юлиан. Речь VI и VII.
[90] Имеется в виду чувственное восприятие.
[91] Редкий случай строго архаического употребления слова «благочестие» (ευλαβὴς), которое в изначальном смысле значило также и «осторожность», и «бдительность».
[92] То есть орехов, каштанов и проч.
[93] «Овощь огородная»—этот трогательный перевод почерпнут мною в словаре А. Д. Вейсмана.
[94] Ср.: Юлиан. Речь VI, 198d-199a.
[95] Гомер. Одиссея, XII, 219.
[96] Милон Кротонский — знаменитый греческий атлет, живший около 520 г. до н. э. Он шесть раз (т. е. 20 лет подряд) оставался победителем Олимпийских игр и несколько раз побеждал в Пифийских. Своей неимоверной силы Милон — тогда еще хрупкий юноша — достиг, взяв за правило обходить родной Кротон с новорожденным теленком на плечах, а через год могучий атлет обносил вокруг своего города уже огромного быка. В этом прекрасном в своей гармоничности упражнении чувствуется тонкий вкус пифагорейской педагогики. Порфирий употребляет выражение «Милонова мощь» как символ тупой силы, и это яснейшим образом показывает, сколь чужд был сириец Порфирий эллинской пифагорейской традиции. Ибо, во-первых, если Милон был пифагорейцем, то едва ли он не был вегетарианцем; во-вторых, древние пифагорейцы, как и все свободные эллины, несомненно, посвящали палестре значительную часть своего времени, что видно на примере того же Милона. Это, конечно, никак не вязалось с Порфириевым пониманием философского образа жизни; да и нам никоим образом не представить нашего философа обнаженным, натертым маслом, участвующим, скажем, в единоборстве или кулачном бою, чем, определенно, не брезговали ни Пифагор, ни Платон, ни Диоген.
[97] Эта риторическая фигура позднее будет использоваться идеологами монашества, например Амвросием Медиоланским: проповедь монашества безопасна, ибо все не станут монахами, и род человеческий все равно не вымрет из-за собственной порочности (см.: О девстве и проч.).
[98] Порфирий имеет в виду случай, происшедший с его соучеником Рогатианом. Ср.: Порфирий. Жизнь Плотина, 7.
[99] Текст поврежден, лакуны.
[100] Этими словами выражается всецело средневековый, не характерный для античности опыт жизни.
[101] Ср.: Порфирий. Письмо к Марцелле, 27.
[102] Здесь расширительно: «образ жизни».
[103] Совершенно не эллинский мотив — бороться за бессмертие. Все исторические арийские народы —и греки, и персы, и индусы — знали бессмертие как данность.
[104] И это говорит ученик Плотина, во многих местах специально оговаривавшего единство закона телесного и умопостигаемого космоса, следование первого из последнего, а никоим образом не их противоположность!
[105] Имеются в виду боги звезд.
[106] И ведь так происходит со всеми, кто стремится познать Бога чувством и придерживается монистической теории внимания, излагавшейся выше Порфирием. Им необходимо, чтобы их чувство отвернулось от одного объекта и повернулось к другому. О том, можно ли познавать Бога тем же способом, что и чувственные вещи, — тем же вниманием, тем же схватыванием, —лица, стремящиеся к опытному богопознанию, как правило, не задумываются. В результате мы и по сей день имеем на месте гносеологии богопознания нагруженную апофатическими определениями гносеологию чувственного восприятия.
[107] И здесь, и выше возможен перевод: «ритуально чист».

КНИГА II

1. Наши исследования о простоте и святости жизни привели нас к вопросу о жертвоприношениях, о Кастрикий, - вопросу трудноразрешимому и требующему многих объяснений (ἐξηγήσεως), если стремиться судить истинно и вместе с тем угодно богам. Потому я откладывал рассмотрение этого вопроса до тех пор, пока не смог заняться им особо. И вот теперь скажу то, что для нас очевидно и что мы смогли открыть. Ближайшим образом я хочу коснуться одного изначально пропущенного мною положения.
2. 1. Во-первых, я утверждаю, что убийство живого существа не требует с необходимостью его поедания, так что делающий одно - я имею в виду заклание -не обязательно при этом допускает и поедание. Не ища примера слишком далеко: законы разрешают защищаться от напавших врагов, однако признается, что съедать их -это уже не по-человечески. 2. Во-вторых, если следует -по известным или неизвестным людям причинам - приносить в жертву богам, демонам или иным силам одушевленных, то тем самым нет необходимости также и пожирать этих живых существ. Достаточно будет показать, что люди берут для жертвоприношений таких животных, которых не вкусил бы даже человек, привыкший к плотояде-нию (σαρκοφαγεΐν). И в вопросе об убийстве животных мы не замечаем той же ошибки: если следует убивать некоторых животных, то не следует убивать их всех, и если следует убивать неразумных, то не следует заодно и людей.
3. 1. Воздержание от одушевленных, как я говорил в первой книге[108], не относится ко всем людям вообще, но к философам, а среди них -по преимуществу к тем, кто связывает собственное счастье с Богом и подражанием Ему. 2. Ибо и в городской жизни[109] не одно и то же предписывают законодатели гражданам, занимающимся частными делами и священными: есть города, в которых большинству позволяется питаться и жить как им угодно, священникам же это запрещено под угрозой смерти или огромного штрафа.
4. 1. Если не сваливать все в одну кучу, но рассмотреть вопрос с учетом необходимых разграничений, то обнаружится, что значительная часть возражений [наших оппонентов] суетна. Ибо большинство доказывает либо то, что следует убивать животных из-за наносимого ими вреда, делая отсюда вывод, что их нужно есть; либо же, исходя из того, что некоторые животные приносятся в жертву, умозаключают, что людям их следует съедать. 2. И опять же из того, что диких зверей должно уничтожать, вытекает, как они думают, что следует убивать и домашних. 3. Из-за того, что мясо показано атлетам, или, скажем, солдатам, или тем, кто занимается физическим трудом, они думают, что его следует вкушать и философам, а из того, что некоторые философы поступают так, они заключают, что так должны делать и все философы. Все эти их выводы никуда не годятся (μοχθηρών) и никоим образом не способны подтвердить необходимость их тезисов. 4. Что все рассуждения их жалки, ясно само собой, если только нет склонности к спорам. Мы уже исправили некоторые из них и в последующем собираемся коснуться также и остальных. Однако сейчас я хочу подробно рассмотреть вопрос о жертвоприношениях, рассказав о началах, из коих они происходят, о том, каковы были и что собой представляли первые жертвоприношения, как они изменялись и когда, все ли они обязательны для философа, и кому приносятся в жертву живые существа. Я хочу обсудить вообще все, касающееся этого предмета, одно исследуя самостоятельно, другое - заимствуя у древних, стремясь, насколько возможно, сохранить соответственное и родственное предмету. Так вот.
5. 1. Кажется, минуло неисчислимое время с тех пор, как наиразумнейший род, как говорит Теофраст, тот, что обитает на священной земле, основанной Нилом, начал от Гестии[110] приносить небесным богам первины, состоявшие отнюдь не из смирны, кассии[111] или смеси ладана и шафрана: эти вещества вошли в оборот много поколений спустя; тогдашний же человек - бродяга, ищущий необходимого для жизни, должен был бы поднять множество трудов, чтобы посвятить богам несколько капель этих веществ. 2. Следовательно, вначале люди приносили в жертву не эти вещества, но траву, как если бы руками снимали первый пух рождающей природы. Ибо если земля породила деревья прежде животных, то куда раньше деревьев - возрождающуюся каждый год траву - зелень, корень или все растение, - которую срывали и сжигали во славу видимых небесных богов, наделяя посредством огня бессмертием воздаваемые им почести. Потому же и мы сохраняем в храмах бессмертный огонь как что-то, наиболее подобное богам. 3. Именно от слова "тхюмиасэос" (θυμιάσεως)[112], обозначающего восходящий от земли жертвенный дым, произошло слово "кадило", а также слова "жертвоприношение" и "жертва". Мы же неверно понимаем эти слова, считая, что они указывают на позднейшие заблуждения, называем словом "жертвоприношение" мнимое служение, осуществляющееся посредством животных. Но древние столь сильно радели о том, чтобы не разрушить обычай, что прокляли тех, кто отказался от изначального обряда и ввел иные [формы священнодействия], производя от слова "аромай", т. е. "проклинать", слово "ароматы", обозначающее те именно ароматические вещества, которые мы жертвуем ныне. 5. Чтобы убедиться в древности жертв в виде воскурений, можно обратить внимание на то, что еще и сегодня многие жертвуют кусочки благовонного дерева. Когда же земля стала древородной и раньше других плодов люди начали есть плоды дуба, тогда ушло изначальное каждение травы, и люди стали жертвовать малую часть своей пищи-малую, поскольку самой пищи было мало: по преимуществу тогда возносили на жертвенном огне древесные листья. Затем жизнь людей опять изменилась в сторону освоения земледелия, и тогда начали приносить жертвы от плодов (отсюда слова "хватит желудей", т.е. достаточно).
6. 1. Первым плодом Деметры, явившимся после бобовых, был ячмень, и именно ячменные зерна человеческий род стал рассыпать во время жертвоприношений. 2. Позднее, когда люди научились молоть и печь свою пищу, скрыв под покровом тайны орудия, посредством которых в их жизнь пришла божественная помощь, и обращаясь с этими орудиями как со священными предметами, они стали приносить в огненную жертву богам как первины часть этой "печеной жизни", восхваляя "жизнь молотую" в противовес предшествующей. 3. Отсюда еще и доныне мы прибавляем к основному приношению также и выпечку, свидетельствуя тем самым о том, сколь широкий размах имели изначально такого рода жертвы, но не понимая, ради чего каждое из таких приношений совершается. 4. Собирая много цветов, люди отдались составлению [ароматических] смесей из того хорошего, что было у них под рукой, из того, чей аромат мог удовлетворить чувство богов. Из цветов они плели и венки[113], ароматы же доверяли огню, а когда были открыты божественные влаги - вино, мед и масло, люди стали приносить и их начатки богам, являющимся их причинами.
7. 1. Об этом, похоже, свидетельствует - еще и по сей день совершаемое в Афинах - шествие во имя Гелиоса и Ор. Участники этой процессии несут тину, траву, пырей на зерне, масличных ветвях, бобах, желудях, землянике, ячмене, пшенице, прилагая туда сладости из прессованных фруктов, лепешки из ячменной и пшеничной муки, прямоугольную жертвенную выпечку и горшок [с иными кушаньями]. 2. Затем, однако, приношение людьми богам в жертву начатков плодов продвинулось по пути беззакония, и люди приняли ужаснейшие обычаи жертвоприношений, полные жестокости: кажется, что ныне исполнились проклятья, изреченные на нас прежде, ибо люди, испытав голод и войны, обагрив руки в крови, стали закалывать жертвы и заливать жертвенной кровью алтари. 3. Во всяком случае, как говорит Теофраст, представляется, что в своем гневе божество наложило надлежащую кару за оба этих поступка. Соответственно, одни люди стали безбожниками, что же до других, то лучше назвать их зломысленными, чем говорить о дурных богах, ибо они считают богов дурными существами, отнюдь не превосходящими нас по природе. Таким вот образом оказывается, что одни - нежертвенны, ибо не приносят богам начатков своего владения; другие же - зложертвенны, ибо они приносят в жертву не предписанное законом.
8. 1. Таким вот образом тены, обитавшие на границе Фракии и не приносившие богам ни пер-вин, ни жертв, были некогда истреблены из числа людей, так что по прошествии немногого времени никто уже не мог найти ни обитателей, ни города, ни фундаментов их жилищ.

2. Ибо от гордости дикой не в силах
Были они воздержаться, бессмертным служить не желали,
Не приносили и жертв на святых алтарях олимпийцам,
Как по обычаю людям положено.

Вот почему

... их под землею
Зевс-громовержец сокрыл, негодуя, что почестей люди
Не воздавали блаженным богам, на Олимпе живущим[114],

и не приносили начатков, как полагалось. 3. С другой же стороны, мы имеем древних бас-саров, которые в своей ревности не только приносили в жертву быков, но, движимые безумием, приносили человеческие жертвы и пожирали их точно так же, как мы нынче животных, ибо мы тоже жертвуем только начатки, остальное же полагаем для пира. Кто не слышал, как они, пораженные безумием, набрасывались один на другого, впиваясь друг в друга зубами, действительно наслаждаясь кровавой плотью, кто не слышал о том, что они прекратили [эти мистерии] не прежде, чем истребили тот род, который первым стал возносить такие жертвы?
9.1. Итак, принесение в жертву животных возникло позднее [других форм жертвоприношений], оно моложе всех их, и причиной его была не благодарность, как в случае плодов, но голод или какие-то другие несчастные обстоятельства. Например, причиной того, что афиняне стали убивать [жертвенных животных], были незнание, гнев или страх. 2. Так, афиняне считают, что причиной принесения в жертву свиней был невольный грех Климены, которая, сама того не приказывая и не желая, убила это животное. Вследствие чего ее муж, проявив осторожность[115] в связи с предпринятым ею беззаконием, отправился в Пифо[116], чтобы воспользоваться оракулом бога. Бог согласился с происшедшим, и с тех пор это стали считать безразличным. Однако когда Епископ[117], происходивший из Предсказателей, захотел принести в качестве первин овец, то говорят, что оракул разрешил ему это сделать, но с большой осторожностью. Сказано было так вот:

Крепкое племя овец убивать для тебя незаконно,
Сын Предсказателей; только если согласье
Выразит зверь наклоненьем главы к воде освященной,
В жертву его принести справедливо, - сказал я.

10. 1. А на козу подняли руку впервые в аттической Икарии, потому что она объела лозу. Быка же первым принес в жертву Дионис в бытность свою жрецом Зевса Градского: во время праздника Диполей в согласии с древним обычаем были приготовлены плоды, и когда бык отведал кусок священного пирога, то священник вместе со всеми присутствующими убил его. 3. Таковы вот по порядку причины [убийства жертвенных животных], которые приводят афиняне; иные, конечно, говорят иное, однако все их рассказы отнюдь не невинны. Большинство винит голод и происходящую от него несправедливость. Вкусив однажды одушевленных, они стали приносить в жертву первенцев, ибо обычай требовал приносить в жертву первины своей пищи. 4. И даже если бы обычай кровавых жертв предшествовал обычаям, связанным с питанием, то из первого никоим образом не следовала бы необходимость поедать жертву. Но поскольку обычай кровавых жертвоприношений более поздний, нежели обычаи; связанные с питанием и принесением в жертву первин, то он не может заставить признать благочестивым того, кто поедает пищу, принесение в дар которой уже представляет собой кощунство.
11. 1. Доказательством того, что все это имеет началом несправедливость, служит тот немаловажный факт, что все народы не приносят в жертву и не едят одних и тех же животных, но каждый народ сам определяет надлежащее [в этой сфере|, сообразуясь с собственными нуждами. 2. Например, египтяне и финикийцы скорее вкусили бы человеческой плоти, нежели коровьих мяс[118]. Причина состоит в том, что это полезное животное стало у них редким. Потому, употребляя в пищу и принося в жертву быков, они щадят коров ради потомства, и законодательно положили, что трогать их преступно. И вот это свое определение о том, что благочестиво, а что нечестиво, они вынесли, сообразуясь с собственными потребностями. 3. Поскольку дело обстоит таким именно образом, то Теофраст справедливо запрещает приносить в жертву одушевленных тем, кто желает достичь истинного благочестия; он приводит и иные причины этого.
12.1. Ибо, во-первых, [кровавые] жертвы стали приносить, как мы утверждаем[119], из-за великой необходимости, под тяжестью которой мы некогда оказались, ибо причинами [этого беззакония] были войны и голод, кои и заставили есть животных. Но что за нужда совершать обусловленные этими причинами жертвы, имея [сейчас в достатке] плоды? 2. Поскольку же благодетельствовать в ответ и благотворить следует, сообразуясь с ценностью оказанного тебе благодеяния, то тому, кто более всех благодетельствовал, полагается воздать и наибольшую благодарность из наиболее ценного, особенно если мы владеем этим по милости того, кого собираемся отблагодарить. Но прекраснейшее и ценнейшее из того, что боги для нас сделали, суть плоды[120], ибо именно посредством них боги спасают нас [от голодной смерти] и даруют нам жизнь в законе (νομίμως ζῆν), так что воздавать богам почести следует взятым от плодов. 3. Кроме того, жертвовать следует лишь то, жертвоприношение чего не нанесет никому вреда, ибо если вообще существует поступок, который не должен вредить никому, то это жертвоприношение. Если же кто-нибудь скажет, что Бог нам дал пользоваться животными ничуть не менее, чем плодами, то я отвечу ему: принося в жертву животное, ты наносишь ему вред, отделяя его душу. И значит, не должно приносить в жертву животных. 4. Ибо жертвоприношение - это священный обряд, что и называет его имя. Но не может быть святым тот, кто благодарит, взяв из чужого против воли хозяина, даже если он берет плод или растение. Какая может быть святость, если совершается несправедливость относительно тех, у кого отнято? Если же жертвоприношение лишается святости, даже когда похищены лишь плоды, то: чем более похищено, тем менее свята жертва и тем более тяжко преступление; но душа куда ценнее произросшего из земли, так что не должно отнимать ее, принося в жертву животных.
13. 1. Возможно, кто-нибудь скажет: ведь мы и у растения отнимаем что-то, не так ли? Но одно не подобно другому, ибо, отнимая у растения плод, мы не отнимаем его против его воли. Ведь даже если мы и не прикасаемся к растениям, они сами освобождаются от плодов; сбор плодов не ведет к уничтожению растений, что происходит с живыми существами, когда они теряют свою душу. То же относится и к плоду, производимому пчелами: он возникает благодаря нашему труду - и потому справедливо, чтобы выгода была общей. Ибо пчелы берут мед у растений, но заботимся о них мы. Потому следует делить [полученный продукт], не причиняя пчелам никакого вреда. Та часть, коей они не пользуются, но полезная нам, есть некая плата, которую они нам должны. 3. Итак, следует воздержаться от принесения в жертву животных. Впрочем, вот еще причина: хотя все принадлежит богам, плоды, как кажется, принадлежат нам: ибо мы засеваем, взращиваем, заботимся об урожае и иными способами. Жертвовать же должно то, что принадлежит нам, а не то, что принадлежит другим. 4. Кроме того, недорого и легко приобретаемое более свято для богов и более угодно, нежели приобретаемое тяжело: наиболее необременительные жертвы позволяют благочестию осуществляться непрерывно. И значит, ни в коем случае не должно приносить в жертву то, что не свято и не дешево, даже если бы оно было в наличии.
14. 1. Чтобы понять, что животные нелегко приобретаются и недешевы, следует рассмотреть большинство нашего рода. Ибо есть, конечно, некоторые "многобаранные" и "многокоровные" люди[121], но они не суть те, кого следует рассматривать. В первую очередь потому, что многие народы не имеют животных, коих можно было бы принести в жертву, если, конечно, не говорить о недостойных[122] животных; во-вторых, потому, что для большинства людей, живущих в городах, которые суть города в собственном смысле слова, эти животные малодоступны. 2. Если же кто-то скажет, что последнее относится и к садовым плодам, коих в городах также недостает, то в любом случае остаются другие плоды земли, и раздобыть плоды все равно легче, чем животных. 3. Наконец, дешевизна и легкость приобретения способствуют непрерывному благочестию и делают его доступным для всех.
15. 1. И опыт свидетельствует о том, что богам это доставляет большую радость, нежели большие траты. В противном случае пифия не сказала бы, что бог[123] предпочел фессалийцу, пригнавшему быков с золочеными рогами и вознесшего гекатомбу[124], человека из Гермион[125], принесшего в жертву божеству две щепоти муки из своей котомки. 2. И когда этот человек, услышав сказанное, бросил в жертвенный огонь все, что у него оставалось, пифия заговорила вновь, сказав, что этим поступком он вдвое больше рассердил бога, чем первым его обрадовал. 3. Таким образом, недорогое любезно богам; божество более взирает на характер жертвующего, нежели на множество жертвуемого.
16. 1. Похожую историю рассказывает Теопомп. Пришел некогда в Дельфы некий муж из Магнезии, что в Азии, человек весьма богатый, владелец многочисленных стад. Он имел обыкновение приносить богам многие и роскошные жертвы - как потому, что был богат изобильно, так и потому, что был благочестив и желал угодить богам. 2. Таково именно было его расположение к божеству, когда он прибыл в Дельфы. Приведя в процессии гекатомбу и воздав Аполлону пышные почести, он вошел в зал, где находился оракул, чтобы вопросить его. Думая, что служит богам лучше других людей, он вопросил пифию указать человека, лучше всех и с наибольшей ревностью почитающего божество, чьи жертвы наиболее ему угодны, предполагая, конечно же, что именно он будет назван первым. Однако жрица ответила, что лучше всех служит богам Клеарх, живущий в аркадском Мифидрии. 3. Наш магнезиец был поражен чрезвычайно и захотел видеть этого выдающегося человека, чтобы, встретившись, узнать, как этот человек совершает жертвоприношения. Вскоре он был уже в Мифидрии и с первого взгляда проникся презрением к ничтожности и малости этого места. Он подумал, что не только ни одно из частных лиц здесь, но и весь этот город не способны воздать богам почестей роскошнее, чем он. И все же он встречается с этим мужем и просит объяснить, как тот почитает богов. 4. Клеарх отвечает, что он исполняет свой долг и приносит жертвы ревностно и в нужное время: каждое новолуние он омывает Гермеса, Гекату и иные святыни, доставшиеся ему от предков[126], и увенчивает их, воздавая им почести также и воскурением фимиама, приложением жертвенных лепешек и ячменных пирогов с медом. Ежегодно он участвует и во всенародных жертвоприношениях, не пропуская ни одного праздника; участвуя в них, он не приносит в жертву быков и не убивает жертв, но воздает почести богам тем, что у него случится, однако он радеет о том, чтобы от всех своих урожаев, от всех плодов, когда бы их не приносила земля, воздать начатки плодов богам: одни - в качестве приношений, другие -в качестве возносимых на огне жертв. Своих средств ему достаточно, жертвовать же быков он предоставляет другим.
17. 1. У некоторых историков описано, как после победы над карфагенянами [греческие) тираны принесли в жертву Аполлону гекатомбы, соперничая друг с другом в пышности и великолепии; затем они вопросили, какие дары были наиболее приятны богу. Против всякого ожидания, бог сказал, что это был ячменный пирог с медом, принесенный Докимом. 2. Этот Доким был дельфийцем, возделывавшим жалкий клочок каменистой земли; в тот день он вышел из своего места, чтобы, достав из котомки несколько небольших пирогов, принести их в дар богу: этим он возвеселил бога больше, нежели совершавшие роскошные жертвоприношения. 3. Это общеизвестно, потому и некоторые поэты сочли нужным выразить подобное же: например, Антифан в Посвященной говорит: "Боги любят недорогие дары, ибо когда приносят в жертвы гекатомбы, то напоследок воскуряют фимиам, как будто все предшествующие издержки были суетными, бессмысленными и ничего не значащими для богов тратами, а этот малый дар был им угоден". И Менандр говорит в Брюзге: "Фимиам благочестив и лепешки: их бог берет, как только они будут возложены на огонь".
18. 1. Поэтому-то прежде пользовались сосудами из глины, дерева или сплетенных прутьев, в особенности во время всенародных священнодействий, будучи убеждены, что божеству это в радость. Потому же древнейшие изваяния, сделанные из глины и дерева, считаются наиболее божественными, а именно - в силу своего материала и простоты исполнения. 2. Также и Эсхил, говорят, когда дельфийцы попросили его написать пеан в честь бога, ответил, что лучший уже написан Тиннихом, так что если бы он написал и стали бы сравнивать, то вышло бы то же, что при сравнении новых статуй с древними, ибо древние статуи хотя и просто сделаны, но считаются божественными, новые же изваяния тонкой работы хотя и вызывают изумление, однако считаются куда менее связанными с божеством. 3. Значит, справедливо сказал Гесиод, восхваляя закон, требующий совершать жертвоприношение по старым обрядам:

Что же до жертв городских, лучшее -старый обряд.

19. 1. Писавшие о священнодействиях и жертвоприношениях предписывают точно соблюдать все, касающееся лепешек, - как того, что приятнее для богов, нежели принесение в жертву живых существ. И Софокл, описывая любезное богам приношение, пишет в Полииде:

Там шерсти клок, там винограда влагу
Для возлиянья заготовил он,
Там заодно с полбой всеплодья дань,
И жир елея, и пчелы искусной
Изделие в ячейках восковых[127].

3. Таковы были знаки, оставленные в незапамятные времена в Дельфах несущими снопы гиперборейцами. 4. Значит, нужно очистить свой нрав, прежде чем приступать к совершению жертв; нужно, чтобы дары богов были дорогими не [рыночной] стоимостью, но любовью богов к ним. Согласно сегодняшним представлениям, блестящая одежда, надетая на нечистое тело, не считается достаточной для достижения состояния ритуальной чистоты, обязательной при жертвоприношениях. И, однако, есть те, кто наводит блеск на одежды и тело, но не очищает душу от зла, полагая это безразличным, словно бы богу не доставляет наибольшую радость чистота того божественного в нас, что родственно ему по природе. 5. Во всяком случае, надпись над входом в Эпидавр[128] гласила: "Следует быть чистым идущему в храм, где курится фимиам; чистота же есть святость мышления".
20. 1. Бога радует в жертвоприношениях не что-то исключительное, но что-то обыкновенное; это ясно из того, что когда ежедневно на стол подают еду, то, прежде чем ее употреблять, отделяют от нее малую часть, чтобы освятить ее всю. И вот эта-то малая часть имеет большую честь, нежели все остальное. 2. Опираясь на многочисленные религиозные традиции, Теофраст доказывает, что в древности совершали жертвоприношение посредством плодов, он даже говорит, что изначально люди приносили богам собранные травы; вопрос же о возлияниях он толкует следующим образом. 3. У древних священнодействие сводилось к небольшому трезвому возлиянию; это трезвое возлияние состояло сначала в возлиянии воды, затем меда (ибо мед был первым жидким плодом, который мы нашли готовым, сделанным пчелами), позже появилось возлияние маслом и, наконец, самым последним - винное возлияние.
21. 1. Об этом свидетельствуют не только стелы законов[129], которые поистине есть словно бы копии религиозных установлений критских жрецов - корибантов, но и Эмпедокл. В своих рассуждениях о жертвоприношениях и теогонии он уточняет: "У них не был богом ни Apec, ни Кюдойм[130], царем не был ни Зевс, ни Кронос, ни Посейдон, но царицей была Киприда, т. е. Любовь". 3. И еще:

Они стремились умилостивить ее благочестивыми дарами,
Изображеньями животных, множеством ароматов,
Возношением чистой смирны и благоухающего фимиама,
Разливая по земле напитки золотистых пчел.

Эти обычаи и по сей час еще сохраняются у некоторых народов как некие следы истины, того, что

Чистой кровью быков не окроплялся алтарь.

22. 1. Поскольку в те времена все имели любовь и переживали родство, то никто никого не убивал, ибо человек полагал, что остальные животные-его домашние (οικεῖα). Когда же появились Apec и Кюдойм, то открылось начало войн и борьбы, и никто не стал щадить никого из своих домашних. 2. Необходимо рассмотреть и следующее: поскольку родственность (οἰκειότητος) объединяет нас с другими людьми, постольку мы считаем, что следует уничтожать злодеев, равно как и тех, кто движим духом некой особой природы, побуждающей причинять ущерб встретившемуся и вредить всем[131]. Так вот, следует рассмотреть: может быть, точно так же следует уничтожать животных, хотя и неразумных, но злодейских и несправедливых по природе -тех, кого сама их природа толкает причинять вред всем, кто к ним приближается. Однако среди животных есть и такие, которые не несправедливы, ибо их природа не побуждает их наносить вред: этих животных несправедливо убивать, как и людей такого рода. 3. Подобная постановка вопроса, по-видимому, являет, что нет единого права[132] для нас и для других живых существ, поскольку из них одни обладают злодейством и вредоносностью по природе, другие же - нет, так же как и у людей.
23. 1. Нужно ли приносить в жертву богам тех животных, которые заслуживают быть убитыми? Как это может быть, если они дурны по природе? Это ничем не лучше, чем приносить в жертву искалеченных животных. Но тогда жертвоприношения будут не воздаянием богам почестей, но освящением дурного. Значит, если следует приносить в жертву богам животных, то именно тех, которые не причинили нам никакой несправедливости. 2. Но мы только что согласились с тем, что не следует убивать животных, не совершивших несправедливости по отношению к нам. Значит, не должно приносить их в жертву и богам! Если же не следует приносить в жертву ни этих животных, ни тех, что совершают зло, то разве не ясно, что ни в коем случае не следует приносить в жертву никакого животного? Притом что некоторые из них, вполне возможно, должны быть уничтожены.
24. 1. И еще - существуют три причины жертвоприношения богам: почитание, благодарность, нужда в благах. Ибо когда мы думаем, что должны принести в жертву первины, то ведем себя относительно богов так же, как относительно благих людей. Воздаем же мы богам почести либо с тем, чтобы отвратить от себя зло и дать осуществиться благому, либо же потому, что уже пользуемся их благами, либо же мы воздаем почести их благости бескорыстно. Так что если следует принести в жертву богам животных, то по одной из этих причин, ибо всякая вообще жертва имеет место в силу одной из них. 2. Однако может ли тот, кто принимает почести, - неважно, бог это будет или мы - считать, что ему оказана честь, если несправедливость случается в сам момент принесения даров[133], не будет ли такой поступок восприниматься, скорее, как бесчестие? Мы соглашаемся с тем, что, уничтожая животных, от которых не претерпели несправедливости, совершаем несправедливость; значит, если мы совершаем жертву, чтобы почтить богов, то не следует жертвовать никаких животных. 3. Этого не следует делать и ради того, чтобы выразить богам благодарность за их благодеяния. Ибо если кто-то собирается воздать справедливо за благодеяние, то не должно делать это за чужой счет. Иначе его воздаяние окажется не лучшим, нежели поступок человека, ограбившего соседа, - с тем чтобы воздать благодарность и почести своим благодетелям. 4. Но жертвоприношение животного невозможно и в том случае, когда мы нуждаемся в благах. Ибо тот, кто стремится добиться благодеяния посредством несправедливого поступка, подозревается в том, что, добившись его, он перестает чувствовать благодарность. Значит, и в надежде на благодеяние нельзя приносить в жертву богам животных.
5. И вот еще что: возможно, эти деяния и остаются скрытыми от людей, однако этого не скроешь от бога. Итак, поскольку жертвоприношение можно совершать только по одной из этих причин, а ни одна из этих причин не совместима с кровавыми жертвами, то ни в коем случае не следует приносить в жертву богам животных.
25. 1. Наслаждение, получаемое нами от жертв, заставляет нас вымарать истину о жертвоприношениях; она оказывается скрытой от нас, но не от бога. 2. Что касается бесчестных животных[134], совершенно бесполезных для нашей жизни, и тех, которые не могут быть для нас источником каких-либо наслаждений, то мы никогда и не приносим их в жертву богам. Кто и когда приносил в жертву змей, скорпионов, обезьян и тому подобных животных? 3. Что же касается животных, нужных для жизни, животных, содержащих в себе какое-то для нас наслаждение, то нет ни одного, от которого мы воздержались бы: поистине, мы истребляем их и раздираем на части ради подношения богам! 4. Мы убиваем для богов быков, баранов, оленей и птиц, даже свиней, не имеющих ничего общего с чистотой, но доставляющих нам наслаждение. Среди этих животных одни помогают нам жить, работая вместе с нами, другие - давая нам пищу или служа нашим нуждам. 5. Что же до тех, кто такого не делает, то получаемое от них наслаждение уподобляет их приносящим пользу животным, уничтожающимся в жертвоприношениях ради наслаждения. 6. Однако ослов, слонов и других животных, которые, работая с нами, наслаждения нам доставить не могут, мы в жертву не приносим. 7. Впрочем, те животные, кои доставляют нам наслаждение, убиваются не только при жертвоприношениях, но и ради самого наслаждения. Кроме того, среди достойных жертвоприношения животных мы жертвуем не тех, что нравятся богам, а тех, которые доставляют удовольствие людям. Таким образом, мы свидетельствуем против себя, показывая, что становимся жертвующими лишь ради наслаждения.
26. 1. Правда, говорит Теофраст, среди сирийцев иудеи еще и по сей день приносят в жертву животных изначальным способом; но если бы один из них приказал нам совершать жертвоприношение так же, мы бы от этого отказались. Ибо они не поедают жертвенное, всецело предавая его огню[135]; это происходит ночами, и они поливают жертву вином и медом, стремясь поскорее закончить жертвоприношение, чтобы Всевидящий не был зрителем этого ужаса. 3. Они постятся в дни между жертвоприношениями, постятся все это время и, поскольку речь идет о роде философов, беседуют друг с другом о божественном, ночами же они предаются созерцанию звезд и, наблюдая их, призывают Бога посредством молитв. Они первыми стали приносить жертвы, взятые из среды животных или их самих[136]; совершают это они не по желанию, но по необходимости. 5. Поучительно и рассмотрение наиразумнейшего народа -египтян: они столь далеки от убийства какого-либо животного, что даже делают их изображения образами богов, полагая их, таким образом, родственными и близкими как богам, так и людям.
27. 1. Итак, изначально жертвы богам приносились от плодов. Со временем же мы совершенно перестали радеть о святости, и плоды истощились, и нужда в необходимой пище принудила людей пожирать плоть друг друга; тогда, обратившись к божеству со многими молитвами, люди впервые стали приносить богам в качестве первин людей из своих. Они приносили в жертву богам не только самых красивых, но прилагали сверх них [и вполне заурядных людей]. 2. С тех пор и вплоть до наших дней в Аркадии во время Ликий и в Карфагене в честь Крона практикуются человеческие жертвоприношения, в которых принимают участие все. И более того, периодически, в память о древнем законе, алтари окропляются человеческой кровью, хотя и священный закон отстраняет от священного виновных в пролитии дружественной крови, что осуществляется посредством окропления и провозглашения [их вины]. Впоследствии обряды жертвоприношений изменились, и люди заменили свои тела телами других живых существ. 4. И опять же пресытившись нормальной пищей, люди забыли о благочестии; став ненасытными, они не оставляют ничего, что не вкушали бы и не отведывали. 5. Это именно и происходит сейчас повсюду и касается даже пищи из плодов. Ибо, когда люди принимают пищу, чтобы облегчить необходимый недостаток, они изыскивают способы выйти за пределы насыщения, изготавливая множество блюд, лежащее за границами благоразумия. 6. Потому-то, чтобы не принести богам бесчестных жертв, люди стали вкушать их, и когда это началось, то мясная пища стала у людей добавлением к пище растительной. В древнее время богам посвящали первины плодов, а посвятив, с радостью вкушали посвященные плоды. Точно так же, когда люди стали приносить в жертву богам животных, то сочли, что должны делать то же самое, хотя изначально это священнодействие не было задумано таким образом, но каждого из богов люди почитали плодами. 7. Такая практика была в дружбе с природой и всем тем, что чувствовала человеческая душа.

Чистою кровью быков не окроплялся алтарь,
Не осквернял человек себя поеданием
Членов их мощных, жизнь [беззаконно] исторгнув[137].

28.1. Это можно увидеть по алтарю, который и по сей день находится в Дельфах, к коему не приводят и на коем не приносят никаких животных в жертву, за что его и зовут "алтарем благочестивых". Там не только при жертвоприношениях, но и вообще не прикасаются к животным, притом что и строители алтаря, и его пользователи называются благочестивыми. 2. Потому-то пифагорейцы, перенявшие это [дельфийское] правило, в течение всей жизни не вкушали животных. И когда для того, чтобы уделить богам их долю, они посвящали им некоторое животное вместо себя, то только его и вкушали, поистине не прикасаясь к другим животным в течение всей своей жизни. 3. Мы же поступаем не так: в своем желании насытиться мы достигли пределов достижимого в этой жизни беззакония. 4. Ибо не должно ни осквернять алтари убийством, ни прикасаться к мясной пище, как и к телам себе подобных, но, напротив, следует предписать всем обычай, сохраняющийся и по сей день в Афинах.
29. 1. В древности, как уже было сказано, люди жертвовали богам плоды, но не жертвовали животных, они также не использовали животных для частных трапез. Рассказывают, что однажды во время общей жертвы в Афинах некий Диомон или Сопатр, человек не местный, но занимавшийся земледелием в Аттике, разложил открыто на своем столе лепешки и другое жертвенное, чтобы вознести их богам, один же из быков, возвращавшихся с работы, подошел и сожрал часть приготовленного дара и растоптал остальное. Увидев происшедшее и придя в ярость, человек, заметив, что кто-то поблизости точит топор, вырвал его и ударил быка. 2. Когда бык умер, человек, отойдя от гнева, осознал, какой поступок он совершил. Он похоронил быка, а затем сам, по доброй воле, отправился в изгнание -как человек, совершивший кощунство, и нашел убежище на Кипре. 3. Но случилась жесточайшая засуха, и наступил ужасный неурожай; [афинскому] посольству, которое было послано гражданами, пифия отвечала, что сокрывшийся на Крите беглец прекратит все это: если они отомстят убийце и восставят убитого быка во время жертвоприношения, подобного тому, во время которого он погиб, то дела их пойдут лучше, при условии, что они без смущения отведают мясо закланного животного. 4. Когда начались поиски и виновный был найден, Сопатр подумал, что избавится от тягостности, причиняемой ему [ритуальной] нечистотой, если вся община поступит так же, как он. И вот, он заявляет пришедшим за ним, что нужно, чтобы бык был убит от лица города. Поскольку же они затруднялись с выбором того, кто совершит это, то он [Сопатр] предложил им себя -в случае, если они, сделав его гражданином, будут общниками убийства. Они согласились и, вернувшись в город, устроили все так, как это пребывает у них и по сию пору.
30. 1. Они выбрали девушек, носящих воду, те доставили воду для заточки топора и ножа. Когда те были заточены, то были переданы другому, затем еще один ударил быка топором, а другой перерезал горло, третьи освежевали быка, и все вместе вкусили его мяса. 2. Свершивши это, шкуру быка набили сеном, зашили и поставили на ноги, придав ей вид живого быка. Затем впрягли в плуг, как если бы он работал. 3. После этого приступили к суду за убийство, и все участвовавшие в убийстве были вызваны к судоговорению в оправдание своих действий. Девушки, носившие воду, указали как на более виновных на тех, кто точил инструменты, те - на подававших, те -на убийцу, тот указал на нож, который не мог говорить, и потому был обвинен в убийстве. 4. С тех пор и по сей день во время празднования Дииполий в афинском Акрополе вышеупомянутые люди совершают жертвоприношение таким вот в точности образом: положив на бронзовый стол лепешки и медовый пирог, они выпускают предназначенных для этого быков, и того, который вкусит, убивают. 5. Теперь эти люди представляют собой несколько родов: все потомки человека, ударившего тогда быка топором, т. е. потомки Сопатра, называются быкобойцами; потомки того, кто обводил его вокруг даров - "центриадами"[138], наконец, потомки человека, заколовшего быка, - "раздельщиками", по причине последовавшего за убийством разделения мяса для пира. Набив шкуру и представ перед судом, они топят нож в море.
31. 1. Таким образом, в древности убийство трудившихся вместе с нами животных отнюдь не было святым, значит, и сегодня следует этого остерегаться. 2. Так же как прежде не было священным прикасаться к животным, так же и теперь: касаться животных ради употребления их в пищу не должно считаться чем-то священным. Ибо если божество и требует совершать такие обряды, то мы все равно должны отбрасывать от своих тел все то, что могло бы причинить им ущерб как таковое, чтобы, доставляя себе пищу из негодных вещей, не внести скверну в нашу частную жизнь и не пребыть вместе с нею. 3. Даже если бы это не привело к каким-либо результатам, мы немало выиграли бы уже в том, что прекратили войну друг с другом. Ибо, очевидно, разум тех, чье чувство отвращается касаться инородных[139] существ, удержится и от [убийства] единородных[140]. 4. Вероятно, лучше было бы сразу же воздержаться от [убийства] всех. Но поскольку никто не безгрешен, потомкам придется исцелять себя от прежних грехов в пище. 5. Возможно, это бы и осуществилось, если бы мы наглядно представили весь ужас преступления и воскликнули неблагоречиво вместе с Эмпедоклом:

Горе мне, что неумолимый день не сгубил меня раньше,
Чем я изобрел своими губами гнусные дела [мясо]едения[141] !

6. В самом деле, если присущее нам чувство способно испытывать боль от совершаемых нами грехов, когда мы ищем целебное средство от наступившей беды <... >[142] 7. Жизнь, чтобы каждый человек, принося божеству чистые жертвы, добился святости и получил помощь богов.
32. 1. Но первая и величайшая помощь богов нам состоит в плодах, и только из их числа и следует довольствовать и богов, и землю, которая их дает. Ибо земля - общий очаг богов и людей, так что всем тем, кто на ней, должно, поклонившись ей, восславить ее с нежной любовью как родительницу нашу и кормилицу. 2. Ибо таким вот образом, достигнув конца жизни, мы удостоимся вновь взглянуть на весь род небесных богов; но уже сейчас, поскольку мы их видим, мы должны воздать им почести посредством того, чему они суть со-причины наряду с нами; мы должны посвятить им часть от наличных плодов и всего остального, однако же не должны полагать, что мы все достойны совершать жертвы богам. Как не все следует жертвовать, так и не всем следует жертвовать, ибо жертвы разных людей доставляют богам разное удовольствие. 3. Вот, в главном, то, что можно найти у Теофраста о том, что не должно приносить в жертву животных, - за исключением мифов, а также небольших добавлений и купюр, сделанных нами.
33. 1. Что же до меня, то я не собираюсь отменять законы, имеющие силу в каждом из городов, ибо в мои намерения не входит говорить о политике: законы, регламентирующие нашу жизнь, позволяют почтить божество с помощью простейших, неодушевленных жертв. Выбирая простейшие дары, мы совершаем жертвоприношение в соответствии с законом города и в то же время радеем ради себя о том, чтобы предложить должную жертву. Так мы будем чисты отовсюду, когда предстанем перед богами. 2. Вообще, если жертвоприношение обладает ценностью посвящения или благодарности богам за благодеяния в наших нуждах, то было бы в высшей степени неразумно, воздерживаясь от употребления в пищу одушевленных, посвящать их богам. Ибо боги, конечно же, не хуже нас, чтобы испытывать потребность в животных, в то время как мы не чувствуем в них нужды[143]; да и не свято это - приносить первины пищи, от которой мы сами воздерживаемся. 3. Таков именно обычай людей: в те времена, когда они не прикасались к одушевленным, они не возносили и животных в жертву, насколько мы знаем; но как только стали вкушать животных, стали также уделять из них жертву богам; так что, полагаю, следует и теперь воздерживающемуся от животной пищи приносить в дар богам первины только от потребляемых им продуктов.
34. 1. Значит, мы тоже будем совершать жертвы; однако будем жертвовать разное разным силам. 2. Богу, который над всеми, как сказал некий мудрый муж[144], мы не будем жертвовать ничего чувственного ни в искупительной жертве, ни в словесной - ибо нет ничего материального, что, будучи принесено в жертву нематериальному, не стало бы сразу же нечистым. Потому ему не родственно ни звучащее слово, ни внутреннее, если оно осквернено страстями души. Только чистым молчанием и чистою мыслью можем мы послужить Богу. 3. Значит, должно [мистически] соединиться (συναφθέντας) с Богом, уподобиться Ему, принеся в качестве священной жертвы наше восхождение, которое есть и наш [Ему] гимн, и наше [Им] спасение. Эта жертва совершается в бесстрастии души и созерцании Бога. Что же до Его потомков - умопостигаемых богов, то для них нужно добавить словесное гимнословие. Ибо жертвоприношение есть возношение первин каждому из богов того, чем он питает нас и чем сохраняет в бытии нашу сущность. Как крестьянин возносит богам первины своих колосьев и плодов, так же и мы посвятим богам свои прекрасные мысли о них, благодаря их за то, что, позволяя себя видеть, они питают нас истинной пищей[145]; возблагодарим их - пребывающих с нами, являющих себя и сияющих ради нашего спасения.
35. 1. Сегодня именно этого не решаются делать даже многие из тех, кто ревностно занимается философией; они действуют, скорее, так, чтобы произвести впечатление (δοξοποιοῦντες), нежели так, чтобы почтить божество; они крутятся вокруг статуй, даже не задумываясь, как к ним следует подходить, не потрудившись осведомиться у мужей богомудрых, вплоть до чего и насколько следует приближаться дерзнувшему на это. 2. Мы, однако, не будем ни стремиться к спору с ними, ни, тем более, не поревнуем о том, чтобы самостоятельно разрешить эти вопросы, но будем подражать святым и древним, жертвуя по преимуществу первины из созерцания, данного нам богами и необходимого для сущностного (ὄντως) спасения.
36. 1. В самом деле, пифагорейцы, ревнуя о числах и мнениях, брали главным образом из них посвящаемые богам первины: одно число они называли Афиной, другое - Артемидой, иное - Апполоном, иное опять же - справедливостью, а иное - целомудрием; подобным образом дело обстояло у них не только с тем, что из линий. Таким вот образом становились они угодны богам и получали их помощь, взывая к каждому из них по имени даров, ему предназначенных, которые также часто использовались при гадании и затруднениях в исследовании. 3. Теперь в честь богов, находящихся в нас, блуждающих и незаблудных, первым из которых следует поставить Солнце, а вторым - Луну, должно прежде всего зажечь родственный им огонь, а затем выполнить все то, что говорит богослов. 4. Но он говорит, чтобы мы не приносили в жертву ни одного из одушевленных, но ограничились посвящением первин ячменной муки, меда, плодов земли и цветов; он говорит, что огонь не должен вздыматься над окровавленным алтарем и т. д. Следует ли переписывать это? 5. Всякий, думающий о благочестии, знает, что богам не приносят в жертву живых существ, а приносят их демонам - добрым ли, злым ли, - а также знает, кто приносит такие жертвы и до какой степени он в этом нуждается. 6. Об остальном же "я умолчу", однако меня невозможно порицать за то, что я предоставляю проницательному [читателю] некоторые из обнародованных платониками мыслей. Говорят же они вот что:
37. 1. Первый Бог бестелесен, неподвижен и неделим, Он не содержится ни в чем-либо, ни в Себе, Он не нуждается ни в чем извне. 2. Не иначе дело обстоит и с душой космоса, имеющей три измерения и самодвижной по природе, движущей тело космоса согласно наилучшему логосу. Душа содержит тело в себе и охватывает его, поскольку бестелесна и непричастна ни к какой страсти-претерпеванию. 3. Остальным богам, т. е. космосу, богам незаблудным и блуждающим, богам видимым, - поскольку они состоят из души и тела, - следует возносить благодарение вышеупомянутым способом: жертвуя неодушевленное. 4. Остается множество невидимых богов, коих Платон без различия назвал демонами. Некоторые из них носят имена, данные им людьми: в этом случае наравне с богами они получают и почести, и иные служения; другие (и это как правило) не имеют имен, иногда же в отдельных селениях и городах получают безвестные имена и невнятный культ. 5. Остальное же множество обычно обозначается общим именем "демоны", и существует уверенность в том, что все они способны причинить вред, если рассержены тем, что ими пренебрегают и что они не получают узаконенного служения. И, напротив, они могут быть благодетельными к тем, кто добился их благосклонности молитвами и молебнами, жертвами и сопутствующими всему этому вещами.
38. 1. Но поскольку люди имеют о них смешанное представление, часто злословя их, то здесь необходимо расставить все по своим местам посредством рассудка. Ибо возможно, что, как говорят, существует необходимость прояснить то, откуда возникают человеческие относительно них заблуждения. Следует произвести разделения следующим образом. 2. Души, исшедшие из Целой Души и управляющие великими частями подлунного места, опирающиеся на пневму и властвующие над ней посредством логоса, должны полагаться благими демонами, предпринимающими все в заботе о своих подначальных: управляют ли они животными, или верными им плодами, или тем, благодаря чему появляются плоды: дождями, умеренными ветрами, ясной погодой, благорастворением времен [года] и иными содействующими урожаю вещами, - или руководят нашими искусствами: всем мусическим воспитанием (μουσικήν παιδείας), медициной, гимнастикой и т. п. Итак, не может быть, чтобы эти демоны заботились и были причиной вреда для одних и тех же существ[146]. 3. К демонам причисляются и переносчики, как называет Платон[147] тех существ, которые пересказывают (διαγγέλλοντας) "человеческое богам и божественное людям",- тех, кто возносит наши молитвы на суд богов, кто передает советы и наставления богов нам посредством предсказаний. 4. Однако те души, что не властвуют над удерживаемой ими пневмой, но оказываются в большинстве случаев ей подвластны, подвергаясь в силу этого чрезмерным волнениям и порывам, когда вспыхивают гневы и желания пневмы, такие души тоже демоны, и вот их-то можно с полным правом назвать злодейскими[148].
39. 1. Все эти вредоносные демоны, равно как и те, которые обладают противоположными качествами, невидимы и, соответственно, недоступны человеческим чувствам. Ибо они не покрыты твердым телом и не имеют все одной формы, но существуют во множестве обликов; создавая отпечаток в пневме и сообщая ей отличительные признаки, они иногда являются [чувственному глазу], а иногда остаются невидимыми; иногда они, даже [явившись,] изменяют свой образ -во всяком случае злые демоны. 2. Что же до пневмы, то насколько она телесна, настолько страстна и тленна; если же она удерживаема душой таким образом, что ее эйдос пребывает одним и тем же сравнительно долгое время, то он все равно не вечен. Ибо его, вероятно, непрерывно что-то подпитывает, и из него, вероятно, непрерывно что-то истекает. 3. У благих демонов это происходит гармонично (ἐν συμμετρίᾳ), как и у [богов,] обладающих видимыми телами, у демонов же, творящих зло, этот процесс дисгармоничен. Поскольку эти последние в большей мере страдательны и страстны, они занимают околоземное место, и нет никакого зла, к которому они не стремились бы приложить руку. Поскольку характер их лжив и склонен к насилию, будучи лишен властной защиты высшего божества, то они по преимуществу действуют так, как если бы "вели партизанскую войну": внезапно нападают, стремятся скрыться, учиняют жестокие насилия. Потому остры и быстры вызываемые ими у людей страсти. 4. Исцеления же и исправления, исходящие от лучших демонов, кажутся более мягкими и медленными. Ибо все, что есть благо, послушно и спокойно, движется упорядоченно и не выходит за пределы должного. 5. Если тебе это ясно, то ты никогда не впадешь в наинелепейшее [мнение], связывая с благими демонами зло, а со злыми - благо. Этим, однако, нелепое сие учение не ограничивается - большинство не только имеет наихудшие воззрения относительно богов, но и распространяет их среди других людей.
40. 1. Вот что следует полагать наибольшим вредом злотворных демонов. В то время как они сами суть причины земных страданий: эпидемий, неурожаев, землетрясений, засух и тому подобных вещей, они же внушают нам мысль, что виновниками этого являются те, кто на самом деле суть причины противоположного. Уклоняясь, таким образом, от обвинений, они достигают главной цели: совершить несправедливость, оставшись незамеченными. 2. Затем они побуждают нас обратиться с мольбами и жертвоприношениями к благотворящим богам, как если бы те были разгневаны. Совершая такие и им подобные действия, они хотят, чтобы мы отвратились от правильного понятия о богах и обратились бы к ним. 3. Таким образом, все, что случается несогласованно и непоследовательно, доставляет им радость, ибо, принимая облики (πρόσωπω) других богов, они, пользуясь нашим недомыслием, завоевывают симпатии толпы, разжигая желания людей посредством похоти, тщеславия, стремления к богатству, власти, удовольствиям, из чего, в свою очередь, рождаются войны, перевороты и родственные им вещи. 4. Самое же ужасное состоит в том, что они заходят еще дальше и переносят такие верования на самих великих богов - вплоть до того, что выдвигают обвинения против наилучшего (ἄριστον) Бога, говоря, что именно благодаря Ему все пришло в смятение и верхнее стало нижним. Жертвами этой лжи становятся не только невежественные люди, но и те, кто немало [времени и усилий] уделяет философствованию. Впрочем, они суть причины заблуждения друг друга. Ибо философы, не отступившие от общих склонностей[149], пришли [в своих учениях] к согласию с большинством; и напротив, толпы, слушая, как слывущие разумными, высказывают то, что созвучно их мнениям, еще более укрепляются в своих мыслях относительно богов.
41. 1. Да и поэзия еще более воспламеняет эти человеческие представления, используя язык, предназначенный для того, чтобы поразить, околдовать и очаровать, сделать возможной веру в совершенно невозможные вещи. Должно, однако, твердо верить в то, что благо не вредит, а зло не помогает. 2. "Ибо охлаждение не дает жара, - говорит Платон,- но противоположное"; таким же образом нельзя атрибутировать вред справедливому[150]. Справедливейшее же, несомненно, есть божественное по природе -в противном случае оно не было бы божественным [вообще]. Значит, эта сила и часть должны быть выделены из числа принадлежащего благотворящим демонам, ибо нанесение вреда противоположно творению блага по природе и воле; эти противоположности никогда не смогли бы быть в одном и том же. 3. Демоны жестоки относительно смертных во многом, иногда даже в вещах весьма значительных; благие же демоны, напротив, в своей сфере делают для смертных все от них зависящее и, более того, предупреждают их об опасностях, исходящих от злых демонов, открывая их нам посредством снов, вдохновенных божеством душ, да и с помощью многих других способов. 4. Если бы мы могли различать подаваемые нам знаки, все знали бы и остерегались. Ибо все получают [от добрых демонов] знаки, но не все понимают их, как не все могут прочесть написанное, но только знающие грамоту. Злые же демоны способствуют совершению колдовства, недаром же их, и особенно их главу, почитают [всевозможные колдуны].
42. 1. Ибо они обладают множеством различных фантазий и ловко обманывают посредством колдовства. Благодаря их помощи [несчастные жертвы их влияния] приготавливают возбуждающие любовь и привораживающие зелья. Ибо из-за них [вспыхивают] всякая необузданность, надежда на богатство и славу. Ибо ложь им сродни. 2. Ибо они хотят быть богами, а возглавляющая их сила хочет прослыть величайшим богом. 3. Ибо они радуются "возлияниям и пару сожигаемого тука", благодаря которым жиреет их пневматическое начало (τό πνευματικό ν), поскольку живет парами и воскурениями, живет разнообразно благодаря разнообразным [запахам], живет, черпая силу из паров крови мяса.
43. 1. Потому воздержанный и рассудительный человек не станет совершать таких жертв, посредством которых он станет притягателен для подобных демонов. Но, напротив, постарается очистить душу всеми возможными способами; ибо злые демоны не приступают к чистым душам в силу их неподобия. 2. И если городам необходимо их умиротворять, то нас это не касается, ибо в городах богатство, внешние и телесные блага почитаются благами, а противоположное считается злом, что же до души, то о ней там нет попечения. 3. Мы же, насколько это возможно, не будем нуждаться в том, что могут нам дать эти существа[151], ибо и в душе, и во всем внешнем мы стремимся к тому, чтобы уподобиться Богу и тем существам, что окрест Него, а это достигается благодаря бесстрастию, ясному пониманию истинно сущего, жизни к Нему и в согласии с Ним. Благодаря этому мы становимся не подобны дурным людям и демонам и вообще всем тем, кто радуется смертному и материальному. 4. Потому-то мы будем совершать жертвы, согласуясь с положениями Теофраста. Они, впрочем, созвучны с мнениями богословов, знающих, что насколько мы беззаботны в отношении изгнания из души страстей, настолько же связаны со злой силой и нуждаемся в ее умиротворении. 5. Ибо, как говорят богословы, тот, кто окован внешним и не властвует над страстями, необходимо должен отвращать эти силы, если же не делает этого, то его бедствиям нет конца.
44. 1. Вплоть до сего момента [излагались] объяснения о жертвах. Вернемся же к тому, о чем мы говорили вначале: если и следует приносить в жертву животных, то нет необходимости их регулярно есть. Теперь мы докажем, что нет необходимости вкушать их, даже если иногда и приходится приносить их в жертву. Все богословы единодушны в том, что не следует касаться жертв во время отвращающих жертвоприношений, более того, следует [по их совершении] прибегнуть к очищению. Говорят, что нежелательно идти в столичный город или в частный дом, не очистив прежде одежд в реке или источнике. Поэтому тем, кому они [богословы] позволяют совершать жертвоприношения, приказывают воздерживаться от жертвенного, предварительно очистив себя постом, и особенно воздерживаться от употребления в пищу живых существ. 3. Ибо чистота есть защита, позволяющая быть осторожно-благочестивым, наподобие символа или печати, чтобы ничего не потерпеть от тех, к кому мы приближаемся и чью милость желаем снискать. Таким образом, состояние жреца должно оказаться противоположным его действиям, оно более божественно, потому что более чисто: он остается недосягаем для вреда, наносимого душевными страстями, ибо окружен чистотой, как крепостной стеной.
45. 1. Потому даже колдуны считают такую защиту необходимой, однако у них она не может удерживаться постоянно, ибо они надоедают злым демонам, для того чтобы удовлетворить собственную необузданность. 2. Так что чистота несвойственна колдунам, но - мужам божественным и богомудрым: им она приносит ту защиту, которую создает обладание божественным[152]. 3. Вот бы колдуны соблюдали ее постоянно! Тогда бы они отошли от своих чародейств, ибо чистота не позволила бы им насладиться тем, что ведет к нечестию. Но поскольку они полны страстей, то недолгое воздержание от нечистой пищи все равно оставляет их полными нечистоты; они получают воздаяние за то, что нарушают законы Целого, - либо от тех самых существ, коих они растревожили, либо от той справедливости, которая смотрит за всеми делами и мыслями смертных. 4. Значит, чистота-и внутренняя, и внешняя - свойственна божественному мужу, радеющему о посте касательно как страстей души, так и той пищи, которая их движет: божественному мужу питающемуся богомудрием и уподоблением Богу, осуществляемым посредством правых мыслей; мужу, освящаемому умной жертвой, приходящему к Богу в белых одеждах, в бесстрастии истинно чистой души, с легким телом, не отягченным ни взятыми извне чужими соками [тела], ни страстями души.
46. 1. Ибо вот с чем нельзя не согласиться: в храмах, посвященных людьми богам, чистым должно быть даже то, что на ногах, - вплоть до подошв сандалий, которые должны быть чисты от всякой грязи; в храме же Отца, т. е. в этом космосе, разве не следует сохранять чистоту даже самого внешнего и последнего - кожаного хитона, разве он не должен быть чист, когда мы в храме Отца? 2. Если бы опасность состояла только в загрязнении, то, вероятно, можно было бы быть беспечным, пренебрегая ею, но все наше чувственное тело несет истечения материальных демонов, так что там, где есть нечистота плоти, присутствует также соответствующая и дружественная этой нечистоте [духовная] сила, благодаря подобию и родственности одного другому.
47. 1. Потому правы богословы, пекущиеся о воздержании; и египтянин также открыл нам наиболее естественную и проверенную опытом причину воздержания [от жертвенного убийства животных]: когда душа дурная и неразумная[153] оставляет тело, будучи насильственно из него исторгнута, то остается возле этого тела, - ведь и души людей, погибших насильственной смертью, остаются возле тел: именно это препятствует тому, чтобы вывести себя из тела насильно. 2. Следовательно, когда убивают животных, совершая над ними насилие, то принуждают их души быть близ тел, которые они покидают, ибо ничто не может помешать душе быть там, куда ее влечет ей родственное; именно поэтому мы были свидетелями стенаний многих [душ близ их тел][154], и именно поэтому души непогребенных остаются возле тел - их-то и используют колдуны для службы себе, принуждая их посредством их тел или частей тел, находящихся в их распоряжении. Они [богословы] познали это путем исследования, открывшего им и природу злой души, и родство, и удовольствие, коим душа обладала в связи с телом, из которого была исторгнута. Потому они были правы, остерегаясь мясных пиршеств, чтобы чужие души, [души животных,] подвергшиеся насилию и осквернению и влекомые к родственному, не беспокоили их и не препятствовали продвигаться одним к Богу, удалившись от тягостного присутствия демонов.
48. 1. То, что природа родственного тела притягивает душу, стало известно богословам - благодаря опыту - из многого. В самом деле, те, кто хочет овладеть душами животных, способных к прорицанию, поглощают главнейшие органы этих животных: например, сердце ворона, крота или сокола, - таким образом, они залучают присутствие душ этих животных, и те пророчествуют в них как бог; при этом душа животного входит в них одновременно с поглощением тела.
49.1. Следовательно, прав философ - священник Всего, воздерживаясь от всякой одушевленной пищи, ибо он стремится достичь Бога один и через себя, не будучи обременен никаким сопровождением, он осторожно-благочестив, он знает необходимые потребности природы. 2. Истинный философ, действительно, многое знает, он наблюдателен и умеет понимать природные вещи и процессы (φύσεως πράγματων), он рассудителен, кос-мичен и умерен и везде спасет себя. 3. Священник того или иного бога части опытен в воздвижении ему статуй, в совершении его мистерий (ὀργιασμῶν), посвящений, очищений и тому подобных вещей; таким же образом и священник Бога Всего опытен в ваянии статуй, но он ваяет из себя самого, он сведущ также в очищении и всем том, благодаря чему он обретает единство с Богом.
50. 1. Если сегодняшние священники и гаруспики вменяют в обязанность себе и другим избегать святотатцев, женщин в период менструаций, соитий, постыдных и траурных зрелищ и того, что, будучи услышано, будит страсть (часто ведь случается, что гаруспика смущает [, мешая предсказанию,] присутствие нечистых людей, отчего и говорят, что неблаговременно совершенная жертва приносит более вреда, нежели пользы), то разве станет священник Отца, стремящийся достичь соединения (ὁμιλητης) с вышним, могилой, полной трупами и скверны? 2. Достаточно и того, что смерти отведена часть в плодах, которыми мы пользуемся для поддержания жизни здесь. Но еще рано говорить об этом, следует пока уточнить кое-что относительно жертвоприношений.
51. 1. Возможно, кто-нибудь скажет, что, воздерживаясь от убийства животных, мы убиваем большую часть предсказаний, а именно -ту, что осуществляется посредством внутренностей жертв. Но тогда почему бы не убивать и людей? Говорят, будущее лучше всего видно именно на внутренностях человека; многие варварские народы как раз человеческие внутренности и рассматривают. 2. Однако как убийство соплеменника ради предсказания будущего есть несправедливость и своекорыстие (πλεονδξίας), так же несправедливо и убийство неразумного животного ради гадания. 3. Являют ли знаки боги, или демоны, или это освобожденная душа животного отвечает посредством знаков, которые напечатлеваются на внутренностях, - это не предмет настоящего исследования.
52. 1. Тех, чья жизнь валяется во внешнем, кто однажды оказывается нечестивцем относительно себя самого, мы предоставляем самим себе, они могут идти куда захотят. 2. Что же до философа, коего мы описываем, то мы по праву можем сказать, что он не станет докучать демонам и не будет иметь нужды ни в предсказаниях, ни во внутренностях животных. Ибо он позаботился отказаться от тех благ, ради которых совершаются прорицания. 3. Ибо он не нисходит к браку, и значит, ему нечего беспокоить гадателей по этому поводу. Он не опускается до торговли и не станет вопрошать оракул ни о рабе, ни об успехе, ни об иных предметах человеческого тщеславия. О том, что он ищет, ясный ответ дадут не прорицатели и не внутренности животных. 4. Сам и через себя, как мы говорим[155], он придет к Богу, который утвержден в его истинных внутренностях[156], - там он получит наставление к вечной жизни, ибо туда он стремится весь: не слушать прорицателей, но стать "собеседником вечного Зевса"[157].
53. 1. Если же будет необходимость, то благие демоны посредством снов, символических знаков или голосов предупреждают человека, посвятившего жизнь служению Богу, об исходе события и необходимых мерах защиты. Должно только отстраниться от зла и признать наиболее чтимое в [мировом] Целом и все благое в этом целом своим другом и собеседником (προήγορον)[158]. 2. Но только страшный и злой, не знающий божественного человек станет презирать то и пренебрегать тем, что ему неизвестно, на том основании, что природа кричит не таким голосом, который был бы доступен слуху: действительно, будучи умной сущностью, она тайноводствует (μυσταγωγεῖ) посредством ума тех, кто ее почитает. 3. Но даже если принять жертвоприношения ради предсказания будущего, то из этого не следует признания необходимости поедать плоть жертвы, поскольку жертвоприношение, - каким бы оно ни было, посвящено оно богам или демонам,- не влечет за собой обязательного поедания жертвы[159]. Ибо не только то, что вспоминал Теофраст, но и многое другое помнит история о человеческих жертвоприношениях, совершавшихся в прошлом; ничто из этого, однако, не может быть основанием для позволения людоедства.
54. 1. Дабы показать, что это не пустые слова, что история знает множество событий, говорящих о том же, достаточно привести следующее. 2. На Родосе шестого числа месяца Метагейтниона[160] жертвовали Кроносу человека. Этот обычай был отменен, хотя просуществовал долгое время. Один из приговоренных к смерти по уголовному делу содержался в тюрьме до праздника Кроноса, а когда праздник наступал, его выводили за ворота тюрьмы, напротив храма Доброй Советчицы[161], и там, дав выпить вина, закалывали. Точно так же -в нынешнем Саламине, прежде называвшемся Коронеей, в месяце, который киприоты называют Афродисием, приносился в жертву человек - нимфе Агроле, дочери Кекропа, и нимфе Агролиде. Этот обычай сохранился до времен Диомеда, после чего изменился в том смысле, что человеческая жертва стала предназначаться Диомеду: и в самом деле, храмы Афины, Агролы и Диомеда охватывались одной стеной. Подталкиваемый эфебами человек пробегал три круга вокруг алтаря, после чего жрец бил его копьем в затылок и сжигал на заранее приготовленном костре.
55. 1. Этот обряд был отменен кипрским царем Дифилом (жившим во времена богослова Селевка), заменившим его жертвоприношением быка. Демон согласился на замену человека быком: таким образом, жертва оказалась равноценной. 2. А в египетском Гелиополе закон, предписывавший человекоубийство, отменил Амосис, как свидетельствует Манефон в своем труде о жизни и благочестии древних [египтян]. Эти жертвы приносились Гере, и их выбирали, подобно тому как ищут чистых телят, отмеченных особым знаком. В течение дня приносили в жертву троих, Амосис же приказал заменить их восковыми фигурками в том же числе. 3. На Хиосе и Тенедосе Дионису Омадию приносился в жертву человек, которого разрывали на части, как пишет Эуэлпис Каристиец. Поскольку и лакедемоняне, говорит Аполлодор, приносят в жертву Аресу человека.
56. 1. Финикийцы во время великих бедствий-войн, эпидемий, засух выбирали жертву Кроносу из наиболее любимых городом людей путем голосования; история полна таких жертв, как это описывает Сахуниатон в Финикийской истории, которую перевел на греческий Филон Библский в своем труде из восьми книг. 2. Истр в своем сборнике, посвященном жертвоприношениям на Крите, говорит, что куреты в древности приносили в жертву Крону детей. 3. Паллас - автор лучшего собрания о мистериях Митры - говорит, что человеческие жертвоприношения были более или менее полностью отменены при императоре Адриане. 4. В Лаодикии сирийской, например, каждый год приносили в жертву Афине девушку, ныне же -олениху. 5. Такие же жертвы совершали в Ливии карфагеняне[162], конец чему положил Ификрат. 6. И аравийские думатэны каждый год приносили в жертву мальчика: они закапывали его под алтарем, который использовался ими в качестве статуи бога. 7. Филарх рассказывает, что все эллины, как правило, убивали детей, прежде чем идти на войну. 8. Я уже не говорю о фракийцах[163] и скифах[164] и о том, как афиняне убили дочь Эрихтея Праксифею[165]. 9. Но еще и сегодня кто не знает, что в Великом Городе на празднике Зевса Латинского убивался человек? 10. Однако очевидно, что не для поедания предназначалась в случае этих жертв плоть, поскольку лишь необходимость заставляла приносить в жертву именно человека. 11. И если, голодая, осажденные пожирали друг друга, то они считались проклятыми, а их поступок признавался нечестием.
57. 1. И после первой войны, случившейся между римлянами и карфагенянами за Сицилию, когда [от пунийцев] отступились финикийские наемники, увлекши за собой и ливийцев, Гамилькар, прозывавшийся Барка, выступив против них, довел их до такого голода, что сначала они съели всех павших на поле битвы, затем пленников, потом слуг, а позже набросились друг на друга, выбирая пищу жребием из своих соратников. Когда они оказались во власти Гамилькара, тот растоптал их слонами, поскольку счел, что было бы кощунством позволить им смешаться с другими людьми. 2. Таким образом, ни Гамилькар не принял людоедства, хотя некоторые и дерзали вкушать человечину, ни Ганнибал, коему во время итальянской войны советовали приучить солдат к людоедству, чтобы не страдать от отсутствия пищи. 3. Значит, если голод и войны суть причины поедания человеком других существ, то нельзя принимать эту практику ради удовольствия, поскольку таким же именно образом мы не допускаем людоедства. Из того, что животные приносятся в жертву неким силам, не следует, что их нужно есть, ибо приносившие в жертву людей не употребляли человечину в пищу.
58. 1. Итак, было доказано, [во-первых,] что принесение в жертву животных не подразумевает необходимости их поедания, [во-вторых,] что не богам, а демонам приносятся кровавые жертвы теми, кто достиг познания сил во Вселенной: это подтверждают и сами богословы[166]. 2. Равно как и то, что среди демонов есть злотворные, а есть благие, которые не будут нас беспокоить, если мы принесем им дары из того только, что мы сами едим и чем сами питаем тело и душу, - это вот они нам напоминают. 3. И, прежде чем закончить книгу, вот еще небольшое добавление о том, что неиспорченные мысли (ἔννοιαι) большинства приближаются к истинному понятию (ὑπολήψει) о богах. 4. Вот что говорят те из поэтов, кто сохранил хотя бы рассудительность:

... Где тот чудак,
Что верит легковерно, будто боги
Обглоданным костям и требухе,
Негодным даже псу, безмерно рады
И принимают это как подарок,
Благоволя взамен тем, кто их дал?[167]

И другой говорит:

Лепешки, пирог, фимиам - вот что куплю,
Не друзьям жертвую ныне -богам![168]

59. 1. Когда Аполлон наставляет совершать жертвоприношения по обычаям отцов, он, вероятно, хочет возвести нас к древнему обряду (ἔθος). Но древний обряд состоял в приношении богам лепешек и плодов[169]. 2. А именование жертвоприношений "тхюсиай" (θυσίαι), жертвы-"тхюэлай" (θυηλαί), жертвенника - "тхюм-элай" (θυμέλαι), глагола "приносить в жертву" - "тхюэйн" (θύειν) - все это подразумевает "тхюмиан" (θυμίαν) - сожжение ради воскурения, как и глагол "эпитхюэйн" (έπιθύειν), употребляющийся нами сейчас. Ибо мы говорим "тхюэйн", раньше же говорилось "эрдэйн" (ἔρδειν):

Совершили (ἔρδον) Аполлону без изъяна гекатомбу
И быков и коз.

60. 1. Те, кто впервые сделал жертвоприношения роскошными, не подозревали, сколькое зло сотворили они вместе с роскошью: суеверия, спесь, веру в то, что можно подкупить божество и искупить жертвой несправедливость. 2. Что иное было основанием для пожертвования златорогих троек или гекатомб? Почему Олимпия, мать Александра, принесла разом тысячу жертв? Разве так не происходит именно тогда, когда роскошь приводит к суеверию? 3. Если юноша знает, что богам нравятся роскошные приношения и, как говорят, пиры, на которых подается мясо быков и других животных, то разве захочет он быть воздержным? И если он считает, что богам приятны именно такие жертвы, то разве он не будет думать, что ему позволено совершать несправедливости, если он собирается искупить свою вину жертвоприношениями? 4. Но если юноша убежден, что богам все это не нужно, что они смотрят лишь на характер приходящего к ним[170], что они считают величайшей жертвой правильное понимание их и самого положения вещей[171], то разве не будет он воздержным и справедливым?
61. 1. Хотя для богов наилучшей жертвой являются чистый ум и бесстрастная душа, прилично все-таки приносить им и первины иных благ - умеренно, но без небрежности и от всего сердца. 2. Нужно, чтобы почести, воздаваемые богам, были похожи на те, которые оказываются хорошим людям[172], -перед коими поднимаются, чтобы предложить им возлечь [на своем месте за пиршественным столом], -но чтобы они [почести] не имели никакого сходства с уплачиванием налога. 3. Когда человек говорит:

Если помнишь добро, если любишь меня,
То я давно, о Филина, тобою вознагражден,
Ибо ради этого я оказывал тебе благодеянье,

то такими словами Бог доволен не будет. Потому и учит Платон, что "благому мужу пристало жертвовать и беседовать с богами посредством молитв, приношений, жертв и всякого иного служения", а дурной - "какой бы труд не поднял - все тщетно"[173]. 5. Ибо благой муж знает, что должно жертвовать, а от чего следует воздерживаться, что употребить в пищу, а первины чего принести в жертву; дурной же -благодаря свойственному ему настрою и предметам стремлений, - желая воздать богам почести, совершает скорее не благочестивое что-то, но нечестивое. 6. Потому Платон думает, что философ не должен принимать участия в дурных обрядах, ибо это и богам не мило, и людям не полезно, однако он должен стремиться изменить эти обычаи к лучшему. Если же это не удается, то он не должен сам меняться в угоду этим обычаям. Философ должен следовать правым (ορθήν) путем, не обращая внимания ни на угрозы большинства, ни на иные, если случатся, поношения[174]. 7. Как же так: сирийцы не желают вкушать рыбу[175], евреи -свинину[176], большинство финикийцев и египтян -говядину[177]- так что, хотя многие цари стремились изменить [эти их священные установления], они предпочитали смерть нарушению закона; [и вот, зная все это,] неужели же мы, [философы,] боясь людей и их поношений, станем нарушать законы природы и приказы богов?! 8. Велико же будет негодование великого божественного хора - хора, в котором суть боги и божественные мужи, - если они увидят нас втягивающими голову в плечи, в благоговении перед мнением дурных людей и в ужасе от того, что они могут о нас подумать, о нас, людях, постоянно, всю свою жизнь умерщвляющих себя для других[178]!


[108] См.: I, 27, 1.
[109] πόλεως βίφ — имеется в виду общественная жизнь в широком смысле.
[110] То есть с незапамятных времен.
[111] Имеется в виду корица.
[112] Отсюда: «фимиам».
[113] Ср.: Овидий. Фасты, I. 345-346.
[114] Гесиод. Труды и дни, 134-137 и 138-139 (пер. В.В. Вересаева).
[115] εὐλαβηθέντα — слово означает также «благочестие»; отличный пример языческого благочестия, равного осторожности.
[116] Древнее название Дельф.
[117] 3десь это имя собственное.
[118] Ср.: Геродот, IV, 186.
[119] См. выше, 9, 1.
[120] Здесь в значении урожая вообще.
[121] Гомер. Илиада, IX, 154.
[122] άτίμων — здесь, возможно, в смысле ритуально недостойных, т.е. нечистых.
[123] Аполлон.
[124] То есть сто быков.
[125] Город в Арголиде.
[126] Здесь речь идет о личном почитании богов.
[127] Цит. по: Софокл. Драмы / Пер. Ф.Ф.Зелинского. М., 1990. С. 403.
[128] Эпидавр — город в Арголиде, центр почитания Асклепия. Здесь, вероятно, этим именем названо центральное городское святилище.
[129] Кύρβεων—трехгранные пирамидальные стелы в Афинах (изготовленные из дерева и обращающиеся вокруг своей оси), на которых были вырезаны законы Солона, касающиеся богослужения и государственного права, — в отличие от четырехгранных призм (ἄξονει), на коих были вырезаны законы, касающиеся частного права.
[130] Бог битвенного смятения и шума.
[131] Ср.: О воздержании, III, 26, 2.
[132] Δίκαιον — слово может также обозначать «справедливость».
[133] Ср. гл. 12. 4.
[134] Имеются в виду животные, недостойные быть принесенными в жертву (ср. гл. 14, 1).
[135] Всесожжение – семитический обычай, практиковавшийся иудеями, финикийцами, вавилонянами, но совершенно не встречающийся у греков.
[136] Порфирий здесь определенно усваивает яхвистскому культу не только всесожжение, но и человеческие жертвы.
[137] Эмпедокл, фр. 128 (Diels).
[138] То есть водящими по кругу.
[139] В греческом αλλοφύλων родства больше, чем в русском слове «инородный»: αλλοφύλων обозначает собственно «принадлежащий к другой филе», т. е. иноплеменный.
[140] Такое счастливое следствие отказа от убийства животных впервые было подчеркнуто, по-видимому, пифагорейцами. См.: О воздержании, III, 20, 7; 26, 6.
[141] Эмпедокл, фр. 139 (DK) (цит. по: Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М., 1989. С. 411).
[142] Лакуна.
[143] Ср.: Письмо к Марцелле, 18; Ямвлих. О египетских мистериях, V, 10, 213, 8-214, 2.
[144] Аполлоний Тианский.
[145] Эта метафора восходит к Платону (Федр, 247d).
[146] См.: Ямвлих. О египетских мистериях, IV, 7,191,2-5.
[147] См.: Платон. Пир, 202e.
[148] Ср.: Халкидий. Комментарий на Тимей, 135 (Waszink). Цитирует ли Халкидий Порфирия или нет, но он различает добрых и злых демонов точно так же, как это делается здесь, употребляя все же вместо слова «пневма» выражение «злая душа».
[149] То есть привычек, страстей, желаний толпы.
[150] Платон. Государство, I, 335d.
[151] См. ниже, 52, 3.
[152] Ср.: О воздержании, I, 57, 2.
[153] То есть душа животного.
[154] Ср.: Платон. Федон, 81d.
[155] См. выше, гл. 49, 1.
[156] То есть в его уме.
[157] Гомер. Одиссея, XIX, 178.
[158] То есть тем, кто обращается к тебе с речью, тем, кто тебя приветствует.
[159] С точки зрения религиозной традиции, зафиксированной в русском языке, это, конечно, неправда, ибо слова «жрец» и «жертва» — однокоренные со словами «жрать», «жратва», т.е. подразумевают именно поедание жертвенного.
[160] В августе.
[161] Эпитет Артемиды.
[162] См. выше, гл. 27, 2.
[163] Ср.: Геродот, V, 5; IX, 119.
[164] Ср.: Геродот, IV, 62.
[165] Ср.: Аполлодор. Мифологическая библиотека, III, 15,4.
[166] См. выше, гл. 42-43.
[167] Этот отрывок, который приводит также Климент (Строматы, VII, 6, 34, 3), извлечен из неизвестной трагедии (пер. Е. Афанасина).
[168] Вероятно, оба отрывка — трагический и комический — содержались в одной и той же антологии в разделе, посвященном жертвоприношениям.
[169] См. выше, гл. 6-7.
[170] См. выше, гл. 15, 2.
[171] См. выше, гл.34, 2.
[172] См. выше, гл. 24, 1.
[173] Законы, IV, 716d и 717a.
[174] Ср.: Платон. Государство, VI, 494a: «Философы неизбежно подвергаются критике толпы».
[175] Ср.: О воздержании, IV, 15, 6.
[176] Ср.: Там же, I, 14, 4; IV, 11, 1.
[177] Ср.: Там же, II, 11, 2; IV, 7, 3; Геродот, II, 18; 41.
[178] Ср.: Платон. Федон, 67e, 80e; Эпикур. К Менекею, 61, 21; Марк Аврелий, II, 5, 2; II, 17, 4; IX, 3; XI, 3, 1. Ср. также: Рим. 6, 2: «Мы умерли для греха»; Галл. 2, 19: «Я умер для закона». Это не единственное место в трактате О воздержании, где Порфирий употребляет формулировки, сходные с христианскими. Ср.: I, 31, 3; 57, 1; II, 46, 2.

КНИГА III

1. 1. Употребление одушевленных существ в пищу не способствует, о Фирм Кастрикий, ни самообладанию, ни простоте, ни благочестию - этим опорам жизни созерцательной, но скорее - противоположному, как это было показано в первых двух книгах. 2. Поскольку же справедливость наиболее прекрасна в соотнесенном с богами благочестии, а достигается она в первую очередь воздержанием, то не следует опасаться оказаться несправедливым относительно людей, сохраняя святость относительно богов. 3. Потому Сократ спорил с тем, что удовольствие есть цель[179], говоря, что если бы даже все на свете свиньи и ослы согласились с этим, он все равно не поверил бы в то, что счастье заключено в наслаждении, в то время как Ум властвует во всем; мы же, в свою очередь, даже если все волки и хищные птицы одобрят мясоедение, не согласимся с тем, что это справедливо, с тем, что человек по природе невинен (ἀβλαβὲς) и ему не следует воздерживаться от нанесения вреда другим живым существам ради получения удовольствия. 4. Итак, перейдем к справедливости. Поскольку наши оппоненты утверждают, что она возможна только относительно существ, нам подобных, и таким образом считают, что относительно существ неразумных нет справедливости, то мы должны провозгласить истинное, совпадающее с учением Пифагора учение о том, что всякая душа, обладающая ощущением и памятью, разумна - именно это следует нам доказать. Если это будет доказано, то мы естественно и в согласии с этим учением распространим справедливость на всех иных живых существ. 5. Но прежде резюмируем воззрения древних.
2. Речь (λόγου) двойственна: согласно стоикам, есть внутренняя речь, а есть речь изреченная, одна-истинная (κατωρθωμένου), другая - ложная (ἡμαρτημένου); следует выяснить, какой именно речи считают они лишенными животных - только истинной или речи как таковой. Неужели же они и в самом деле думают, что животные лишены всякой речи - как внутренней, так и внешней? Очень похоже на то, что они отказывают животным во всякой речи, а не только в речи истинной. Иначе животные оказались бы отнюдь не неразумными существами, но существами разумными в той же мере, что и люди. Ибо, с точки зрения стоиков, достигли мудрости и обрели истинный логос всего один или два человека; остальные все глупы и дурны, движутся ли они к мудрости, коснеют ли в невежестве или ровно разумны. 4. Именно в силу этой вот любви к себе (φιλαυτίας) они говорят, что все остальные животные неразумны, имея в виду под отсутствием разума лишенность какой-либо речи. Однако, говоря по истине, логос не только созерцается во всех живых существах, но и во многих достигает совершенства.
3.1. Поскольку логос двойствен и один состоит во внутреннем расположении (ἐν τῆ διαθέσει), а другой -в произнесении, то начнем мы с логоса изреченного, устроенного сообразно голосу. 2. Если изреченное есть логос, звучащий благодаря языку и обозначающий внутреннее, переживания души, - а такое определение есть общее место и не предполагает какого-то особого философского учения (αἰρέσεως), но только понятие (ἐννοιας) логоса,- то почему, собственно, животные, способные издавать звуки, лишены логоса? И вот еще что: почему, прежде чем сказать о том, что они переживают, они не будут думать? Размышлением же (διάνοιαν) я называю то, что звучит в душе безмолвно. 3. Поскольку звучащее благодаря языку есть логос - будет он звучать по-эллински или по-варварски, по-собачьи или по-бычьи, - то животные, издающие звуки, причастны логосу. Люди, однако, говорят, сообразуясь с законами человеческими, каждое же из животных говорит, сообразуясь с тем, что получило от богов или природы. 4. Что же из того, что мы не понимаем их? Эллины, которые были воспитаны в Аттике, не понимают ни индусов, ни скифов, ни фракийцев, ни сирийцев. Точно так же одни живые существа воспринимают звуки, издаваемые другими живыми существами, как курлыканье журавлей; для тех же это "курлыканье" оказывается разделенным на буквы и слоги, как для нас - наш язык. И как не воспринимается нами, вплоть до букв, язык персов или сирийцев, так же и языки других животных. Подобным же образом воспринимаем мы лишь шум и гам, когда слышим неизвестный нам язык скифов; нам кажется, что они не произносят ничего артикулированного, но лишь шумят: то больше, медленнее и ниже, то меньше, выше и быстрее,- при этом мы не ухватываем смысла; для самих же скифов их язык вполне понятен и членоразделен, как для нас - привычный нам язык. Таким вот именно образом дело обстоит и с животными: каждый род животных по-своему понимает звуки, издаваемые другим родом, так что мы [, слушая животных,] слышим лишь шум, смысл же от нас ускользает, ибо не нашлось никого, кто, зная наш язык, научил бы нас переводить на него речи зверей. 6. Однако если верить древним [авторам], а равно и современным, и жившим во времена наших отцов, то были, говорят, люди, умевшие слышать и понимать издаваемые животными звуки: из древних, например, Тиресий и Меламнос, а из нынешних - Аполлоний Тианский, о котором рассказывают, что он был со своими учениками, когда над ними с криком пролетала ласточка. "Эта ласточка, - сказал он, - указывает другим, что неподалеку от города упал груженный зерном осел, рассыпав при падении по земле свою ношу". 7. Один из наших друзей (ἐταῖρος) рассказывал, что ему случилось иметь в слугах мальчика, понимавшего все крики птиц, - это почти всегда были оракулы, предсказывавшие грядущее. Он лишился этого понимания, поскольку его мать, боясь, как бы его не преподнесли в дар царю, помочилась ему в уши, когда он спал.
4. 1. Но оставим это из-за естественной для нас болезни неверия (πάθος τῆς ἀπιστίας); однако, я думаю, ни для кого не является секретом, что и по сей день некоторые народы имеют природную способность понимать язык животных. Арабы[180] способны понимать воронов[181], этруски - орлов, да и сами мы, как и все люди, были бы способны понимать всех животных, если бы нам прочистила уши змея. 2. Теперь очевидно, что многообразие и различие звуков, издаваемых живыми существами, осмысленно (τὄ σημαντικὄν): когда они боятся - издают один звук, когда зовут кого-либо - другой, иной - требуя есть, иной - изъявляя расположение, иной - вызывая на бой. 3. И столь велико множество и разнообразие этих звуков, что даже те, кто посвятил свою жизнь наблюдению за животными, с трудом их различают. Действительно, авгуры, выделив как значащие некоторые крики воронов и ворон, отказались от толкования всех других как неудобовосприемлемых. 4. Если же животные издают звуки, ясные и осмысленные друг для друга, пусть даже они нам и неизвестны, и притом мы видим, что они нам возражают и учат эллинский язык, и понимают своих хозяев, то кто будет настолько бесстыден, что откажет им в разумности (λογικά) на основании собственного непонимания того, что они говорят? В самом деле, вороны и сороки, малиновки (ἐριθακοί) и попугаи подражают человеку, запоминают услышанное и слушаются человека, их обучающего. Многие животные даже научались свидетельствовать против тех, кто совершал в доме проступки. 5. А индийская гиена, например, называемая обитателями тех мест "корокотта", безо всякого обучения столь хорошо говорит по-человечески, что подходит к человеческим жилищам и выкликает тех, кого считает возможным легко промыслить, подражая голосу родного для намеченной жертвы существа, на который та обязательно откликнется. Даже знающих об этом животном индусов сходство голосов вводит время от времени в заблуждение, они выходят на зов и гибнут. 6. Как же понять то, что не все животные подражают и хорошо обучаются нашей речи? Это пустое; ибо и человек тоже нелегко обучается не только языку животных, но и пяти человеческим наречиям. Некоторые же животные не могут говорить, вероятно, потому, что не учились, или потому, что этого не позволяют речевые органы их тел. 7. В бытность свою в Карфагене мы и сами воспитали куропатку, которая прилетала к нам. Живя в нашем обществе, она стала совсем ручной; она не только ласкалась, радовалась и играла с нами, но со временем стала откликаться на нашу речь, в меру возможностей она отвечала нам, причем такими звуками, которыми куропатки между собой не общаются. Она молчала, когда молчали мы, и отзывалась, только когда к ней обращались.
5. 1. Рассказывают даже, что некоторые бессловесные твари бывают готовы откликнуться на зов своего господина не в пример охотнее близких людей. Действительно, мурена римлянина Красса подплывала к нему, когда он звал ее по имени, он так ее любил, что оплакивал ее смерть, хотя прежде спокойно пережил смерть трех своих сыновей[182]. Многие говорят о том, что угри, водящиеся в Аретузе, и окуни из Меандра откликаются, когда их зовут. Значит [у вступающих в общение существ] предполагается наличие одной и той же фантазии, при этом неважно - достигает логос языка или нет. Не будет ли тогда невежеством считать логосом только человеческую речь на том основании, что мы ее понимаем, а речь иных существ, поскольку мы ее не понимаем, логосом не считать? Точно так же и вороны могли бы сказать, что не существует иной речи, кроме их собственной, и что мы - неразумны, ибо наша речь для них бессмысленна. Или жители Аттики могли бы сказать, что только аттический язык есть язык, и что все остальные люди неразумны, ибо не говорят на нем. Хотя аттический житель скорее поймет ворона, нежели перса или сирийца, говорящих соответственно на персидском или сирийском. 4. Но разве не нелепо судить о том, разумно существо или неразумно, по тому, понятна его речь или непонятна, молчит оно или способно издавать звуки? Таким образом и Бог Всего, и иные боги окажутся неразумными, поскольку не произносят речей. 5. Боги являют свою мысль в молчании, птицы ухватывают ее быстрее людей и возвещают нам, насколько могут, становясь для нас вестниками того или иного бога: орел - Зевса, сокол и ворон - Аполлона, аист -Геры[183], кречет и сова - Афины, журавль - Деметры, и иные птицы -иных богов. Те из нас, кто воспитывает животных и живет рядом с ними, знают звуки, которые они издают. Охотник, во всяком случае, узнает по лаю собаки, ищет она зайца или нашла, гонит, схватила или сбилась со следа. 7. И пастуху известно, голодна ли корова, жаждет ли, устала, или спеклась, или ищет теленка. Совершенно очевидно, что рев льва ужасает, что вой волка выражает тоску, а блеяние овцы не оставляет пастуха в неведении относительно того, в чем она нуждается.
6. 1. И для животных не сокрыты в человеческой речи ни гнев, ни благожелательность, ни призыв, ни отторжение, ни требование, ни даяние, - словом, ни одно человеческое намерение не ускользает от животного, оно и ведет себя сообразно ситуации; животные не могли бы так действовать, если бы не были существами, подобными нам по разуму. 2. Некоторые мелодии, успокаивая, делают диких животных (например, оленей и быков) более кроткими[184]. 3. Те же самые люди, говорящие, что животные неразумны, утверждают, что собаки умеют рассуждать и осуществляют дизъюнкцию, когда, идя по следу, доходят до перекрестка; "либо, - говорит себе собака, -животное пошло по этой дороге, либо по той, либо по третьей. Но если оно не пошло ни по той, ни по этой, то остается лишь третья, и значит, нужно продолжать преследование, держась этого направления". 4. Им удобно говорить, что такое действие природно, поскольку собак никто этому не учил, но обладание нами речью есть точно такой же дар природы: даже если мы устанавливаем в некоторых случаях свои имена, то способны к этому по природе [, а не в силу личностного произвола]. 5. Если верить Аристотелю, то животные сами обучают своих детенышей и, среди всего прочего, также научают и говорить (соловей, скажем, учит своего птенца петь). Аристотель утверждает, что животные научаются многому друг у друга и у людей; в пользу истинности этих слов свидетельствуют все конюхи и жокеи, все всадники и кучера, все охотники, все погонщики слонов и быков, все укротители диких животных, все дрессировщики птиц. 6. Итак, из сказанного человек благожелательный может заключить, что животное обладает неким сознанием, человек же предвзятый и животных не знающий допускает своекорыстное относительно них поведение. В самом деле, что может положить предел его злословию и осуждению существ, которых он рвет на части [с таким же равнодушием], как если бы разбивал камень? 7. Однако Аристотель, Платон, Эмпедокл, Пифагор, Демокрит - все те, кто стремился в вопросе о живых существах к истине, знали, что они [животные] причастны логосу.
7. 1. Но следует показать, что животные обладают также и внутренним логосом. Кажется, и Аристотель где-то говорит, что между речью внешней и внутренней разница не по сущности, но по созерцаемой степени (ἐν τᾧ μᾶλλον καὶ ἦττον θεωρουμένη); также многие думают, что и переход от богов к нам есть изменение, однако разница состоит не в сущности, а в точности (ἀκριβὲς) и неточности логоса. 2. В том, что касается ощущений и устроения плоти и органов чувств, то здесь все, похоже, согласны в том, что животные устроены подобно нам. И не только потому, что обладают согласными природе страстями и движениями, благодаря которым те возникают, но в них уже созерцается также и противоприродное: болезненные страсти и порывы. Нет ничего хорошего в мысли, что животные неразумны в силу разницы телесного устроения, ибо и у людей существует множество различных типов телосложений, соответствующих родам и народам, и, однако, за всеми людьми признается разумность. 3. Осел страдает от насморка, и если болезнь опустится до легких, он умирает, как и человек. Лошадь покрывается язвами и умирает, как и человек; она может заболеть столбняком, подагрой, лихорадкой, бешенством; иногда она, как говорится, потупляет взгляд[185]. Если беременной лошади[186] доводится вдохнуть запах потухшей лампады, то у нее случается выкидыш, как и у женщины. 4. Подобно нам, страдает лихорадкой и приходит в ярость бык, также и верблюд. Ворона, как и собака, болеет чесоткой и проказой, причем собака страдает еще и от бешенства. Свинья может охрипнуть, а еще более - собака, откуда и название хрипоты: "собачий ошейник". 5. Эти животные известны нам, поскольку неразлучны с нами, о других же мы ничего не знаем, поскольку не живем с ними. 6. Кастрированные животные слабеют: петухи, например, перестают петь, их голос изменяется, приближаясь к голосу самки, как это происходит и у людей. Рога и голос кастрированного быка невозможно отличить от коровьих; кастрированные олени перестают сбрасывать рога, сохраняя уже имеющиеся, как евнухи бороду; если же рогов на момент кастрации не имелось, то они уже и не вырастут, как и борода у тех, кто был кастрирован безбородым. 7. Таким образом, почти все животные подобны нам в болезнях тела.
8. 1. Что же до душевных состояний, то взгляни, насколько они подобны; в первую очередь наше ощущение вкус воспринимает вкусом, цвет - зрением, запах - обонянием, тепло и холод - осязанием, звук -слухом, все это подобным же образом ощущает животное. 2. Но как не лишены животные ощущения лишь потому, что они не люди, так не лишены они и разума по этой причине; поскольку точно так же и мы могли бы оказаться лишенными разума, если боги, в самом деле, разумны. 3. Более того, животные, по-видимому, ощущают куда лучше нас. Какой человек, будь он даже легендарным Линкеем, сможет видеть столь же хорошо, как и змей (δράκων)?[187] Отсюда и поэты употребляют глагол "дракейн" в значении "видеть".

... Орел быстропарный, который, вещают,
Видит очами острее всех поднебесных пернатых:
Как ни высоко парит, от него не скрывается заяц...[188]

4. У кого слух тоньше, чем у журавля, слышащего звуки с расстояния, недоступного зрению человека? Обоняние же почти всех животных настолько превосходит человеческое, что они воспринимают запахи, не ощутимые нами, распознавая, например, животных по оставленному следу. Люди используют собак в качестве проводников, когда нужно идти на кабана или оленя. 5. В то время как мы подолгу определяем погоду, иные животные делают это сразу же, так что, наблюдая за ними, мы создаем свои прогнозы. Животные также очень чутки ко вкусам, будучи способны куда лучше наших врачей различать болезнетворное, здоровое и ядовитое. 6. Аристотель говорит, что чем более чутки (εὐαισθητότερα) живые существа, тем более они рассудительны. Разница в строении тел делает, по-видимому, живые существа расположенными или нерасположенными к страсти, лучше или хуже способными обладать логосом, однако все это не может изменить сущности души [, одной и той же в звере и в человеке], поскольку не касается и не уничтожает ни ощущений, ни страстей. 7. Признаем же, что различие между животным и человеком состоит в большей или меньшей разумности, а не в полном отсутствии у животных разума. Дело не обстоит так, что один обладает всем, а другой - ничем; но так же, как в роду: один более здоров, другой менее; так же и в случае болезни: существует большая разница между хорошими природными задатками и плохими. Таким же образом и среди душ есть благие, а есть и дурные; те же, что дурны, дурны в большей или меньшей степени; и те, что благи, не равно благи; не подобно благи Сократ, Аристотель и Платон -даже у таких мужей в этом не было единодушия. 8. Значит, если мы лучше, нежели животные, мыслим, то это не может стать причиной отрицания мышления у животных, - как нельзя сказать, что куропатки не летают, на том основании, что соколы летают лучше, и тем более нельзя сказать, что не летают соколы, потому что ястребы летают лучше их и всех остальных птиц. Возможно, кто-нибудь допустит, что душа сопереживает телу и претерпевает нечто в зависимости от хорошего или плохого его состояния[189], но это никоим образом не изменяет природы самой души. 9. Если же душа только сопереживает телу и пользуется им как инструментом[190], то, возможно, посредством тела, организованного иначе, чем наше, она выполняет многие действия, для нас невозможные, и сопереживает в связи с ним многие состояния [, для нас в этом теле недоступные], не имея возможности, однако, выступить за пределы своей природы.
9. 1. Теперь нам следует доказать, что в животных есть разумная душа, что они отнюдь не лишены разумных способностей. 2. Во-первых, каждое животное знает, чт0 в нем сильно, а что слабо, пользуясь в случае опасности одним, чтобы защитить другое. Барс (πάρδαλις), например, сражается клыками, лев - когтями и клыками, лошадь - копытами, бык - рогами, петух - шпорами, скорпионы-жалом. Змеи, обитающие в Египте, слепят нападающих, выплевывая яд, отчего их и назвали "плюющиеся ядом". Тем или иным способом все животные сами спасают себя [от опасностей]. 3. В то время как сильные животные удаляются от людей, слабые сторонятся сильных и стремятся быть поближе к человеку: одни держатся в некотором отдалении (например, ласточки и воробьи, обитающие в тростнике, покрывающем крыши), другие же живут вместе с людьми (как, например, собаки). 4. Во время сезонных миграций они знают все, связанное с их пользой. Подобным образом с рассудительной способностью дело обстоит у рыб и птиц. Множество такого рода фактов собрано у древних, и особенно у Аристотеля, засвидетельствовавшего, что все животные располагают и устраивают свои жилища, сообразуясь со своим образом жизни и способами спасения от опасностей.
10. 1. Утверждая, что все это присутствует в животных по природе, мы говорим, что, сами того не зная, они по природе разумны, в противном же случае придется утверждать, что логос не существует в нас по природе и возрастание разума в его совершенство для нас неестественно. 2. Однако же у божества, по крайней мере, разум не может быть результатом обучения, ибо не было такого момента, когда оно было бы неразумным, но быть для него сразу же означает и разумно быть, и ничто не препятствует ему быть разумным, поскольку его логос не является приобретенным в результате обучения. 3. Но со всем этим[191] дело у животных обстоит не иначе, чем у людей, - многому их обучает природа, однако присутствует и обучение (как мы уже говорили выше[192], они поучаются друг у друга и у человека). Они обладают важнейшим в деле обретения разума и умственных способностей -памятью[193]. 4. Существуют в них и пороки, и зависть, но они примешиваются к ним не так же, как к людям, ибо их порочность менее тягостна, нежели человеческая. Строитель, скажем, никогда не станет закладывать основание дома, будучи пьян, корабельщик не станет закладывать килевой брус, будучи нездоров, виноградарь не станет сажать лозы, не обратившись к этому умом; детотворят же почти все люди, будучи пьяны. 5. Однако не так дело обстоит у животных: они совокупляются только ради деторождения, чаще всего после оплодотворения самец больше не пытается покрыть самку, а она этого не допускает. Но очевидно, до какого излишества (ὔβρις) и невоздержности доходит здесь дело у людей. 6. У животных супругу известны родовые боли, и он часто сопереживает их со своей подругой, как, например, дело обстоит у петухов[194]; другие самцы помогают при высиживании птенцов, как, например, голуби; животные заботятся и о месте будущих родов[195]. А, родив, всякое животное чистит и детеныша, и себя. 7. Можно видеть, что животные содержат себя в порядке, с радостью бегут навстречу тем, кто их кормит, знают своих хозяев, распознают и указывают недоброжелателей.
11. 2. Кто не знает, какую справедливость друг относительно друга сохраняют общественные (συναγελαστικὰ) животные: каждый муравей, каждая пчела и им подобные? Кто не слышал о верности голубки своему супругу? И о том, что она убивает изменника, если его измена обнаружится? А кто не знает о справедливости аистов к своим родителям[196]? 2. В каждом животном на-лична некая особая добродетель, к которой оно по природе расположено, причем благодаря этой его расположенности оно не становится лишенным разумности, что должно отрицать, если не считать, что добродетельные поступки свойственны исключительно разумному[197]. 3. Если мы не можем понять, как это происходит, поскольку не можем постичь их разумность, то из этого вовсе не следует необходимость обвинять их в неразумии. Ибо никто не может вникнуть и в ум Бога, однако, опираясь на действия Солнца, мы соглашаемся с теми, кто считает его умным (νοερὸν) и мыслящим (λογικὸν).
12. 1. Можно только удивляться тому, что те, кто производит справедливость из разума и называет животных, не находящихся в обращении с нами, дикими и несправедливыми, не распространяют, однако, справедливость на животных, находящихся с нами в общении. 2. Как у людей вместе с крушением общества гибнет также жизнь, так и у зверей. Птицы, собаки, например, и многие четвероногие - козы, лошади, бараны, ослы, мулы погибают, оставшись без человеческого общества. 3. Природа-демиургесса устроила их нуждающимися в людях, а людей - нуждающимися в них, она вложила в их природу справедливость относительно нас и в нашу природу - справедливость относительно них. 4. Если же некоторые животные нападают на человека, то в этом нет ничего удивительного, ибо - и в этом прав Аристотель - если бы пища дана была в изобилии всем животным, они не были бы свирепы ни по отношению друг к другу, ни по отношению к нам, ибо и их дружба, и их вражда определяются необходимостью иметь какое-то место, чтобы добыть - хотя бы и скромную - пищу. 5. Если бы люди были доведены до такой крайности, как животные, насколько более дикими и жестокими стали бы они, нежели те звери, которые сейчас таковыми считаются! Мы видели это во время войн и голода, когда люди не останавливались даже перед поеданием друг друга; да и без голода и войны разве не едят люди домашних, кротких животных?
13. 1. Возможно, кто-нибудь скажет, что хотя животные и разумны, однако не имеют к нам отношения. Но, право слово, тогда именно по причине своего неразумия они упразднили отношения с нами; некоторые делают животных неразумными <... > наше общение с ними возникло из нужды, а не из разума; мы стремились, однако, показать, что животные разумны, а не то, что мы имеем с ними некий договор [, регламентирующий поведение относительно друг друга], поскольку и не со всеми людьми существуют такие договоры, однако же никто не скажет, что человек, не заключивший договора с нами, неразумен[198]. 2. К тому же большинство животных рабствует человеку, и, как кто-то правильно заметил, они порабощаются невежеством[199] людей, собственной же мудростью и справедливостью превращают своих хозяев в заботливых слуг. Кроме того, их пороки очевидны, и в этом более всего явлена их разумность: они, например, открыто ревнуют и соперничают: самки - из-за самцов и самцы - из-за самок. 3. Но вот один порок им неведом; способность злоумышлять против того, кто проявляет доброжелательность по отношению к ним; таким людям они всегда отвечают нелицемерной дружбой, и их доверие к доброжелательному человеку столь велико, что они идут за ним, куда бы он их ни повел, пусть даже на заклание или очевидную опасность; и хотя человек кормит их ради себя, а не ради них, они очень благоволят к хозяину. Люди же, наоборот, никому не противостоят так, как питающему, и ни о чьей смерти не молятся столь горячо.
14. 1. Животные являют в своих действиях столько разума, что весьма часто, приближаясь к приманке в силу невоздержности или голода, они распознают ловушки. Некоторые при этом идут непрямыми путями, другие не бросаются на приманку сразу, а делают несколько попыток унести добычу, не попав в ловушку; весьма часто разумность в них берет верх над страстью, и они отказываются от приманки; другие издеваются над человеческими ухищрениями (σοφίσματι), мочась на них; третьи, уступая желанию полакомиться и зная, что попадутся - ничуть не хуже друзей Одиссея, - решаются все-таки вкусить, рискуя умереть. 2. Весьма неплохо пытались отдельные авторы доказать, что многие животные разумнее нас, основываясь на том месте [в космосе], кое досталось каждому из них. Ибо они говорят, что как разумны живые существа, обитающие в эфире, так и те, что обитают в непосредственном с ними соседстве - в воздухе, затем и те, что живут в воде, не без некоторого отличия, конечно, и наконец - обитающие на земле, ибо мы занимаем низшее место; [по их логике,] мы не можем заключать о превосходстве богов на основании их места, не полагая подобного же и относительно смертных живых существ.
15. 1. Раз животные овладевают человеческими искусствами, учатся танцевать, править колесницей, бороться один на один, ходить по канату, играть на флейте и кифаре, писать и читать, стрелять из лука, ездить верхом, то станешь ли ты оспаривать, видя ими воспринятое, наличие в них восприемлющего? 2. Что в них принимает эти умения, если логос, в котором все они осуществляются, отсутствует? Ибо наш язык не только не слышится им как шум, но они даже воспринимают различия его значащих элементов, и это возможно при наличии разумных способностей[200]. 3. Но, говорят, животные дурно выполняют человеческие действия. Неужели же все люди делают их прекрасно? В этом случае состязания не имели бы смысла ни для победителей, ни для проигравших. 4. Но, говорят они, животные ничего не обдумывают, не обсуждают ничего на собраниях, не творят судов. Но, скажи мне, разве все люди делают это? Разве есть много таких людей, которые не приступают к действию, прежде его не обдумав? А откуда ты взял, что животные ничего не обдумывают? Никто не может привести этому доказательство, в то время как основанные на наблюдениях описания животных доказывают противоположное. 5. Что же касается остальных аргументов, то они давно устарели. Например, говорят, "у них нет городов", но я скажу, что и у живущих в кибитках скифов нет городов[201], нет городов, между прочим, и у богов. Писаных законов, говорят, нет у животных, но и у людей их не было, пока длилось их счастье. Первым ввел у эллинов законы Апис, когда в них возникла необходимость.
16. 1. Итак, люди отказывают животным в разуме из-за собственной прожорливости. Но и боги, и почитающие богов мужи уважают просителей. Бог же некогда открыл Аристодику из Ким, что воробьи - его просители. Сократ клялся именами животных, а прежде него так поступал Радамант. 3. Египтяне законоположили животных богами - или считая их богами в самом деле, или же намеренно представляя богов в образе быков, птиц и других животных, чтобы люди воздерживались от них как от человечины, или же, наконец, по иным, более таинственным причинам. 4. Таким вот образом[202] эллины придали изваянию Зевса бараньи рога, статуе Диониса -бычьи, Пана составили из человека и козла, Муз же и Сирен окрылили, равно как Нику, Ириду, Эроса и Гермеса. 5. Когда в Пиндаровых просодиях[203] боги убегают от Тифона, они изображаются поэтом не человекоподобными, но в образах других животных; говорят также, что Дий, влюбляясь, становился быком, орлом и лебедем. Этими рассказами древние доказывали, что животным нужно оказывать уважение, еще лучше это видно из истории, где коза оказывается кормилицей Зевса[204]. 6. На Крите Радамантов закон предписывал клясться именами всех животных. Сократ отнюдь не в шутку клялся собакой, но по примеру Зевса и Дикэ. Точно так же он не шутил, когда называл лебедей своими товарищами по рабству (ὀμοδούλος). 7. И мифы прикровенно говорят о животных как о существах, имеющих такую же душу, как наша: разгневавшись, боги обратили людей в животных, но с тех пор питают к ним жалость и дружественность. Это рассказывают о дельфинах, зимородках, соловьях и ласточках.
17. 1. Каждый из древних хвалился, что ему повезло быть вскормленным каким-нибудь зверем, взирая более не на отца, а на кормилицу: волчицу, лань, козу, пчелу. Семирамиду вскормили голубки, Кира вскормила собака, Фракийца вскормил лебедь, именем которого - "кикн" - он и прозывался. 2. Отсюда и эпонимы богов: Аполлон Ликийский и Дельфийский, Посейдон Гиппий и Афина Гиппия[205]; Геката лучше внимает, если слышит, что ее называют быком, собакой, львицей. 3. Если люди, оправдывая преступление, которое они совершают, принося в жертву животных, утверждают, что те лишены разума, то почему бы скифам, поедающим своих родителей, не говорить о них то же самое?
18. 1. Из всего вышесказанного, а также и из того, что мы сейчас вспомним, обратившись к древним [авторам], ясно, что животные суть разумные существа, и хотя в большинстве из них логос не совершенен, они не всецело его лишены. Теперь, если, по словам наших оппонентов, справедливость и распространяется только на разумных живых существ, то почему она не должна прилагаться нами к животным? 2. Ибо мы не распространяем ее на растения, поскольку те слишком отклонились от логоса, но и здесь мы используем плоды, а, снимая их, не срубаем при этом деревья; мы собираем бобовые и злаковые, только когда они уже высохли и падают на землю. Однако никто не станет питаться мертвечиной, кроме разве что рыб, которых мы умерщвляем сами; вот сколь велика наша несправедливость здесь. 3. Прежде всего, как говорит Плутарх, потребности нашей природы и практика использования вещей не вынуждают нас дать свободу несправедливости и распространить ее на все сущее. Ибо Плутарх допускает нанесение вреда для удовлетворения необходимых потребностей (если вред состоит во взятии чего-то от растений, которые при этом продолжают существовать). Но убивать другого от скуки и ради удовольствия - всегда было верхом дикости и несправедливости. 4. К тому же воздержание не мешает нам не только жить, но и хорошо жить[206]. Если бы мы не могли обходиться без животных как без воздуха, воды, растений и плодов, если бы над нами довлела необходимость пожирать их мясо, для того чтобы поддерживать существование, то тогда по необходимости сама наша природа оказалась бы сплетенной с этой несправедливостью. Но если множеству блюдущих ритуальную чистоту священников богов, многим царям варваров и бесчисленным родам животных удается, совершенно не прикасаясь к такой пище, жить и достигать согласных природе целей, то, похоже, нужно быть безумцем[207], чтобы считать, будто мы должны с необходимостью воевать с некоторыми из животных, разорвать мир с теми, кто готов на него пойти, считать, что нет ничего третьего, как только быть несправедливым ко всем и оставаться жить, либо быть справедливым - и умереть! 5. Значит, дело обстоит так же, как и в случае с людьми: тот, кто грабит частных лиц, разоряет какую-нибудь местность или город ради спасения себя, детей или Отечества, тот оправдывается в этой несправедливости, но если такие деяния совершаются ради богатства, пресыщения, утонченных наслаждений, удовлетворения необходимых желаний, то эти действия справедливо считаются действиями дикаря, человека дурного и невоздержного. То же самое относится к вреду, наносимому растениям посредством огня и воды, к стрижке и доению овец[208], укрощению быков под ярмо: Бог снисходительно прощает тех, кто делает это ради спасения и выживания. Но если вести животных на бойню и, пьянея от убийства, приготавливать их не для того, чтобы утолить голод и насытиться, но ради удовольствия и прожорливости, то этот ужас и это беззаконие уже сверх-природны (ὑπερφυῶς)[209]. 6. Ибо достаточно того, что мы заставляем животных трудиться за себя и страдать, - животных, которые не имеют в этом никакой нужды: "коней, ослов вьючных и быков потомство", как говорит Эсхил, [мы используем как] "рабов вместо нас, тех, кто освобождает нас от наших работ".
19. 1. А тот, кто запрещает нам употреблять в пищу говядину, расточать пневму и растлевать жизнь, чтобы усладить насыщение и украсить трапезу, что необходимое для нашего спасения, что прекрасное для нашей добродетели отнимает у нашей жизни? 2. А уравнивать растения и животных -это страшное насилие [над истиной]. Для одних естественно чувствовать, страдать, бояться, претерпевать вред и, следовательно, подвергаться несправедливости. Другие же не обладают ощущением, и значит, для них нет ничего чуждого, плохого, вредного, того, что причиняет несправедливость, ибо всякое усвоение и отчуждение имеют начало в ощущении. Однако последователи Зенона считают усвоение[210] началом справедливости. 3. Но вот: многие люди живут только своими пятью чувствами, не имея ни логоса, ни ума, а другие превосходят своей жестокостью, гневливостью и алчностью самых страшных и свирепых зверей - это отцеубийцы и детоубийцы[211], подручники царей в низостях; итак, разве разумно распространять на них справедливость и не обременять себя этим в отношении к пахотному быку или домашней собаке, овцам, дающим нам молоко для питания и шерсть для одежды? Почему это так?
20. 1. Но вот что, клянусь Дием, заслуживает доверия у Хрисиппа [, скажет нам оппонент]: боги создали людей для себя и друг для друга, но животных создали они для нас: коня - чтобы воевал вместе с нами, собаку - чтобы она вместе с нами охотилась, барса, медведя и льва - для упражнения в мужестве. Что же касается свиньи -самого вкусного из всех этих даров, то она создана только для жертвоприношений, ибо Бог присоединил ее душу к плоти как соль, с целью приготовить нам лакомое блюдо. 2. А для того чтобы у нас были в изобилии соусы и десерты, Бог создал всевозможных моллюсков - багрянку, актинию, а также разнообразные роды птиц, и Он сотворил это не извне, но отдал этому значительную часть себя, превзойдя в нежности кормилицу, щедро одарив наслаждениями и удовольствиями околоземное место. 3. Тот, кто считает это чем-то достоверным и приличным Богу, пусть подумает над тем, что он ответит на следующий аргумент Карнеада: каждое существо, созданное природой, когда достигает назначенной ему природой цели, находит в этом свою пользу; слово "польза" нужно понимать в самом прямом смысле - как выгода[212]. Свинья создана [, по вашим словам,] для заколения и поедания; значит, претерпевая это, она достигает своей цели и находит в этом свою пользу [, что абсурдно]. 4. К тому же, если Бог создал животных ради того, чтобы ими пользоваться,- как мы можем использовать мух, комаров, летучих мышей, навозных жуков, скорпионов, ехидн? Тех животных, которые имеют отталкивающий вид, тех, что слишком скверны, чтобы к ним прикоснуться, тех, что имеют отвратительный запах, или издают ужасающие крики, или смертельно опасны для того, кто с ними встречается, - что с ними делать? Что же до акулы, рыбы-пилы и других китов, которых, как говорит Гомер, "мириады кормит тяжко стонущая Амфитрита"[213], то почему демиург не дал нам узнать, ради какой пользы были созданы они природой? 5. Если они говорят, что не все животные возникли для нас и благодаря нам (δἰἧμᾶς), то, кроме того, что такое определение создает немалую путаницу и вносит неясность, все равно оказывается, что мы не избегаем несправедливости, поскольку убиваем и причиняем вред также и тем животным, которые возникли не ради нас, но, как и мы, возникли в согласии с природой. 6. Я уже не говорю о том, что если "созданное для нас" определять через потребность, то сразу же получится, что мы сами созданы для животных, представляющих для нас величайшую опасность: таких как крокодилы, акулы, змеи. В самом деле, они ничем не могут быть полезны нам; из нас же они извлекают немалую пользу, похищая, убивая и пожирая встретившихся им людей; при этом они оказываются ничуть не более жестокими, чем мы сами, - с той лишь разницей, что их толкают на эту несправедливость нужда и голод, мы же убиваем по большей части из излишества и роскоши, нередко забавляясь убийством в театре или на охоте. 7. Все это укрепляет наше зверство, кровожадность и бесчувственность к страданию; дерзнувшие на это первыми весьма способствовали исчезновению кротости. Пифагорейцы же считали доброе отношение к животным первой ступенью на пути к человеколюбию и состраданию. Почему же они тогда, будя людей к справедливости, были менее успешны, нежели говорящие, что такая их практика разрушает традиционную справедливость? Это произошло потому, что традиция, понемногу прививая человеку страстность, обладает страшной способностью увести его далеко [от истины и справедливости].
21. 1. Да, говорят они, но как смертное противостоит бессмертному, тленное - нетленному, телесное-бестелесному, точно так же разумному должно противостоять неразумное, чтобы не вышло так, что одна только эта пара осталась незаконченной и увечной. Они говорят это так, словно бы мы были с этим не согласны, будто бы мы сами не доказывали, что весьма велико неразумное в живых существах. 2. Ибо и в самом деле велико и пространно (ἄφχονον) неразумное во всем, что не участвует в душе, и нам незачем разумному противопоставлять что-то другое, но само неодушевленное - как раз неразумное (ἄλογον) и не умопостигаемое (ἀνόητον) сущее, непосредственно противопоставленное сущему, обладающему душой вместе с логосом и мышлением. 3. Если же кто-то, чтобы иметь право считать нашу природу не изувеченной, поместит по одну сторону одушевленной природы <разумное, по другую - неразумное, а кто-то с той же целью захочет, чтобы с одной стороны ее было> воображаемое[214], а с другой - невообразимое, с одной стороны чувственное, а с другой - нечувственное, чтобы природа имела в каждом из родов равновесные пары противоположностей - наличия и отсутствия чего-либо, то это окажется нелепостью. 4. Если нелеп стремящийся утверждать, что одно в живом существе чувственно, а другое нечувственно, что одно - воображаемо, а другое - нет, ибо все живое существо по природе своей чувствует и воображает, то точно так же неразумно будет требовать, чтобы нечто в живом существе было разумным, а нечто - неразумным, равно как и вступать в спор с людьми, считающими, что нет ничего, причастного ощущению, что не обладало бы и сознанием; что нет такого живого существа, которое не имело бы какого-то мнения и рассудительности, точно так же как в нем, согласно природе, присутствуют ощущение и порывы. 5. Ибо природа все творит ради чего-то и для чего-то, как они сами правильно говорят[215], она создала животное чувствующим не только ради того, чтобы оно претерпевало и ощущало, но потому что оно, будучи окружено многими другими существами - родственными и чуждыми - не смогло бы прожить даже мига, если бы не научилось защищаться от одних и вступать в союз (συμφέρεσθαι) с другими. 6. Однако если ощущение дает и людям, и животным равным образом знание, то следующая из этого способность схватывать полезное и руководствоваться им, избегая при этом опасного и мучительного, исключает всякую возможность того, что все это будет присутствовать в существах, которых природа не наделила способностями рассуждать, судить и помнить. 7. Если лишить живые существа всяких ожиданий, воспоминаний, задумок (πρόθεσιν) и приготовлений [к их осуществлению], надежды, страха, желания, огорчения, то ни глаз им не нужно будет, ни ушей; впрочем, лучше лишиться чувств и фантазии, если нет возможности их использовать, чем испытывать усталость, скорбь и болезнь, не имея возможности избавиться от этого. 8. В самом деле, это физик Стратон доказывает, что без мышления не может осуществиться никакое ощущение. И действительно, часто, когда мы читаем какой-нибудь текст, пробегая его глазами, мы не воспринимаем его слухом[216], ибо ум наш увлекся другими предметами. Затем, изменив направление, наш ум возвращается к тому, что читалось, и восстанавливает слово за словом то, что от него ускользнуло. В этом именно смысле и было сказано: "ум видит, ум слышит, остальное глухо и слепо"[217], ибо то, что вызывает претерпевания глаза и уха, не производит ощущения, если при этом отсутствует мышление. 9. Потому царь Клеомен[218], будучи на пиру спрошен о певце, вызвавшем аплодисменты, не кажется ли тот царю приятным для слуха, ответил: "Судите сами, я же умом на Пелопоннесе". Значит, все существа, наделенные ощущением, обладают также и мышлением.
22.1. Но допустим даже [, что, конечно, не верно], что ощущение не нуждается в помощи ума, чтобы выполнять свою работу; в таком случае, если ощущение, благодаря деятельностям которого живое существо различает родственное и чуждое, уйдет, тогда что останется в животном, чтобы помнить о мучительных вещах и бояться их; чтобы горячо желать полезных вещей, а если их нет, то действовать так, чтобы они появились; чтобы предвидеть засаду, обнаружить тайники и использовать их опять же -либо как западни для собственной добычи, либо как убежища, помогающие спастись от своих преследователей? 2. Сами эти философы докучают нам в своих "Введениях", давая каждый раз следующие определения: решение есть указание к осуществлению, замысел (ἑπιβολἤν) есть порыв прежде порыва, приготовление - действие прежде действия,- воспоминание - схватывание суждения, оставшегося в прошлом, которое в настоящем понятно из ощущения (ἀξιώματος παρεληλυθότος οὁ τὸ παρὸν ἐξ αἰσθήσεως κατελήθη). Среди этих действий нет ни одного, которое не было бы разумно, и все они присутствуют у животных; то же самое наверняка относится и к мыслям (νοήσεις), кои они называют понятиями (ἑννοίας), если те покоятся, и рассуждениями (διανοήσεις), если они в движении. 3. Все они единодушно утверждают, что все страсти суть дурные суждения и мнения, потому удивительно, что они не замечают в животных многих действий и движений: гнева и страха и, клянусь Дием, зависти и ревности. Они наказывают провинившихся собак и лошадей и не попусту, но чтобы вошли в ум (επὶσωφρονισμῷ), причиняя им через неудовольствие скорбь (λύπην), называемую покаянием (μετάνοιαν). 4. Удовольствие, получаемое посредством ушей, называется обворожение (κήλησις), а посредством глаз -очарование[219]. И то и другое применяют к животным: олени и лошади обвораживаются флейтой и сирингой, сирингой же выманивают крабов из их убежищ, а рыбу тритту приманивают пением, под звуки которого она высовывается из воды и идет к поющему. 5. В свете этого те, кто нелепо утверждает, что животные не испытывают ни удовольствия, ни гнева, ни страха, ни к чему не готовятся, не помнят, что пчела "как будто бы помнит", а ласточка "как будто бы готовится", что лев "словно бы гневается", а олень "как будто боится",- эти вот люди, я не знаю, что смогут ответить тому, кто станет утверждать, что животные также ничего не видят и не слышат, но лишь "как бы видят" и "как бы слышат", что они не издают звуков, но "как бы издают звуки" и вообще не живут, но "как бы живут". Все это, впрочем, не больше противоречит очевидности, нежели предшествующее, в чем может убедиться всякий здравомыслящий человек. 6. Когда я сравниваю образ жизни (βιόις), нравы, поступки людей и образ жизни (διαίταις) животных, то вижу большую испорченность последних и не замечаю в них ни стремления, ни движения, ни преуспеяния в добродетели, служащей логосу, а видя это, затрудняюсь относительно того, зачем природа положила начало существам, не способным достигнуть своей цели, - но даже такое положение дел не кажется им [стоикам] нелепым. 7. Хотя в качестве начала нашего общества и справедливости стоики положили любовь к потомству, они все равно не удостаивают животных причастности к справедливости: мулы имеют детородные органы -и мужские, и женские-и с удовольствием используют их, однако не достигают конечной цели процесса рождения. 8. А теперь взгляни, разве это не достойно смеха: с одной стороны - утверждать, что Сократ, Платон и Зенон не уступают в пороке любому рабу, будучи столь же глупы, распущенны и несправедливы, а с другой стороны - обвинять животных в нечистоте, в несовершенстве их приверженности к добродетели, мысля это не как испорченность и слабость логоса, но как его отсутствие и, однако, соглашаясь с тем, что порок, которым полно всякое животное, предполагает наличие разума? А то, что животное полно порока, мы видим, наблюдая во многих из них трусость, необузданность, несправедливость, злобность.
23. 1. Что же до утверждения, будто то, что не создано природой для обладания совершенным логосом, не получает от природы никакого логоса, то оно ничем не отличается от утверждений, будто обезьяна не причастна уродству, а черепаха - медленности, потому что не способны обладать ни красотой, ни скоростью - это первое. И второе: говорить так - значит не производить обязательного различия, состоящего в том, что разум как таковой дается природой, разум же серьезный и совершенный возникает из заботы о нем и обучения. 2. Поэтому разуму причастны все одушевленные существа; что же до истинного разума и мудрости, то они говорят, что ими не обладает ни один человек[220], сколько бы людей ни было. 3. Точно так же, как есть разница между зрением-и зрением, полетом -и полетом: ибо различно видят ястреб и стрекоза, орел и куропатка по-разному летают,- так не все разумные существа восприняли разум одним и тем же способом, и не у всех он достиг высшей степени гибкости и остроты. У животных встречаются многие примеры общественной жизни, мужества, изобретательности в добывании [необходимого] и в распоряжении имуществом (οἰκονομίας), но точно так же можно встретить и примеры противоположного: несправедливости, трусости, глупости. 4. Вопрос в том, кто более преуспел в этом - наземные животные или водные. Это становится ясным, если сравнить аистов с бегемотами: аист кормит своего отца - бегемот же убивает его, чтобы покрыть свою мать; точно так же дело обстоит у голубей и куропаток, у последних самец крадет и уничтожает яйца, поскольку насиживающая их самка не дает себя покрыть. У голубей же самец сменяет самку, так что они сидят на яйцах поочередно. Голубь первым начинает давать корм из клюва птенцам, а если мать слишком надолго отлучается, он ударами клюва гонит ее назад к гнезду с яйцами. 5. Антипатр, обвинявший ослов и баранов в нечистоте, не обратил, не знаю уж почему, внимания на рысей и ласточек: первые полностью скрывают свои экскременты, вторые учат птенцов поворачиваться задом к внешней стороне гнезда, чтобы не нагадить внутрь. 6. Да и о деревьях мы не говорим, что одно глупее другого, как мы это утверждаем в случае сравнения барана и собаки; мы не пытаемся сказать, что один овощ мужественнее другого, как говорим о льве и олене. Ибо как среди существ неподвижных нет более быстрых и более медленных, а среди безмолвных нет более громких или более тихих, так и для тех, кто не причастен природе мыслящей силы, нет различий в степенях трусости, подлости, невоздержности; но именно присутствие разумности у одних в большей, у других в меньшей степени[221] создало наблюдаемые нами различия. 7. Нет ничего удивительного в том, что человек намного лучше обучаем и более сообразителен в том, что касается справедливости и общественной жизни, нежели животное. Ибо многие животные превосходят человека величиной и быстротой ног, остротой зрения и чуткостью слуха, однако из этого не следует, что человек глух, слеп и бессилен; мы можем бегать, хотя и не так быстро, как олень, и видеть, хоть и хуже ястреба; мы не лишены ни величины, ни силы, хотя мы ничтожны сравнительно со слоном или верблюдом. 8. Потому -даже если животные и обладают более вялым рассудком и мыслят хуже, чем мы,- мы не будем говорить, что они не мыслят вовсе, не обладают никаким логосом, но скажем, что обладают они логосом слабым и смутным, подобным немощному и неясному зрению.
24. 1. Если бы до нас многие авторы не собрали столь великого множества фактов в доказательство природной одаренности животных, то мы и сами могли бы привести мириады других[222]. 2. Но вот еще что следует рассмотреть. По всей видимости, именно природная часть или сила, способная осуществлять нечто согласно природе, если она повреждена или больна, впадает во что-то противоприродное: например, глаз слепнет, нога хромает, язык становится косным, и это происходит именно с этой частью или силой и ни с чем другим. 3. Тот, кто по природе слеп, не может ослепнуть, тот, кто не может ходить, не охромеет, не имеющий языка не сможет ни бормотать, ни заикаться, ни онеметь; ты не можешь говорить о том, что живое существо обезумело или потеряло рассудок, если оно прежде от природы не имело рассудка, рассуждения, расчетливости. Ибо заболеть может только обладающее силой, и вот лишение, повреждение или иная какая-нибудь беда, приключающаяся с этой силой, и есть болезнь. 4. Однако я встречал взбесившихся собак и лошадей; говорят, что сходят с ума также и лисы. Нам вполне хватит собак; этот пример бесспорен и свидетельствует о том, что животное обладает не испорченным логосом и размышлением (διάνοιαν), сотрясение же их и смятение составляют болезнь, называемую бешенством или помешательством. 5. Действительно, мы не видим, чтобы у собак, заболевших бешенством, повредились зрение или слух; но точно так же - если человек впадает в меланхолию или сумасшествие, нелепо отрицать то, что повредились у него именно умственные способности - рассуждение (λογιζόμενον) и память, ведь обычно о безумцах так и говорят, что они сошли с ума (λογισμῶν). Таким же образом тот, кто полагает, что бешенство собаки (когда она не узнает любимых людей и бежит из знакомых мест) вызвано чем-то другим, а не повреждением ее естественной способности мыслить, либо не замечает очевидного, что вероятно, либо же, видя происходящее, извлекает из него лишь упорное несогласие с истиной. 6. Вот что отвечает Плутарх во многих книгах стоикам и перипатетикам в ответ и в опровержение их аргументов.
25. 1. А вот аргументация Теофраста. Дети, возникшие от одних и тех же отца и матери, родственны друг другу от природы, говорим мы. Но также мы утверждаем, что потомки одних и тех же дедушек и бабушек состоят в родстве друг с другом подобно гражданам одного города - в силу общности земли и взаимных связей. В последнем случае мы не считаем, что их роднит происхождение от одних и тех же родителей, если, конечно, все они не одного рода, происходящего от одних и тех же предков. 2. Так именно, я думаю, мы говорим об эллине в отношении к эллинам и о варваре в отношении к варварам и вообще обо всех людях в отношении друг к другу: мы говорим, что они родственны друг другу и принадлежат к одному роду (συγγενεῖς) - либо потому, что имеют общих предков, либо по причине общности в пище, обычаях и родах. 3. Таким образом, мы полагаем, что не только все люди, но и все животные принадлежат одному роду, ибо начала их тел от природы одни и те же; говоря так, я не имею в виду под началами первичные стихии[223], ибо из них происходят и растения, но я говорю о коже, плоти, влагах, присущих роду животных; еще важнее то, что во всех живых существах заключена одна и та же душа -это касается желаний, раздражений, рассуждений и, более всего, ощущений. Но как в случае тел, так и в случае душ одни живые существа имеют совершенные души, другие-менее совершенные, однако природные начала у всех одни и те же. Это ясно также и из общности болезней. 4. Если истинно то, что говорится о происхождении нравов, то все живые существа обладают мышлением, но различаются по воспитанию и смешениям первичных [элементов]. Итак, по-видимому, во всех отношениях род остальных живых существ близок и единороден нам; ибо все для них общее: и пища, и воздух - и во всех течет красная кровь, как говорит Еврипид, и все они обнаруживают, что их родителями были одно и то же небо и одна и та же земля.
26. 1. Поскольку люди и животные принадлежат одному роду, то если бы выяснилось, как это утверждал Пифагор, что они получили ту же душу, что в нас[224], то нас, по всей справедливости, сочли бы нечестивцами, если бы мы не воздержались по отношению к своей родне от несправедливости[225]. 2. То, что некоторые животные дики и свирепы, не может быть причиной разрыва этой родственной связи, ибо есть люди, не только не уступающие в этом животным, но и превосходящие их -люди, делающие зло своим ближним, увлекаемые порывом наносить вред кому угодно,- как будто бы во вдохновении, источник которого - их особенная природа и порченность; именно поэтому мы убиваем их, что, однако, не разрывает нашей родственной связи с людьми кроткими. 3. Точно так же, если существуют свирепые животные, то уничтожать должно именно их, как мы и поступаем с соответствующими людьми, но из-за этого вовсе не следует отступаться от родства с остальными, более кроткими животными. Употреблять же в пищу не следует ни тех, ни других, как не употребляем мы в пишу несправедливых людей. 4. Теперь, убивая животных кротких точно так же, как диких и несправедливых, мы совершаем большую несправедливость; пожирая их, мы виноваты вдвойне: и потому, что убиваем, хоть они и не свирепы, и потому, что обрекаем их на смерть только из-за того, что она приносит нам пищу. 5. К предыдущим доводам можно было бы добавить еще и следующее. Утверждающий, что распространение справедливости на животных приведет к уничтожению права, не знает, что таким образом он не сохраняет справедливость, но взращивает удовольствие, которое справедливости враждебно. Во всяком случае, доказано, что когда целью оказывается наслаждение, справедливость гибнет. 6. Разве не очевидно, что справедливость возрастает вместе с воздержанием? Ибо тот, кто воздерживается от нанесения вреда всему одушевленному - даже если это одушевленное не принадлежит его обществу, - тем более не станет наносить вреда принадлежащим к одному с ним роду. Ибо друг рода не станет ненавидеть вид, но чем с большей приязнью будет относиться к роду, тем большую справедливость сохранит он и относительно своих близких. 7. Следовательно, тот, кто считает себя родственным всем живым существам, не будет несправедлив к тому или иному животному; тот же, кто распространяет справедливость только на человека, загоняет себя в теснину и оказывается готов опрокинуть заграждение, удерживающее несправедливость. 8. Так что Пифагоровы приправы слаще Сократовых[226], ибо Сократ называл голод приправой к пище, Пифагор же говорил, что сознание того, что никто не страдает от твоей несправедливости, - [наилучшая] приправа для справедливости. Ибо избегание пищи из одушевленных есть избегание несправедливости в сфере питания. 9. Бог ведь не сотворил человека так, что мы не можем спастись, не причиняя вреда другому; такое положение дел обозначало бы, что сама наша природа есть начало несправедливости. Представляется, что те, кто думает, будто справедливость появляется из родства между людьми[227], не познали отличительной черты (τό ιδίωμα) справедливости. Из родства между людьми возникает человеколюбие; справедливость же состоит в том, чтобы не наносить вреда никому, не наносящему вреда тебе, кто бы это ни был. Именно так, а не иначе мыслится справедливый человек: таким образом, на животных распространяется справедливость, состоящая в ненанесении вреда. 10. Именно поэтому сущность справедливости состоит в начальстве[228] разумного над неразумным, в подчинении неразумного. Если одно начальствует, а другое подчиняется, то абсолютная необходимость (πᾰσα ἀνἀγκα) состоит в том, чтобы человек не наносил вреда никакому живому существу. Когда страсти угнетены, а желания и гневные порывы угашены, разум начинает занимать свойственное ему место начала, из этого прямо следует уподобление Высшему. 11. То, что всецело властвует во всем[229], не наносит никому никакого вреда, благодаря своей силе оно спасительно для всего, всему благотворит, не нуждаясь ни в чем. Что же до нас, то благодаря справедливости мы не причиняем вреда никому, благодаря же смертному в нас - нуждаемся в необходимом. 12. Беря необходимое, мы не наносим вреда ни растениям, - когда берем у них то, что они и сами роняют, ни плодам, - пользуясь ими, когда они мертвы[230], ни овцам, - снимая с них шерсть (здесь мы, скорее, оказываем услугу); не вредит им и когда мы делим с ними их молоко в обмен на нашу о них заботу[231]. 13. Потому муж справедливый предстает человеком, ослабляющим свое телесное, не совершая при этом несправедливости относительно себя: ибо воспитанием[232] и упрочением [духовной] власти он умножает внутреннее благо, которое есть уподобление Богу.
27. 1. Итак, если целью является наслаждение, сущностную (ὄντως) справедливость сохранить невозможно. Это также невозможно, если человек думает стяжать полноту счастья, наполнившись первично необходимым по природе или же тем, что принято всеми. Ибо у многих неразумные движения природы и природные потребности являются началом движения к несправедливости. [Если все происходит именно так, то] зоофагия немедленно становится необходимой потребностью, чтобы защитить, как они говорят, природу от скорби и нужды в вещах, к которым она стремится. Если же целью является максимально возможное уподобление Богу, то сохраняется ненанесение вреда всему. 2. Точно так же человек, ведомый своими страстями, в силу того, что ограничивает круг лиц, которым не наносит вреда, детьми и женой, а к остальным полон алчности и презрения, - такой человек, пожалуй, пробудит в себе, подчиненном неразумному, стремление к смертному, кое его и оглушит (ἐκπλήττεται)[233]; тот же, кто ведом логосом, сохраняет непричинение вреда своим согражданам, и в еще большей мере он относится так к чужеземцам и всем людям, он держит свое неразумное в повиновении, он разумнее первого и, благодаря этому, божественнее; таким же образом тот, кто не ограничивается непринесением вреда людям, но распространяет сферу применимости этого принципа на иных живых существ, еще более подобен Богу, если же способен распространить его и на растения, то еще более сохранит [в себе] образ (εἰκόνα) Бога. 3. Как бы то ни было, но то, откуда произошло ничтожество нашей природы, то, что оплакивали древние, а именно то, что "из такого раздора и из такой вражды мы возникли", - все это имеет место благодаря нашей неспособности сохранить божественное незапятнанным и не причинять вреда никому, ибо мы нуждаемся во всем. 4. Причина же этого - рождение и то, что мы рождаемся в Нищете (πενίᾳ) и затрудняемся в Пути[234] (πόρου)[235]. Но Нищета имеет спасение и космос из иного, и благодаря ему она получила бытие. Значит, чем в большем мы нуждаемся извне, тем больше пригвождаемся к нищете; чем больше наши потребности, тем меньше мы участвуем в Боге и тем теснее сродняемся с нищетой. 5. Ибо тот, кто подобен Богу, богат самим этим подобием, и богатство это истинно. А тот, кто богат, ни в чем не нуждается и не совершает несправедливости. Ибо пока человек совершает несправедливость, - владей он всеми богатствами и всем пространством земли, - он беден и продолжает сожительствовать с нищетой, а потому и несправедлив, и безбожен, и нечестив, и одержим всяким злом, имеющим свою ипостась в лишенности блага, которое было обусловлено падением души в материю. 6. Все -вздор, пока человек не достигает начала; он нуждается во всем, пока не видит Пути; он принадлежит смертному своей природы, пока не узнает истинного себя[236]. Несправедливость властно убеждает себя, она подкупает находящихся в ее власти, ибо общение с теми, кого она вскармливает, сопровождается удовольствием. 7. Как при выборе образа жизни более точное суждение будет иметь испытавший и то и другое, нежели испытавший что-то одно, также и в случае должного, когда нужно выбрать одно и избежать другого, куда более надежным судьей оказывается судящий с возвышенной точки зрения, даже и в том, что касается вещей низших, нежели тот, кто судит, глядя снизу, о том, что имеет перед глазами. Так что тот, кто живет согласно уму, более точно определяет, что следует выбрать, а что - нет, нежели тот, кто живет согласно неразумному. Ибо живущий согласно уму прошел и через неразумное, поскольку изначально общался с ним. Но тот, кто опытно не знает (ἄπειρος) вещей, согласных уму, убеждает себе подобных, будучи сам как ребенок, несущий чушь другим детям. 8. Однако говорят: если все поверят этим [вашим] речам, что будет с нами? Очевидно, мы будем счастливы, несправедливость будет изгнана от людей, справедливость обретет среди нас гражданство, как на небесах. 9. Теперь же дело обстоит у нас, как у Данаид[237], если представить, что они заботятся о том, какой образ жизни будут вести, когда закончат свой труд - наполнение решетами бездонной бочки. Да, они, несомненно, испытывают затруднения относительно будущего, что случается и с нами, когда мы прекращаем предаваться страстям и желаниям, которые продолжают изливаться в силу опытного незнания прекрасного, в силу того, что мы довольствуемся нашей жизнью, протекающей ради необходимого и под властью необходимого. 10. Что теперь делать, спрашиваешь ты, о человек? - Подражать золотому роду, подражать освобожденным. Ибо вместе с ними жили Аид и Немезида, или Дикэ[238], ибо они довольствовались плодами земли; плоды ибо рождала.

... Большой урожай и обильный
Сами давали собой хлебодарные земли[239].

Те же, что были освобождены, доставляют себе то, что прежде, будучи рабами, добывали для своих хозяев. 11. Не иначе и ты, освободившись от рабства телу и служения страстям, возникших посредством тела, станешь доставлять себе всеми возможными способами пищу внутреннюю - так же, как прежде доставлял страстям пищу внешнюю; владея справедливо своим, ты не станешь насильственно отнимать чужого.


[179] См.: Платон. Филеб, 67b.
[180] Филострат считал, что Аиоллоний позаимствовал свое знание языка птиц у арабов (см.: Филострат. Жизнь Аполлония, I, 20).
[181] О провидческом поведении ворона имеется множество свидетельств во всей античности. Ср., например: Элиан. О природе животных, VII, 7; Плиний. Естественная история, XVIII, 87. К тому же ворон был священной птицей Аполлона (ср. ниже, гл.5, 5).
[182] См.: Элиан. О природе животных, VIII, 4.
[183] Похоже, что здесь мы имеем единственное в античности свидетельство, указывающее на связь между Герой и аистом.
[184] См.: Элиан. О природе животных, XII, 46.
[185] То есть чувствует себя пристыженной.
[186] Ср.: Элиан. О природе животных, IX, 54.
[187] 187Ср.: Плутарх. Об общих понятиях, гл. 44, 1083d: «Знаменитый Линкей мог видеть сквозь камни и деревья». Об остроте зрения змей см.: Элиан. О природе животных, X, 48; XV, 21 и т.д.
[188] 188Гомер. Илиада, XVII, 676 (пер. Н.Гнедича).
[189] Так, например, философ-стоик Клеанф (см.: Фрагменты ранних стоиков, I, 518) говорит: «Душа сочувствует телу, затронутому болезнью или ранами» (пер. А. А. Столярова).
[190] Ср.: Платон. Алкивиад I, 129e-130a.
[191] То есть со знаниями, умениями и проч.
[192] В гл. 6, 5.
[193] Ср.: Аристотель. Метафизика, Α, I, 981b 21.
[194] О подобных фактах см.: Элиан. О природе животных, IV, 29.
[195] Ср.: Элиан. О природе животных, III, 45: «Аристотель говорит, что голубь-самец разделяет с самкой родовые боли и толкает к гнезду голубку, бродящую вне гнезда. Когда яйца снесены, самец заставляет самку их высиживать. Голубь-самец принимает участие в высиживании яиц и кормит птенцов совместно с голубкой. И еще у Аристотеля говорится, что голубь-самец очень заботится о своей несущей яйца самке».
[196] Ср.: Элиан. О природе животных, III, 23: «Аисты охотно кормят своих родителей и заботятся о них. Никакой человеческий закон не предписывает им этого, но это присуще им от природы. Такова их натура, которая побуждает их к этому».
[197] Стоик Зенон утверждает, что добродетель является одновременно и делом природы: «мы все рождаемся с природной склонностью к добродетели», и делом разума: « Добродетель — это некое состояние и некая сила главной части души, порождаемые разумом или, вернее, представляющие собой разум как таковой» (Фрагменты ранних стоиков, I, 186 и 202).
[198] Ср.: О воздержании, I, 12, 5-6.
[199] ἀγνωμοσύνης — в широком смысле: неблагодарностью, несправедливостью.
[200] См. выше, гл. 6, 1.
[201] Ср.: Геродот, IV, 16 и 121.
[202] То есть руководствуясь мистическими мотивами.
[203] Просодии — вид богослужебных песен, исполнявшихся в процессиях по пути к храму.
[204] Зевс превратился в быка, чтобы соблазнить и похитить Европу (ср.: Аполлодор. Мифологическая библиотека, III, I, 1), в лебедя —чтобы похитить Леду, которая родила от него Поллукса и Елену (III, 10, 7), в орла — чтобы похитить Ганимеда (III, 12, 2). Наконец, на Крите он имел в качестве кормилицы козу Амалфею (III, 1, 7).
[205] То есть Аполлон Волк и Аполлон Дельфин (волк и дельфин — традиционные изображения Аполлона); Посейдон Конный, ибо создатель коня; Афина Конная, ибо покровительница коней и городов, славившихся конями.
[206] Это широко известное разграничение между ζην и εὖ ζην принадлежит Платону. Ср.: Государство, 329a9; 354a1, а также Законы, VIII, 829a1.
[207] Это повторение аргументов стоиков (ср.: О воздержании, I, 4, 4) и эпикурейцев (Там же, I, 12, 5-6; 14, 1-2).
[208] Ср.: О воздержании., I, 21, 1 и III, 26, 12.
[209] Можно было бы перевести это слово и как «чрезмерны», но здесь, судя по всему, ужаснувшийся бездне порока философ говорит о демоническом источнике зла.
[210] Это нужно понимать буквально: «делание своим», «породнение».
[211] Ср.: Платон. Государство, X, 615c-e; Федон, 113e.
[212] Стоики употребляют слово ὠφελεία («польза») для обозначения того, что дает помощь в духовном плане, а слово εὐχρηστία («выгода») подходит для обозначения того, что удовлетворяет естественные потребности.
[213] Гомер. Одиссея, XII, 97.
[214] Здесь и далее имеются в виду и само воображение/чувство, и их предметы.
[215] Речь идет об учении стоиков, которое они, по свидетельству Александра Афродисийского (Фрагменты ранних стоиков, II, 1140), разделяют «почти со всеми философами».
[216] Античная культура не знает чтения «про себя», традиционно тексты читались вслух.
[217] 3десь цитируется знаменитый стих Эпихарма (Фрагменты ранних стоиков, 23 B 12), который приводит также Плутарх в Моралиях, а Порфирий цитирует и в других случаях. Ср.: О воздержании, I, 41, 1; Жизнь Пифагора, 46.
[218] Ср.: Плутарх. Жизнь Клеомена, 13, 7, 810e.
[219] Собственно, «колдовство» (γοητεία).
[220] Ср.: Фрагменты ранних стоиков, III, 662; 688.
[221] См. выше, гл. 8, 6-9.
[222] Плутарх писал: «Я мог бы привести множество доказательств податливости ума и благоприятных природных качеств различных животных. Полными ведрами, полными тазами мог бы я черпать эти примеры в театрах империи, где великолепный Рим дает свои спектакли» (963с).
[223] Земля, вода, воздух и огонь.
[224] См. выше, гл. 1, 4.
[225] По мнению Пифагора, идея родства и идея справедливости связаны между собой. Ср.: Ямвлих. Жизнь Пифагора, 108.
[226] Ср.: Ксенофонт. Воспоминания, 1, 3, 5.
[227] Текст направлен здесь против стоиков, которые ограничивают отношения справедливости только разумными существами. Ср.: О воздержании, I, 4, 1.
[228] Здесь это слово должно пониматься в буквальном значении бытия началом.
[229] τὸ δὲ ὲν τῷ παντὶ κρεῖττον πάντως — безличная конструкция, целиком являющаяся именем Высшего Бога.
[230] То есть когда они закончили рост, но не начали самостоятельного существования, дав жизнь новым растениям.
[231] Ср.: О воздержании, II, 13, 1.
[232] Ср.: Там же, I, 44, 2; 45, 1 и 4.
[233] В смысле: «ошеломит», «лишит разума».
[234] Полумифологичность образов — платоновской Нищеты и ветхозаветного Пути — заставляет меня здесь и ниже использовать прописные буквы в их названии.
[235] В мифологии Платона Нищета и Путь — родители Эроса. Ср.: Плотин. Эннеады, III. 5. 9 (где родителями Эроса выступают Порос и Пения, которые интерпретируются как логос и материя — λόγος и ὔλη).
[236] Ср.: О воздержании, I, 29, 4; Сентенции, 44 (40).
[237] Применение мифа о Данаидах к душе и ее страстям восходит к Платону (Горгий, 493b).
[238] Ср.: Гесиод. Труды и дни, 200; 256.
[239] Там же, 117-118.

КНИГА IV

1.1. Почти все предлоги поборников мясоедения, побуждаемых на самом-то деле невоздержностью и распущенностью и, однако же, оправдывающих его необходимость потребностями природы, которые они преувеличивают, чтобы оправдать ими себя, мы уже опровергли в предшествующих рассуждениях, о Кастрикий. 2. Остаются отдельные вопросы и особенно обещания пользы, обманывающие подкупленных наслаждениями. Само свидетельство о том, что ни один мудрец, ни один народ не отказывался от такой пищи, достаточно для того, чтобы увлечь в великую несправедливость слушающих из-за незнания ими истинной истории. Поэтому мы исследуем эти утверждения, постаравшись опровергнуть как их положения о пользе, так и по другим вопросам.
2. 1. Начнем мы с рассмотрения практик воздержания, бытующих у различных народов, и в первую очередь выслушаем свидетельства наиболее родственного нам -эллинов. Среди авторов, собиравших сведения об обычаях эллинов, перипатетик Дикеарх выделяется краткостью и точностью. Говоря о первичном образе жизни Эллады, он утверждает, что древние -те, что были близки к богам, те, что в силу превосходства своей природы и безупречности жизни законно полагаются золотым родом в сравнении с сегодняшними людьми, содержащими (ὑπάρχοντας) материю обманчивую и дурную, - эти вот люди не убивали ничего одушевленного. 2. Приведем свидетельства поэтов, называющие их золотым родом:

... Недостаток
Был им ни в чем неизвестен. Большой урожай и обильный
Сами давали собой хлебодарные земли. Они же,
Сколько хотелось, трудились, спокойно сбирая богатства[240].

3. Это именно и толкует Дикеарх, говоря, что таков был образ жизни во времена Кроноса, если считать ту эпоху действительностью, а не пустой молвой и, отказавшись от чересчур уж мифологического, посредством логоса восстановить реально существовавшее. Тогда ведь, по-видимому, все произрастало само собой, и люди со своей стороны не вносили никакого обустройства, ибо не владели ни искусством земледелия, ни вообще каким-либо искусством. 4. Благодаря этому они имели досуг и проводили жизнь без трудов и забот и, если судить по свидетельствам самых видных врачей, не знали болезней. Они пребывали в нерушимом здравии, ибо невозможно найти ни одного предписания в отношении здоровья [, восходящего к той эпохе], кроме одного: уничтожать отбросы, ибо они во всем сохраняли телесную чистоту. Так происходило потому, что они не употребляли ни слишком тяжелой пищи, но только легкую для усвоения, не вкушали ее сверх меры на том основании, что пища есть под рукой, но довольствовались чем придется, поскольку пищи не было вдоволь. 5. Однако они не вели войн и не поднимали мятежей друг против друга, ибо никакой награды, никакой цели не представлялось им в своей среде, ничего такого, ради чего стоило бы воздвигать такие распри. Так что главная часть их жизни протекала в беспопечительности о необходимом и была посвящена досугу, здоровью, миру, дружбе. 6. Похоже на то, что такой образ жизни вызывал глубокую жалость у последующих честолюбивых и многострадальных поколений. Очевидно, пища первых людей была простой, и ее не приготавливали, о чем свидетельствует выражение "хватит желудей", произнесенное, вероятно, позднее - человеком, который первым захотел перемен. 7. Потом появился кочевой образ жизни, люди окружили себя излишним имуществом и подняли руку на животных, заметив, что одни из них безвредные, другие же злодейские и жестокие; таким образом, одни оказались приручены, на других стали нападать, и одновременно с этим в жизнь людей пришла война. Это не мы говорим, утверждает Дикеарх, но те, кто писал историю древних. 8. Уже появилось сто́ящее имущество, которое одни, объединяясь и возбуждая друг друга, честолюбиво стремились отнять, а другие защитить. Таким образом проходило время, и, постепенно познавая то, что казалось полезным, они пришли к третьему виду жизни -к жизни земледельческой. 9. Это вот рассказывает [Дикеарх], описывая древние нравы эллинов и блаженный образ жизни древнейших людей, отнюдь не последним совершенством которого было воздержание от употребления в пищу одушевленных. Благодаря этому не было войн и несправедливость была изгнана из среды людей; лишь позднее, с появлением несправедливости в отношении к животным, пришли война и алчный взгляд друг на друга. Потому я удивляюсь наглости говорящих, что воздержание от употребления в пищу живых существ есть мать несправедливости[241], тогда как история и опыт показывают, что убийство животных, роскошь, война и несправедливость возникли разом.
3. 1. Позднее это понял лакедемонянин Ликург: поскольку в его время употребление в пищу одушевленных уже возобладало, то созданное им государственное устройство содержало положения, позволяющие снять потребность в пище такого рода. Ибо каждому [из сограждан] он назначил в удел не стада быков, баранов, коз или коней, не обилие имущества, но землю, приносящую семьдесят медимнов ячменя на мужчину и двенадцать медимнов на женщину, овощи и фрукты-в соответствующей пропорции. Он считал, что столько и такой пищи достаточно для поддержания сил и здоровья и что ни в чем другом нет нужды. В связи с этим, говорят, произошел позднее такой случай. Когда Ликург, возвращаясь из путешествия в чужих краях, проезжал по местам, где только что заканчивалась жатва, то, видя поля и зернохранилища, тянущиеся друг напротив друга, он улыбнулся и сказал своим спутникам, что вся Лакония похожа на поместье, разделенное между братьями. 3. Изгнав, таким образом, из Спарты роскошь, Ликург смог провести постановление, которым все серебряные и золотые монеты изымались из оборота, а в ходу оставались лишь железные деньги: при значительном весе и объеме они имели малую ценность[242]. Так что если человек получал сумму в десять мин[243], то нужна была большая комната в доме, чтобы ее хранить, и упряжка лошадей, чтобы ее доставить. 4. Утверждение этого закона избавило Лакедемон от многих видов несправедливости. В самом деле, кто стал бы воровать, брать взятки, утаивать или отнимать то, что невозможно спрятать, то, владение чем не вызывает ни изумления, ни зависти, то, что бесполезно, даже будучи рассечено на куски? 5. Вместе с золотом и серебром были изгнаны и бесполезные ремесла, изделия которых не находили себе сбыта. Железные деньги были нетранспортабельны, у всех остальных эллинов они были не в чести и вызывали насмешки, так что спартанцы не могли купить даже дешевый иноземный товар, в их порты не заходили торговые суда, в Лаконику не приходили ни мастера поговорить, ни побирающиеся предсказатели, ни кормильцы шлюх (ἐταιρῶν τροφεύς), ни золотых, ни медных дел не приходили мастера, поскольку в Спарте не было чеканной монеты. Таким образом, лишенная того, что ее воспламеняло и питало, сама по себе постепенно угасла роскошь. Обладавшие большими суммами в наличных не имели ничего такого, чего не было бы у других, ибо наличные, не имея возможности пойти в оборот[244], не выходили за пределы домов и лежали там без дела. Потому необходимые предметы, используемые в быту,- такие как ложа, столы, стулья,- были сделаны у них наилучшим образом, и особенно, по словам Крития, ценились спартанские котоны[245]. Цвет их стенок скрывал отвратительный цвет воды, которую иногда приходилось пить, а выступы [перед узким горлом] отсекали муть, делая текущую в рот воду чище. 8. Причиной же всего этого был их законодатель, как говорит Плутарх, ибо ремесленники, освобожденные от бесполезной работы, являли свое мастерство в изготовлении необходимых предметов.
4. 1. В целях еще большего утеснения роскоши и отбивания вкуса к богатству Ликург произвел свое третье и наилучшее изменение в общественной жизни, а именно: учредил общественные трапезы, так что все собирались за одним столом, вкушая свой хлеб и прикуску (ὄψοις)[246]. Не разрешалось тайно трапезничать дома[247], возлегая на роскошных коврах перед столом, ломящимся от яств, изготовленных руками поваров и мясников, как прожорливое животное, разрушая свой нрав, а вместе с ним и тело, раскармливаемое, предающееся всем своим желаниям, насыщаемое, что, в свою очередь, требует долгого сна, горячих ванн, длительного отдыха - повседневных забот, подобных уходу за больным. 2. Это уже само по себе было немало, но нечто еще более значительное состояло в том, что богатство стало не тем предметом, из-за которого возможно соперничество, как говорит Теофраст, что произошло благодаря бедности совместных трапез и простоте образа жизни. Не было ни пользования, ни наслаждения, ни зрелища, ни выставления напоказ больших [пиршественных] приготовлений, но богатый и бедный шли к одному и тому же столу и вкушали одну и ту же трапезу. Так что в одной только Спарте и можно было увидеть, что, согласно поговорке "Плутос слеп и лежач" - как бездушное и неподвижное изображение. 4. Ибо не обедали перед тем, как отправиться на совместную трапезу, поскольку сотрапезники внимательно наблюдали за тем, кто не ест и не пьет, [и если такой обнаруживался], то порицали его как человека, в силу невоздержности и изнеженности не принимающего общую пищу. 5. Оттого общественные трапезы и назывались "фидитии": либо потому, что были причинами существования дружбы - "филиас" и благосклонности-"филофросюнэс" (если допустить, что "л" встала вместо "д"), либо же потому, что приучили к дешевизне и бережности - "фейдо" в еде[248]. 6. За стол садилось пятнадцать человек, могло сесть чуть больше или чуть меньше. Каждый вносил для совместных трапез ежемесячно один медимн ячменя, вина восемь хоасов, пять мин сыра, фиников две с половиной меры и плюс к этому еще немного денег для покупки других продуктов.
5. 1. Естественно, что вместе с отцами, обедавшими просто и умеренно, принимали участие в общих трапезах и их дети, которых приводили туда как в школу умеренности; там же они слышали разговоры о политии и свободные шутки, они учились и сами как шутить и насмехаться без льстивого шутовства, так и сносить насмешки без раздражения. Умение сносить насмешки считалось лаконским качеством, признаком силы; если смех над собой кому-то казался невыносимым, он просил насмешника остановиться, и тот останавливался. 2. Такова была лаконская простота питания и образа жизни, хотя она [со всей своей суровостью] была законоположена большинству [, а не только философам]. Потому традиционно считается, что это государственное устройство воспитывало граждан более мужественных, воздержных, пекущихся о правом, нежели развращенные душой и телом выходцы из других городов. Ясно, что для этой политии естественно полное воздержание от мясной пищи, употребление которой свойственно развращенным государственным устройствам.
3. Переходя к другим народам, заботившимся о хорошем законодательстве, кротости и благочестии относительно божества, становится ясным, что для спасения государств и их пользы у этих народов воздержание предписывалось если не всем гражданам, то, по крайней мере, тем служителям, которые приносили жертвы от лица города, тем, кто искупал грехи большинства. 4. Тем, кто был в мистериях так называемым "дитем очага" (ὀ ἐφ' έστίας παῖς), тем, кто, точно исполняя предписанное, вместо всех умилостивлял божество, тем, кто замещал собою народы и государства и, совершая вместо всех жертвоприношения, своим благочестием побуждал божество распространить на всех свое покровительство. 5. Итак, священникам предписано воздержание от употребления в пищу животных: некоторым из них запрещено употреблять в пищу всех животных, иным -только отдельных; это относится как к эллинам, так и к варварам, причем различные животные запретны у разных народов, так что если рассмотреть все эти запреты вместе как что-то одно, то выяснится, что воздержание распространяется на всех живых существ. 6. Но если те, кому доверяют ответственность за спасение государств в силу их благочестия по отношению к богам, воздерживаются от употребления в пищу животных, то кто дерзнет обвинить воздержание в бесполезности государствам?
6. 1. Во всяком случае, стоик Хэремон говорит в своем сочинении, что сами египтяне считают своих священников также и философами, он объясняет, что они избирали храмы как места, пригодные для занятий философией. 2. И действительно, пребывание между образов, которые находятся в храмах, принадлежит тому же роду, что всеохватное желание созерцания, кое обеспечивает им безопасность, ибо благодаря почитанию божества чтятся и философы как особый вид священных животных. Это обеспечивает им также покой, ибо они смешиваются с толпой только во время всенародных праздников, во все же остальное время доступ в храмы закрыт для всех, кроме священников, ибо в храм [по их понятиям] должно приходить, только достигнув ритуальной чистоты и после многого воздержания. Это своего рода закон, общий для всех храмов Египта. 3. Итак, оставив все иные занятия и труды человеческие, они всецело посвятили свою жизнь созерцанию и рассмотрению (θεωρίᾳ καὶ θεάσει) божества, обретая благодаря этому честь, безопасность, благочестие, а благодаря созерцанию - научное знание, а благодаря этим двум[249] - получая упражнение в жизни скрытной и изначальной (δι' ἀμφοῖν δὲ ἄσκησιν ἠθῶν κεκρυμμένην τινά καὶ ἀρχαιοπρπῆ). 4. Ибо постоянное соприсутствование божественному знанию и вдохновению ставит человека вне всякого своекорыстия, успокаивает страсти и пробуждает жизнь сознания. Жрецы Египта держатся простоты, выдержаны и терпеливы в трудах, справедливы ко всем, не своекорыстны. 5. И их несообщительность с другими придает им значительность. В течение того, что у них называется временем чистоты, они не общаются даже с родственниками и соотечественниками и даже не показываются почти ни перед кем, кроме подобных им ритуально чистых людей, когда того требуют нужды жизни, распределив между собой "места чистоты" (ἁγνευστήρια), недоступные для нечистых и освященные для священнодействий. 6. В другие же времена они свободнее общаются с себе подобными, но не сближаются ни с одним человеком, остающимся вне их культа. Они всегда появляются близ богов и их изваяний, когда либо несут их, либо идут впереди них или располагают их упорядоченно и торжественно; здесь нет ничего пустого, но каждый обряд являет определенный природный логос. 7. Придает им значительность и осанка. Шествуют они размеренно; они стараются овладеть своим лицом настолько, чтобы смотреть, не моргая; они редко смеются, разве что иногда улыбаются; их руки всегда внутри их одежд. Каждый священник носит символ, указывающий на его чин в священном порядке (ἱεροῖς), ибо имеется много чинов [священства]. 8. Питание у них простое и неизысканное; одни из них вовсе не вкушают вина, другие -самую малость; они обвиняют вино в том, что оно наносит вред нервам, делает голову тяжелой и мешает совершать открытия, они говорят также, что вино возбуждает порывы к любовным утехам. 9. Точно так же осторожны они и относительно иных яств. Так, в периоды очищений они совершенно не вкушают хлеба; в другое же время употребляют его с измельченным иссопом, ибо говорят, что иссоп очищает хлеб от большей части его силы[250]. От масла они в основном воздерживаются, а в большинстве отказываются совершенно, и если добавляют в овощи, то совсем немного, лишь для смягчения вкуса.
7. 1. Недозволено касаться пищи и питья, возникших вне Египта, таким образом, многие роскошные удовольствия оказываются для них недоступны. 2. Что же до того, что приносит Египет, то они воздерживаются от всякой рыбы, а из четвероногих не едят ни единокопытных, ни раздельнокопытных, ни тех, кто лишен рогов; не едят они также и птиц, которые питаются мясом; многие вообще не вкушают одушевленных; в периоды же очищений никто не вкушает ничего от одушевленного, даже яиц. 3. Из остальных животных они не едят тех, которые не безупречны; так, если говорить о крупном рогатом скоте, то они не едят коров, быков-близнецов, быков пятнистых, пестрых, имеющих какое-либо уродство, а равно и ходящих под ярмом, как уже освященных своим трудом. Они не едят ни тех животных, которые похожи на почитаемых ими, в чем бы ни состояло сходство, ни одноглазых, ни имеющих, пусть и отдаленное, сходство с человеком. 4. И относительно оставшихся [после столь жесткого отбора] животных существуют еще мириады, значимые в искусстве тех, кого называют "мастерами ритуального клеймления"[251] (μοσχοφραγιστῶν), оговорок, которыми можно было бы заполнить целые своды. Еще более внимательно относятся к птицам; например, не едят горлиц, ибо случается, говорят, сокол, схватив какую-нибудь из них, сохраняет ей жизнь, чтобы совокупиться с ней; так вот, чтобы не попасть на такую горлицу, они отказываются от всего их рода[252]. 5. Эти обычаи общеприняты, существуют тем не менее различия в обрядах между родами священников и в обрядах каждого из богов. Очищаются, однако, все священнослужители. 6. Вот как это происходит. Когда они должны каким-то образом содействовать совершению какого-либо ритуала, то начинают готовиться к этому за определенное число дней: некоторые за сорок два, некоторые за большее число, некоторые за меньшее,- но никогда не позднее, чем за семь дней. В это время они воздерживаются от всего одушевленного, от всех овощей и бобовых, в особенности же от любовного общения с женщинами, с мужчинами же они не имеют такого общения и в иное время. 7. Трижды в день они омываются холодной водой[253]: восстав от сна, перед трапезой и перед сном. Если же случится им во сне оскверниться, то немедленно водой очищают тело. Они и в иное время омываются холодной водой, но не так часто, как в дни очищения. 8. Спят они на подстилках из пальмовых ветвей, которые называются байсами (βοῖς), подушкой им служит кусок полированного дерева в форме полуцилиндра; они аскетически упражняют себя жаждой, голодом и малоядением в течение всей жизни.
8. 1. Вот еще что свидетельствует об их воздержности: не предпринимая прогулок - ни пеших, ни посредством каких-либо средств передвижения, - они не болеют на протяжении всей жизни и при этом куда более сильны и энергичны, нежели обыкновенные люди. Во всяком случае, во время священнодейств им часто приходится поднимать тяжесть и совершать службу, требующую более чем обычных человеческих сил. 2. Они разделяют ночь так, чтобы наблюдать за небесами, а иногда и совершать священнодейства; день же они посвящают служению богам, которым поют трижды в день: при утренней звезде, в полдень и на закате. Остальное время они посвящают изучению арифметики и геометрии; постоянно трудясь в поисках новых открытий, они всецело отдаются познанию. 3. Работы не прекращаются и зимними ночами, когда они посвящают свои бдения филологии как люди, не заботящиеся о выгоде и свободные от дурного господина, каким является роскошь. Неустанный и непрерывный труд доказывает стойкость этих людей, их воздержность и безжеланность (ἀνεπιθύμητον). 4. Они полагают величайшим неблагочестием плавание за пределы Египта; они тщательно блюдут себя от иноземных роскоши и обычаев, они считают, что только нужды царского служения могут оправдать необходимость таких путешествий. Они придают большое значение соблюдению отеческих обычаев: если становится известным хотя бы и самое малое их нарушение, это карается извержением из сана. 5. Истинное философствование[254] - дело пророков, ризничих (ἱεροστολισταῖς)[255], священнописцов и знатоков времен (ὡρολόγοις)[256]. Остальные священники: ковчегоносцы (παστοφορόρον), множество храмовых смотрителей и других местных служителей - тоже соблюдают чистоту, но не с такой точностью и тщательностью, не обладая столь великой воздержностью.
9. 1. Таково свидетельство о египтянах мужа точного и правдолюбивого, ревностного последователя философии стоиков. Именно аскеза и общение с божеством подвигли их к познанию того, что божество проходит через человека, и что душа в околоземной сфере обитает не только в человеке, но, оставаясь почти полностью себе тождественной, проходит через все живые существа. 2. Потому в целях боготворчества (θεοποιίαν) они берут всех животных, а где-то в тех же целях смешивают животное и человека и опять же соединяют тела птиц и людей: действительно, некоторые изображения человекообразны до шеи, но имеют лик птицы, или льва, или иного животного; в других же случаях голова человеческая, а остальные части тела заимствуются у других животных: где-то берется верхнее, где-то нижнее. 3. Посредством этого они демонстрируют, что по решению богов и между животными есть общность, и нам они -молочные братья (σύντροφα)[257]: и домашние животные, и дикие,- и все это не без божественного на то произволения. 4. Потому-то и лев почитается как бог, и некая часть Египта, называемая номом[258], получила имя Левгородчины (Λεοντοπολίτην), иной же ном был назван Быковиной (Βουσειρίτην), иной -Песгородчиной (Κυνοπολίτην), иной - Волкгородчиной (Λυκοπολίτην). Но именно всецелую мощь божества почитают египтяне посредством животных, связанных с отдельными богами. 5. Из стихий они наиболее чтят огонь и воду - как важнейшие причины нашего спасения. И это показывается в храмах, ибо и поныне при отпирании святилищ Сераписа служение совершается посредством огня и воды: поющий гимн [священник] совершает возлияние водой и указывает на огонь, когда, стоя в дверях храма, пробуждает бога на родном для египтян языке их отцов. 6. Да, они чтят эти стихии, но еще более ими чтится то, что причастно священному, а таковы все живые существа, поскольку они поклоняются и человеку: это происходит в местечке Анабис, причем ему приносятся жертвы и сжигаются дары на алтарях. Предполагается, что он [Серапис] отведает того, что приготовлено ему как человеку. Следовательно, как не должно употреблять человечину, так и мяса других животных. 7. Благодаря преизбытку мудрости и братству с божественным египтяне узнали, что отдельные животные приятнее богам, нежели люди, как, например, Гелиосу - сокол, вся природа которого состоит из крови и пневмы; египтяне считают, что сокол жалеет людей, оплакивает мертвых и сыплет землю им на глаза, в глазах же, убеждены они, пребывает свет Солнца; они считают, что сокол живет очень долго, а после этой жизни получает пророческую силу, что, освободившись от тела, он становится кем-то в высшей степени разумным и знающим будущее, что он обитает в святилищах и освящает статуи. 8. Скарабей же, хоть он и вызывает у невежд отвращение, почитается египтянами как живая икона Солнца. Ибо все скарабеи мужского пола: откладывая детородное семя в грязь, они скатывают нечто шаровидное и задними лапками катят его, как солнце в небе, и это продолжается до конца двадцативосьмидневного лунного периода. 9. Таким же образом египтяне философствуют и о баране, крокодиле, грифе, ибисе, и вообще о каждом из животных, так что именно из понимания и глубокого богомудрия приходят они к почитанию животных. 10. Человек невежественный даже не предполагает, что египтяне не дали общему движению увлечь себя на путь невежества, но что они преодолели незнание, свойственное толпе, с которым прежде всего каждый человек и сталкивается: то, что большинство считает не имеющим никакой ценности, они сочли достойным поклонения.
10.1. Привело же их к убеждению в обоснованности почитания животных ничуть не менее вышесказанного еще и то, что, освободившись от тела, душа всякого животного становится душой разумной, она предвидит будущее, дает предсказания, одним словом, совершает все те действия, которые совершает человек, освобожденный от тела[259]. Потому совершенно разумно они почитают животных, воздерживаясь от них в меру возможного. 2. Слишком много должно было бы быть сказано, чтобы назвать те причины, благодаря которым египтяне выражают поклонение богам посредством животных, это увело бы нас за рамки предмета, потому мы ограничимся сказанным. 3. Есть, однако, факт, который не следует обходить вниманием: когда бальзамируют умерших благородного рода, то их внутренности помещают в отдельный ковчежец; среди многого другого, что производят с умершими, совершают в том числе и следующее: берут этот ковчежец и, призвав в свидетели Солнце, один из тех, кто готовит мертвецов [в последний путь], произносит следующие слова. 4. Вот это благословение, переведенное с языка их отцов: "О Господь Солнце и все боги, дающие жизнь людям, примите меня и передайте обществу вечных богов. Ибо тем богам, которых мне передали родители, я благочестиво служил все то время, что обладал жизнью в их [родителей] век (αἰῶνι), родителей моего тела я почитал всегда. Что же до иных людей, то никого из них я не убил, не украл ничего из доверенного мне, ничего непоправимого (ἀνήκεστον)[260] не совершил. 5. Если же я в своей жизни согрешил, съев или выпив нечто недозволенное, то виноват не я, а они", - при этом указывалось на ковчежец с внутренностями. Сказав это, [погребальных дел мастер] выбрасывал его в реку и бальзамировал остальное тело как уже чистое. Таким образом, египтяне считали, что должны оправдаться перед божеством за съеденное и выпитое, за согрешения, совершенные благодаря внутренностям.
11. 1. Из известных нам народов также и иудеи, - прежде того как их установления претерпели непоправимое (сначала из-за Антиоха, а позднее из-за римлян, когда Иерусалимский храм был захвачен и это некогда недоступное место стало доступно для всех, в то время как сам город был разрушен),- всегда воздерживались от многих животных, особенно же, и по сей день, - от свинины. 2. У них было три особых философских движения, одно из которых представлено фарисеями, другое - саддукеями, третье, кажущееся наиболее значительным, - ессеями. Образ жизни последних был описан Иосифом [Флавием] во многих местах его сочинений: во второй книге Иудейской истории, в восемнадцатой книге по археологии[261] - сочинении, включающем в себя двадцать книг, и во второй книге Против Эллинов - труда, состоящего из двух книг. 3. Итак, ессеи, будучи иудеями по роду, любят себя еще более других иудеев. Они отвергают удовольствия как пороки, понимая под добродетелями воздержность и господство над страстями. 4. Презирая брак для себя самих, они занимаются чужими детьми, обучая их, считая их своими родственниками, они прививают им собственные обычаи не с тем, чтобы уничтожить брак и преемство (διαδοχὴν) себя, но защищаясь от необузданности женщин. 5. Они презирают богатство, у них существует замечательная общность имущества, и не найти никого, кто превосходил бы другого имуществом. Ибо закон, регламентирующий вступление в школу (αἵρεσιν), требует отдать своему отряду (τάγματι)[262] имущество, так что у них не встречается ни унижения вследствие бедности, ни превосходства благодаря богатству, ибо имущество всех смешивается так, что все, как братья, имеют одну собственность. 6. Они считают масло нечистым, и если оно на кого-то капает, тот обтирает тело, ибо они полагают прекрасным сухость [тела] и постоянную облаченность в белые одежды. Руководители избираются поднятием рук, обязанности распределяются на всех без различий, Ессеи не живут в одном городе, но их много в каждом из городов. Общее имущество находится в распоряжении всех членов школы, поэтому те, кто из других мест, приходят в дома к людям, которых видят впервые, как к своим домашним и не берут никаких средств на расходы. 8. Ни одежду, ни обувь они не меняют, пока все совершенно не износится и не порвется. Они не продают и не покупают, но каждый дает, что имеет, тому, кто в этом нуждается, получая взамен полезное себе. Помимо этого обмена, они свободно принимают дары -если кто-нибудь пожелает им их преподнести.
12. 1. И благочестие относительно божества у них особое. До восхода солнца они не произносят ни одного несвященного слова, но обращаются к нему с воспринятыми от отцов молитвами, как бы умоляя его взойти. Потом их начальники их отпускают, чтобы каждый занялся тем ремеслом, коим владеет, и до пятого часа они работают непрерывно. Затем они вновь сходятся в одном месте, где, одетые в простые льняные набедренники, омывают тело холодной водой. После этого очищения они собираются в особом строении, вход в которое запрещен всякому, кто не разделяет их верований. Сами они входят в эту трапезную только чистыми, как в некое святилище. 3. Когда они в молчании садятся, хлебодел раскладывает перед ними по порядку хлеба, повар подает блюда с едой - каждому одно блюдо. Священник благословляет эту святую и чистую пищу, а начинать еду прежде молитвы незаконно. После трапезы жрец вновь произносит молитву - и в начале, и в конце трапезы они восхваляют Бога. 4. После этого они, сняв священную одежду, снова принимаются за работу, длящуюся до вечера. Затем они подобным образом возвращаются, с тем чтобы отобедать, допуская на этой трапезе к своему столу гостей, если случится им здесь присутствовать[263]. Крик и шум никогда не оскверняют их жилищ, но друг с другом они говорят по очереди, так что приходящим извне царящая внутри тишина кажется чем-то мистическим и наводящим ужас. Причина же этого в постоянной воздержности, ибо отмеряемые ими себе пища и питье не позволяют пресытиться. 6. Стремящихся вступить в школу допускают не сразу: такой человек должен в течение года, оставаясь вовне, придерживаться всех принятых у них правил, получив топор (ἀξινάιριον), пояс (περίζωμα)[264] и белые одежды. 7. Если он в течение этого времени проявлял умеренность, то становится ближе к ним в образе жизни и омывается чище водой, ведущей к ритуальной чистоте, однако его еще не допускают к совместножительству, ибо после того как он явит стойкость, еще два года испытывают его характер, и только если он проявил себя достойно, его принимают в общежительство (ὄμιλον).
13. 1. Прежде чем прикоснуться к общей пище, они приносят страшные клятвы: в первую очередь - сохранять благочестие относительно божества; затем быть справедливым к людям, не вредить никому - ни по желанию, ни по приказу; всегда ненавидеть несправедливых и бороться вместе со справедливыми; быть верным всем, а в особенности-властвующим[265], ибо власть их не без произволения Бога[266]. 2. В случае же, если он сам получит начальство, клянется не превозноситься этим, не блистать сверх своих подчиненных ни одеждой, ни каким-либо выдающимся украшением, всегда любить истину и приводить в смятение лжецов, иметь руки чистыми от воровства, душу хранить чистой от нечестивой выгоды, ничего не скрывать от своих собратьев (αἰρετιστὰς)[267] и ничего не открывать о них другим, даже если и случится быть умученным до смерти. 3. Он клянется также не передавать догматов[268] [школы] иначе, нежели сам принял, отказываться от всякого грабежа и сохранять с равной тщательностью книги школы и имена ангелов. 4. Таковы их клятвы. Изобличенные в нарушении какой-либо изгоняются [без разрешения клятв] и оканчивают свои дни злою смертью. Ибо, будучи связаны своими клятвами и обычаями, они не могут даже разделить пищу с другими иудеями, питаются травой и, истощив тела голодом, погибают. Потому, жалея их в их крайней нужде, ессеи многих принимают обратно, полагая, что они понесли достаточное наказание за грехи, будучи умучены почти до смерти. 5. Стремящимся стать одним из них дается мотыга, ибо ессеи не справляют нужды, не вырыв ямки глубиной в стопу и не покрывшись плащом, чтобы не оскорблять лучи Бога. Такова простота их питания и скудость, что им даже не нужно поститься в субботу; субботу они посвящают пению гимнов и отдыху. 6. Аскетика сделала их столь стойкими, что ни дыбы, ни колеса, ни огонь, ни любые другие орудия пыток, каким их подвергали, не могли заставить их ни поносить своего законодателя[269], ни вкусить не принятой у них пищи. 7. Они явили это в войне с римлянами: не льстили своим мучителям и не плакали перед тем, кто терзал, улыбались, когда их подвергали страданию, и насмехались над палачами, в добром расположении духа испускали они свои души - как те, кто получает их вновь. 8. Ибо среди них весьма распространено мнение, что тела тленны, и материя их нестойка, души же бессмертны и пребывают всегда - сотканные из легчайшего эфира, блуждают здесь, будучи низвержены природным притяжением, и когда освобождаются от оков плоти, как рабы от долгого рабства, то радуются и несутся ввысь. 9. Такой образ жизни и аскетическое отношение к истине и благочестию естественно ведет к тому, что многие из них способны видеть будущее: священные книги, разнообразные очищения и изречения пророков воспитывают их в этом. Они редко ошибаются в своих предсказаниях. 10. Таков у иудеев отряд (τάγμα)[270] ессеев.
14. 1. Всем евреям запрещено есть свинину, не покрытую чешуей рыбу, которую эллины называют хрящевой, а также мясо однокопытных. 2. Запрещено также убивать животных, которые как просители прибегают к домам человеческим, и тем более их есть. Их законодатель также требовал, убивая животных, не убивать родителей и их потомство, он приказал даже и во вражеской стране щадить животных, работающих вместе с человеком, и не убивать их. 3. Он не боялся, что род животных, который не будет приноситься в жертву, размножится настолько, что это приведет к голоду среди людей. Ибо он знал, что у животных многодетны лишь те, чья жизнь коротка, к тому же они во множестве гибнут, если о них не заботится человек, он знал, что есть другие животные, воспрепятствующие их размножению. Доказательством здесь является то, что существуют многие животные, которых мы не употребляем в пищу - ящерицы, черви, мыши, змеи, собаки, однако их размножение, притом что мы воздерживаемся от них, отнюдь не угрожает нам голодной смертью. 4. К тому же поедать и убивать - это не одно и то же, ведь мы убиваем большинство таких животных, но ни одного не едим.
15. 1. История говорит о том, что сирийцы во времена древние воздерживались от животных и потому не приносили их в жертву богам. Позднее стали жертвовать их во отвращение зол, но не вкушали мяса животных вообще. По прошествии же времени, как говорят Неанф из Кизика и Асклепиад Кипрский, из-за беззакония Пигмалиона - финикийца, царствовавшего на Кипре, мясоедение вошло в обычай. Асклепиад в своей книге о Кипре и Финикии говорит следующее: "Вначале в жертву богам не приносили никаких одушевленных существ, хотя никакой закон этого и не запрещал, ибо это приказывал закон природы; впервые принесли одушевленную жертву, прося одну жизнь в обмен на другую; после жертвоприношений жертвы на первых порах сжигали полностью. Позднее же случилось так, что кусок мяса сжигавшейся жертвы упал на землю. Поднявший его жрец обжегся и невольно поднес пальцы ко рту, чтобы успокоить боль. Вкус жареного тука возбудил в нем желание, и он не смог удержаться: вкусил сам и дал жене. 4. Узнав об этом, Пигмалион велел сбросить их со скалы и препоручил священное лужение другому; по прошествии немногого времени тот, совершая жертвоприношение, тоже вкусил мяса и был также наказан; тем самым ситуация осложнилась. Уже во множестве люди, совершая жертвы, под влиянием желания прекращали воздерживаться и прикасались к мясу, в конце концов Пигмалион перестал за это наказывать". 5. Воздержание же от рыбы продержалось, однако, до времен автора комедий Менандра[271], ибо он говорит:

Возьми в пример сирийцев:
Когда вследствие какой-либо невоздержности они вкусят рыбы,
То их ноги и чрево вздуваются.
Тогда они надевают власяницу и садятся на обочине дороги на навоз,
Чтобы умилостивить богиню таким смирением.

16. 1. У персов люди, мудрые в том, что касается божества, и его служители называются магами, ибо, очевидно, на их языке данное слово обозначает именно это[272]. Уважение к этим людям было столь велико, что сам Дарий, сын Гистаспа, велел написать на своей могиле, кроме всего прочего, что он был наставником в магическом знании. 2. Как утверждает Эвбул, изложивший во многих книгах свое исследование о Митре, маги делятся на три рода. Первые наиболее разумны, они не вкушают и не убивают одушевленного, оставаясь верными древнему обычаю воздержания от животных. Вторые пользуются животными, но не убивают домашних. Третьи, подобно иным людям, касаются не всех животных. Ибо метемпсихоз - догмат всех магов, и нам кажется, что именно это учение явлено в мистериях Митры. 3. Прикровенно указывая на нашу общность с животными, в этих мистериях нас часто показывают в виде животных. Так, мисты - участники таинственных обрядов (ὀργίων) называются у них: мужчины - львами, женщины - гиенами, служители же -воронами. А в случае отцов[273] <...> ибо их и в самом деле называют орлами и соколами. Тот, кто восходит на ступень Льва, надевает личины всевозможных зверей. 4. Желая объяснить причину такого обычая, Паллас говорит, что общее мнение относит это к <... > зодиакального цикла; но истинное и точное истолкование заключается в том, что это намек на человеческие души, которые, как говорят, могут заключать в себе всевозможные тела; 5. Ибо, в самом деле, и в латинском языке вепрь (ἄπρους), скорпион (σκόρπους) и дрозд (μερούλπυς) суть мужские имена. Но таким же образом именуются и боги-демиурги: Артемида - именем волчицы, Гелиос - ящерицы, льва, змеи, сокола, Геката - именами кобылицы, телки, львицы, собаки. Большинство богословов считают, что имя [Майи] Ферефатта (Φερεφάττης) происходит от того, что она кормит голубя (φέρβειν τήν φατταν); действительно, голубь -ее священное животное, потому жрицы Майи посвящают ей голубя. Майя же есть Персефона, поскольку последняя-кормилица (μαῖα) и питательница. Ибо она богиня хтоническая, и Деметра тоже. Жрицы посвятили ей также петуха. Потому ее мисты не едят мяса домашних птиц. Ведь в Элевсине существует запрет на употребление домашней птицы, рыбы, бобов, гранатов, яблок, там считается также, что человек оскверняется прикосновением к роженице или мертвецу. 7. Всякий, исследовавший природу видений[274], знает, почему нельзя употреблять в пищу никаких птиц, особенно если хочешь освободиться из хтонического и обитать среди небесных богов. 8. Но порок, как мы часто говорили, умеет хорошо защищать себя, особенно если выступает перед невеждами. Например, умеренные люди, живущие среди дурных людей, считают это вот наше ходатайство за животных вздорной болтовней, что называется, бреднями старух; другие считают это суеверием; те, что еще глубже увязли в пороке, готовы не только злословить дающих такие советы и предписывающих такое, но уже и прямо обвинять в надмении и колдовстве тех, кто придерживается ритуальной чистоты. Но эти люди, получающие за свои грехи возмездие и от богов, и от людей, караются в первую очередь самим своим внутренним расположением. Что же до нас, то мы, упомянув еще один славный, справедливый и твердый в благочестии относительно вещей божественных иноплеменный народ, перейдем к остальному.
17.1. Индийская полития разделяет жителей Индии на многие страты, и есть род людей, умудряющихся в божественном, - эллины называют их гимнософистами. Гимнософисты делятся на две школы: во главе первой стоят брахманы, во главе второй - саманеи. Брахманы передают богомудрие из рода в род, подобно наследственному священству. Саманеи же набираются из тех, кто желает быть наполненным богомудрием. 2. Вот что можно сказать, основываясь на сочинениях Вардесана Вавилонянина, жившего во времена наших отцов и поддерживавшего отношения с индийским посольством Дандалина к Кесарю. 3. Все брахманы одного рода, от единого отца и одной матери. Саманеи[275] же, как мы уже сказали, не принадлежат к одному роду, но собираются из всего народа индийского. Брахманы не управляются царской властью и не платят налогов. Что же до философов из них, то одни обитают в горах, а другие -по берегам Ганга. Живущие в горах питаются фруктами и коровьим молоком, которое сквашивают травами, живущие же окрест Ганга -только фруктами, в изобилии растущими близ реки. 5. Земля там постоянно приносит плоды, более того, она сама способствует произрастанию риса, употребляемого, когда не хватает фруктов. Есть другую пищу и вообще касаться пищи из одушевленных считается величайшей нечистотой и неблагочестием. Им открылся этот догмат благодаря почитанию божества и благочестию по отношению к нему. 6. Большую часть дня и ночи они отводят пению гимнов, восхваляющих богов, и молитвам. Каждый брахман живет в своей хижине и стремится, по возможности, к более полному уединению. Ибо брахманы не признают ни общежительства, ни долгих разговоров, и если такое все-таки случается, то после этого они на много дней уходят в затвор и пребывают в безмолвии, часто же отказываются и от еды. 7. Саманеи, как мы уже говорили, собираются [из разных родов]. Когда кто-то хочет быть приписанным (ἐγγράφεσθαι) к их отряду (τάγμα)[276], он сначала приходит к властям своего города или деревни и отдает им все свое состояние. Ему сбривают все лишние волосы, он надевает соответствующие одежды и присоединяется к саманеям, даже не обернувшись ни на жену, ни на детей, если они у него есть; покинув их, он не думает о них, считая, что теперь это не его дело. Его дети отводятся на попечение царю, который обеспечивает их необходимым, о жене же заботится семья. 8. А вот какова жизнь самане-ев. Они живут вне города и целый день заняты беседами о божественном. У них есть святилища и дома, построенные царем, где и находятся их управляющие (οἰκονόμοι), которые получают назначенное царем пособие для пропитания собравшихся. Их запасы состоят из хлеба, фруктов, овощей и риса. 9. Саманеи собираются в своем жилище по звуку колокола, не принадлежащие к ним уходят, они же начинают молиться. После молитвы снова бьют в колокол, и служители дают каждому из них чашу (ибо каждый ест из собственной чаши), питаются же они рисом. Нуждающийся в более разнообразной пище берет какой-нибудь фрукт или овощ. Сразу же после обеда они принимаются за свои занятия. 10. Все придерживаются безбрачия[277], никто не имеет собственности. Уважение к ним, как и к брахманам, столь велико, что сам царь, если страна оказывается в бедственном положении, приходит к ним просить их поддержки, молитв и советов о том, что следует предпринять.
18.1. Они расположили себя к смерти таким образом, что терпят жизнь как некую необходимую тяжелую повинность, осуществляемую ради природы, и стремятся освободить свои души от тел[278]. 2. Часто, имея вид людей благополучных, не страдающих никакой болезнью, которая толкала бы их на это, они кончают жизнь самоубийством, сообщая об этом намерении другим людям. И никто не препятствует им в этом, но все считают их счастливыми и поручают передать то или иное своим умершим. Вот сколь твердо веруют и они[279], и большинство в то, что души [после смерти] обитают друг с другом. 3. Выслушав наставления, они предают тело огню, чтобы сделать душу наичистейшей и наилучшим образом отделить ее от тела; они умирают гимнословя. Ибо любящие их люди провожают их на смерть с сердцем более легким, нежели у других народов провожают в дальнее путешествие. Они оплакивают себя, оставшихся жить, говоря, что блаженны бессмертием ныне отшедшие. 4. [Несмотря на распространение таких вот обычаев,] ни у индусов, ни в среде какого-либо другого народа вперед не выходил ни один невежественный софист, подобный тем смертным, что встречаются сейчас среди эллинов, говоря: "Если все последуют вашему примеру, что будет с нами?"[280] Однако никакого замешательства в человечестве из-за них не произошло, ибо подражать им стали не все, те же, что им подражали, стали причинами скорее хороших законов, нежели смуты. 5. К тому же закон ни к чему не принуждал их, но, разрешая другим людям есть мясо, предоставил им в этом устанавливать себе закон самим, оказал им уважение, как ставшим выше закона. Закон отдал в руки правосудия скорее не их, но других, как виновных в совершении несправедливости. 6. Тем же, кто говорит: "Что будет, если все станут подражать им?", следует ответить словами Пифагора: "Жизнь станет невыносима, если все будут царями, и, однако же, это не повод, чтобы избегать царства; если все будут добродетельны, никто не изложит конституции, не сохранив достоинства добродетели, и, конечно же, никто не будет настолько безумен, чтобы счесть, что стремиться к добродетели следует не всем". 7. Есть многое такое, что закон допускает для плебея, но не для хорошего гражданина и тем более не для философа. Закон не дает доступа всем гражданам ко всем ремеслам; хотя ни для одного сословия нет ни одного запрета на занятие каким-либо ремеслом, однако закон не допускает к власти тех, кто занят физическим трудом, он запрещает им занимать должности, требующие справедливости или какой-либо иной добродетели. 8. Так, простонародью не запрещается ходить к гетерам, однако же с последних взимается налог; закон рассматривает общение с ними как постыдное и позорное для мужей умеренных; закон не запрещает также проводить время в кабаке, но это все равно постыдно для умеренного мужа. Очевидно, точно так же дело обстоит и с диетой: разрешенное народу не может быть разрешено лучшим. 9. Философ сам предпишет себе наиболее святые законы из сформулированных богами и следовавшими им мужами. Но дело обстоит так, что священные законы предписывают святым (ἱεροῖς) ритуальную чистоту и запрещают вкушать одушевленных, причем некоторых животных запрещено вкушать и народу - из благочестия или по причине вредности этой пищи; так что следует либо подражать священникам, либо довериться всем законодателям. 10. В обоих случаях человек, всецело соблюдший закон и совершенно благочестивый, должен будет воздерживаться от употребления в пищу всех животных. Ибо если некоторые люди не едят отдельных животных из благочестия, то всецелое благочестие будет состоять в воздержании от всех животных.
19. 1. Едва не упустил свидетельство Еврипида[281], говорившего, что пророки Зевса на Крите практикуют воздержание, в следующих стихах: 2. (Хор обращается к Миносу): "Сын финикиянки Европы и великого Зана[282] - о царь Крита с его ста городами, вот я здесь. Я покинул весьма священные алтари, которым местный кипарис, срубленный халибским[283] (железным) топором, дает балки для крыши и, будучи скрепленным прекрасным бычьим клеем[284], позволяет создавать прекрасные конструкции. Я веду чистую жизнь с того дня, когда стал мистом[285] Зевса Иды, после того как выполнил обряд грома Загрея и обряд омофагии, когда вместе с куретами, размахивая факелом в честь Матери гор, я был посвящен и получил имя "Вакха". Одетый в белые одежды, я избегаю рождения смертных и гробов, находящихся по соседству. И я не ем животной пищи".
20. 1. Святые мужи считали, что ритуальная чистота состоит в том, чтобы не смешиваться со своей противоположностью, осквернение же - в смешении с ней. Потому, питаясь плодами, тем, что взято не из мертвого, и по природе неодушевленно, они считали, что не оскверняют то, что подчинено природе и ею управляется. Что же касается наделенных ощущениями животных, то они считали, что убивать их и отнимать душу - значит осквернять их, и еще большей скверной считали смешение некогда наделенного способностью чувствовать, но затем потерявшего ее мертвого тела с ощущением живого [и воспринимающего существа, что происходит при вкушении мяса]. 2. Вот почему чистота любой вещи состоит, с одной стороны, в отвержении и отказе от многого и противоположного, с другой - в единении (μονώσει) и постижении родственного и соприродного. 3. Потому плотская любовь оскверняет, что она есть совокупление мужского и женского. Если семя укореняется, то происходит осквернение души посредством общения с телом, если не укореняется, то осквернение происходит из-за гибели вложенного семени. Это же относится и к мужской однополой любви, противоестественной и обрекающей семя на смерть. Вообще, плотская любовь и сновидения оскверняют душу в силу того, что она смешивается с телом и совлекается к наслаждению. Оскверняют и страсти, соплетая душу с неразумным и делая женственным внутреннее мужское [начало]. 4. Ибо каким-то образом осквернение (μολυσμός) и мерзость (μίαισις) означает смешение инородного, это особенно ясно, если осквернение стало непоправимо. Потому, обозначая краски, получаемые посредством смешения, когда один эйдос соединяется с другим, употребляют глагол "марать" (μιαίνειν):

Как это можно видеть, когда женщина пачкает слоновую кость
Пурпурной краской[286].

5. И опять же художники называют смеси порчей (φθορὰς), также принято говорить о несмешанном как о чистом, неиспорченном, неискаженном, неповрежденном[287]. Ибо вода, смешанная с землей, портится и повреждается, текущая же вода отталкивает встречающуюся землю, когда, по словам Гесиода, течет, образуя "прозрачный источник с бегущею вечно водою"[288]. Такая вода - здоровое питье, ибо ничем не испорчена и ни с чем не смешана. 6. О женщине, не принимавшей в себя выделений семени, говорят как о неиспорченной, так что смешение с противоположным есть порча и осквернение. 7. Совершенно очевидно, что введение в живое существо мертвого - в того, кто обладает чувствами, того, кто чувствами обладал, - введение мертвой плоти в живую, естественно, влечет за собой осквернение, оно есть мерзость для души, которой та замарывается, таким же образом, каким оскверняется в процессе вхождения в тело. Ибо рождающийся оскверняется смешением души с телом, а умирающий - оставлением инородного, чуждого жизни трупа. 8. Душа оскверняется также гневами, желаниями, множеством страстей, которые отчасти суть следствия режима питания. Как вода, текущая сквозь камни, лучше текущей через болото, ибо не несет с собой грязи, так и душа, осуществляющая свое устроительное действие[289] посредством сухого тела, - тела, не увлажняемого чуждыми ей соками, - не испорчена, она лучше [души, работающей посредством влажного тела,] и более склонна к сознанию. Ибо пчелы, говорят, берут свой прекрасный мед из самого сухого и самого терпкого тимьяна[290] . 9. Следовательно, рассудочное мышление (διάνοια) оскверняется, точнее, оскверняется мыслящий, когда соединяет его с мышлением воображающим и мнящим или смешивает их энергии. Чистота (καθαρμός) состоит в том, чтобы отстраниться (χωρισμός) от этого, ритуальная же чистота (ἁγνεία) есть единение (μόνωσις), пища же есть то, что сохраняет каждую вещь в ее бытии. Именно в этом смысле можно назвать "пищей" камня причину, позволяющую ему пребывать в своей слитности, пищей растения -то, что поддерживает его рост и плодоношение, а для тела животного - то, что сохраняет его состав (σύστασιν). 10. Но одно дело -питать его, а другое-раскармливать, одно дело -давать необходимое, другое - купать его в роскоши. Следовательно, пища различается в зависимости от того, какое существо мы питаем. 11. Все в нас требует питания, но мы должны стремиться откормить наиболее властное в нас. Однако пища разумной души -это то, что сохраняет душу разумной. А это есть ум; так что должно кормить душу умом, должно откармливать ее им, а не плоть мясами. Ибо ум поддерживает в нас вечную жизнь, раскармливаемое же тело оставляет голодной душу, отдаляет ее от блаженной жизни и способствует росту смертного; оно отвлекает душу и препятствует ее стремлению к бессмертию, оскверняет входящую в него душу и совлекает ее в чуждое. 12. Камень магнит, находящийся вблизи железа, дает ему душу, а оно, хоть и в высшей степени тяжеловесно, становится легче и подпрыгивает под воздействием духа камня. Тот, кто связал себя с Богом бестелесным и умным, разве будет сильно озабочен пищей, раскармливающей тело, препятствующее движению к уму? Сведя потребности плоти к столу малому и доступному, разве он не будет питать себя сам, он - приросший к Богу крепче, чем железо к магниту? 13. Если бы мы могли беспрепятственно отказаться от питания плодами, если не было бы тленного в нашей природе, если бы мы не нуждались и в хлебе и были бы истинно бессмертны, по слову Гомера[291], - а этот поэт прекрасно показывает, что пища пособляет не только жизни, но и смерти, - итак, если бы мы не нуждались в пище, то были бы столь же блаженнее, сколь бессмертнее. 14. Ныне же, находясь в смертном, мы, если так должно сказать, неразумно делаем себя еще более смертными благодаря принятию этой пищи; ибо душа в награду за предоставляемое ей телом жилище не только платит ему высокую плату, как где-то говорит Теофраст, но еще и сама целиком отдается ему. 15. О, как хотелось бы иметь ту, воспетую в мифах, пищу, что, будучи легкодоступной, уничтожает голод и жажду, чтобы остановились истечения тела и можно было бы заняться тем наилучшим, что делает Бога Богом! 16. Но к чему эти причитания, зачем взывать к людям, до такой степени ослепленным, что они ухаживают за собственной бедой, ненавидят в первую очередь самих себя и Того, Кто их сущностно породил, а затем и тех, кто напоминает им об этом и призывает их протрезветь[292]?! Следует оставить этих людей и перейти к другим вопросам.
21. 1. Те, кто противопоставляет обычаям народов, о которых мы только что рассказали, образ жизни кочевников, троглодитов, рыбоедов, не знают, что к такому образу жизни их вынудила необходимость, ибо пребывают они в столь бесплодных местах, что там нет даже травы, но только пески, что и вынуждает их употреблять такую пищу. Доказательством же такой их нужды является то, что они из-за отсутствия топлива не могут даже пользоваться огнем и жарят рыбу на песке и камнях. 2. Понятно, что [и питание рыбой, и способ ее приготовления] суть следствия необходимости. Но есть также народы одичавшие, есть и зверские по природе, однако неразумно делать из этого повод для клеветы на человеческую природу как таковую, ибо в этом случае речь пойдет уже об условности не только пожирания животных, но и пожирания людей, станут пререкаемыми и иные культурные нормы (ἄλλης ἡμερότητος). 3. Во всяком случае, говорят, что массагеты и дербики считают большим несчастьем для своих домашних, если те умирают сами собой. Потому, предвосхищая события, они убивают самых любимых из родственников, когда те становятся старыми, и съедают их. 4. Тибареняне сбрасывают в пропасть своих стариков; гирканы[293] оставляют своих стариков на съедение хищным птицам и собакам; каспии выставляют на съедение хищникам мертвецов; скифы хоронят живыми вместе с умершими или сжигают вместе с ними тех, кого покойные больше всего любили[294]; бактрийцы отдают своих стариков живьем на съедение псам. 5. Один из полководцев Александра - Стасанор - чуть было не потерял власть, пытаясь уничтожить этот обычай. 6. Но как эти примеры не уничтожают доброго (ἡμερότητα)[295] отношения к человеку, так и мы не станем подражать тем, кого необходимость заставляет есть мясо, но -народам благочестивым и более преданным богам. Ибо, как сказал Демократ, жить плохо, т. е. без разумения, воздержности, святости, значит не плохо жить, но медленно умирать.
22.1. Остается передать несколько свидетельств в пользу воздержания, принадлежащих отдельным людям, ибо именно это и было одним из главных обвинений. 2. По преданию, Триптолем был древнейшим законодателем Афин; Гермипп пишет о нем во второй книге о законодателях следующее: "Говорят, и Триптолем законодательствовал афинянам, три его закона, по словам философа Ксенократа, и до сих пор действуют в Элевсине: чтить родителей, приносить в дар богам плоды и не причинять вреда животным". 3. Введение двух первых законов он считает прекрасным: разве мы не должны отплатить своим родителям - благодетелям нашим - добром, разве не следует приносить в дар богам первины от тех благ, которые они нам даровали? Но относительно третьего закона Гермипп затрудняется, ему непонятно, ради чего Триптолем предписал воздерживаться от животных. 4. "Или, - говорит Гермипп, - Триптолем думал, что убивать единородное существо ужасно вообще, или допускал, что людям случается убивать для употребления в пищу даже наиболее полезных животных [, и это допустимо, в известных границах]". Так что, желая установления культурного (ἥμερον) образа жизни, он пытался защитить от насилия обитающих вместе с человеком животных, а также имеющих кроткий нрав. Если только не ввел он третий закон[296], чтобы дольше действовал второй[297], рассудив, что если богам не будут приносить в жертву животных, то обычай принесения богам плодов удержится дольше. 5. Ксенократ приводит и многие другие причины, делая это с немалым небрежением. Из всего им сказанного нам важно только то, что этот закон восходит к Триптолему. 6. Позднее афиняне стали беззаконничать и вкушать мясо животных вследствие великой необходимости и невольных грехов, как мы уже говорили, и стали закону Триптолема повинны. 7. В самом деле, напомним и закон Дракона - вечный закон для жителей Аттики: почитать богов и героев по закону отцов, публично и частно, насколько возможно [хорошо], почитать молитвами, жертвами пер-вин употребляемых плодов и лепешками. Этот закон предписывает чтить божество первинами употребляемых плодов и лепешками <... >[298]


[240] Гесиод. Труды и дни, 116-119. Стихи 117-118 уже цитировались выше, в кн. III, 27, 10.
[241] Ср. выше, III, 26, 6.
[242] Не будем забывать, что монета в античности меньше всего символ денег, но в первую очередь и исключительно — сами деньги, поэтому никакие операции, аналогичные операциям с векселями, в античном мире существовать не могли.
[243] 1 мина = 2/3 фунта; 1 фунт = 0,45 кг; следовательно, речь идет о весе приблизительно в 0,3 кг серебра.
[244] А это легко могло бы случиться, во всяком случае в пределах самой Спарты, обладай там деньги хоть каким-то символическим значением.
[245] Походная глиняная фляга с широким дном и узким горлом.
[246] То есть все, что идет к хлебу: овощи, мясо, особенно рыба.
[247] Самое древнее, пожалуй, упоминание о грехе «тайноядения».
[248] Привожу этот ряд слов по-гречески: φιδίτια, φιλίας, φιλοφροσύνης, φειδώ.
[249] Знанию и благочестию — теоретическому и практическому совершенству образа жизни.
[250] Невольно вспоминается строка из 50-го псалма: «Окропиши мя иссопом, и очишуся», которая, вероятно, апеллирует в этом выражении к древним египетским практикам и представлениям.
[251] То есть тех, кто клеймит животных для жертв и, соответственно, для трапезы.
[252] Действительно, сокол входит в число животных, почитаемых египтянами (ср.: Плутарх. Об Исиде и Осирисе, 73, 380e; 32, 363f).
[253] Ср.: Геродот, II, 37.
[254] Здесь: философский образ жизни.
[255] То есть жрецов, ведавших священными облачениями.
[256] Речь, вероятно, идет о жрецах, на основе астрономических наблюдений составлявших календари.
[257] То есть буквально «те, что вскармливались вместе с нами».
[258] Аналогично нашей губернии.
[259] Ср.: Аристотель, фр. 10 Rose.
[260] Речь определенно идет о том, что в христианской традиции называется смертным грехом.
[261] Ср.: Иудейские древности, XVIII, 11.—Уподобляя иудейские религиозные течения философским школам, Иосиф стремится дать эквиваленты для греческих читателей. Выше (6, 1) мы видели, как Херемон, очевидно с такой же целью, представлял египетских жрецов как философов.
[262] Интересно, что, описывая это иудейское монашество, Порфирий даже чисто терминологически балансирует между философской школой и армией, что весьма близко к существу дела.
[263] Очевидно, что гостями, о которых идет речь, могли быть только ессеи, пришедшие из другой общины по какому-либо делу.
[264] Слово может быть переведено и как «передник».
[265] Все эти клятвы легко находят соответствие в кумранских рукописях. Ср.: Правила общины 1, 1-15.
[266] Классическая позиция иудаизма, подхваченная христианами. Ср. Рим. 13, 1: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены».
[267] Ср.: Иосиф. Против Апиона, II, 207.
[268] Ср.: Правила общины 9, 16-19.
[269] То есть Моисея.
[270] Слово из военного лексикона: нечто вроде «рота», «батальон».
[271] VI-III вв. до н.э.
[272] На греческом магами нередко называли всевозможных шарлатанов.
[273] Здесь и ниже в тексте лакуны.
[274] Слово φασμάτων имеет множество оттенков: явление, привидение, знамение, чудо.
[275] Вероятно, имеются в виду люди, ищущие спасения вне социальных путей, намеченных брахманизмом, т.е. аскеты — буддисты или джайнисты.
[276] Сколь все-таки непривычен в философе этот дух военного канцеляризма!
[277] То есть и мужчины, и женщины. О наличии женщин-аскетов в среде гимнософистов ср.: Страбон. География, XV 1, 60 и 66.
[278] Ср.: Иосиф Флавий. Иудейские древности, 7, 352-357; Цицерон. Тускуланские беседы, II, 52; V, 77.
[279] Имеются в виду люди, собирающиеся расстаться с жизнью.
[280] Порфирий, сириец по происхождению, совершенно не улавливает лейтмотив любой европейской этики: поступай так, чтобы максима, лежащая в основании твоего поступка, могла стать законодательной нормой.
[281] Речь идет об утраченной трагедии Еврипида Критяне.
[282] Зан, бог критского происхождения, смешивается с Зевсом.
[283] Xалибы — народ, связанный с металлургией.
[284] Ср.: Плиний. Естественная история, XVI, 215; XXVIII, 236; Полибий, VI, 23, 3.
[285] Ср .: Порфирий, Жизнь Пифагора, 1.
[286] Гомер. Илиада, IV, 141. В русском переводе Илиады эта фраза звучит так: «... Как слоновая кость, обагренная в пурпур женою» (пер. Н. Гнедича).
[287] См. примеч. 63.
[288] Гесиод. Труды и дни, 595.
[289] Ср.: Платон. Государство, IV, 434c9.
[290] Игра слов: θύμον — тимьян, θυμός — дух, сердце.
[291] См.: Гомер. Илиада, V. 341-342.
[292] Ср.: Марк Аврелий, VI, 31.
[293] Ср .: Цицерон. Тускуланские беседы, I 45, 108. Правда, там речь идет не о живых стариках, но об уже умерших.
[294] Ср.: Геродот. История, IV, 71.
[295] «Доброе», «кроткое» и «культурное» в древнегреческом языке, зафиксировавшем реалии еще очень юного человечества, — понятия во многом тождественные: редко бывает что-то доброе от природы; хорошо — то, что сделано своими руками, в том числе и в сфере нравов.
[296] То есть не причинять вреда животным (см. гл. 22, 2).
[297] О принесении в дар богам плодов.
[298] Рукопись здесь резко обрывается.

ПОРФИРИЯ ФИЛОСОФА (ПИСЬМО) К МАРЦЕЛЛЕ

1. Когда я собрался с силами (εἱλόμην) взять тебя -мать пятерых дочерей и двух сыновей (некоторые из коих еще совсем дети, а другие, напротив, уже устремились к брачному возрасту) - в жены, Марцелла, то, говоря между нами, не боялся, что потребуется многое для удовлетворения их нужд, [я заключал брак] и не ради телесного деторождения (παιδοποῖας), но положил иметь [своими] детьми поклонников[1] истинной мудрости и твоих детей, если благодаря нашему воспитанию они станут крепко держаться правой (ὀρτθῆς) философии; [я вступил в брак] и не ради преизбытка моего или вашего имущества: если случилось быть бедным, следует довольствоваться необходимым; склоняясь к старости, я не жду утешения от твоей службы мне. Твое болезненное тело в большей мере нуждается в том, чтобы его исцелили другие, нежели способно прийти на помощь или поддержать кого-либо[2]; [я женился на тебе] и не из каких-либо практических соображений (οἰκονομιάν), не из охоты за славой или похвалой тех, кто исключительно из любви хорошо пожить не пожелал взвалить на себя такой груз; наоборот, благодаря тупости твоих сограждан и их зависти к нам на меня обрушились многие клеветы, так что я совершенно неожиданно подвергся из-за этих клевет опасности умереть.
2. Ничто из этого не было тем, ради чего я соединил свою жизнь с другим [живым существом], это, скорее, произошло по следующим двум причинам. Первая -чтобы умиротворить богов рода[3], следуя в этом окованному Сократу[4], решившему отдать предпочтение занятию народной музыкой перед обычной для него философской деятельностью, чтобы осторожно уйти из жизни. Таким же образом и я, чтобы умиротворить демонов, руководящих этой трагикомедией, не стал медлить с усилием свадебного гимна и с величайшей радостью встретил и множество твоих детей, и сопряженную [с нашим браком] нужду в необходимом, и злобу издевающихся над нами. Ничто не отсутствовало из того, что случается в драме: ни зависть, ни ненависть, ни [ядовитый] смех, ни ссоры, ни вспышки гнева, - разве что не себе, но другим я служил, разыгрывая перед демонами свою роль в этом представлении[5].
3. Другая же, божественнейшая причина - причина, отнюдь не подобная этой вульгарной, - состояла в том, что я, полюбив твою расположенность к правой философии, решил, что тебя, потерявшую мужа, бывшего моим другом, не следует оставлять без помощника, мудрого руководителя, без человека, который был бы близок твоему образу (τρόπῳ) [жизни]. Прогнав всех тех, кто притязал нанести тебе вред, я навлек на себя неразумные[6] оскорбления, однако же снес их с изяществом (εὐσχημονως); призвав тебя назад в твой собственный способ (τρόπον) [существования], я освободил тебя, насколько получилось, от всех стремившихся господствовать над тобой, я сделал тебя причастницей философии, показав учение, согласующееся с твоей жизнью. Кто иной мог бы быть более надежным, нежели ты, свидетелем - свидетелем, в присутствии коего я стыжусь обелять себя[7] или скрывать что-либо о себе; свидетелем, перед лицом которого - поскольку ты более всего чтишь истину, а потому считаешь нашу совместную жизнь нечаянной прибылью (ἔρμαιον) - я совершенно чистосердечно вспоминаю все от начала и до конца, что произошло до нашего брака и во время его?
4. Если бы обстоятельства позволили продлить нашу совместную жизнь здесь, насколько бы мы того пожелали, то ты могла бы - как влагу лежащего перед тобой источника - черпать обильный и [всегда] свежий напиток, не ограничиваясь тем количеством, которое лишь удовлетворяет жажду и дает возможность только слегка восстановить силы. Нужды эллинов вопиют [к небесам], и споспешествующие им боги присоединяются к их мольбам; однако [, несмотря на столь плачевное положение дел,] ты не могла, при всем своем рвении, имея столько дочерей, последовать за мной: я понимал, что бросить дочерей одних среди этих левых[8] людей значило поступить неразумно и несправедливо, и поскольку мне [надлежит] пребывать здесь -хоть я и не оставляю надежду на возвращение, - то правильно будет посоветовать тебе держаться того, что было преподано мною за десять месяцев нашей совместной жизни, не отбрасывая этого из-за тоски или стремления к большему. Я, и в самом деле, стараюсь отправиться в обратный путь насколько возможно быстрее.
5. Поскольку же будущее неясно в странствиях, то должен сразу и утешить тебя, и наставить: скажу тебе нечто более для тебя подходящее, нежели то, что ты относительно себя решила-заботиться о доме и сохранить неизменным все. В своей покинутости ты ничем не отличаешься от трагедийного Филоктета[9], страдающего от язвы, разве что он получил свою рану от злоумышленной гидры, ты же - от сознания, каким и скольким было для нас падение души в становление[10]. Боги не презирают нас, как Филоктета Атриды, они возникли спасителями и не забывают нас. Я призываю тебя, столкнувшуюся со столькими борениями и столькими страданиями, крепко ухватиться за единственно надежный швартов философии. Не будь из-за моего отсутствия беспомощнее (ἀμηχανἀις), чем приличествует. Не растеряй из-за стремления к моим поучениям того, что тебе уже было дадено[11]. Не ослабей под напором чуждых тебе дел, не отдавайся потоку забот, увлекающему тебя, но учти, что истинные блага достаются людям не посредством праздности; чтобы упражняться в трудностях ожидаемой жизни, пользуйся настоящими обстоятельствами, которые одни только доставят твоему упорству противников, коих ты сможешь сбить с ног и над которыми сможешь возобладать. Ибо умыслы ничтожных людишек (εὐκαταφρόνητα) будут нам не страшны, если мы пренебрежем тем, над чем мы не властны, если сочтем именно это источником наших бед, не стремясь причинить вред тем, кого, как мы знаем, наказание не ослабит, но кто сам для себя есть худшее наказание.
6. Нет с тобой помощника твоей души, нет того, кого ты любишь как отца, мужа, учителя, родственника, как свое Отечество, если так можно сказать; кажется, именно его отсутствие дает разумное объяснение твоей растерянности, однако ты сможешь утешиться, взглянув [на эту ситуацию] глазами разума, а не страсти. Во-первых, как я и говорил, если бы дело обстояло по-иному[12], тогда тот, кому надлежит вспомнить о возвращении, не поднялся бы со здешней чужбины, воспользовавшись легким [для ходьбы] и ровным, как на ипподроме[13], местечком, не совершил бы восхождения. Ибо нет вещей более противоположных друг другу, нежели наслаждение и восхождение к богам. На вершины гор нельзя подняться, не подвергая себя опасности и тяжелым трудам, нельзя вынырнуть из глубин тела посредством того, что в них низводит, т. е. посредством удовольствия и беззаботности. Ибо путь [вверх] совершается благодаря заботе [о восхождении][14] и воспоминанию падения. Превратности пути тягостны, и восхождению свойственно недовольство. "Легкая жизнь" - у богов, павшему же в становление-противоположное, [наша жизнь] ведет нас к забвению, увлекает нас на чужбину, погружает в сон, если мы [, и в самом деле добровольно,] подчиняемся ее волшебному жезлу душеводитель-ствующих[15] снов.
7. Среди твоих цепей есть и золотые -это самый тяжелый металл, ибо более других годен для украшений, его красота побуждает женщин носить золотые оковы, безрассудство и легкомыслие делают их нечувствительными к этому грузу. Железные же цепи заставляют нас осознать наши грехи, они причиняют нам боль, приводя к покаянию и поискам избавления от тяжести, в то время как освобождение от золотых цепей, благодаря приносимому золотом наслаждению, люди без неудовольствия часто не могут осуществить. Потому-то люди разумные сочли, что страдание более содействует добродетели, нежели удовольствие. Согласно их мнению, страдание, как для мужчины, так и для женщины, лучше, нежели вздутие души по причине размягчения удовольствием. Ибо всякому приобретению блага должен предшествовать труд[16]; стремящийся приобрести-добродетель по необходимости трудится. Ты слышала, какие подъяли труды Геракл, Диоскуры, Асклепий и другие дети богов, какую явили настойчивость, чтобы совершить счастливый путь [восхождения] к богам. Ибо восходит к Богу не тот, кто провел свою жизнь в удовольствиях, но тот, кто научился благородно сносить величайшие несчастья.
8. Я понимаю, что сейчас тебе предстоит величайшее из состязаний - борьба, которой нет большей, ибо ты полагаешь, что вместе со мной потеряешь и путь ко спасению, и своего вожатого на этом пути. Но твое положение перестанет быть во всех отношениях невыносимым, если ты отбросишь неразумное смятение страсти, если по достоинству (μὴ περὶ φαύλων) оценишь воспоминание о божественных словах, коими ты была посвящена в правую философию, прочное усвоение коей проверяется поступками, ибо дела естественно доказывают каждый догмат [правой философии]. Образ твоей жизни должен соответствовать твоему знанию, чтобы быть надежным свидетелем тому, что ты говоришь своим слушателям. Что же мы узнали от тех, кто наияснейшим образом постиг предназначение человека? Я ведь для тебя не тот, кого, поскольку он доступен чувствам, можно потрогать, но тот, кто отстоит дальше всего от тела, кто не имеет ни цвета, ни очертания, к кому невозможно прикоснуться руками, тот, с кем может соприкоснуться лишь мысль, не так ли? Мы не из внешнего схватываем то, что в нас, но - как в хоре достаточно лишь задать тон - вспоминаем, чем обладаем, прежде чем стали блуждать [в чувственном][17].
9. Более того, разве мы не видели, что всякая страсть души есть худший враг ее спасения, что невоспитанность есть мать всех страстей и что образован не тот, кто достиг многознания[18], но тот, кто достиг освобождения от страстей души? Страсти суть начала болезней, порок же -болезнь души; всякий порок постыден, постыдное же противоположно прекрасному; божественное - прекрасно, и к нему невозможно приблизиться, будучи порочным; "законно, - говорит Платон, - чтобы чистое не соприкасалось с нечистым". Потому-то и до сих пор должно нам очищаться от страстей и грехов, которые возникают благодаря страстям. Разве не вызвало у тебя наибольшее одобрение то именно, что [истинное предание научило тебя] читать начертанные в тебе божественные письмена посредством указующих слов? Но как же может быть нелепостью твоя вера в то, что в тебе есть и спасающее -и спасаемое, и гибнущее - и губящее, и богатство - и бедность, что в тебе есть отец, супруг и вожатый к истинным благам, [а с другой стороны,] как бы ты могла глазеть (κεχηνέται) на тень своего наставника, если бы не обладала истинным наставником в своем сердце[19], если бы внутри тебя не было всего богатства [Вселенной]? Это богатство должно будет погибнуть и расточиться, если ты низойдешь к плоти, вместо того чтобы [охватить] спасающее и спасаемое.
10. Присутствие моей тени, моего явленного эйдола[20] не принесло тебе никакой пользы, а если ты научишься убегать от тела, ее отсутствие не принесет тебе никакого вреда. Тебе лучше соединяться со мной чисто: в чистоте и красоте единения я буду пред тобой и с тобой днем и ночью; я буду неотделим от тебя, если ты постараешься подняться в себя, собирая из тела всю себя, всю ту себя, что распущена в нем, ту себя, что пребудет раздробленной во множестве и рассеянной до тех пор, пока не возобладает мощь единства. Ты можешь собрать и объединить врожденные понятия, разделяя по компонентам их смесь, постараться вытащить на свет покрытое мраком. От них рванулся [к Богу] и божественный Платон, который отозвал нас от чувственного к умопостигаемому, если ты это еще помнишь. Ты могла бы разобрать преподанное мною тебе, пробежав его вновь в памяти, решив иметь эти речи благими советчиками и упражняться в своих знаниях посредством дел, сохраняя их благодаря этому труду.
11. Логос говорит, что во всем и всячески присутствует божество, что ему посвящен людьми храм - мысль, в наибольшей степени - мысль мудреца, и даже только она. Достойные почести воздаются Богу тем, кто познал его наилучшим образом. Таким человеком может быть только мудрец, ему следует почитать божество посредством мудрости приуготовлять ему храм в своем духе (γνώμη)[21], храм, украшенный одушевленной статуей (ἀγἀλματι) - умом, славящей (ἀγγἀλοντα) <Бога>. Ибо Бог не нуждается ни в чем, мудрый же - только в Боге. Ибо прекрасным и благим можно стать, только мысля, что благо и красота взошли из божества, и никак иначе не стать несчастным, как только предоставив дурным демонам обитать в душе[22]. Человеку же мудрому Бог божественную дает свободу. И очищается мудрый человек мыслью Бога, а стремящийся к правосудию Богом вдохновляем.
12. При всех поступках, всех делах и речах Бог присутствует как надзиратель и страж. Будем считать Бога причиной всего доброго, что мы делаем. Причиной же зла будем мы сами, если изберем зло, в чем Бог [, очевидно,] не виновен. Потому следует молить Бога о том, что достойно Бога. Будем просить у него то, что не сможем получить ни от кого другого. Что же до власти (ἡγεμόνες)[23], которая дается после трудов добродетели, то будем молиться, чтобы после этих трудов она и возникла. Ибо молитвы лентяя - пустые слова. Того, чем владела, но чего не сохранила, у Бога [впредь] не проси. Ибо всякий дар Божий должен быть неотъемлем, так что Он не даст тебе того, что ты не удержишь. Презирай то, в чем будешь нуждаться, освободившись от тела; однако призывай Бога, чтобы Он стал тебе помощником в твоих упражнениях в том, что понадобится тебе после освобождения. Следовательно, не проси ничего из того, что судьба дает лишь затем, чтобы снова отнять. Не проси раньше времени, но только когда Бог явит тебе, что тебе естественна прямая просьба.
13. Благодаря тому именно, что Бог естественно отражается [в человеке], не видим Он ни телесными очами, ни гнусными душами, омрачившимися злом. Ибо красота Его - это Его несмешанность, [простой] свет, жизнь, просвещающая истиной; всякое же зло совершенно обманывает незнанием и уродует гнусностью. Итак, желай и проси у Бога только того, что Он сам желает и есть, хорошо зная, что насколько человек желает тела и телесного, настолько же он не знает Бога, а насколько не видит Его, настолько и помрачается [злом], даже если при этом ему самому и воздаются божеские почести. И напротив, познан Богом мудрец, известный немногим или, если хочешь, неведомый никому. А значит, пусть ум следует Богу, отражая Его уподоблением Ему, душа же пусть следует за умом; пусть опять же душе служит образ (σχῆμα), чистой - чистый, насколько возможно. Ибо тело, оскверненное страстями души, возвращает ей ее скверны.
14. Боголюбивой душе и боголюбивому уму, сущим в чистом теле, будут соответствовать определенные поступки и речи; лучше тебе бросить необдуманно камень, нежели слово; лучше проиграть, говоря правду, нежели победить обманом; ибо победа, добытая обманом, есть нравственное поражение. Лживые речи свидетельствуют о дурных людях. Невозможно быть боголюбцем, любя также тело и удовольствие. Ибо любящий удовольствие любит и тело, любящий тело любит и собственность, а любящий собственность - с необходимостью несправедлив, несправедливый же нечестив пред Богом и отцами, в отношении к другим людям - беззаконен. Так что даже если он приносит гекатомбы и украшает храмы мириадами приношений, то все равно есть безбожник и нечестивец, чей образ жизни - святотатство[24]. Потому от всякого любящего тело должно отвращаться как от безбожника и мерзавца (μιαρόν).
15. С теми, чьи мнения ты не используешь, не имей общения ни в образе жизни, ни в речах о Боге. Ибо говорить о Боге с теми, кто растлен ложными учениями, небезопасно. Говорится ли у них истина или ложь о Боге - равную опасность несет то и другое[25]. Не очистившись от своих нечестивых дел, никому из них не должно говорить о Боге; и отнюдь не следует думать, что, ввергая в их уши слово о Боге, мы тем самым не оскверняем его, но должно слушать и высказывать о Боге суждение, как если бы Он был пред тобой. Итак, пусть слову о Боге предшествуют боголюбивые дела, перед толпой же следует об этом молчать, ибо в высшей степени чуждо богословие пустосвятству (κενοδοξίᾳ) души. Считай, что лучше промолчать, нежели необдуманно высказаться о Боге. Ты сделаешь себя достойной Бога, если не будешь ни говорить, ни делать, ни знать, в конце концов, ничего, что было бы недостойно Бога. Человек, достойный Бога, сам может быть богом.
16. Ты почтишь Бога наилучшим образом, когда уподобишь Ему свою мысль. Однако уподобление совершится одною лишь добродетелью, ибо только добродетель ведет душу ввысь, к родственному. После Бога ничто не велико так, как добродетель. Больше добродетели лишь Бог. Он поддерживает человека в прекрасных поступках; в дурных же - человека ведет злой демон. Порочная душа бежит от Бога, она не желает, чтобы существовал промысл Бога, и всячески отрицает закон Бога, карающий всякое зло. Душа мудреца, напротив, прилажена (ἁεμόζεται) к Богу, она постоянно видит Бога и всегда пребывает с Богом. Если архонта радуют находящиеся под его началом, то и Бог печалуется (κήδεται) о мудреце; и потому счастлив мудрец, ибо опекает его Бог. Честен пред Богом не язык мудреца, но дела его. Ибо мудрец чтит Бога также и молча; человек же невежественный оскверняет божество, даже жертвуя и молясь. Только мудрец - священник, только он возлюблен Богом, только он умеет молиться.
17. Упражняющийся в мудрости упражняется в знании о Боге: дело не обстоит так, что он непрестанно молится и совершает жертвы, но он [непрерывно] упражняет свое благочестие посредством праведных дел. Ибо не стать человеку угодным Богу ни благодаря хвалам людей, ни посредством пустых речей софистов; сам себя делает человек угодным Богу и божественным (έκθεοῖ), уподобляя свои частные расположения нетленному блаженству [Бога]. Сам себя делает человек нечестивым перед лицом Бога, сам навлекает на себя неудовольствие Бога; так происходит не потому, что Бог переживает что-то плохое (πάσχων κακῶς), ибо только благое творит Бог, но из-за самого человека, из-за его иного и дурного мнения о Боге. Нечестие состоит не столько в том, что человек не ухаживает за статуями богов, сколько в том, что он навешивает на божество мнения толпы. Ты же никогда не предполагай о Боге ничего недостойного Его высшей степени блаженства и нетления[26].

18. Величайший плод благочестия - чтить божество согласно отцам (κατὰ τὰ πάτρια)[27], не потому что оно в этом нуждается, но чтобы выразить благоговение, которое вызывает его блаженное и досточтимое величие. Нам ничем не повредят священнодействия у алтарей Бога, и не принесет никакой пользы пренебрежение ими. Но тот, кто почитает Бога так, как если бы Он нуждался в этом, сам не понимает, что считает себя существом более, нежели Бог, могущественным. Не раздраженные боги причиняют нам вред, но наше незнание их; ибо гнев чужд богам, он ведь есть нечто непроизвольное и необдуманное, а в Боге ничего этого нет. Итак, не оскверняй божество ложными человеческими мнениями: ты ничем не причинишь вреда Блаженному, нетленность Которого исключает всякую возможность нанести Ему какой-либо вред, [такой попыткой ты лишь] ослепишь себя, перестав распознавать величайших и обладающих наибольшей властью [существ][28].
19. [Надеюсь,] ты не думаешь, что этими словами я призываю почитать Бога, ибо такой призыв смешон -можно подумать, в этом есть сомнения; [нет, этими словами я хочу сказать,] что мы почитаем Бога истинно не тогда, когда делаем что-нибудь для него или определенным образом Его славим. Ни слезы, ни мольбы не привлекают внимания Бога, обильные жертвы не воздают Ему чести, многие приношения не украшают Его, но прочно утвержденный [в Боге] обоженный дух (ἔνθεον φρόνημα) - вот что соединяет нас с Богом. Ибо подобное необходимо движется к подобному. Обильные же жертвы глупцов суть пища огня, и их приношения дают возможность святотатцам бесчинствовать. У тебя же, повторюсь, пусть будет храмом твой ум[29]. Именно его нужно приготавливать и украшать, чтобы сделать способным принять Бога. Но красота и готовность не должны быть минутными, ибо в таком случае это снова лишь насмешки, безумства, пристанище злого демона.
20. Если же ты всегда будешь помнить, что где бы ни ходила твоя душа, где бы ни усовершала (άποτελῇ) энергию тела,- Бог пребудет с тобой и будет наблюдателем (ἔφορος) всех волений твоих и поступков; если ты почтишь этого Зрителя, от Которого ничего не ускользает, то Бог станет жить вместе с тобою. Пусть - даже когда твои уста рассуждают о каком-либо ином деле - твоя воля (γνώμης) вместе с разумом (φρόνημα) будет обращена к Богу. Ибо таким образом обо-жится и твоя речь, будучи просвещена посредством света истины Бога, и тогда она легко будет иметь успех, ибо знание Бога делает речь краткой.
21. Куда проникает забвение Бога, там необходимо поселяется злой демон. Ибо, как ты знаешь, душа может быть как обителью богов, так и прибежищем демонов. Если в ней обитают боги, то она поступает благо как в словах, так и в делах; если же она приняла другого сожителя, то все делает подло. Когда ты увидишь, что человек радуется злу и творит его, знай, что он отрекся от Бога в своем духе (γνώμῃ), став жилищем злого демона. Те, кто полагает, что Бог существует и управляет всем, благодаря этому знанию (γνώσεως) и твердой вере вот какую имеют пользу: они становятся обладающими научным познанием (τό μεμαθήκεναι)[30] того, что Богом промышлено все, что существуют ангелы, которые суть божественные и благие демоны, наблюдающие за нашими делами, и что от них нельзя скрыться. Будучи убеждены в этом, эти люди сохраняют себя от падения в [обмирщенный] образ жизни, поскольку имеют ви́дение неминуемого смотрения богов. Благоразумием образа жизни они приобретают знание о богах, а познанные ими боги знают их.
22. Те же, что не верят ни в существование богов, ни в промысл Бога, управляющий всем [космическим] Целым, претерпевают заслуженное наказание, состоящее в том, что они ни сами не верят, ни убеждаются в том другими, что боги суть и отнюдь не неразумными движениями управляется Вселенная. Они сами ввергли себя в несказанную опасность, предав себя неразумному порыву, удобопреклонности к заблуждениям при столкновении с житейскими обстоятельствами, они совершают все, что не законно, стремясь уничтожить само понятие Бога. Таких людей боги избегают из-за их неведения и неверия; сами же они не могут ни скрыться, ни убежать, ни от богов, ни от их спутницы -Справедливости[31]. Избрав несчастную и блуждающую жизнь, не знающие богов известны и богам, и той Дикэ[32], что от них.
23. Пусть даже они думают, пренебрегая при этом мудростью и добродетелью, что они чтят богов, что верят в то, что боги существуют, все равно [в действительности] они бесчестят богов и оставляют их. Ибо ни неразумная вера без правильной <жизни> не достигает Бога, ни дар богопочитания без знания о способах чествования, приятных божеству. Ибо если божество наслаждается возлияниями и жертвами и умоляемо этим, то оно, будучи справедливым, поскольку не всем выпала равная участь, не может требовать от всех равных себе даров. Если же отнюдь не меньше этих [вещественных приношений] божество наслаждается чистотой мысли, которую каждый способен приобрести в результате добровольного решения (ἐκ προαιρέσεως), то разве окажется несправедливым такое положение дел? Если же божество наслаждается обеими формами служения, то его следует почитать, по возможности, священнодействиями и -сверх самой нашей возможности - мыслью. Молиться Богу - не зло, но оставаться неблагодарным - худшая низость.
24. Никакой Бог не есть причина зла, совершенного человеком, виновен сам выбравший ум. Молитва, сопровождаемая дурными делами, нечиста, а потому не приемлется Богом; сопровождаемая же добрыми делами -чиста и доходчива. Четыре стихии особенно важны в нашем отношении к Богу: вера, истина, любовь и надежда. Следует верить, что только спасение есть обращение к Богу; веруя же, нужно ревностно приняться за дело, чтобы познать истину о Нем, а познав, любить познанного, любя же, питать душу в течение всей ее жизни благими надеждами. Благими надеждами благие люди пересиливают плохих[33]. Таковы и стольки основные стихии.
25. Теперь различим три вида законов: первый - закон Бога, иной - смертной природы, третий же - принятый у народов и городов. Природный закон определяет меры потребностей тела, указывает необходимое и осуждает стремление к суетному и излишнему. Принятый закон различно устроен у [содержащих его] народов; этот закон определяет, основываясь на соглашении, общение людей друг с другом силой единодушия людей в [основных] его положениях. Что же касается закона божественного, то он был установлен умом - ради спасения разумных душ -и был основан на их врожденных понятиях, он выясняется из истины поступков, обусловленных ими[34]. Человек преступает естественный закон, когда не знает его из-за пустых мнений, когда прилежит к телу из-за чрезмерного телолюбия. Но тело переступаешь, презирая его и становясь выше, [когда заботишься] о благе самого тела. Условный закон подчинен времени, его положения иные в разных местах из-за принуждения властвующих династий, этот закон ведет к наказанию уличенного [преступника], но он не может достичь ни скрытого [беззакония], ни помыслов каждого из людей.
26. Божественный закон неведом душе, замаранной безумством и невоздержностью, но он блистает сквозь бесстрастье и рассудительность. Этот закон невозможно преступить, ибо [некуда преступать] нет для человека ничего выше, чем он. Он никогда не станет предметом презрения, ибо не станет сиять в том, кто готов отнестись к нему пренебрежительно. Он не изменяется волею обстоятельств и сильней любых хитростей насилия. Божественный закон познает один лишь ум, когда, исследуя собственные глубины, он находит его запечатленным в себе, ум делает его пищей души, которая для него подобна телу. Ибо следует полагать, что телом ума является разумная душа, именно ее питает ум, чтобы - благодаря своему свету - привести ее к узнаванию (ἀναγνώρισιν) сущих в ней [божественных] мыслей, кои напечатлены и внушены истинностью божественного закона; ум становится учителем души, спасителем, воспитателем, стражем, возводителем (ἀναγωγός), он изрекает истину в молчании, дает душе развернуть божественный закон, взирая в него и бросаясь в него, ибо он признает, что этот закон запечатлен в ней от вечности.
27. Значит, в первую очередь тебе надо рассмотреть закон природы, а от него уже следует подняться к божественному закону, который определяет (διέταξε) также и природный закон. Если тебя вдохновят эти законы, тебя никогда не побеспокоит никакой писаный закон. Ибо писаные законы были установлены ради простых людей - скорее, не для того чтобы они не совершали несправедливостей, но чтобы им не подвергались. Природное богатство, которое, поистине, есть удел философа, определенно и легкодостижимо, богатство же, являющееся принадлежностью пустых мнений, беспредельно и недостижимо. Значит, тот, кто следует природе, а не пустым мнениям, самодостаточен во всем. Ибо в отношении к достаточному по природе всякое приобретение - богатство, в отношении же к безграничным желаниям и величайшее богатство - ничто. Редко находится как бедный относительно цели природы, так и богатый относительно пустых мнений. Ибо ни один дурак не довольствуется тем, что имеет; лучше сказать: дурака удручает то, чего он не имеет.
28. Итак, боги предписали хранить святость через воздержание от мясной пищи и любовных отношений, ради согласия людей, стремящихся к благочестию с волей природы, которую они сами и утвердили, ибо все, что сверх воли природы, скверно и ведет к смерти. Толпа, боящаяся простоты такого образа жизни, из-за этого своего страха достигает своими поступками как раз того, что наилучшим образом подготавливает [ее к тому, чего она так боится]. Многие достигшие богатства не обрели [посредством него] освобождения от зол, но сменили имевшиеся на большие. Потому-то философы говорят, что нет ничего более необходимого, чем хорошо знать, в чем нет необходимости, и считают наибольшим богатством - самодостаточностью и величием - отсутствие потребностей. Потому они увещевают не столько заботиться о приобретении чего-то доступного и необходимого, сколько о том, чтобы мы были мужественны, если это необходимое окажется недоступным.
29. Не будем винить плоть в том, что она является причиной наибольших зол, не будем обращать нашего неудовольствия на [дольние] вещи, но лучше станем искать причину [всех наших бед] в душе[35], изничтожим суетные и сиюминутные влечения и надежды, став полностью самими собой. Ибо человек несчастен из-за некоего страха или неопределенного и пустого желания: если они обуздываются, можно приобрести[36] блаженство и рассудительность. Забыв о природе, ты стал смятен и беспомощен, и мера твоего забвения есть также мера твоей нужды, ибо ты сам вбросил в себя желания и страхи. Лучше тебе бодрым покоиться[37] на подстилке из листьев, нежели смятенным-на золотом ложе перед роскошно накрытым столом. Плачевный труд позволяет скопить большое имущество и устроить себе несчастную жизнь.
30. Не думай, что не имеет естественных объяснений (ἀφυσιολόγητον) то, что являющееся призывом плоти есть также и призыв души. Ибо плоть говорит: не нуждаться, не жаждать, не мерзнуть. Душе трудно в этом ей препятствовать, опасно и пропускать мимо ушей требования природы, вспоминая [тем не менее] ежедневно о свойственной природе самодостаточности[38]. Душа учит считать приходящее от судьбы менее значимым: будучи счастливым, видеть несчастье, будучи несчастным, не полагать счастье чем-то слишком значительным, бестрепетно принимать блага, которые посылает нам судьба, и быть готовым, оставаясь в строю, встретить то зло, которое кажется приходящим от нее; понимать, что сиюминутно всякое благо толпы, а мудрость и знание не имеют ничего общего с судьбой.
31. Тягостны не недостаток [в благах, происходящих от судьбы], но, скорее, снесение бессмысленного страдания, происходящего от пустых мнений. Любовь к истинной философии освобождает от всякого желания, возмущающего душу и делающего ее несчастной. Пусто учение философа, не излечившее ни одной человеческой страсти. Как бесполезна медицина, если она не исцеляет болезни тела, так и философия - если не изгоняет страсть из души. В этом вот и в подобном, значит, состоят предписания природного закона.
32. Божественный же закон вопиет (ἐκβοᾷ) в чистой книге мысли[39]: если ты не сохранишь [предания, гласящего], что тело соединено с тобою, как зародыш с детским местом (χόριον) и растущий хлеб с соломиной, то не познаешь себя. Ибо никто из тех, кто не думает так, не знает себя, и так же, как детское место рождается вместе с младенцем, и солома - с хлебом, как оба они по завершении [процесса возникновения] отбрасываются, так и то, что привязано к заложенной в него душе, не есть часть человека; но чтобы возникнуть человеку в утробе, ему приткнули[40] детское место, чтобы возникнуть на земле, поставили в одно ярмо с телом. Насколько кто-либо обращается к смертному, настолько делает свой дух (γνώμη) не соответственным величию нетленного, и насколько освобождается от притяжения тела, настолько приближается к мере божественного[41]. Муж рассудительный и боголюбивый все страдания, что достаются ему из-за тела, постарается перенести ради души, полагая, что недостаточно запомнить урок, но, под воздействием услышанного, - взойти[42] к должному.
33. Посланный нагим в этот мир, он обнажится, чтобы воззвать к Тому, Кто его послал; Бог внимает только тому, кто не нагружен поверхностным и чуждым, и заботится о тех, кто чист от тлена. Считай великой помощью блаженной жизни то, что в природе связанное связывает связавшего. Ибо мы были окованы оковами, наложенными на нас природой, желудком, членом, глоткой и иными частями тела, через них -пользованием, удовольствием [от пользования], а за ними - и страхом. Когда же мы станем выше их колдовства и обережемся от петель их замыслов, мы наложим оковы на оковавшую нас. Мужчина ты или женщина -не хлопочи о теле, не видь себя женщиной, ибо и я обратил на тебя внимание не как на женщину. В своей душе избегай всего обабившегося (θηλυνόμενον)[43], как если бы тебя облегало мужское тело. Ибо блаженнейшие порождения возникают из девственной души и юношеского[44] ума. Ибо нетленное - из нерастленного; но все, что рождает тело, все боги полагают скверным.
34. Великое воспитание [состоит в том, чтобы научиться] править собственным телом. Часто отсекают некоторые части ради спасения [телесного целого], ты же <ради> [спасения] души будь готова отсечь целое тело. То, ради чего ты желаешь жить, достойно того, чтобы умереть без боязни. Итак, пусть всякий [душевный твой] порыв будет ведом логосом, выгоняющим от нас страшных и безбожных господ, ибо тяжелее рабствовать страстям, чем тиранам. Невозможно быть свободным, находясь под властью страстей. Сколько страстей в душе, столько и жестоких господ.
35. С домашними[45] будь справедливой и не наказывай их в гневе. Прежде чем наказывать, предоставь им возможность оправдаться, и [, если они все-таки будут признаны виновными,] постарайся их убедить, что наказание им на пользу. Избегай покупать своевольных. Больше занимайся собой сама. Проста и доступна самостоятельная деятельность (αὐτουργίας), и каждая из частей человека должна осуществлять то, для чего создала ее природа, - ничего иного природа и не требует. Но не пользоваться собственными частями тела и злоупотреблять частями тел других - значит удваивать [гнетущую тебя к земле] ношу и быть неблагодарной природе, которая дала тебе эти части. Никогда не используй части своего тела ради голого удовольствия; куда лучше умереть, нежели омрачить душу невоздержностью <... > исправляя порок природы <... > уделяя домашним, давай лучшим почетную часть. Ибо совершающий несправедливость никоим образом не чтит, конечно же, Бога. Фундаментом благочестия считай человеколюбие и < ... >


[1] ἐραστὰς — также и «страстных почитателей», «любовников».
[2] παρασταττειν — букв.: «быть соратником, защитником».
[3] γενετίθλίοζ θεοὺς — также и «богов охранителей рода».
[4] То есть Сократу, когда он находился в заключении.
[5] 3десь Порфирий использует лексику драматургии, и в этом у него было множество предшественников, в том числе и его учитель. Ср.: Плотин. Эннеады, III. 2. 15-16.
[6] Παραλόγους— может означать также «неожиданные».
[7] άφοσιούμενος — букв.: «приносить за себя очистительные жертвы».
[8] Слово σκαιοῖς — «левый» так же, как и в русском языке, обозначает здесь сомнительных, мрачных типов.
[9] Один из героев Троянской войны, который по дороге к Илиону был укушен змеей и покинут Атридами (Агамемноном и Менелаем) на пустынном острове Лемнос под предлогом дурного запаха, исходящего из его раны. Драматурги древности не раз обращались к этому сюжету. См., например: Софокл. Филоктет // Софокл. Драмы. М., 1990. С. 216.
[10] Ср.: Порфирий. Сентенции, 23 (29).
[11] Ср. конец гл. 4.
[12] То есть если бы отсутствие столь болезненно не переживалось.
[13] Плоское поле ипподрома противопоставляется здесь крутому склону подъема, как путь наслаждения — пути восхождения к богам. Образ крутой тропы и изнурительного пути к добродетели восходит к Гесиоду.
[14] Ср.: О воздержании, I, 27, 4.
[15] Греческое ψυχαγωγούντων напоминает о Гермесе Психагоге, вводящем души умерших в Аид.
[16] πόνους — можно переводить как «страдание».
[17] Кажущаяся здесь странной игра времен полностью оправдала: то, что мы припоминаем, есть извечное наше достояние, потому мы не могли обладать им в прошедшем времени, мы именно вспоминаем то, чем обладаем всегда, но не всегда осознаем; блуждания же в чувственном когда-то начались и когда-то закончатся.
[18] Ср.: О воздержании, I, 29, 1.
[19] В оригинале: ἐντος — «внутри».
[20] Область значений этого слова колеблется от уменьшительного «образок» до «призрак». В плотиновской иерархии: самая низшая ступень существования оформленного.
[21] γνώμη— познавательная способность, мысль, но с сильным акцентом на волевом моменте в ней, т. е. на аспектах выбора, решения. Можно переводить как практический разум, отличив его от помышляющего. Впоследствии этот термин станет одним из наиболее распространенных в христологических спорах.
[22] Это рассуждение, как и многие другие в эллинской философии, напрямую связано у Порфирия с греческим языком, ибо если счастье — «эудаймониа» (εὐδαιμονία) и несчастье— «какодаймония» (κακοδαιμονία) буквально значат «благодемония» и «злодемония», то вполне понятно, что нельзя стать несчастным иначе, как впустив в душу злого демона.
[23] Вероятно, здесь имеется в виду то, что в Индии называлось «сидхи».
[24] То есть воровство из храмов; обиженные люди сравниваются Порфирием с обворованными храмами, что очень образно и очень по-восточному.
[25] Это изречение с одобрением цитируют Ориген и Епифаний.
[26] 3десь и далее (гл. 18) заметно влияние эпикурейской мысли.
[27] Еще Аристоксен (фр. 34) говорил, что «пифагорейцы предпочитали быть верными отцовским обычаям и законам, даже если они намного хуже других». И позднее, несмотря на все возражения против традиционного культа, все философы — от Платона до Эпикура — согласны в том, что его следует сохранить.
[28] Фрагмент весьма примечателен тем, что здесь с особой ясностью проговорена «едино-многость» платонического Бога, который есть сразу и боги. Это не полный чувства собственной исключительности бог иудаизма и не бессмысленное множество богов народной, особенно римской, религии, но именно Бог, который есть боги.
[29] Непереводимая игра слов: νεώς (храм) и νοῦς (ум).
[30] Этот фрагмент, в котором говорится о превращении «гнозиса» в «эпистэму», полезно было бы сравнить с хорошо знакомым нам по христианской традиции выражением: верую, чтобы разуметь.
[31] Дикэ —Справедливость (греч.).
[32] О Дикэ — спутнице богов ср.: Платон. Законы, IV, 716a.
[33] Следует заметить, что надежда как приносящая победу сила —это совершенно не эллинский образ. Эллин считал надежду разновидностью слабости.
[34] Врожденными понятиями.
[35] Ближнеазиатский ход мысли: онтологическое зло, выраженное в ничто-материи — теле, подменяется психологическим: беззаконие-самоволие.
[36] Игра словом: употребляемый здесь глагол περιποιῆσαι может переводиться и как «приобрести», и как «сохранить», поэтому речь идет разом как о сохранении первичного блаженства, так и о приобретении блаженства, ныне не существующего.
[37] Характерное для Эпикура слово θαρρεῖν обозначает спокойную форму мужества.
[38] Смысл фразы не совсем ясен.
[39] Образ «дощечек» или книги сердца восходит, по крайней мере, к Пиндару и Эсхилу (Евмениды, 275; Прометей, 789: δέλτοις φρενῶν). В Новом Завете самый близкий к этому текст — 2 Кор., 3, 3.
[40] Приткнуть — «соединить посредством тканья».
[41] μέτρῳ τῷ θείῳ — можно перевести и «к божественному измерению».
[42] Игра словом: глагол ανατρέχω означает как «всходить, взбегать», так и «быстро отступать, возвращаться». Таким образом, речь идет сразу и о восхождении, и о возвращении, что, конечно, не предполагается с необходимостью и в других мистико-философских традициях.
[43] Sic! То есть изнеженного.
[44] Здесь в значении: «ума юноши, не знавшего женщины».
[45] Здесь имеются в виду рабы.

ОБ ИЗВАЯНИЯХ

ФРАГМЕНТ 1
Говорю тем, кому позволено слушать; профаны пусть закроют за собой дверь с той стороны! Умопостигаемые предметы мудрого богословия, в котором [избранные] мужи показывали Бога и Его силы, изображались посредством образов (εικόνων), родственных чувственному восприятию; посредством вещей видимых создавался очерк вещей невидимых; эти вот умопостигаемые предметы покажу я тем, кто научился читать по статуям, как по книгам, начертания, возвещающие о богах. Нет ничего удивительного в совершенном невежестве [отдельных людей] относительно изваяний - будь то каменных или деревянных; точно так же некоторые, не зная грамоты, видят в высеченных на стелах надписях лишь камень, в писчих табличках - куски дерева, в книгах - переплетенные папирусы.

ФРАГМЕНТ 2
Божественное - световидно, оно пребывает в сфере огненного эфира, оно невидимо для чувств, но занято жизнью смертных; посредством прозрачной материи, подобной кристаллу, паросскому камню[1] или слоновой кости, Он вводит человека в понятие этого света и чрез это вот [дольнее] золото -в понятие о [божественном] огне, нескверной Его чистоте, ибо золото не подвержено порче. Опять же, многие используют черный камень с тем, чтобы сделать очевидным невидимость Его сущности; они ваяют богов человекообразными, поскольку божественность разумна, и делают изваяния красивыми, ибо красота в богах незапятнанна; и различия в одеждах, в образах, в возрасте, в сидении и стоянии, в том, что одни из них пола мужеского, а другие - женского, одни - юноши или девы, а другие состоят в браке, - все это служит выражением [умопостигаемых] различий между богами.
Они относят все белое к богам неба, сферу же и все сферическое - по преимуществу к космосу, Солнцу и Луне, но иногда также к Тихе и Элпиде[2], круг и все круглое -к вечности и тому, что движется по небу, и к небесным кругам (ζώναις); сегменты кругов они относят к фазам Луны, пирамиды и обелиски -к сущности огня, и через это -к богам Олимпа; так что опять же конус они усваивают Солнцу, цилиндр - Земле, посеву и рождению - фаллос и треугольную форму как женскую часть.

ФРАГМЕНТ 3
Взгляни же на мудрость эллинов и рассмотри ее таким вот образом. Орфические сказители полагали Зевса Умом космоса, Тем, Кто обладает космосом, сотворив (ἐδημιούργησεν) [космические] вещи, поэтому в своих теогониях они излагали то, что касалось Его, следующим образом:

Зевс стал первым, и Зевс - последним, яркоперунный.
Зевс - глава, Зевс - середина, все происходит от Зевса.
Зевс мужчиною стал, и Зевс - бессмертною девой.
Зевс - основанье Земли и звездообильного Неба.
Зевс - дыхание всех, Зевс - пыл огня неустанна.
В Зевсе -корень морей, Зевс -также Солнце с Луною.
Зевс - владыка и царь, Зевс - всех прародитель единый.
Стала единая власть и бог-мироправец великий,
Царское тело одно, а в нем все это кружится:
Огнь и вода, земля и эфир и Ночь со Денницей,
Метис-первородитель и Эрос многоукладный -
Все это в теле великом покоится ныне Зевеса.
В образе зримы его голова и лик велелепный
Неба, блестящего ярко, окрест же - власы золотые
Звезд в мерцающем свете, дивной красы, воспарили.
Бычьи с обеих сторон воздел он рога золотые -
Запад вкупе с Востоком, богов небесных дороги.
Очи - Солнце с Луной, противугрядущею Солнцу.
Царский же ум неложный его -в нетленном эфире,
Коим слышит он все и коим все замечает:
Речь ли, голос ли, шум иль молва -нет звука, который
Не уловили бы уши Крониона мощного Зевса.
Образ такой обрели голова и разум бессмертный,
Тела же образ таков: осиянно оно, безгранично,
Неуязвимо, бездрожно, с могучими членами, мощно.
Сделались плечи, и грудь, и спина широкая бога
Воздухом широкосильным, из плеч же крылья прозябли,
Коими всюду летает. Священным сделались чревом
Гея, всеобщая мать, и гор крутые вершины.
В пахе прибой громыхает морской, тяжелогремящий,
Ноги - корни земли, глубоко залегшие в недрах,
Тартар гнилостно-затхлый и крайние Геи пределы.
Все сокрывши в себе, на свет многорадостный снова
Из нутра произвесть, творя чудеса, собирался[3].

Следовательно, Зевс есть весь космос, Живое Существо из живых существ и Бог из богов; Зевс, поскольку он есть Ум, износит (προφέρει) из Ума все вещи и творит их мыслью. Когда богословы толкуют так вещи, относящиеся к Богу, то создают образы, которые, как показывает логос, для [божества] невозможны, если же кто-нибудь все-таки думает, что дело обстоит [буквально] так [, как это изображают иконы,] то он все равно не может изобразить посредством сферы Живое, Умное, Промышляющее.
Они создали человекообразное изображение Дия (δείκηλον), потому что Ум творил согласно Сущему, потому что сперматическими логосами он восполнил все вещи; то, что Дий сидит, указывает на неизменность его мощи; то, что верх его тела обнажен, указывает на то, что он явлен в умных и небесных частях космоса; а то, что передние (πρόσθια) части его прикрыты, говорит о том, что он не видим в вещах, скрытых внизу. Он держит скипетр в левой, [а не в правой] руке, поскольку она ближе к той части тела, где пребывает самый умный и властный орган - сердце; ибо творящий Ум -Царь космоса. Его правая рука либо простерта вперед, либо на ней сидит орел, ибо Дий властвует над несущимися по воздуху (ἀεροπόρον) богами, как орел над парящими птицами - он их господин или победитель, как и сам Дий победил все вещи.

ФРАГМЕНТ 4
Они делают Геру женой Зевса, поскольку называют именем Геры эфирную и воздушную силу, ибо эфир есть наитончайший воздух.

ФРАГМЕНТ 5
Сила всего воздуха есть Гера, называемая именем, происходящим от воздуха: однако символом подлунного воздуха, который освещается и затемняется, является Лето (Λητὼ); ибо она скрыта (ληθὼ) сонной бесчувственностью, а поскольку души возникли ниже Луны, их сопровождает сокрытие божества; потому Лето есть мать Аполлона и Артемиды, кои суть причины света в ночи.

ФРАГМЕНТ 6
Управляющая (ἡγεμονικὸν) сила земли называется Гестией, ее изваяния изображают деву и располагаются близ очагов; однако поскольку эта сила родительна, то она изображается также и женщиной с выдающимися вперед грудями. Имя Реи они усваивают силе каменистой и гористой земли, Деметрой же называют силу земли рождающей и равнинной. В иных аспектах Деметра тождественна Рее, но отличие их состоит в том, что первая рождает от Зевса Кору, т. е. производит ростки из семян растений, поэтому ее статуи увенчаны колосьями пшеницы и вокруг нее изображается мак как символ совершенной поро-дительности (ολυγονίας).

ФРАГМЕНТ 7
Поскольку в бросаемых в землю семенах присутствует определенная сила, которую солнце, проходя нижнюю полусферу, влечет вниз во время зимнего солнцеворота, то Кора есть семенная сила, Плутон же -солнце, идущее под землей и проходящее невидимый космос во время зимнего солнцеворота. Он называется похищающим Кору - как скрывающийся под землей и как тот, о ком тоскует Деметра.
Сила, производящая плоды в твердой оболочке и вообще плоды растений, именуется Дионисом. Взглянем также и на его иконы. Как Кора носит символы плодов тех растений, которые поднимаются над землей, причем изображаются они как выступающие вперед, так равно и Дионис обладает рогами, женовиден, что показывает единство муже-женской силы, порождающей плоды в твердых оболочках.
Но Плутон, похититель Коры, обладает шлемом как символом невидимого полюса, и его поврежденный (κολοβὸν) скипетр указывает на царскую власть над нижним царством. Его собака (κύων) указывает на произведение (κύησιν) плодов во всех трех фазах этого процесса: вбрасывании семян, восприятии их землей и произрастании. Ибо он зовется собакой не потому, что имеет пищей души, но по причине плодородия (κυεῖν), которое Плутон производит, когда крадет Кору.
Также Адонис и Аттис имеют отношение к аналогии с плодами. Аттис есть символ цветения ранней весны, того, что уходит по наступлении совершенной плодовитости; ему усваивается оскопление из-за плодов, не достигших семенного совершенства; Аттис, однако ж, есть символ жатвы совершенных плодов.
Силен был символом движения ветра, приносящего немалую помощь всему. Лысина и блеск его головы символизируют кругообращение небес, волосы же, облегающие нижние его части, указывают на плотность околоземного воздуха.
Присутствует также и сила, причастная пророческой способности, - сила, называемая Фемидой, ибо она говорит о назначенном каждому и положенном.
Посредством всех этих [образов] изъясняется и почитается околоземная сила: как дева и Гестия она удерживает центр (κεντροφόρος); как мать она питательница; как Рея творит камни и гору; как Деметра она растит травы; как Фемида, дает оракулы; при этом сперматический логос, нисходящий в нее, изображается как Приап, взятый в отношении сухих плодов, он называется Корой, в отношении же к влажным плодам и к плодам в твердых оболочках -Дионисом. Кора была похищена Плутоном, т. е. движением солнца, т. е. подземным временем семян; но Дионис начинает прорастать согласно состоянию той силы, которая, будучи сначала скрыта под землей, приносит затем хорошие плоды и есть союзник (ἐπιμάχον) силы цветения, символизируемой Аттисом, и жатвы созревшего урожая, символизируемой Адонисом.
И пневматическая сила, наполняющая все вещи, изображается как Силен, заблуждающаяся и отступившая от себя -как Вакхант; порыв же, возбуждающий похоть, изображается как Сатир. Посредством таких символов открывается эта земная сила.

ФРАГМЕНТ 8
Целое водотворной силы они называют Океаном и именуют его символически Тефия[4]. Целое же произведенной питьевой воды называют Ахелоем, морской - Посейдоном; и опять же моретворное, насколько оно породительно, есть Амфитрита. Отдельные силы сладких вод именуются нимфами, а морских - нереидами.
Между тем силу огня они называют Гефестом и создают ему человекообразные статуи, наряжая их в голубые пилосы[5], символизирующие кругообращение неба, ибо именно там пребывает началовидная и наичистейшая часть огня. Огонь же, нисходящий с неба на землю, лишен напряжения (ἀτονώτερον) и нуждается для опоры и основания в материи, потому он [Гефест-Огонь] хром и нуждается в поддержке материи.
И относительно солнца полагают они такую силу, называя ее Аполлоном, от биения его лучей. И есть также девять Муз, поющих под его лиру, они суть подлунная сфера, семь сфер планет и сфера неподвижных звезд. Они увенчивают Аполлона лавром, ибо это растение полно огня и, следовательно, ненавистно демонам, особенно же потому, что, сгорая, оно сильно трещит, являя собой образ пророчества этого бога.
Но насколько солнце отклоняет зло от земли, они называют его Гераклом из-за столкновения с воздухом в движении с востока на запад. И они создают миф о двенадцати совершенных им подвигах как символ деления зодиака на двенадцать частей. Они вручают ему дубину и львиную шкуру: одно -чтобы изобразить неровность (ἀνωμαλίας) его движения, другое - его силу во Льве.
Символ спасающей силы солнца есть Асклепий, ему придается посох как знак опоры и восстановления болящих, вокруг которого обвивается змея, что обозначает спасение несомой им душе и телу; это, кажется, имеет огромное значение и для уврачевания, ибо он [Асклепий] находит лекарства, позволяющие хорошо видеть, и мифы говорят, что он знает растение, возвращающее жизнь.
Однако огненная сила его хороводного, кругового движения, когда она делает зримыми плоды, называется Дионисом, но не от того же, что и сила, наливающая соками плоды, а от круговращения (τό δινεῖν) солнца или от завершения (διανύειν) его кругового пути. Обходя по кругу времена года космоса (ὤρας τοῦ κόσμου), солнце есть творец времен (χρόνων) и обстоятельств (καιρῶν), от этого[6] оно называется Гором (Ὧρος).
Символ же земледельческого аспекта [солнечной] силы, от которой зависит даяние богатства, есть Плутон. Но подобным образом он обладает и силой разрушения, благодаря чему вместе с ним [в его храмах] обитает Серапис. Их порфировые хитоны символизируют свет, поскольку он погрузился под землю, а надломленный скипетр Плутона - то, что он нижняя сила, положение руки - его отход в невидимое.
Цербер трехглав, поскольку три положения солнца в его пути над землей: восход, полдень, закат.
Луну (σελήνην) по ее блеску (σέλας) они называют Артемидой как "секущую воздух" (ἀερότεμιν). При этом Артемида, хотя сама и дева, помогает при родах, ибо сила молодой луны помогает деторождению.
То, что Аполлон - в солнце, а Афина - в луне, следует из того, что луна есть символ мудрости, а именно такова Афина.
Но между тем луна есть Геката, что называет изменчивость ее формы и ее силу в зависимости от формы. Поскольку же ее сила имеет три формы, то символ молодой луны - фигура, облаченная в светлые одежды и обутая в золотые сандалии со светящей лампадой; корзина, которую она несет, когда поднимается высоко, символизирует произведение плодов, кои она взращивает согласно возрастанию своего света: и вместе с тем полную луну символизирует фигура в медных сандалиях.
Даже и от ветви оливы можно заключить к огненности ее [Луны] природы, от мака - к ее породительности и от множества обитающих в ней, как в городе, душ можно заключить к маку как символу города. Она носит лук, подобно Артемиде, ибо родовые боли острее всего.
И, опять же, Мойры относятся к ее силам: Клото - к породительной, Лахесис - к питающей, Атропос - к неотменности воли Бога.
И силу, производящую плоды, которая есть Деметра, они сближают с ней [Луной] как творящую силу в ней. Луна есть также опора Коры. Они сближают с ней и Диониса, ибо у обоих растут рога, и по причине места туч, кое подлежит низшему миру.
Силу Кроноса они понимают вялой, медленной и холодной и потому приписывают ему силу времени; они изображают его стоящим и седым, чтобы изобразить, что время приносит старость.
Куреты же при времени суть символы обстоятельств (καιρῶν), ибо время шествует через обстоятельства.
Что же до Ор[7], то некоторые из них -те, что в солнце, те, что открывают в воздухе врата,- суть Оры олимпийские; другие же, относящиеся к Деметре, суть Оры земные, они имеют корзину цветов как символ весны и колосья - как символ лета.
Силу Ареса они понимают огненной, творящей войну и кровопролитие, способной и нанести вред, и принести пользу.
Звезду Афродиты они понимают как заботящуюся о рододелании (γενεσιουργόν), как причину желания и потомства, она ваяется в виде женщины по причине рождения, и прекрасной женщины, ибо она же есть и вечерняя звезда: "Геспер - прекраснейшая из звезд, сияющих в небе"[8].
Они полагают рядом с ней Эроса по причине желания; они закрывают одеждами ее грудь и другие части, ибо их сила есть причина рождения и питания. Она из моря, влажной стихии и теплой, многоподвижной и пенящейся по причине общего им движения при сокрытии семенного [начала].
Гермес олицетворяет собой творящий и толкующий все вещи логос. Фаллические изображения Гермеса проясняют напряженность [бытия логоса], но также указывают и на сперматический логос, простирающийся сквозь все вещи.
Кроме того, логос составлен: Гермес - в солнце, Геката - в луне, Гермопан - во Всем, - ибо ко всем вещам относится творящий и сперматический логос. Составлен и Герману бис - как полуэллин, обретающийся также у египтян. Поскольку Логос связан в то же время и с силой любви, то и Эрос олицетворяет эту силу, а потому он представляется сыном Гермеса, но как младенец, из-за внезапности порывов желания.
Они делают Пана символом Всего и дают ему рога как символы Солнца и Луны, небрида[9] же символизирует небесные звезды и многообразие Всего.

ФРАГМЕНТ 10
Демиург, называемый египтянами Кнеф, человекообразен, однако кожа его темно-синего цвета, он держит пояс и скипетр; голову его венчает царское крыло, ибо логос обретается с трудом, он сокрыт и не явен, а также потому, что он жизнетворец, царь, и потому, что умно движется, поэтому-то природа крыла возлагается ему на голову.
Этот бог, говорят они, испустил из своих уст яйцо, из которого родился бог, называемый у них ФТха, у эллинов же - Гефест; а яйцо они толкуют как космос. Этому богу посвящена овца, ибо древние пили молоко.
Стремясь изобразить сам космос, они делали такое вот изваяние: человекообразная статуя, ноги вместе, с головы до пят укутана в многоцветный гиматий[10], на голове - золотая сфера; первое указывает на неподвижность мира, второе -на многообразную природу звезд, третье -на сферичность космоса.
Гелиоса они изображали иногда человеком, плывущим на корабле, корабль же - стоящим на крокодиле. Корабль указывает на движение солнца во влажном, крокодил -на питьевую воду, в коей движется солнце. Таким образом, солнце изображается кругообращающимся через воздух, влажный и сладкий.
Силу земли - и ураническую, и хтоническую - они именуют Изидой по причине равенства, от которого происходит справедливость, но они назвали луну небесной землей, плодоносную же землю, на которой мы обитаем,- землей хтонической.
Деметра у эллинов обозначает то же, что у египтян Изида; а Кора и Дионис у эллинов значат то же, что Изида и Озирис у египтян. Изида есть то, что питает и поднимает плоды на земле; Озирис у египтян олицетворяет плодоносящую силу, кою они умилостивляли плачами, как того, кто скрылся в землю в посев, изничтожаемого нами ради пищи.
Озирис понимается также как сила Нила: когда они обозначают хтоническую землю, Озирис понимается как плодоносящая сила, однако когда речь заходит о небесной земле, Озирис есть Нил, который, как они полагают, сходит на землю с неба. Они оплакивают его, чтобы умиротворить силу, когда она расточается и изнуряется. Изи-да -жена Озириса, согласно мифам, есть земля Египта и, значит, приравнивается к нему, она делается беременной и творит плоды. Озирис же, согласно традиции, ее муж. брат и сын.
В городе Элефантине есть весьма почитаемое изваяние, изображающее сидящую человеческую фигуру; она, однако, синего цвета, имеет голову барана, увенчанную рогами козла, сверх которых дисковидный круг. Это существо сидит близ глиняного сосуда, на коем им высечен человек. Сочетанием головы барана и рогов козла изваяние указывает на связь солнца и луны в Овне, в то время как темно-синий цвет дает понять, что в этом сочетании луна приводит дождь.
Далее, свет луны святится в городе Аполлона - его символом является человек с лицом сокола, поражающий копьем Тифона в образе гиппопотама. Статуя белого цвета, что означает белизну лунного сияния, соколиный же лик -солнечный источник лунных света и пневмы, ибо сокол посвящен солнцу и есть символ его пневмы и света по причине быстрого своего движения и парения в высях, где и есть свет. Гиппопотам же изображает закатное небо, ибо поглощает пересекающие его звезды.
В этом городе Гор почитается богом. В городе же Илифии[11] почитают тройственный свет [луны]. Ее ксоан[12] представляет собой летящего коршуна, чье оперение составляют драгоценные камни. Ее коршуновидность обозначает, что луна производит ветры; ибо они думают, что коршуны беременеют от ветра, и показывают, что все коршуны - самки.
В элевсинских мистериях иерофант облачается в одежды, изображающие демиурга, жрец-факелоносец - солнца, алтарник - луны, священно-глашатай - Гермеса.
И человек находится у египтян среди предметов религиозного почитания. В Египте есть местечко под названием Анабис, в котором человек есть тот, кому совершается культовое служение, тот, кому приносят первины и готовят жертвы на огне алтарей; и он спустя малое время может вкусить приготовленное для него как для человека.
Они [египтяне], однако, не верят, что животные - это боги, но делают их иконами и символами богов; это очевидно благодаря тому, что бык во многих местах возносится богам в жертву во время их ежемесячных празднеств и во [всевозможных] культах богов, ибо бык посвящается ими и солнцу, и луне.
Бык, именуемый Мневис, - он посвящен Гелиосу в Гелиополисе - величайший из быков, он весьма черен, ибо большое солнце чернит тела людей. И его хвост, и все его тело покрыты шерстью, лежащей в противоположную, нежели у других быков, сторону, - ибо солнце движется в сторону, обратную движению неба. Его яички очень велики, ибо любовное желание возникает от теплоты, солнце же, как говорят, есть природа семенная.
Луне же посвящен бык, которого называют Апис, он также чернее других, носит знаки солнца и луны, поскольку свет луны из солнца. Чернота его тела есть знак солнца, и под языком - жук[13], символ же луны - полукруг и серповидная фигура.


[1] Имеется в виду паросский мрамор — камень цвета человеческого тела, нежный, с оттенком опаловой прозрачности; использовался для изготовления статуй, добывался на о. Парос.
[2] Судьбе и Надежде.
[3] Орфей, фр. 168. Цит. по: Фрагменты ранних греческих философов / Под ред. А. В. Лебедева. 4.1. М., 1989. С. 5455.
[4] В древнегреческой мифологии — жена Океана, мать океанид.
[5] Πилос — круглая пастушеская шляпа из валяной шерсти.
[6] То есть от времен года — ὤρας.
[7] Времен года.
[8] Гомер. Илиада, XXII, 318.
[9] Небрида —шкура молодого оленя, одежда Вакха и вакханок.
[10] Гиматий – верхняя одежда, плащ, тога.
[11] В древнегреческой мифологии Илифия — дочь Зевса и Геры, богиня родов и рожениц.
[12] Ксоан — священный предмет, связанный с божеством и носящий в себе его энергию.
[13] То есть жук скарабей — излюбленный в Египте солнечный символ.

ПОСЛАНИЕ К ГАВРУ

(О ТОМ, КАК ЭМБРИОН ПОЛУЧАЕТ ДУШУ)

*[1]
Пролог, I, 1 - II, 5

[I, 1] Учение, касающееся вхождения души в тела с целью создания живого существа, вызвало у нас сильнейшие сомнения, и не только у нас, дорогой Гавр, но и у тех, кто занимался главным образом изучением этой проблемы.
Ученые вообще и, конечно же, почти все медики задавались вопросом, следует ли считать эмбрионы живыми существами, или они живут только растительной жизнью; поскольку особенностью живого существа является чувствительность и порывистость[2], а характерные для растений свойства проявляются в функциях питания и роста, не сопровождающихся чувствительностью и импульсами. Следовательно, поскольку эмбрионы в своем поведении находятся под воздействием только функций роста и питания, так что воображение и порыв у них не задействованы (о чем свидетельствуют различные феномены), то приходится допустить, что эмбрионы представляют собой растения или нечто подобное растениям. Считать же их живыми существами, поскольку, выйдя из материнской утробы, они должны будут обрести жизнь, - это было бы, как я опасаюсь, поспешным выводом, присущим людям, стремящимся - из-за недостаточности образования - присоединиться к мнениям простонародья.
[2] Те, кто допускает, что эмбрион обладает [не только душой растительной, но] и животной, также сомневаются и задаются вопросом, следует ли считать, что эмбрионы -это живые существа в действительности или лишь в возможности. Потенциальным же называют либо то, что, не войдя еще в силу, может ее обрести (как, например, ребенок по отношению к грамматике), либо то, что вошло в силу, но не использует ее (как, например, ребенок, который выучил грамматику, но не пишет и не читает, так как занят чем-то другим или спит). Те, кто считает, что эмбрионы -это живые существа в возможности, но не приписывает им потенциальность в том смысле, что эмбрион имеет быть живым существом, истолковывают это в том смысле, что эмбрион получил душу, но бездействует, поскольку общеизвестно, что условно (и с этим согласны даже те, кто считает, что эмбрион еще не причастен к душе, свойственной животным) эмбрион является живым существом.
[3] Итак, подобно тому, как во время глубокого сна чувственная и импульсивная жизнь сдерживается, хотя душа присутствует (и это хорошо видно, когда состояние сна кончается); или же как у животных, впадающих в зимнюю спячку, во время спячки растительное существование замедленно продолжается, тогда как чувственная и импульсивная жизнь полностью приостанавливается, - можно ли считать, что и у эмбрионов точно так же; т. е. что, несмотря на присутствие души, то, что они чувствуют, похоже на оцепенение или зимнюю спячку? Или же душа, будучи активной сама, действует, но лишь очень слабо, и здесь имеет место нечто похожее на движение ног при ходьбе - движение, которое еще недоступно очень маленьким детям, хотя в воображении они двигают ногами, в определенных пределах сгибают и разгибают их, несмотря на то что они еще не обрели способность ходить? [4] В первом случае эмбрионы являются потенциальными живыми существами, однако в том смысле, в каком потенциальным называется то, что держит свой габитус[3] в бездействии. Во втором же случае эмбрионы представляют собой живые существа также и действующие.
Напротив, если принять рассуждение тех, кто считает, что эмбрионы называются потенциальными живыми существами, поскольку подчиняются только началу растительной жизни, не будучи причастными к душе импульсивной и чувственной, то это значит, что эмбриону еще надлежит обрести животворящую душу, но не то, что, уже получив душу, он бездействует.
[II, 1] Итак, если предположить, что удалось доказать, что эмбрион не является ни действительным живым существом (поскольку живые существа отличаются от неживых чувствительностью и порывами), ни потенциальным живым существом (которое уже получило душу, но не использует деятельность этого сложного комплекса, каковым является соединение тела и души), то тогда благодаря Платону легко установить необходимость вхождения души в тело и указать точно момент этого вхождения. Ибо совершенно очевидно, что поскольку эмбрион не является ни действительным, ни потенциальным живым существом (в смысле существа, получившего некий габитус, но бездействующего), а также поскольку его называют потенциальным живым существом только из-за того, что он имеет получить душу живого существа в собственном смысле слова, то, как только он обретает способность к чувству и порыву, неизбежно следует допустить и вхождение души, и точный момент этого вхождения: это должно происходить после родов, после выхода из материнского чрева, совершающегося по законам природы. [2] Напротив, если эмбрион является потенциальным живым существом в том смысле, что он получил габитус, и, более того, если он является действительным живым существом, то тогда трудно определить момент вхождения души, и невозможно без величайшего недоверия - без того, чтобы это не было чем-то пререкаемым, - этот вот именно момент считать моментом вхождения души, даже если бы в каком-то случае его отметили с точностью. Ибо его определяют или как момент, когда семя попало в матку, как будто бы оно не могло задержаться в матке и стать там продуктивным, без того чтобы пришедшая извне душа не осуществила своим проникновением естественное соединение [мужской и женской компоненты]. Долго рассуждают на эту тему Нумений, а также комментаторы аллегорических смыслов в высказываниях Пифагора, которые понимают как распространяющиеся на сперму и реку Амелет у Платона[4], и Стикс у Гесиода и орфиков, и "истечение" у Ферекида. Или же вхождение души относят к моменту начала формирования эмбриона, причем мальчика можно различить через тридцать дней, а девочку - через сорок два дня, как сообщает Гиппократ[5]. Или вхождение души относят к моменту, когда эмбрион начинает двигаться. О точном времени Гиппократ заявляет: "Когда конечные части тела дадут наружу ветви и ногти с волосами укоренятся, тогда ребенок начинает двигаться, и время, когда это происходит, для мужского пола -три месяца, для женского -четыре"[6]. [3] Более того, я даже слышал, как некто утверждал при мне[7], что страсть мужского члена при совокуплении и соответствующая страсть матки[8] вырывают из окружающего воздуха душу с помощью происходящего в этот момент вдыхания[9]. Когда эти обе страсти до такой степени возбудили естественную силу, дающую сперму, она обретает способность притягивать душу, и эта душа одновременно со спермой устремляется, проходя через мужской член как по трубе, к матке, которая, благодаря страсти, оказывается подготовленной и способной принять и удержать сперму. Именно поэтому они смешиваются, ибо благодаря им душа оказывается связанной и взятой в плен[10]. То, что здесь происходит, называется зачатием, ибо этот феномен похож на поимку птицы. Но все это выдумки, и, как я помню, я над ними смеялся. И если я счел уместным упомянуть их здесь, то не потому, что они сколько-нибудь ценны, а потому, что таким образом я показываю, что способ вхождения души в тело - это вопрос чрезвычайно запутанный. Отказ от отнесения момента вхождения души в тело ко времени после родов, когда ребенок уже вышел из материнского чрева, ведет к тому, что данный феномен сопоставляется с чем-то, находящимся еще в лоне матери. Отсюда - неуверенность, сомнения в том, что там происходит.
[4] Следовательно, для тех, кто истолковывает доктрину Платона в таком смысле, оказывается затруднительным уточнение момента вхождения души в тело. Их трудности не уменьшатся, если они попытаются доказать, что вхождение души совершается извне. И дело не в том, что вырванный у отца фрагмент его души естественно проникает одновременно со спермой, если вообще в конечном счете верно, что вхождение души происходит в момент проникновения спермы [в матку]. Но почему это не мог бы быть фрагмент души матери, если вхождение души происходит в то время, когда эмбрион уже сформировался или когда он начал двигаться? Ибо точно так же, как физическое сходство выдает, что ребенок заимствовал что-то от тела своих родителей, так же с необходимостью следует, что духовное сходство указывает на источник, из которого была извлечена душа.
[5] Что касается нас, то мы докажем в первую очередь, что плод не является ни действительным, ни потенциальным живым существом, т.е. чем-то уже получившим душу. Отсюда следует, что вхождение души происходит после родов. И даже если мы примем, что сам по себе эмбрион является потенциальным или действительным живым существом, мы все равно докажем, что невозможно, чтобы вхождение души имело источником отца или мать. Мы докажем, что оно происходит только извне, так что и в этом случае учение Платона о вхождении души не может быть отброшено как ложное.


[1] При переводе данного произведения мы принимали во внимание французский перевод Фестьюжера (Festugiere Α.-J. La revelation d’Hermes Trismegiste. Paris, 1944); принятая нами рубрикация текста, а равно и название частей восходят к этому изданию.
[2] Ниже мы будем употреблять слова «импульс», «порыв», «стремление» для того, чтобы назвать природное воление, для которого рассудок не является непосредственной причиной.
[3] Габитус (от лат. Habitus) — совокупность наружных признаков, характеризующая строение тела и внешний облик человека: телосложение, осанка, выражение лица, цвет кожи и т. п. Можно сказать, что это эйдос в узком, медико-физиологическом смысле слова.
[4] См.: Государство, 621a. Река Амелет — «уносящая заботы», «беззаботная» — по Платону, течет на равнине Леты, а ее вода «не может удержаться ни в каком сосуде. В меру все [души, уже выбравшие свой жребий] должны были выпить этой воды, но кто не соблюдал благоразумия, те пили без меры, а кто ее пьет таким образом, тот все забывает».
[5] О семени и природе ребенка, 18.
[6] Там же, 21 (цит. по: Гиппократ. Избранные книги / Пер. В.И. Руднева. М., 1994. С.242).
[7] Это же учение излагает Ямвлих, либо следуя за Порфирием, либо имея с ним общий источник.
[8] Ср.: Тимей, 91b-c.
[9] Возможно, это учение как-то связано с орфиками, утверждавшими, что душа уносится из окружающего воздуха ветрами, которые доносят ее до тела в момент вдыхания. Ср.: Orph. fr., 27, pp.95 ss., h.
[10] Первая из упомянутых выше (II, 2) теорий (Нумений и пифагорейцы) утверждает, что душа входит в тело в момент зачатия.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Эмбрион не является действительным живым существом (III, 1 - XII, 7)

1. Доказательство с помощью учения Платона (III, 1 - IX, 7)
[III, 1] Итак, прежде всего, взяв в свидетели саму очевидность, мы думаем, что следует рассмотреть специфические различия, существующие между растениями и животными. Затем необходимо рассмотреть вопрос о том, к каким из этих различий в большей мере приближаются экспериментальные данные об эмбрионе. Если действительно эти данные предстанут подобными природе вещей, присущей животным, то плод следует определить как животное. Если же они окажутся подобными природе вещей, присущей растениям, то незачем удивляться тому, что плод получает [животную] жизнь лишь после того, как выйдет из материнского чрева, как мы не удивляемся тому, что до отделения от отца находящаяся внутри него сперма не приводит к тем результатам, которые ей от природы предназначено вызывать при попадании в матку после извержения.
[2] Однако характерной чертой вегетативного существования растений является и то, что питание происходит не через рот, а благодаря силе, свойственной корням, которые, вытягивая питательную влагу из окружающей почвы, усваивают ее, и дающей возможности роста и питания, как и полагается этой силе. Напротив, смертным животным, наделенным плотью, свойственно питаться через рот и переваривать принятую таким путем пищу внутри себя благодаря органам, предназначенным для этой цели, данным им природой. [3] Кроме того, всем животным свойственно от природы вдыхать и выдыхать воздух через ноздри. И если они лишены этой возможности, то умирают от удушья. Они не могут ни минуты сопротивляться тому, что мешает непрерывному дыханию. Напротив, растения дышат только через так называемую сердцевину. Что касается плодов, то они дышат и питаются через плодоножку, на которой висят. Именно от нее они отрываются и падают, когда достигают высшей точки зрелости и совершенства. Кроме того, наземные животные гибнут при полном погружении в жидкую среду, тогда как семена растений растут, находясь полностью в воде или вытягивая ее из почвы.
[4] Итак, если бы эмбрионы тоже питались через рот, а не с помощью имманентной, присущей сперме силы, которая, подобно тому как растения вытягивают влагу из почвы, притягивает кровь, циркулирующую вокруг спермы и омывающую ее внутри матки, и, усваивая часть ее, необходимую для роста и питания зародыша, оставляет про запас излишки, которые пригодятся плоду, завершившему свое развитие, чтобы сделать его скользким; или же если бы эмбрионы дышали через нос, как это происходит, когда ребенок выходит из материнского чрева, а не через пуповину, благодаря коей их центр прикрепляется к хориону[11] и которая подобна корню или плодоножке. От нее, подобно фруктам, завершив свое развитие, они спешат отделиться и упасть на землю. Или же, наконец, если бы эмбрионы хоть недолго могли сохраняться, не будучи окруженными со всех сторон жидкостью - средой, погружение в которую наземные животные, напротив, после родов не могут вынести ни минуты; итак, если бы, как я сказал, порядок жизни эмбрионов в чреве матери был похож на порядок жизни животных, не уподобляясь с совершенной очевидностью растениям, было бы уместно, опираясь на факты, присоединиться к мнению тех, кто считает эмбрионы живыми существами. [5] Но раз эмбрионы отвергают -как чуждый для себя - порядок жизни животных, и так как их способ существования, наиболее подходящий для них, почти противоположен способу жизни ребенка после родов, когда в нем поселилась душа живого существа, то зачем нам, не считаясь с очевидными фактами, добровольно обманывать самих себя и утверждать, что, поскольку в действительности мы имеем дело с живыми существами как только плод выходит наружу, постольку и внутри утробы эмбрионы также являются живыми существами? Ибо, или надо отбросить свидетельства, согласно которым можно видеть, что эмбрионы живут по законам растений, а не животных, или же, так как невозможно выступать против очевидности, по-видимому, уместно будет задаться вопросом, почему эмбрион превращается из растительного организма в животное. И хотя некоторые могли бы счесть это парадоксом, а не результатом деятельности божества, тем не менее придется согласиться с тем, что эмбрион не является животным, находясь в материнском чреве, поскольку он также неподвижен до того, как получит душу в качестве животного.
[IV, 1] Но, говорят они, Платон учит[12], что растительная сила в сперме входит в состав третьей части души, - поддающейся вожделению, испытывающей наслаждение и боль, влечение к различным кушаньям и к питью, и что в то же время желания -это порывы; а тогда, если эмбрион причастен к ощущениям и стремлениям (тому, чем живое существо отличается от неживого существа), - то как он может не быть живым существом?
[2] Ведущие такие речи не понимают, что они и из растений делают живые существа. Поскольку растения также находятся под воздействием растительной силы, которая, как они говорят, входит в состав вожделеющей части души. Но нам вполне достаточно их согласия с тем, что жизнь эмбрионов сходна с жизнью растений, а не с жизнью собственно живых существ, даже если их усердие побуждает их возобновить атаку и упразднить различие между растением и животным, выступая против очевидности и приводя в данной дискуссии аргументы еще более абсурдные, чем все предыдущие, не понимая даже, в каком смысле Платон говорил, что растительная сила входит в состав вожделеющей части души, и не пытаясь узнать, почему Платон не погнушался сказать, что растения - живые существа.
[3] Ибо Платон не поступает, как другие, кто различает живущее от не живущего по признаку наличия чувствительности и импульсов. По его мнению, не эти свойства отличают живущих от не живущих. Но поскольку он разграничивает жизнь и не-жизнь, то он вправе охватить и растения, включая их в категорию живущих, поскольку в них есть жизнь. Однако здесь дело лишь в наименовании, когда Платон приписывает растениям этот элемент, объединяющий их с собственно живыми существами, имеющими самодвижущуюся душу.
[4] Я хочу привести здесь слова самого Платона, чтобы с полной очевидностью показать и его собственное мнение, и ошибку этих людей. Вот что он говорит[13]: "Теперь все части и члены смертного живого существа срослись в единое целое, коему, однако, по необходимости предстояло жить среди огня и воздуха, а значит, терпеть от них распад и опустошение и потому погибнуть. Но боги пришли ему на помощь: они произрастили некую природу, родственную человеческой, но составленную из иных видов и ощущений и потому являющую собой иной род существ; это были те самые деревья, травы и вообще растения, которые ныне облагорожены трудами земледельцев и служат нашей пользе, но изначально существовали только в виде диких пород, более древних, чем ухоженные. Все, что причастно жизни, по всей справедливости и правде может быть названо живым существом; так, и предмет этого нашего рассуждения причастен третьему виду души, который, согласно сказанному прежде, водворен между грудобрюшной преградой и пупом и притом не имеет в себе ни мнения, ни рассудка, ни ума, а только ощущение удовольствия и боли, а также вожделения. В самом деле, растение проходит свой жизненный путь чисто страдательным образом, оно движется лишь в самом себе и в отношении себя и противостоит воздействию внешнего движения, пользуясь собственным, так что оно не видит и не понимает своего состояния и природы. Поэтому, безусловно, оно живет и являет собой не что иное, как живое существо, однако прикреплено к своему месту и укоренено в нем, ибо способности двигаться [вовне] своей силой ему не дано".
[5] Итак, вот что говорит Платон. Одним словом, рискуют совершенно не понять философа все те, кто думает, что, по мнению Платона, эмбрион является живым существом в том смысле, в каком мы задаемся вопросом о том, является ли эмбрион таковым. Если его хотят назвать живым в соответствии с наличием в нем жизни, то мы согласны. Но мы энергично утверждаем, что Платон также не допускает никоим образом наличия у эмбриона самодвижущейся души, которую тот получает после родов. Мы считаем, что эмбрион является живым в том же смысле, что и растения.
[6] Итак, в чем заключаются ощущения и вожделения растений? По словам Платона, здесь лишь имя является общим у растений с живыми существами в собственном смысле, и они отнюдь не совпадают по существу. Фактически, отметив эту омонимию, Платон добавляет: "Они произрастили некую природу, родственную человеческой, но составленную из иных видов и ощущений и потому являющую собой иной род существ"[14]; создали культурные деревья и семена. Итак, растения используют другие виды ощущений и вожделений, и они являются живыми в другом смысле, чем люди. Следовательно, даже если у эмбрионов есть ощущения по Платону, даже если у них есть вожделения, даже если их называют живыми, то они имеют эти способности и являются живыми двусмысленно по отношению к нам и однозначно по отношению к растениям, как -и мы это докажем - Платон сам это говорит совершенно ясно.
[7] Итак, говорит Платон, растения причастны "третьему виду души, который, согласно сказанному прежде, водворен между грудобрюшной преградой и пупом и притом не имеет в себе ни мнения, ни рассудка, ни ума, а только ощущение удовольствия и боли, а также вожделения"[15]; однако, будучи причастными к этим способностям, растения не являются живыми существами в том смысле, в каком называют живыми существа, имеющие самодвижущуюся душу. Растения причастны только к аффективной природе -той природе, которую наши оппоненты, не колеблясь, двусмысленно называли душой, так же, как они двусмысленно называли жизнью и движение, навязанное субъектам этой аффективной природой, и движение, происходящее от самодвижущейся души; и хотя эмбрионы причастны к этой же силе, и хотя, согласно Платону, их называют живыми и одушевленными, и хотя они причастны к ощущениям и желаниям, они не являются живыми существами так, как это имеет место у существ, обладающих самодвижущейся душой, относительно которой мы начали исследовать, когда она входит в тело. [8] Поостережемся впасть в ошибку, смутившись из-за омонимии, и точно так же, как, когда Платон говорит, что растения улучшаются от возделывания и позволяют нам приручить себя, тогда как изначально существовали лишь дикие виды, мы не признаем, тем не менее, в случае растений, наличия мышления, рассуждения и моральных качеств, по поводу которых говорят собственно об улучшении, приручении и диком состоянии, а понимаем это как метафорические высказывания или даже двусмысленные. Точно так же следует понимать под ощущениями, вожделениями и желаниями такие, о коих говорят по аналогии и двусмысленно, а не те, которые порождаются самодвижущейся душой, о вхождении коей мы завели эту речь. Мы, конечно, согласны с тем, что эмбрион причастен к тому, что неудачно называют душой, учитывая впечатления и эмоции,-душой, к которой причастны и растения, но мы утверждаем также, что, согласно Платону, эмбрион не причастен к самодвижущейся душе до момента выхода из материнского чрева, даже если он в виде исключения причастен к ощущению и удовольствию, присущим растительной жизни. [9] Одним словом, Платон, по-видимому, не применяет, как другие, слово "ощущение" к впечатлению, производимому на душу органами чувств вследствие того, что душа присоединилась к телу; но Платон называет "ощущением" телесное движение, которое присуще и растениям, а также он называет "мнением" душевное движение, одновременное с движением тела. Платон считает, что чувственное восприятие является результатом и того и другого вместе - т. е. и неразумного аффективного движения, называемого им ощущением, а не движения органов чувств, и мнения, которое другие считают впечатлением души. Вот почему в своем определении чувственного Платон говорит: "...то, что подвластно мнению и неразумному ощущению"[16]. [10] Итак, поскольку он собрал воедино чувственные впечатления без понимания, знания или образа, а также впечатления, исходящие от души, кою он назвал связанной с мнением, и приписал все эти черты растениям, Платон с полным основанием утверждает, что растения причастны к ощущениям. И для того, чтобы подчеркнуть, что растения не обладают самодвижущейся душой и в то же время разумной, и, как сказали бы другие, чувственной и импульсивной, Платон следующим образом резюмирует свое мнение: "Растение проходит свой жизненный путь чисто страдательным образом, оно движется лишь в самом себе и в отношении себя и противостоит воздействию внешнего движения, пользуясь собственным, так что оно не видит и не понимает своего состояния и природы"[17]. [11] Можно было бы сказать то же самое об эмбрионе и отнести к нему то, что Платон говорит о растениях, поскольку это свойственно также эмбриону: "Поэтому, безусловно, оно живет и являет собой не что иное, как живое существо, однако прикреплено к своему месту и укоренено в нем, ибо способности двигаться [вовне] своей силой ему не дано". Это свойственно и эмбриону, который прикреплен, как к корню, к своей пуповине. Его назвали живым, так как он живет, но он еще не имеет самодвижущейся души.
[V, 1] Однако, говорят они, эмбрионам присущи локальные движения, они ощущают сильное тепло, так как вздрагивают, когда во время купания горячий воздух касается живота матери. [2] Другие приводят еще более благородное возражение. Они говорят, что странные желания, кои бывают у беременных женщин, не свойственные им ни до беременности, ни после родов, вызваны влиянием эмбрионов. Доказательством этого является то, что если такие желания удовлетворяются, то рождаются дети, не имеющие недостатков. Если же беременные женщины не получили желаемого, то рождаются дети уродливые, тела которых несут на себе печать предметов, не полученных желавшей их женщиной. [3] Но что особенно свидетельствует о том, что эмбрион причастен к импульсивной душе, говорят они, - это роды. Ибо мертворожденные дети - результат трудных родов, поскольку они не помогали движению природы, направленному на выход ребенка из чрева матери. Дети женского пола более ленивы, двигаются медленнее во время родов. Кроме того, усилия матери недостаточны для того, чтобы вытолкнуть плод, если их не сопровождают усилия самого плода, направленные на выход вовне.
[4] Что касается меня, то если надо заниматься глупостями, то я могу еще поддержать этих людей и сказать, что эмбрион составляет себе мнения и образы вместе с матерью, как если бы он был причастен к душе, наделенной воображением и мнением. Ибо общеизвестно, что многие животные, а также, конечно, и женщины рожают нечто весьма похожее на то, образ чего они восприняли своим воображением во время спаривания. Поэтому мы даем возможность беременным кобылицам, сукам, голубицам, а также и некоторым женщинам посмотреть на изображение красивых фигур, чтобы, глядя на них, они запомнили их и породили нечто подобное. [5] Следовательно, напрашивается утверждение, что это не было бы возможно, если бы сперма не была причастна к душе, наделенной воображением. В самом деле, как, если кто-то составляет себе образ, другой, не участвовавший в этом, мог бы испытать сходный порыв и представить себе нечто подобное на этой основе? Это все равно как если бы ты получил какое-то впечатление, а я испытал бы его воздействие, хотя его не имел, и это произошло бы лишь потому, что я нахожусь в той же самой комнате, что и ты, и связан с тобой теми же связями.
[VI, 1] Но, право, все эти рассуждения сильны исключительно внешней убедительностью, которая легко множит всяческий обман и мошенничество, так что порой благодаря принятию допустимого правдоподобия таких рассуждений отвергается истина. Например, начнем с последнего пункта: если бы мы могли воспроизвести наши представления, проводя ими по нашему собственному телу, как полотенцем; подобно тому, как сейчас принято говорить, что демоны воспроизводят форму своих представлений на своей воздушной оболочке, присоединенной к ним или находящейся в их распоряжении[18]. И дело не в том, что они их каким-либо образом окрашивают, а в том, что неким невыразимым способом они вызывают в окружающем их воздухе, как в зеркале, отражение сформированных ими образов. Здесь позволительно высказать догадку, что представления, неотъемлемо присущие семени, моделируют тело по своему подобию. Однако мы неспособны оказывать такое воздействие на самих себя, хотя мы можем формировать согласно нашим преставлениям предметы, отличающиеся от нас, находящиеся вне нашей собственной сущности. Я не знаю, следует ли опасаться по этой причине, что формирование тела в зависимости от себя совершает не присущая эмбриону душа; а также и душа матери не формирует свое собственно тело, хотя эта душа формирует чуждое ей и находящееся в чреве матери тело, внешнее по отношению к ее сущности. Если верно, что она в других случаях может воспроизводить представления, проводя их через внешние вещи.
[2] Вот, кроме того, что следует знать и что заслуживает в еще большей степени изложения вслед за Платоном. По мнению Платона, потомки, происходящие от сущности, формирующей некий предмет, бывают слабее, уступают ей в мощи и в породе, природе. Они не могут иметь ту же природу, что породившие их начала. Да и то они каким-то образом дают себя уговорить родителям, которым они обязаны своим совершенством. Так, например, дискурсивный рассудок, порожденный умом, уступает породившему его уму в своей сущности, но он может обратиться к уму и понять его действия, даже если не причастен, подобно уму, к интуиции (к непосредственному пониманию, не нуждающемуся в речи). Точно так же, в свою очередь, неразумная часть, сопряженная с рассудком, будучи порождением рассудка, по своей сущности не участвует в рассудочной деятельности, но ее называют "соответствующей рассудку"; и хотя она неспособна, по самой своей сущности, к разумным движениям, она все же усовершенствована рассудком. [3] Следовательно, так как растительная сила является порождением неразумной части, - части, поддающейся вожделению, то, по мнению Платона, она уступает в отношении сущности, природы, и породы душе, наделенной мнением и воображением, но может подчиняться этой душе, хотя сама и не участвует в функционировании воображения и мнения. Во всяком случае, именно в этом смысле говорят о том, что растения улучшаются при возделывании и приручаются. При этом они не воспринимают голос земледельцев через слуховые образы, но способны - благодаря чувственным впечатлениям - поддаваться руководству. [4] Следовательно, нет ничего удивительного в том, что, соединившись с силой спермы, растительная сила женщины, покоряясь наделенной воображением части души матери, оказывается под впечатлением формы предмета, который предстал перед общим субъектом. Ибо, как мы уже говорили[19], подвергаться чувственному впечатлению свойственно тому, что находится в состоянии пассивности, а понимать и в соответствии с этим обретать понятие о вещи - самодвижущейся душе. Но фигура смоделированного существа относится к испытываемой эмоции, к впечатлению, производимому на органы чувств. Она отнюдь не относится к пониманию и знанию.
[VII, 1] Что касается локальных движений, то как могли бы они происходить у эмбриона путем импульсов и представлений, если у эмбриона они похожи, скорее, на скручивание внутренностей или на вздрагивание в органах чувств всякий раз, когда в какой-то момент прерывается дыхание жизни? [2] В нас происходит также множество локальных изменений некоторых веществ без представления, например прохождение продукта питания, в соответствии с традиционным учением. Пищеварительный тракт принимает его осознанно на участке от зубов до глотки. Но дальше уже ничего не осознается: ни пищеварение, ни распределение полезных веществ в печень, а остальных в нижнюю часть живота - в кишечник, ни отсылка ненужной жидкости в мочевой пузырь. И нет никакой возможности представить себе, как и когда продукт питания превращается в кровь в печени, а природа направляет кровь в сердце, отделив осадок и превратив его в желчь. Мы не осознаем, как сердце отсылает кровь в вены. Мы не осознаем, как кровь питает нашу плоть. Наконец, мы не осознаем, как природа, удержав часть этой крови, превращает ее в сперму, умножая в получаемом продукте свои собственные требования к семени. Ничего этого нельзя осознать. [3] Все, что относится к локальным движениям, совершается без импульсов и представлений, так что их также нет в движениях эмбрионов.
Что касается ощущений удовольствия или страдания, то у эмбрионов имеют место расширение и сжатие, а это можно видеть как раз у растений, когда они вянут от жажды и снова зеленеют и оживают, когда получают влагу. Точно так же, как о растениях говорят, что они испытывают жажду и удовлетворяют ее, не формируя при этом никаких образов, точно так же некоторые из них поворачиваются к солнцу и вращаются вместе с ним, согласуя свой наклон с описываемой им кривой, а другие растения обращаются к луне, максимально раскрывая венчики своих цветов в лучах ее света. Некоторые растения даже протягивают свои усики, как руки, устремляясь к подпоркам. Точно так же эмбрионы иногда вздрагивают при контакте с теплом.
[VIII, 1] Теперь, когда говорят, что беременная мать хочет чего-то именно потому, что этого хочет эмбрион, при этом совершенно не учитывают несчастные случаи, которые происходят с беременными женщинами из-за матки. Точно так же, как не следует говорить, что рвота у этих женщин вызывается рвотой или тошнотой плода, не следует говорить и того, что желания беременных вызываются аппетитами эмбрионов. Оба феномена следует приписать движению матки, являющейся также причиной несчастий, поражающих эмбрионы в тех случаях, когда не удовлетворялись желания беременных женщин. [2] По поводу этой матки Платон наверняка считает, что ею руководит ее собственное стремление, коему он приписывает оперативное воздействие, почти равное доле отца, вкладываемой им в созидание потомства. Вот слова самого Платона в Тимее[20]: "Боги создали влекущий к соитию эрос и образовали по одному одушевленному существу внутри наших и женских тел". Платон называет "живущее в нас" орудием размножения, относя это как к мужскому члену, так и к матке женщины. Они живые не потому только, что живут как растения, но потому, что повинуются самодвижущейся душе. Ибо Платон говорит[21], что "природа срамных частей мужа строптива и своевольна, словно зверь, неподвластный рассудку, и под стрекалом непереносимого вожделения способна на все". Именно это обнаруживает независимость воли, как если бы движение этих частей тела подчинялось [не воле, а свойственному им самим] стремлению. Да, это так. Кроме того, об этом свидетельствует сама действительность. Ибо эти части тела находятся под воздействием некоего образа, как и другие части тела, подчиняющиеся импульсу. [3] По поводу матки Платон говорит следующее[22]: "Подобным же образом и у женщин та их часть, что именуется маткой, или утробой, есть не что иное, как поселившийся внутри них зверь, исполненный детородного вожделения; когда зверь этот в поре, а ему долго нет случая зачать, он приходит в бешенство, рыщет по всему телу, стесняет дыхательные пути и не дает женщине вздохнуть, доводя ее до последней крайности и до всевозможных недугов, пока наконец женское вожделение и мужской эрос не сведут чету вместе и не снимут как бы урожай с деревьев, чтобы засеять пашню утробы посевом живых существ, которые по малости своей пока невидимы и бесформенны, однако затем обретают расчлененный вид, вскармливаются в чреве матери до изрядной величины и после того выходят на свет, чем и завершается рождение живого существа". [4] Следовательно, по мнению Платона, матка также представляет собой живое существо, полное желаний, которое приходит в бешенство и бродит по всему телу. Но в таком случае как же ей не быть причиной желаний и движений, когда Платон буквально заявляет, что матка повергает свою жертву в состояние крайней тревоги? Следовательно, именно от матки исходят желания беременной матери и движения эмбриона.
[IX, 1] Если быть способным к пониманию, то, для того чтобы знать мнение Платона, достаточно его слов о силе желаний в гениталиях родителей, приводящих к тому, что как бы снимается урожай с деревьев и засевается пашня утробы. Этого достаточно, чтобы ясно понять, что способ жизни эмбриона в матке чисто растительный и, по мнению Платона, эмбрион еще не причастен к самодвижущейся душе.
[2] Но они спрашивают: как же Платон говорит об обсеменении живых существ? Эти люди заблуждаются из-за своей невнимательности. Ибо Платон говорил не просто об обсеменении живых существ. Впрочем, если бы он и поступил так, то было бы позволительно понять его в том смысле, в каком (как мы видели это несколько раньше) он назвал растения живыми существами. Но что же он говорит? - "Посевом живых существ, которые но малости своей пока невидимы и бесформенны". Но то, что не сформировано, - это еще не живое существо. Однако даже если бы эмбрионы обрели уже пластичную фигуру и способность к росту, все же эта конфигурация и факт роста под воздействием растительной силы носили бы телесный характер и не принадлежали бы к той, другой, совершенно отличной душе, какой по сути дела является душа живого существа. И наконец, говорит Платон, они "выходят на свет, чем и завершается рождение живого существа". Завершается рождение живых существ из потенциальных в подлинно живых. Таким образом, мы видим, что Платон прекрасно знает, что одушевление с помощью самодвижущейся души происходит после того, как эмбрион появился на свет, выйдя из материнской утробы.
[3] Но эти люди спрашивают, как же мог Платон в том месте, где он обозревает несчастья, которым подвергается душа, сказать[23]: "Прежде всего тяжело быть причастным утробному состоянию". Те, кто считает так, не знают, что одно дело - находиться во внутриутробном состоянии, а другое - быть причастным ему. Это не одно и то же. В первом случае речь идет именно о том факте, что нечто зачато в чреве матери, а во втором случае имеется в виду нахождение среди тех, кого носят в утробе. Точно так же, как если считается несчастьем для души принадлежать смертным, при этом не говорят, что душа сама становится смертной, а говорят, что она помещается в смертных. Так же наверняка и слова "быть причастным утробному состоянию" следует понимать в том смысле, что душа входит в племя существ, носимых в утробе, и при этом - смертных. Но отнюдь не следует понимать это в том смысле, что в момент зачатия этих существ душа зачинается тоже, вместе с ними.
[4] Аналогичным образом они ошибаются в понимании мысли Платона, когда он говорит в Федре, что "душа, видевшая всего больше, попадает в плод будущего поклонника мудрости и красоты или человека, преданного Музам и любви"[24], ибо под словом "плод" не следует понимать сперму, а надо понимать "зарождение", так что это означает "зарождение того, кто должен быть несомым в утробе", а не "сперму того, кто порождает". Ибо Платон не утверждает, что душа приходит и поселяется в сперме человека, любящего красоту. Он говорит, что она способствует зарождению человека, любящего красоту. Таким образом, "поклонник красоты" - это не тот, кто порождает, не порождающий, а порождаемый. [5| Однако доказательством того, что, по мнению Платона, душа поселяется тогда, когда после завершения формирования тела эмбрион выходит на свет, покидая чрево матери, является и то, что сказано также в Тимее (43а): когда все тело уже скреплено воедино, тогда Бог вводит в него душу. Но и в Федре Платон говорит о том же; и везде, где затрагивает эту тему, он говорит, что душа, овладевая телом, создает из соединения тела и души живое существо.

2. Доказательство на основе природы вещей (X, 1 - XII, 7)
[X, 1] Однако даже без помощи Платона надо рассмотреть феномен в самой реальной действительности и задаться вопросом, не ограничиваясь поверхностным взглядом, не является ли истиной, что процесс зарождения эмбрионов похож, насколько это возможно, на процесс порождения растений, когда отец бросает семена, а мать принимает их для того, чтобы их вырастить, но не только дать пищу, как земля, и не так, как мать дает молоко младенцу, а по-другому: аналогично в какой-то мере тому, что происходит с растениями, подвергшимися пересадке и прививке. Ибо в матке есть сила, соединяющаяся со спермой. Под ее воздействием и основной субъект, имеющий свою собственную природу, и прививаемый субъект, также имеющий собственную природу, образуют своеобразную смесь и создают уникальную субстанцию привитого субъекта. [2] Порядок жизни порожденного продукта соответствует тому субъекту, которому была сделана прививка, но все, что естественным образом идет снизу, управляется воспринимающим субъектом в соответствии с его собственной природой. Причем иногда преобладают качества исходного субъекта, а иногда качества привитого субъекта полностью завладевают всем. [3] Однако как у растений, так и в матке растительной [по природе] управление плодом происходит приблизительно одинаково. Сразу же сила, присущая сперме, способствует коагуляции вокруг плода внешней мембранообразной оболочки, как это сказано у Гиппократа[25]. Эта сила создает такую оболочку подобно тому, как у фруктового плода она формирует цветы и кожу. Именно это становится хорионом. Из центра эмбриона вытягивается, как корень либо наподобие плодоножки, хрупкая трубочка, похожая на кишку. Именно будучи подвешенным на этой трубочке и прикрепленным с ее помощью, как на корне, эмбрион дышит и получает пищу. Эта трубочка называется пуповиной. На базе сферической извилины спермы создается и распространяется в длину и в ширину другая мембрана - внешняя, которая защищает заключенное в ней формирующееся существо от вмешательства извне. Наконец, все та же присущая сперме сила формирует и соединяет все внутренние органы плода до момента выхода из чрева матери. По крайней мере, если насильственно вырывают эмбрион из матки досрочно, когда момент родов был близок, то у него внутренние части оказываются непрочными, готовыми разъединиться, хотя пластическая организация была на продвинутой стадии, а ткани внешней оболочки были сформированы.
[4] Итак, все то время, в течение которого эмбрион находится в утробе матери, идет на формирование и укрепление частей тела. Это похоже на оснащение корабля. Как только мастер закончил сооружение судна и спустил его на воду, появляется лоцман. И если, кроме того, вместе со мной ты представишь себе, что мастер все время остается на корабле и не покидает его, в то время как лоцман взошел на корабль сразу после спуска его на воду, это составило бы картину, похожую на формирование эмбриона в процессе порождения; хотя среди прочих многочисленных отличий, различающих творения естественной творческой силы от искусственно созданных, не самым малым является то, что создатель может быть отделен от своего создания и от лоцмана в последнем случае, тогда как естественная творческая сила неотделима от того, что она порождает, и стремится всегда в полной мере присутствовать в своих творениях. [5] Поэтому также эта творческая сила присоединяется то к одному лоцману, то к другому. Пока сперма находится внутри отца, ею управляют растительная сила отца и его высшая душа, находящаяся в сговоре с растительной силой ради осуществления порождения. Когда, отделившись от отца, сперма попадает в мать, то естественная творческая сила присоединяется к растительной силе матери и ее душе. При этом слова "присоединяется", "объединяется" следует понимать не в том смысле, что объединившиеся стороны теряют свое своеобразие, а также и не в том смысле, что, подобно смешивающимся веществам, они сливаются в одно вещество, а в том смысле, что они сохраняют в этом божественном и парадоксальном смешении, объединении то, что является особенностью, присущей одушевленному живому существу: они составляют единство только с подходящим партнером, точно так же, как вещества, которые, смешиваясь, одновременно теряют собственное существование и при этом [уже в смешении] сохраняют свою особенную, присущую каждому из них силу аналогично несмешанным веществам, сохраняющим свое отличное друг от друга существование. Это доказывает, кроме того, что они не являются телесными и что их сущность не подчиняется состоянию тела. [6] Но по поводу такого полного смешения, не сопровождающегося разрушением составных частей, я готов подробно изложить свою мысль в других священных речах. Когда, наконец, сперма выходит из зависимости от материнского управления, мать уже не имеет внутри себя такого существа, которое при отделении должно разъединить смесь. А естественное творческое начало также, следуя закону природы, выходит из мрака на свет, переходя из среды водной и кровяной, где оно находилось до этого момента, в оболочку, живущую в среде воздушной. Но с этого момента оно сразу же снова получает извне своего лоцмана, который оказывается здесь по воле Провидения, руководящей Причины Вселенной, не позволяющей, чтобы душа растительная была лишена лоцмана в случае, когда речь идет о живых существах; но в то время как родители ограничиваются тем, что подкрепляют эту душу, когда она соединена с ними, для того чтобы она могла сделать свое дело, душа, пришедшая извне, не только укрепляет ее, чтобы выполнить работу матери, но, оживляя ее дыханием, как это раньше делали родители, она еще и по-своему руководит ее трудом - таким образом, каким человеческие души руководят работой посредством присущего им творческого начала.
[XI, 1] Как только растительная душа появляется вместе с плодом на свет, в нее входит лоцман-безо всякого принуждения. По-видимому, как я это видел в театре, те, кто играет Прометея, вынуждены заставить душу войти в тело, в то время как только что созданный человек распростерт на земле. Однако, возможно, древние [мыслители] с помощью этого мифа вовсе не хотели показать, что вхождение души в тело происходит по принуждению, насильно. Они демонстрировали только то, что одушевление происходит после родов, когда тело уже сформировано. Здесь мы видим также, на что древнееврейский теолог, по-видимому, указывает, говоря, что после того, как человеческое тело было сформировано и получило всю полагающуюся ему структуру, Бог вдохнул в него дуновение в виде живой души (Быт. 2:7).
[2] Таким образом, самодвижущаяся душа входит в тело не по принуждению и, тем более, не выслеживает она момент, когда откроются ноздри и рот, - это, конечно, абсурдные, смехотворные речи, которые и произносить стыдно, но коими тем не менее похваляются некоторые платоники. Ибо одушевление - это явление естественное, как вообще всякое присоединение, происходящее по соглашению между присоединяемой частью и частью, способной к ней присоединиться. Так, например, глаз видит не потому, что простерся конус от зрачка до неба, и не потому, что лучи, изливающиеся на видимый объект, соприкоснувшись с ним, подверглись преломлению и образовали углы преломления, а также не потому, что от объекта к глазу пошли образы, но потому, что глаз и объект счастливым образом объединились для того, чтобы один смог видеть, а другой - быть увиденным. Другой пример: если нефть, поджигаемая от зажженного ранее огня, превратится в пламя, то это вызвано не промежуточным пространством, так как ничто не мешает тому, чтобы, даже не соприкасаясь друг с другом, субстанции, приведенные к гармонии, ощутили взаимную симпатию. Ведь и магнит именно в силу сродства притягивает железные опилки и стружки. А тело, расположенное к тому, чтобы им руководила душа, по аналогичной причине - в силу сродства, а не какого-либо акта воли, надзора или выбора - притягивает душу, причем ни один из названных актов не может помешать душе уйти, если гармония нарушилась.
[3] Точно так же, следовательно, если служащее орудием тело открепилось, пришло в беспорядок, то бесполезно пытаться заткнуть ноздри, рот и другие отверстия тела, засовывая туда бесконечное множество предметов в бессмысленных попытках удержать душу, и бесполезно прибегать к насилию или мольбам - душа уйдет по природной необходимости. При этом природа не голосовала за объединение или против разделения. Точно так же, когда тело обрело способность принять душу, то душа, которая должна воспользоваться им, входит в него. Ей незачем вселяться в него постепенно или входить в тело через какую-то его часть. Душа входит или уходит внезапно. Она не проходит через процесс генезиса, когда появляется. Она не проходит через процесс разложения, когда уходит. Это подобно молнии, которая не формируется постепенно в процессе генезиса, но вспыхивает или нет. Ей не свойственна протяженность во времени, необходимая для генезиса или разложения. Неверно было бы также сказать, что, подобно птице, влетающей в дом через окно, душа, пролетая сквозь воздух, входит в тело через рот или через нос.
Напротив, либо потому, что душа является небесным телом, она притягивает к себе тело, сотворенное из эфира, или из дуновения (дыхания), или из воздуха, или из смеси этих элементов, либо потому, что душа смогла даже без этих тел войти в живые существа, способные ее принять, но она входит в субъект как во что-то целое. Одушевление происходит разом, подобно тому, как мгновенно происходит восход солнца, и лучи распространяются из конца в конец земли, доходя до любого региона, на который смотрит солнце.
[4] С другой стороны, если струны были гармонично настроены, даже находясь на далеком расстоянии друг от друга, и если на них и на соседние, но не настроенные с ними в унисон положить соломинки, достаточно ударить по одной из согласованных струн, и все согласованные струны начинают вибрировать, и под действием этих колебаний сбрасываются соломинки, тогда как соседние с ними струны остаются неподвижными, не поддаются воздействию, так как не были соответственно настроены. А согласованным струнам разделяющее их расстояние не помешало вибрировать в унисон, так же как близкое соседство несогласованных струн не помешало им не подвергнуться влиянию. Подобно этому живое существо - орудие, находящееся в гармонии с соответствующей душой, сразу же получает симпатию души, которая должна им воспользоваться. Что касается расположенности к одному, а не к другому телу, то она объясняется предшествующей жизнью или кругообращением Вселенной, сближающим подобное с подобным.
[XII, 1] Итак, если можно доказать, что данное тело в состоянии утробного несовершенства уже находится в гармонии с душой, то отсюда неизбежно вытекает вывод: именно начиная с утробной жизни рождается та душа, которая должна воспользоваться телом, пригодным к этой службе. Но если тело, находящееся еще в утробе матери, состоит из рыхлой ткани, если оно еще нуждается в струнодержателе и в натяжном устройстве, а не в человеке, ударяющем по струнам, то зачем пренебрегать рассмотрением фактов, блуждать среди странных предположений и нелепо утверждать, что эмбрионы, выходящие на свет, уже заранее обзавелись душой только потому, что мы не понимаем, как душа входит в тело в момент родов? Мы говорим: понятно, что это не имеет смысла в период детства. Фактически ум тоже появляется с возрастом. [2] Что касается меня, то я отнюдь не стану отвергать это последнее утверждение, объявив его абсурдным. Напротив, я согласен с этим и буду поддерживать больше всего. Да, призвав в свидетели истинности этого высказывания Платона и вместе с ним - Аристотеля, я буду заявлять, что ум вступает в действие поздно у людей, и даже не у всех людей он появляется просто так. Он встречается редко и дается только тем людям, душа которых способна с ним соединиться. [3] Если душа, обратившись к себе самой, обнаруживает, что ум уже присутствует, то из этого, конечно, не следует, что душа обладала им изначально, с момента своего вхождения в тело. Ибо вещи, которые невозможно уловить пространственно и удержать телесно, но кои изобилуют в зависимости от способностей и сходств принимающего субъекта-рецептора, не подчиняются ни месту, ни времени, ни любому другому ограничивающему условию. Если имеет место неспособность, то связи рвутся, и это мешает объединению. Если же имеется способность, то за нее ухватываются, и объединение происходит. И чем больше согласованность, тем крепче связь. Вот почему тот, кто познал Бога, ощущает его присутствие, а тот, кто не имеет этого знания, лишен Вездесущего[26]. И не приходится опасаться, что нам поставят в упрек то, что мы отнимаем ум у многих, поскольку Платон пришел к заключению, что счастливым должен считать себя тот, к кому ум приходит в старости[27], и что души теряют свои крылья, вселяясь в тело при рождении[28], и поскольку Аристотель доказал, что ум входит извне, кем бы ни были те, в кого он в данный момент входит[29]. По-видимому, душа с самого начала, с момента своего появления обладает рассуждениями, склонностями и мнениями, но человек в раннем детстве еще весьма несовершенен.
[4] Более того, жизнь в утробе матери отнюдь не похожа на состояние несовершенства, присущее совсем маленькому ребенку, если его сравнить с ребенком, достигшим половой зрелости. Однако она выходит за рамки обычного [для живого существа и тем более для человека], носит иной характер. Человек, который с течением времени начнет употреблять твердую пищу, в раннем детстве питается молоком. Но молоко не выходит за рамки продуктов питания, и прием пищи происходит именно через рот, а не каким-либо другим способом. Напротив, в утробе матери питание носит особый характер, и происходит оно не через рот, а другим путем, если верно, что это происходит через пуповину. Но это похоже на то, как питаются растения, а отнюдь не животные. Кроме того, совсем маленький ребенок произносит нечленораздельные звуки, непонятные окружающим, но тем не менее он дает понять, что его огорчает, с помощью видимых знаков и плача. Эмбрион, напротив, не может подать таких признаков жизни, как голос или видимые знаки. В остальном, чтобы не повторяться, скажем, что рост эмбриона в чреве матери более близок к образу жизни растений, чем к образу жизни животных. [5] Что касается способности к рассудочной деятельности, то новорожденные обладают ею в какой-то степени, поскольку они обладают способностью к ощущениям, дающим толчок к умственной деятельности. Однако для этого необходимы различные условия. Этому способствует окружение, а также внешние обстоятельства должны быть благоприятными. Кроме того, ребенок должен получать помощь взрослого человека, действующего разумно, чтобы самому перейти к разумному действию. Напротив, у плода, находящегося в утробе матери, нет даже следа способности обладать ощущениями, поскольку он не имеет еще ни внутренних органов, благодаря которым имеют место ощущения, ни локализации, ни расстояний. [6] Что касается вздрагиваний, то их довольно много даже в случае образования второго зародыша, точно так же как в случае таких зародышей происходит кручение, как у эмбрионов; так что и акушерки, и сами женщины, испытывающие боль, не знают, часто сомневаются, пытаясь определить, является ли то, что движется в животе, живым существом. Явление, называемое пузырным заносом матки, характеризуется такими же движениями и вздрагиваниями, так что очень долго остается неясным, является ли то, что двигается, эмбрионом. Ошибка выявляется, когда проходит срок беременности. Было признано, что эти образования безжизненны, но не выходят за рамки явлений природы, подобно монстрам, которые, хотя и противоестественны, но тем не менее принадлежат природе, коей не удалось произвести на свет нормальное существо.
[7] Таким образом, в случае эмбриона необходима только растительная сила, способствующая росту и формированию плода, а вступление в действие чувственной и производящей мнение способностей было бы излишним и представляло бы собой помеху: ибо даже в нашем нынешнем состоянии, если растительная сила вызывает рост живого существа и беспрепятственно выполняет работу, ей положенную, то чувственность испытывает помехи и углубляется во время сна ниже сознания. Чем меньше сновидений и образов приходит во время сна, тем больше действие растительной силы; тогда как те, кто страдает бессонницей, те, кто даже в отведенное отдыху время не могут избавиться от забот, чахнут, так как работа одной из сил исключается действиями другой. Но хотя солнечный луч не проникает извне в утробу матери, все, что в утробе имеется чувствительного, достаточно само по себе для того, чтобы произвести ребенка, и это внутриутробное чувственное отнюдь не требует для себя рефлексии.


[11] Хорион — наружная оболочка плода, послед.
[12] Платон. Тимей, 70d, 91a (пер. С. С. Аверинцева).
[13] Тимей, 77a-c.
[14] Тимей, 77a.
[15] Тимей, 77b.
[16] Тимей, 28a.
[17] Тимей, 77b-c.
[18] Здесь речь идет о пневматических, или воздушных, телах.
[19] См. выше, IV, 8 и сл.
[20] Тимей, 91a.
[21] Там же, 91b.
[22] Там же, 91b-d.
[23] Послезаконие, 973d (пер. А. Н. Егунова).
[24] Федр, 248d (пер. А. Н. Егунова).
[25] Ср.: О семени и природе ребенка, 12.
[26] Ср.: Тимей, 53b3.
[27] Ср.: Лахет, 188b.
[28] Федр, 246c; 248c.
[29] De an. gen., II, 3, 736b28.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Эмбрион не является потенциальным живым существом

[XIII, 1] Сказанного выше достаточно, чтобы доказать, что эмбрион не является действительным живым существом и что он не причастен к действенной самодвижущейся душе, присутствующей на самом деле. Но остается доказать, что эмбрион не одушевлен даже потенциально, если понимать под этим то, что получило габитус, но не действует, остается инертным по отношению к данной способности; если оно достигло полного совершенства, положенного его специфической форме, и просто находится в покое, бездействии; но если оно еще не совершенно по форме, а его называют потенциальным, то это означало бы явный переход к другому значению слова "потенциальный" и отказ от нормального значения, предполагающего совершенство формы, т. е. просто пребывание в бездействии. [2| Например, если кто-то утверждает, что весло, отброшенное от корабля, является потенциальным веслом из-за того, что оно не приводит корабль в движение, это значит, что считается, "вещь в потенции", по-видимому, полностью устроена соответственно своему способу существования, но отдыхает от действия своей собственной силы. Напротив, тот, кто говорит о "потенциальном весле", применяя это к доскам, пригодным для изготовления весла,- доскам, не имеющим еще формы весла, но которые могут стать веслами благодаря работе мастера, - тот, по-видимому, согласится, что в доске еще нет никакой формы весла, но термином "потенциальный" он указывает на то, что эта форма может появиться. Так что одна вещь называется потенциальной, так как может получить соответствующую силу (способность), а другая вещь называется потенциальной, так как она бездействует, инертна по отношению к силе, в ней уже имеющейся.
[3] Далее, сравнивая спящего человека, не прибегающего к деятельности внешних чувств, и эмбрион, который также не реализует их энергию, необходимо рассмотреть вопрос о том, похожа ли сперма - или нечто, произведенное на ее основе, - на бездействующего, отдыхающего человека, либо на спящего, либо, да, клянусь Зевсом, на человека, скованного сном, т. е. выяснить, есть ли здесь действительно сходство с неподвижным веслом, не приводящим корабль в движение, а не сходство с доской, еще не получившей форму весла. [4] Итак, если, по крайней мере, мы рассмотрим истину, то станет очевидно, что эмбрион до родов остается еще незавершенным. Тело животного не заключается во внешних очертаниях, которые оно принимает в виде специфической для него формы, а оно должно достигнуть полного совершенства сформированного творения, т. е. когда можно видеть, что полностью завершены и внешние контуры, и внутренности, и все остальное: мускулы, кости, артерии и вены - полное строение органов; а также если говорить о плодах деревьев, то зрелость предполагает полное завершение. Но зрелым является то, что в случае эмбрионов выходит из утробы матери в полном соответствии с природой, подобно фруктам, падающим с дерева. Следовательно, эмбрион не имеет еще таких ощущений, какими обладает тот, кто получил габитус, и он еще не является потенциальным, по крайней мере в следующем смысле: он не имеет еще чувственных способностей в своих незавершенных (но вполне сформированных) органах, подобно тому, как в доске нет формы весла. Следовательно, эмбрион потенциально наделен ощущениями, импульсами и рассудком, но отнюдь не в смысле того, кто уже обрел силу (способность), но не использует ее, ибо эмбрион не похож на спящего. Он потенциален в том смысле, что может получить способность, но он еще не завершен.
[6] Именно этого мнения придерживается сам Платон[30], когда, разделяя душу, он относит руководящую часть ее к области головы, вспыльчивость приписывает сердцу, способность к вожделению-печени. Но там, где еще нет ни головы, ни сердца, ни печени, как же душа может вселиться? Однако если природа не делает ничего случайного, а тем более - Бог, но они делают все всегда ради какой-либо цели, то пусть мне скажут, каким образом природа, если она следит за тем, что должно случиться, могла дать орган, которым эмбрион не может еще воспользоваться, тогда как растительная сила сама по себе достаточна для производства творения, когда материнская душа также достаточно сотрудничает в деле оснащения эмбриона и когда самодвижущаяся душа, способная действовать, остается инертной, бездействует в отношении творений растительной силы. [7] Наверняка непонимание этого является делом людей, неспособных понять, каким образом душа присутствует в теле и как она отсутствует в нем. Эти люди не понимают, что ни присутствие, ни отсутствие души в теле не связаны с каким-то местом и что именно в результате состояния адаптации и взаимного соединения душа либо становится неотъемлемо присущей телу или, по крайней мере, присутствует в нем и согласуется с ним, либо же душа отсутствует, оказывается в несогласии, в разладе с телом. И вот, по расчетам природы, эмбрион еще не прикреплен к душе. Как же душа может присутствовать там, где она еще не закреплена, а ей невозможно присутствовать иначе? Ибо, даже если согласиться с тем, что душа присутствует локально, все равно, однако, поскольку присутствие души с целью оживления не связано с каким-то местом, но осуществляется в силу соглашения между телом-орудием и тем, кто использует это орудие, получается, что тот, кто должен использовать орудие, отсутствует из-за того, что тело-инструмент еще не может - в силу своего несовершенства - вступить в соглашение, даже если признать, что душа присутствует [в теле] как-то иначе.
[XIV, 1] Да, конечно, говорят они, но точно так же, как семя имеет семенное же основание для зубов, которые оно выращивает после выхода ребенка из утробы, происходящего после болезненных схваток, и так же, как сперма имеет семенные основания для бороды и будущей спермы, а также для менструаций, таким же образом, именно благодаря наличию в сперме соответствующих семенных оснований, такие способности, как порыв, воображение и ощущение, также появляются после родов.
[2] Что те, кто так говорит, выражая свое несогласие, не совершают при этом никакого насилия над очевидными фактами и даже высказывают разумные предположения, это само собой разумеется, благодаря тому соображению, что если бы способности не содержались в семени, то они не смогли бы появиться впоследствии. Однако из-за своей пристрастности эти люди не понимают, что они утверждают, будто душа происходит из семени, и тем самым они представляют растительную душу как высшую по отношению к самодвижущейся душе. [3] Итак, эти заблуждения присущи стоикам, которые, переворачивая все с ног на голову, осмелились выводить высшее из низшего: представив в качестве исходного тезис, что для любой вещи бытие и сущность происходят из материи, они из простой консистенции выводят растительную природу, из растительной природы - душу, способную к ощущениям, и импульсивную душу, а из нее - разумную душу. Далее, из разумной души они выводят ум, а с помощью различий в движениях[31] и добавлений, суммирования они делают вывод о порождении любых вещей снизу вверх; в то время как следовало бы считать, что порождение идет сверху вниз, когда низшее происходит от высшего, поскольку всякий порождающий по самой своей сущности, естественно, создан для того, чтобы порождать нечто низшее по отношению к себе, а не высшее. Поэтому растительная сила, живущая в нас, породила семя, которое ниже ее, а не выше, так как оно лишено движения в действительности, обретаемого им впоследствии, а равно и растительной природы матери и того, что к ней относится и ее окружает. Действительное существо всегда раньше потенциального.
[4] Кроме того, если семенные основания воображения и импульса содержатся в семени и если растительная сила затем приводит их в действие, то растительная сила, которая, будучи приведена в движение, превратится в душу и будет не чем иным, как самим воздухом, устремившимся, по мнению Хрисиппа, на нее сразу же после выхода из утробы по окончании болезненных схваток. Но невозможно найти речей более бездушных, чем приведенные выше. Ибо кощунственно и дерзко выводить высшее из низшего. Однако если душа, не будучи порождением растительной силы, тем не менее присутствует в теле вследствие захвата, то предлагаемая нам драма также представляет собой чистую выдумку и ни в коей мере не является достоянием знатоков, а принадлежит людям, не знающим, что душа не захватывается как бы рукой, или тросом, или с помощью клетки, ибо, говоря одним словом, ее пленение - не телесного порядка явление; это происходит лишь в силу некой способности, подобно тому как и огонь не дает взять себя ни рукой, ни чем-то связывающим, а допускает это только в силу способности горючего материала.
[XV, 1] Теперь я хотел бы, чтобы человек - тот, конечно, кто не позволяет себе опуститься до того, чтобы болтать глупости, - доказал мне, что способно к ощущениям, импульсам и представлениям то существо, которое подвешено к матке, привязано к ней и питается через пуповину, как через корень, органы чувств и внутренности коего имеют закрытыми все свои отверстия и еще остаются бесформенными, так как все их поры закупорены жидкой средой, в которой это существо не могло бы жить, если бы когда-либо оказалось в ней после своего рождения. [2] Я ничего не говорю о том, что, поскольку сущность души заключается в познавательном движении, то в любом случае, если душа присутствует, то существо, в котором она находится, становится благодаря ей способным к познанию. Я не говорю об этом, чтобы кто-нибудь не вздумал возражать на это, ссылаясь на состояния отупения или глубокого сна, не понимая, что в этих состояниях живое существо не перестает пользоваться воображением, но теряет только воспоминания об образах, тогда как эмбрион, напротив, неспособен к воображению, поскольку у него еще не действуют ощущения. Но ведь именно на основе ощущений чувственные впечатления воссоздаются в виде образов. [3] Вместе с тем еще говорят, что душа даже в семени совершает акты воображения и желания, будучи независимой, но не так, как душа живого существа и сочетание тела с душой, поскольку не душа и семя создают живое существо, а душа и тело-орудие. Отметим только тот факт, что в эмбрионе души еще нет - в эмбрионе, которому душа еще не передала собственной деятельности и коему [самому по себе], я полагаю, не принадлежали склонности и воображение, приходящие через душу. [4] Впрочем, существует единодушие у тех, кто вместе с Платоном без споров признает независимое существование души и не отказывается признать, что в ней имеются даже отдельно от животного тела некоторые ощущения и желания, и что, да, говорят они, душа полностью видит и полностью стремится к своему объекту и находится в полном согласии с ним, совмещается с ним полностью, а не через какие-то определенные части или отверстия, как, когда она входит в животное тело, повторяю, в тело, когда оно еще не завершено; на этой фазе тело находится в состоянии, позволяющем, чтобы душа имела присущие ей ощущения, но как может она обрести [на этой фазе формирования живого существа] ощущения, которые предполагают объединение с уже вполне сформированным телом? [5] Вот что тут не соответствует истине, так это [предположение,] что точно так же, как недостатки или излишки тела нисколько не мешают вегетативной жизни и даже в случае иссечений, извлечений и наростов плоти работа природы не сталкивается со значительными помехами, так же для психических способностей состояние органов не имеет значения. По крайней мере, бесспорно, что если в глаз попало немного жидкости, то способность видеть нарушается и исчезает, а если в мозговую оболочку попадает немного желчи, то нарушается способность к воображению. Так же обстоит дело и со всем остальным: небольшое отклонение имеет большое значение и может помешать движениям психики. Но весь эмбрион в целом подобен жидкой грязи, которую можно сравнить с водой.
[XVI, 1] Теперь допустим, что семя имеет душу, если угодно называть душой растительную силу. Да, допустим, что семя получает ее от отца и отделяется от него или порождается им. Допустим также, что позднее сперма получает от матери или питание, или еще силу и даже общее с ней дыхание для этой растительной души, содержащейся в сперме. Действительно, кажется, что Гиппократ тоже, по древнему обычаю, называет душой растительную силу. Но, во всяком случае, в отношении самодвижущейся души невозможно доказать, что она содержится в сперме или, по крайней мере, в эмбрионе, так как нет никакой необходимости в этой душе, поскольку собственная сила семени была задействована для создания эмбриона. [2] Ибо плодовитость, плодотворность исходит от неразумной души. И растительная сила должна быть процветающей, если она должна довести до такого объема, сформировать и сделать компактным за девять месяцев эту ничтожно малую каплю жидкости и совершить это без помех. Но деятельность одной из сил самим своим приближением мешает процветанию второй силы. Так же, как высокая степень совершенства души препятствует плодотворности растительной силы, так и растительная сила мешает достижению высокой степени совершенства души. Следовательно, если бы [для образования эмбриона] необходима была еще и [разумная, самодвижущаяся] душа, то те, кто предназначен наилучшим образом для размножения - и мужчины, и женщины,-должны были бы упражняться также в добродетели, а не, как они это делают обычно, предаваться телесным упражнениям. Если, напротив, работа тела благоприятна для плодовитости, плодотворности растительной силы и если, как кто-то где-то сказал, мудрец - плохой мастер в деле производства детей, то для порождения эмбрионов нет необходимости в душе, особой отличительной чертой коей была бы добродетель. Напротив, нужна душа, чуждая добродетели, но которая, однако, сохраняла бы в полной мере присущую ей [неразумную, растительную] силу.
[3] Резюмируем сказанное. Если разумная душа формирует тело и если благодаря ей мы растем и питаемся, потому что она формирует и питает тело, следует признать необходимость этой души, а также души, которую эмбрион имеет сам по себе и только для себя. Если, напротив, душа матери достаточна для спермы в отношении того, в чем нуждается эмбрион, - а он нуждается в формировании, питании и росте, а также в том, чтобы жить именно гак, без разумной жизни, - тогда достаточно растительной души и созидательного начала, присутствующего в животворящей матке. [4] Зачем же мы усложняем дело, задаваясь вопросом о том, откуда берется самодвижущаяся душа, и отказываемся верить, что она появляется извне, поскольку она не приходит от матери, эмбрион формируется благодаря одушевлению, началом которого является мать? Действительно, то, в чем нуждается эмбрион, идет от матери к растительной силе, которая всегда нуждается в получении притока дыхания со стороны чувственной силы, потому что, как мы сказал выше[32], она является порождением силы, связанной с ощущениями, и силы, связанной с желаниями, и подчиняется ощущению, хотя сама и не причастна ощущению. Точно так же и неразумная часть души, не будучи сама способна к разумной деятельности, управляется рассудком.
[5] Что касается того, в чем испытывает эмбрион нужду вследствие неразумной природы тела - а это нужно ему для хорошей связи частей после родов, - то это дается Вселенной, которая наполняет таким содержанием субъекта, поскольку отдельная, особая душа появляется сразу же: любая душа, которая случится, придается новорожденному телу, способному ее принять. Ибо халдеи говорят, что в восточной части неба вечно течет божественный поток, доступный пониманию, приводящий в движение мир и вращающий его. Он оживляет всех существ в мире, посылая им пригодные для них души. И тогда всякая ступень, расположенная в этой стороне восточного региона, представляющего собой входные врата для души, канал, через который дышит Вселенная, наполнена мощью, силой. Эта ступень называется центром[33] и гороскопом. Кроме того, всякое существо, вышедшее из утробы матери или появившееся любым другим путем, способно стать живым существом и зависит от невидимого потока, изливающегося постепенно. Только что родившееся живое существо притягивает к себе из души этого потока ту долю жизнетворного потока, которая ему полагается, вот почему этот восточный центр называют также "местом жизни"[34] - в тот самый момент, когда эмбрион, отбрасываемый растительной силой, управлявшей им до этого, оказался в воздухе при рождении. Именно с этого момента астрологи также вычисляют отличительную метку зачатия. Не потому, чтобы одушевляющий поток появлялся именно в это время: как бы это было возможно, если он начал давать душу лишь в точный момент появления новорожденного после родов? А потому, что поток направился к новорожденному и приноровился к нему из-за способности младенца принять его. А младенец не имел бы этой способности, если бы в момент зачатия не были заложены основания эмбриона.
[6] Если я упомянул все эти учения, то сделал это не потому, что считаю правдоподобным все, что проповедуют эти люди, а для того, чтобы показать почти повсеместную распространенность общих для всех людей взглядов, состоящих в том, что с самых древних времен господствует убеждение: одушевление происходит после выхода плода после родов. Впрочем, отметив, что Вселенная согласуется сама с собой и со своими частями, не следует забывать, что это так, как это случается с нотами: когда добавочная снизу созвучна средней, она сохраняет гармоничность октавы; если же она натянута слишком слабо или слишком напряжена, то отклоняется от двойного соотношения[35]. То же самое происходит с маленьким телом эмбриона, находящимся в утробе матери и готовящимся к согласованию с душой. Пока он не получил достаточной степени согласованности с душой, он ею и не обладает. Как только согласование произошло, сразу же он становится обладателем находящейся в нем души, которая должна его использовать. Но до тех пор, пока согласованность не осуществилась, душа отсутствует в нем, хотя мир переполнен душами.
[7] Ибо подобно тому, как если холод, жара или какой-либо другой недостаток или излишек расслабляют согласованность глаза, чувственная способность сразу же исчезает даже потенциально <... >[36], так же и душа, которая воспользуется телом-орудием, когда оно будет согласовано с ней, не присутствует во всем этом теле, пока оно несовершенно и несогласованно, даже если, как я уже говорил, все вещи покрыты плотным покрывалом душ. Фактически то же самое происходит и с нами: хотя Вселенная предположительно покрыта плотным покрывалом душ, мы не можем жить вместе с тремя душами или даже с двумя душами, сохраняющими свою собственную способность к рассуждению, потому что мы были согласованы только с одной душой. Если эта согласованность нарушится, то, по-видимому, тело может допустить души других видов, например души трупных червей и земляных червей, но оно оказывается отделенным от той души, которая была ему предназначена и созвучна. [9) Если же <... >[37], то как душа могла бы присутствовать в эмбрионе - та душа, естественная конституция коей заключается в том, чтобы не присутствовать при нем извне и при этом взять в качестве орудия только полное целое, как только оно целиком сформируется?


[30] Тимей, 73c-d, 70a, d.
[31] Движения растений отличаются от движений неорганических тел, а движения животных — от движений растений.
[32] См. выше, VI, 2-3.
[33] Это важнейший пункт эклиптики. О «гороскопических ступенях» и центрах см.: Bouché-Leclerc. Греческая астрология, с. 257 и сл.
[34] Там же. С. 280 и сл.
[35] То есть от октавы, состоящей из двух тетрахордов.
[36] Текст испорчен.
[37] Далее три испорченных строки.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Даже если эмбрион является живым существом - действительным или потенциальным, - одушевление должно происходить извне

[XVII, 1] Теперь, если все это тебя не убеждает и если ты все равно предполагаешь, что эмбрион причастен к самодвижущейся душе, а не (только) к природному началу питания и роста, что ж, вооружившись еще одним аргументом на этот случай, я отрицаю, что тем самым учение Платона - то учение, согласно которому души входят в тела извне, заставили отступить. Да, допустим, что существует неясность относительно точного момента[38]. Допустим, что ни отец, ни мать не предоставляют душу. Окончательно утвердить или отринуть это следует в процессе дискуссии, как и любой другой тезис. Совершенно ведь очевидно, что если душа не приходит от родителей, то она входит извне.
[2] Когда же происходит вхождение душив момент попадания семени в матку, во время обретения эмбрионом очертаний или с момента появления у эмбриона локальных движений, или же когда после окончания болезненных схваток ребенок появляется на свет? Пусть все это, если ты хочешь, останется предметом сомнений. Но в том, что душа, душа разумная, не является неким фрагментом, оторванным от родителей, что она не отделяется наподобие подобочастного или неподобочастного, ни также путем уменьшения тех, кто предоставляет эту часть, и не без уменьшения, как в случае способностей, убедить сомневающихся не так уж и невозможно. Для этого можно привести следующие доводы. Но сначала я укажу аргументы, способные опровергнуть положения тех защитников Платона, которые - не знаю уж, коим образом: намеренно или по незнанию его учения - отклонились от истины.
[3] Действительно, можно с полным правом задаться вопросом: не рождается ли человек от человека подобно тому, как из хлебного зерна рождается хлебное зерно, а от коня рождается конь? Рождается ли (только) инструментальная часть человека?[39] Ибо растительная сила -это только инструментальная часть человека, тогда как человек как живое существо представляет собой соединение двух частей, так как он состоит из тела и души, наделенной разумом. Вообще, если семя -это человек в потенции и если вместе с тем, по нашему мнению, оно не обладает (само по себе) потенцией души, то как же оно будет потенциальным человеком, не будучи причастным к душе?
[4] Впрочем, скажут они, можно констатировать, что существует порождение двух видов: один вид -это рождение от подобных, другой - рождение от несходных. Если зажечь один огонь от другого, то причина возгорания в сходном. Если же огонь возникает от трения камней или смолоносицы либо от лучей, падающих на полированную поверхность, то причина возникновения огня кроется в несходном <... >[40]
[5] Следовательно, так же как было абсурдным отрицать, что если зажечь трут от пламени, то возгорание произошло извне, так как внешне оно было результатом трения камней, так и в случае семени, когда выделяющие его сами одушевлены, то было бы ложным пытаться убедить нас в том, что то, что рождено из семени, обладает одушевленностью как чем-то привнесенным извне, подобно существам, которые не порождаются семенем; спросим хотя бы, по какой причине стали бы говорить, что природа человека имеет превосходство над остальными, если верно, что у человека одушевление происходит так же, как и у трупных червей, и в случае рождения из яйца без зародыша? Ведь в этом случае следует признать, что одушевление происходит извне?
[6] Конечно, это невозможно: человек порождает живое существо, наделенное не только телом, но и душой, как бы ее ни называли - семенное основание, потенция, часть, источник жизни. Между тем семени присуще развиваться, следуя четко определенному порядку, порождать такой-то орган после такого-то. Из того, что зубы вырастают после рождения ребенка, а борода и волосы лобка-со временем и вхождением в возраст, нельзя сделать вывод, что подобные части не порождены семенем. Именно надлежащим образом, на основе семени, человеческое существо продвигается с помощью растительной жизни и процесса роста, пока оно находится в утробе матери, с помощью чувственной жизни -после выхода из утробы; оно руководится рациональной жизнью с увеличением возраста и, наконец, - интеллектуальной жизнью. При этом никакой психический элемент не вводится в него путем добавления извне. Все было изначально совмещено, как и в процессе произрастания зерновых культур. И даже если некоторые семенные основания дифференцируются в другое время, как, например, в хлебном зерне изначально заложены вместе стебель, листья, корень, а различия их развиваются лишь со временем. Это относится не только к хлебным зернам и плодам[41], но также и к животным, у которых все вначале объединено в семени, а дифференциация происходит потом. Дело обстоит так же, как в только что появившемся орехе, где все вначале находится вместе в одной твердой зеленой массе, затем возникают семенная коробочка и деревянистая скорлупа. Внутри семенной коробочки в различные моменты начинают различаться пленка под скорлупой, сам плод в пленке и деревянистые мембраны, пересекающие плод внутри. Однако семенное основание ореха постоянно присутствует целиком в плоде. Точно так же, говорят они, все части совмещены в семени, но тем не менее они выходят из этого смешения и формируются отдельно, причем каждая из них появляется в другое время. И всегда часть, соответствующая обстоятельствам, неизбежно выделяется раньше других. Вот почему, поскольку во время беременности еще нет надобности в воображении и импульсах, семенные основания этих способностей бездействуют в массе эмбриона в целом. Это сходно с тем, как в хлебном зерне содержатся семенные основания стебля и листьев, но время проявления каждой из потенций всегда соответствует потребностям, и все происходит своевременно.
[XVIII, 1] Теперь отметим, что то, что семя не является продуктом только вегетативной души, находящейся в нас, но есть порождение также души ощущающей, воображающей и раздражительной, доказывается с полной очевидностью тем фактом, что извержение семени провоцируется воображением, что оно, вообще говоря, происходит благодаря соприкосновению и сопровождается телесным наслаждением. Оно может также вызываться некоторыми ощущениями, поскольку иногда семяизвержение происходит только от вида красивых тел. Что касается зрительных образов в снах, то и они провоцируют выделение семени, не тревожа другие жидкости. Таким образом, семя не является порождением одной только растительной души. К этому причастна также душа, наделенная воображением. Если бы семя было порождением лишь души питательной и растительной, оно, по-видимому, с полным основанием обладало бы способностью расти и питаться; но оно ни в коей мере не могло бы получить от такой души способность создавать образы, которая проявляется в сладострастных представлениях, как не могло бы получить желание и импульсы, сопровождающие эти образы. Следовательно, каким же это образом могло бы оказаться, что семя не есть собственное дело способности воображения и раздражительной силы? <... > [42]


[38] То есть момента одушевления.
[39] То есть его тело.
[40] В тексте Порфирия шесть испорченных строк.
[41] Пропущена примерно одна строка; реконструкция произведена из контекста.
[42] Остальной текст утрачен.

ХРОНИКА. ФРАГМЕНТЫ

I. ЦАРИ ЕГИПЕТСКИЕ

2. [Вот те, которые правили после Александра Македонского в Египте и в городе Александрии. Извлечение из трактата Порфирия.][1]
1. Этого Александра Македонского сменил на престоле во втором году сто четырнадцатой олимпиады Арридей, которого называли Филиппом. Он был братом Александра, но от другой матери, ибо он был сыном Филиппа от Филинны Ларисской. Он правил семь лет (317/306 гг. до н.э.) и был убит в Македонии Полисперхоном, сыном Антипатра.
2. Птолемей, сын Арсинои и Лагоса, через год после вручения власти Филиппу был послан в качестве наместника в Египет. Сначала он в течение семнадцати лет был наместником (322/321- 306/305 гг. до н.э.), а затем стал царем и правил еще двадцать три года, так что считается, что до своей смерти он правил в течение сорока лет; хотя еще при жизни он отдал власть своему сыну, прозванному Филадельфом, и еще два года жил при власти сына, так что получается, что не сорок, а тридцать восемь лет правил Птолемей Первый, они называли его Сотэр.
3. Этого последнего сменяет у власти его сын, которого, как мы уже говорили, называли Филадельфом. Он правил царством два года при жизни отца. По смерти отца он правил еще тридцать шесть лет, так что ему приписывают тридцать восемь лет правления (вместе с годами жизни отца).
4. За ним следует Птолемей Третий, коего называли Эвергет и который правил в течение двадцати пяти лет.
5. Его сменяет Птолемей Четвертый, коего звали Филопатор и который правил в течение семнадцати лет.
6. После него в течение двадцати трех лет правил Птолемей пятый, коего звали Эпифан.
7. Два его сына, Птолемеи, правили после него в течение шестидесяти одного года. Старшего звали Филометор, а младшего - Эвергет Второй. Мы указали время их правления, так как из-за того, что они друг с другом воевали и отнимали попеременно друг у друга власть, возникли трудности в определении дат. Так, сначала Филометор правил один в течение одиннадцати лет. Но затем, когда Антиох собрал войско против египтян и отнял у него корону, александрийцы отдали дела царства младшему брату. Они изгнали Ан-тиоха и освободили Филометора. И они назвали это двенадцатым годом правления Филометора и первым годом правления Эвергета (168/169 гг.). Затем братья в согласии правят до семнадцатого года, а начиная с восемнадцатого правящим называют только Филометора. Затем младший брат отнимает власть у старшего, но того обратно возвращают римляне. Он захватывает Египет, а брату отдает Ливию. Он сохраняет свое единовластие и восемнадцать лет живет в Египте. Затем он умирает в Сирии, ибо и этой страной владел он тоже. После его смерти из Кирены призвали Эвергета, и он стал царем. Годы своего царствования сам он считает, начиная с того момента, когда в первый раз стал царем, и поэтому создается впечатление, что, так как после смерти брата он правил двадцать пять лет, на его долю приходится пятьдесят четыре года правления. Однако необходимо учесть те тридцать шесть лет, что правил Филометор. Но брат его постановил, чтобы ему засчитали двадцать пять лет. Таким образом, получается, что общее число лет правления обоих братьев таково: тридцать пять приходится на долю Филометора, остальные на долю его брата - Эвергета. Попытка вычислить время правления каждого из них отдельно приводит к ошибкам.
8. Два сына Птолемея Эвергета Второго от Клеопатры звались Птолемеями. Старшего из них звали Сотер, младшего - Александр. Сначала правил старший, которого царем сделала мать. Она думала, что он будет более покорным, и до какого-то времени любила его. Но приблизительно на пятнадцатом году правления он убил друзей отца и матери. По приказу матери его свергли из-за его жестокости, так что он вынужден был бежать на Кипр. Мать вызвала младшего сына из Пелузия, разделив с ним царский титул и власть. Они правили вместе. Лет правления Клеопатры и Птолемея Александра считают одиннадцать. Он приписал себе также время правления брата, начиная с четвертого года его правления (113/112 гг. до н.э.), т.е. с того времени, когда он получил власть над киприотами. При жизни Клеопатры так и было принято считать. Но после смерти Клеопатры все почести стал получать один Александр. В целом он властвовал восемнадцать лет. Затем, так как с этого времени он перебрался в Александрию, считалось, что он правил двадцать шесть лет. На девятнадцатом году вспыхнул бунт военных. Он направил против них войско в Египет. Но их возглавил Тирр (Tyrros), состоявший в родстве с царями, и они стали преследовать Александра. Произошло морское сражение, в котором Александр потерпел поражение. Он смог спасти только свою жизнь, жизнь жены и дочери; им пришлось бежать. Он добрался до города ликийцев Миры. В сражении с флотоводцем Херосом Александр погиб.
9. После бегства Александра жители Александрии отправили послов к его старшему брату (Птолемею Сотеру). Он прибыл обратно с Кипра, и его сделали царем снова. Так как с этого момента прошли семь лет и шесть месяцев, ибо столько он прожил после возвращения, то после смерти отца обоих братьев на долю этого (старшего) брата - если время взять целиком, без деления на периоды - приходится тридцать пять лет и шесть месяцев. Но если делить время по справедливости, то семнадцать лет и шесть месяцев правления в разное время. А на долю второго брата, Александра, приходятся те восемнадцать лет, которые прошли в промежутках между периодами, когда правил Сотер. Это засвидетельствовано в документах, которые нельзя уничтожить. Хотя они (т.е. его недоброжелатели. - Т. С.) постарались отбраковать все, что только смогли. Так как они испытывали к нему отвращение из-за того, что он воспользовался помощью иудеев, они стремились не засчитать ему (Александру) эти годы, а приписать старшему брату все тридцать шесть лет правления.
10. Кроме того, и те шесть месяцев, которые прошли после смерти старшего брата и с которыми вместе получается тридцать шесть лет, они не засчитывают Клеопатре - дочери старшего и жене младшего брата, занимавшейся государственными делами после смерти отца. Они не засчитывают также и Александру те девятнадцать дней, когда он царствовал вместе с Клеопатрой.
11. Этот последний (Александр II) был сыном младшего Птолемея (Александра I) и пасынком Клеопатры. Он находился в Риме. В то время, когда в стране египтян стала ощущаться нехватка мужского руководства, его призвали в Александрию, где он женился на упомянутой выше Клеопатре. Приняв с неохотой власть женщины (жены), он убил ее через девятнадцать дней. Сам он был убит вооруженным народом, шедшим на зрелище, - людьми, возмущенными отвратительным убийством.
12. Этого последнего, Александра, сменяет у власти Птолемей, которого называли Новым Дионисом. Он был сыном Птолемея Сотера и братом упомянутой выше Клеопатры, коей приписывают двадцать девять лет правления.
13. Ее дочь - Клеопатра, последняя из рода Лагидов, властвовала, как считается, двадцать два года.
14. Однако эти правления также не идут в точной последовательности одно за другим: иногда они переплетаются. Так, во время властвования Нового Диониса его дочерям - Клеопатре, называемой также Трифения, и Беренике приписывали три года правления, из коих они обе правили один год, а затем, после смерти Клеопатры Трифении, два года Береника правила одна. Причиной этого было путешествие Птолемея в Рим, где он провел какое-то время. И поскольку дочери правили так, как будто бы отец не должен был вернуться, а Береника в то время, когда она одна вела государственные дела, пользовалась также помощью некоторых родственников - мужчин, которые правили вместе с нею, то, вернувшись из Рима, Птолемей забыл о любви к дочери и, воспылав гневом за происшедшее, лишил ее жизни.
15. При Клеопатре правление в первые годы власти осуществлялось ею совместно со старшим братом Птолемеем, а после него -с другими по следующим причинам. Новый Дионис умер, оставив четверых детей -двух Птолемеев, а также Клеопатру и Арсиною. Он предоставил власть двум своим старшим детям - Птолемею и Клеопатре. Они правили вместе приблизительно четыре года. Может быть, так бы шло и дальше, если бы Птолемей не нарушил предписания отца и если бы, когда он захотел властвовать один, судьба не лишила его жизни, в то время как на помощь Клеопатре, дав морское сражение, приплыл император Юлий.
16. После гибели Птолемея трон разделил с Клеопатрой ее младший брат, названный выше, - Птолемей; так произошло по воле императора. Это было записано как пятый год правления Клеопатры и первый год правления Птолемея. К этим годам прибавляются еще два года до его убийства.
17. После смерти Птолемея, явившейся результатом козней Клеопатры, дальнейшее время правления приписывалось одной Клеопатре до пятнадцатого года, который назван шестнадцатым и первым. Ибо после смерти царя Лисимаха, правившего в сирийской Халкиде, самодержец Марк Антоний передал Клеопатре Халкиду и прилегающие к ней области. Начиная с этого момента все следующие за этим годы - вплоть до двадцать второго года, ставшего последним для Клеопатры, - были записаны путем прибавления, так что двадцать второй год правления Клеопатры стал равен седьмому.
18. Однако император Октавиан Август отнимает у Клеопатры царскую власть, овладевает Египтом, победив в битве при Акции, произошедшей на втором году сто восемьдесят четвертой олимпиады. Так что с первого года сто одиннадцатой олимпиады (324/323 гг. до н.э.), в который Арридей, он же Филипп, получил власть как наследник, и до второго года сто восемьдесят четвертой олимпиады проходят семьдесят три олимпиады и один год, т. е. двести девяносто три года. Такое время отводится властвованию царей в городе Александрии до смерти Клеопатры.


[1] EUSEB. ARM. P. 74, 19-79, 20 Karst (EXC. EUSEB. Cram. AP II 120, 3 ff.).

II. ЦАРИ МАКЕДОНСКИЕ

3. [Порфирия, который был у нас противником нашей философии.][2]
1. После Александра, сына Филиппа, правили македонянами эти вот последние, властвуя над македонянами и жителями Эллады. Господство македонян длилось до упразднения его римлянами следующим образом.
2. Арридей, сын Филиппа и Филинны фессалиянки, которого за преданность роду Филиппа македоняне звали Филиппом и посадили на царство после Александра, хотя он был сыном другой супруги и хотя они знали, что он был слабоумен (о чем мы уже сказали), получает власть во втором году сто четырнадцатой олимпиады (323/322 гг. до н. э.); и считали, что он правил восемь лет, ибо он жил после этого до четвертого года сто пятнадцатой олимпиады (317/316 гг. до н. э.). Но Александр оставил еще сына Геракла от Фарсины, дочери Фарандабаза (Pharandabazos), и сына Александра от Роксаны, дочери Оксиарта, царя бактрийцев. Этот Александр (сын Роксаны) родился как раз в царстве в момент смерти Александра, сына Филиппа.
3. Арридея убила Олимпиада, мать Александра, и стала властвовать над македонянами, а ее и двух сыновей Александра убивает Кассандр, сын Антипатра. Одного он убил сам, а другого, который был сыном Фарсины, поручил убить Полисперхону, Олимпиаду же велел даже выбросить в поле без погребения. После того как он укрепился в качестве царя македонского, каждый наместник возводил себя в сан царя.
4. После устранения рода Александра он женился на Фессалонике, дочери Филиппа, с которой вместе царствовал девятнадцать лет. Он умер от изнурительной болезни. Время его правления считается - причем в него включается также и тот год, в течение которого Олимпиада правила после Арридея, - начиная от первого года сто шестнадцатой олимпиады (316/315 гг. до н. э.) и до третьего года сто двадцатой олимпиады (298/297 гг. до н.э.).
5. За ним идут его сыновья: Филипп, Александр и Антипатр -они правили после отца в течение трех лет и шести месяцев. Сначала в Элатине умер Филипп, а Антипатр убил мать, ставшую помощницей и сотрудницей юного Александра. Вынужденный спасаться бегством, Антипатр обратился к Лисимаху; тот его убил таким же образом. Александр же женился на Лисандре, дочери Птолемея. Поднявшись на войну против брата, Александр призвал на помощь Деметрия, сына Антигона, имевшего прозвище Полиоркет, чтобы тот помог ему войском. Но Деметрий убил Александра и стал властвовать над македонянами.
6. Временем правления сыновей Кассандра считаются годы, начиная от четвертого года сто двадцатой олимпиады (297/296 гг. до н.э.) и до третьего года сто двадцать первой олимпиады (294/293 гг. до н. э.). Годами правления Деметрия считаются шесть лет с четвертого года сто двадцать первой олимпиады до первого года сто двадцать третьей олимпиады (288/287 гг. до н.э.).
7. Деметрия изгоняет Пирр, царь Эпира -двадцать третий, считая от Ахилла, сына Фетиды, - как будто бы ему положено было властвовать после Филиппа по той причине, что Олимпиада, мать Александра, вела свой род от Пирра, сына Неоптолема. Пирр властвует над македонянами семь месяцев второго года сто двадцать третьей олимпиады.
8. Однако на восьмом месяце его выгоняет Лисимах, сын Агафокла, фессалиец из Каранона, оруженосец Александра. Он в то время не был еще царем Фракии и Херона (Cheron). Он поспешил в соседнюю Македонию, чтобы завладеть там царством. Поддавшись на уговоры своей жены Арсинои, он лишил жизни своего сына Агафокла. Правил он с пятого месяца второго года сто двадцать третьей олимпиады и до третьего года сто двадцать четвертой олимпиады (282/281 гг. до н.э.). Это составляет пять лет и шесть месяцев. Он потерпел поражение на поле Корос (Koros) в битве против Селевка, царя Азии, прозванного Никатором.
9. Сразу после победы Селевка Птолемей, сын Лагоса и Эвридики, дочери Антипатра, прозванного Керавном (что значит "вспыльчивый, молниеносно приходящий в ярость"), убил своего благодетеля, у которого он нашел прибежище, когда вынужден был спасаться бегством, и сам стал править македонянами. Он был убит в сражении против галатов, правив страной в течение одного года и пяти месяцев, так что временем его правления считается период от четвертого года сто двадцать четвертой олимпиады до пятого месяца первого года сто двадцать пятой олимпиады.
10. За Птолемеем последовал его брат Мелеагр, но македоняне сразу же отстранили его от власти, которой он пользовался в течение двух месяцев, явив себя человеком недостойным. Вместо него сделали они царем Антипатра, племянника Кассандра, сына Филиппа, поскольку не было представителя царского рода. После того как он царствовал сорок дней, его изгнал некий Сосфен в перспективе войны с галатом Френом, к коей Антипатр не был способен. Македоняне прозвали Антипатра "сезонным", ибо именно столько времени дуют ежегодные ветры. Сосфен отразил Френа. Спустя два года после воцарения Сосфен умер.
11. Македоняне остались без властителя. Поэтому Антипатру, Птолемею и Арридею было предписано быть регентами и управлять делами совместно, никому из них не было предоставлено полновластие. От Птолемея до конца периода отсутствия властелина проходит время с четвертого года сто двадцать четвертой олимпиады (281 /280 гг. до н. э.) до сто двадцать шестой олимпиады (276/275 гг. до н. э.). Сюда входят и правление Птолемея Эвергета - один год и пять месяцев, а также правление Мелеагра - два месяца, правление Антипатра - сорок пять дней, два года, когда правил Сосфен, а также остальное время, кое следует считать "бесхозным".
12. Когда Антипатр стал хитрить в государственных делах, ему в качестве регента приставили Антигона, сына Деметрия Полиоркета и Филы, дочери Антипатра, который воспитывался в Гона-те, что в Фессалии, и был прозван Гонатом. Считают, что приблизительно он правил сорок три года, так как был царем еще раньше, чем овладел Македонией - в общем и целом десять лет до Македонии. Его призвали на царство во втором году сто двадцать третьей олимпиады (287/286 гг. до н.э.), а македоняне призвали его лишь в первый год сто двадцать шестой олимпиады (276/275 гг. до н.э.). Именно он насильственно подчинил Элладу. Он прожил восемьдесят три года и умер в первом году сто тридцать пятой олимпиады (240/239 гг. до н.э.).
13. Его сменил сын Деметрий, который полностью отнял Ливию и захватил Кирену; он вновь установил монархическое господство над тем, чем владел его отец. Деметрий правил десять лет. Он женился на одной из пленниц и назвал ее Золотой. От этой женщины он имел сына Филиппа - того самого, что вел первую войну против римлян и принес македонянам много бед.
14. Того Филиппа, коего потом, как осиротевшего, заботливо опекал в качестве регента [Антигон,] получивший прозвище Фуск (Phuskos). Им показалось, что он справедливо отправляет регентство. Поэтому они сделали Фуска царем и дали ему женой Золотую. Сыновей, которых она ему родила, он не стал содержать, чтобы наверняка сохранить власть для Филиппа. Он привел к власти Филиппа, а затем умер. Умер и Деметрий, прозванный Красивым. Это случилось на втором году сто тридцатой олимпиады (259/258 гг. до н. э.).
15. После этого царская власть перешла к Филиппу, опекуном и регентом при котором был упомянутый выше Антигон, умерший в четвертом году сто тридцать девятой олимпиады (221/220 гг. до н.э.) на двенадцатом году регентства. Он прожил всего сорок два года.
17. Филипп начал править без опекуна, однако лишь со ста сороковой олимпиады (220/219 гг. до н. э.), и властвовал в течение сорока двух лет. Он умер во второй год сто пятьдесят девятой олимпиады, прожив пятьдесят восемь лет.
18. Персей, сын Филиппа, убил своего брата Деметрия и правил десять лет и восемь месяцев. Ибо в четвертом году сто пятьдесят второй олимпиады (169/168 гг. до н.э.) Левкий и Акила (Akilios) захватывают македонские владения близ Пидна. Персей бежит в Самофракию, а затем добровольно сдается в руки воинов. С этого времени он находился под стражей, его перевезли в Альбу, где он умер через пять лет. С ним кончились дела македонян.
19. В то же время римляне оставили им еще свободу и самоуправление: в виде исключения они отнеслись с почтением к великой славе и мощной державе македонян. В девятнадцатом году, совпадающем с третьим годом сто пятьдесят седьмой олимпиады, некий Андриск ложно выдал себя за сына Персея и присвоил себе имя Филиппа, почему и стали его называть Лже-Филиппом. С помощью союза с фракийцами он захватил Македонию. После годичного пребывания у власти он во время битвы бежал к фракийцам. Они его выдали, и его, закованного в кандалы, перевезли в Рим. Римляне, начавшие презирать македонян за их поддержку Лже-Филиппа, обложили их налогами в четвертом году сто пятьдесят седьмой олимпиады.
20. Таким образом получается, что, начиная с Александра и до момента налогообложения и окончательного захвата македонского царства римлянами, оно просуществовало сто семьдесят четыре года - со второго года сто четырнадцатой олимпиады (323/322 гг. до н.э.) до четвертого года сто пятьдесят седьмой олимпиады (149/148 гг. до н.э.).


[2] EUSEB.ARM. P. 109, 8-113, 32 Karst (ЕХС. EUSEB. Cram. AP II 129, 20 ff.; SYNKEK. P. 503. 9 ff.; 513, Iff.).

III. ЦАРИ ФЕССАЛИЙСКИЕ

*[3]
5. 1. Над Фессалией и Эпиром в течение долгого времени властвовали те же цари, что и над Македонией. Эти государства также получили от римлян свободу самоуправления после поражения, нанесенного римским полководцем Титом Филиппу в Фессалии. Позднее и они были обложены налогами по тем же причинам, что и македоняне.
2. Таким образом, и над ними властвовал опять же после Александра Арридей (он же Филипп) в течение семи лет, затем на его место вступает Кассандр, который правил Эпиром и Фессалией в течение девятнадцати лет. После него год правил его сын Филипп. Затем приходят к власти братья Филиппа - Антипатр и Александр - и правят в течение двух лет и шести месяцев, далее Деметрий, сын Антигона, правит шесть лет и шесть месяцев. После него четыре года и четыре месяца правил Пирр, затем Лисимах, сын Агафокла, - в течение шести лет; далее Птолемей, прозванный Керавном, был у власти один год и пять месяцев, потом два месяца правил Мелеагр, а после него был у власти сорок пять дней сын Лисимаха Антипатр. После него в течение одного года правил Сосфен. Затем наступили два года и два месяца безвластия.
3. После этого Антигон, сын Деметрия, правил тридцать четыре года и два месяца.
4. Затем Пирр принял [переметнувшиеся к нему] войска Антигона и захватил некоторые места. В сражении при Дердионе (Derdion) он был побежден Деметрием, сыном Антигона, и оттеснен от государственных дел.
5. Вскоре после этого, после смерти Антигона, в течение десяти лет царствовал его сын Деметрий.
6. А после него девять лет правил Антигон, сын Деметрия (который уезжал в Кирену) и Олимпии, дочери Поликлета, властителя Лариссы. Он вступил в союз с ахейцами и поддержал их, победил в войне Клемента, властителя лакедемонян, освободил спартанцев; ахейский народ чтил его как бога.
7. Затем в течение двадцати трех лет и девяти месяцев правил Филипп, сын Деметрия. Его сверг римский полководец Тит, победив в сражении в Фессалии. Однако фессалийцы добились от римлян свободы самоуправления, как и другие греки, которые платили налоги Филиппу.
8. В первый год в Фессалии не было правителя, затем, однако, народ стал избирать ежегодно полководца. Первым был избран Павсаний, сын Эхекрата, фереец (195/194 гг. до н.э.), затем Аминта, сын Крата, пириец, при нем Тит вернулся в Рим. Затем Эакид, сын Калия из Метрополя, правил два года (190/192 гг. до н.э.); затем правил сын Факсия, скотусец (?)[4] (Pravilos des Phaxias der <S>kutussaeer); затем Эвномий, сын Поликлита из Ларисы, правил два года (188/187 гг. до н.э.); затем Антросфен, сын Итала (?) (Fndosthenes des Italos der Gurtonier). Затем Фрасимах, сын Александра (?) (der Atragaeer); затем Лаонтомен, сын Дамафона, фереец; затем Павсаний, сын Дамафона; затем Феодор, сын Александра (?) (der Aiargaeer); затем Никократ, сын факсия, скотусец (?) (der <S>kutussaeer); затем Гиппокл, сын Асклепия из Лариссы. Затем Клеомахид, сын Энния из Лариссы; затем Фирин, сын Аристомена, гумфиец (?) (der Gumphier); в этом году (179/178 гг. до н. э.) умер царь Филипп в Македонии и передал власть своему сыну Персею.
9. Как уже было сказано, он правил фессалийцами двадцать три года и девять месяцев, а над македонянами властвовал в общем сорок два года. Между вторым годом сто четырнадцатой олимпиады (323/322 гг. до н. э.) - временем, когда Филипп принял дела, - до смерти Филиппа, сына Деметрия, которая приходится на второй год сто пятидесятой олимпиады (179/178 гг. до н.э.), на пятый месяц, проходит сто сорок четыре года и пять месяцев.


[3] Эта часть называется у Якоби Приложение (к рассказу о македонских монархах). EUSEB. ARM. Р. 114, 18-116, 111 Karst: Thettaler-Könige.
[4] Вопросы в этом каталоге поставлены мною в местах, где я не уверен в правильности транскрибирования и идентификации имен и названий. — Примеч. Т. С.

IV. ЦАРИ АЗИАТСКИЕ И СИРИЙСКИЕ

6.[5]1. Когда Филипп Арридей достиг шестого года своего правления -в третьем году сто пятнадцатой олимпиады (318/317 гг. до н.э.),- Антигон стал сначала царем азиатов (318/317301/300 гг. до н. э.). Он правил ими восемнадцать лет. Всего он прожил восемьдесят шесть лет, и был он самым страшным и властным из всех царей того времени. Он умер в стране фригийцев, когда из страха против него выступили все войска. Это случилось в четвертом году сто девятнадцатой олимпиады.
2. Однако сын его Деметрий спасся, бежав в Эфес; вся Азия была им обманута. Деметрия считали самым ужасным из всех царей. Особенно страшен он был при осаде, почему и получил прозвище Полиоркет (Осаждающий). Он правил семнадцать лет, а прожил всего пятьдесят четыре года. С первого года сто двадцатой олимпиады (300/299 гг. до н. э.) он правил вместе с отцом в течение двух лет, которые были включены в семнадцать лет его правления. Во время сражений с Селевком он попал в плен в Киликии на четвертом году сто двадцать третьей олимпиады (285/284 гг. до н.э.) и находился под царской стражей Селевка. Он умер в четвертый год сто двадцать четвертой олимпиады (284/283 гг. до н.э.). Таким образом, решились дела Антигона и Деметрия.
3. Тем временем над Лидией и над фракийскими землями властвовал царь Лисимах, а над верхними и сирийскими областями царствовал Селевк. Оба они пришли к власти в первом году сто четырнадцатой олимпиады (324/323 гг. до н.э.). На этом мы оставим разговор о делах Лисимаха. Что касается дел Селевка, то следует рассказать, как они совершались.
4. Когда Птолемей, первый египетский царь, подошел к древней Газе и собрал войско для войны с Деметрием, сыном Антигона, то победил его, а Селевка поставил царем в верхних областях и в Сирии. После того как Селевк, направившись к варварам, одержал там победу, он стал царем и получил прозвище Никатор. Он царствовал тридцать два года -начиная с первого года сто семнадцатой олимпиады до четвертого года сто двадцать четвертой олимпиады. Прожил же он всего семьдесят пять лет. А когда ему стал строить козни друг Птолемея, прозванный Керавном, он умер.
5. За ним пришел к власти Антиох, матерью которого была Арат, персиянка. Его прозвали Сотер, т. е. Спаситель. Он умер в первом году сто двадцать девятой олимпиады, а прожил всего шестьдесят четыре года, из них в течение девятнадцати был царем - от первого года сто двадцать пятой олимпиады (280/279 гг. до н.э.) до третьего года сто двадцать девятой олимпиады (262/261 гг. до н. э.).
6. У него были дети от Стратоники, дочери Деметрия: сын Антиох и дочери Стратоника и Апам. Апам вышла замуж за Мага (Magas), Стратоника-за Деметрия, царя Македонии. После смерти упомянутого выше Антиоха Спасителя, к власти приходит Антиох, прозванный Богом. Он царствовал с четвертого года сто двадцать девятой олимпиады (261/260 гг. до н.э.) в течение пятнадцати лет, пока не заболел и не умер в Эфесе в третьем году сто тридцать пятой олимпиады, прожив сорок лет. У него было два сына: Селевк, получивший также имя Каллиник, и Антиох. Кроме того, у него были еще две дочери от Лаодики, дочери Ахея. Одну из них взял в жены Митридат, а другую - Арат.
7. Его сменяет старший сын Селевк, прозванный, как мы сказали, Каллиник. Он начал править в третьем году сто тридцать третьей олимпиады (246/247 гг. до н. э.) и властвовал до второго года сто тридцать восьмой олимпиады (227/226 гг. до н.э.), т.е. в течение двадцати одного года.
8. После смерти ему наследует его сын Селевк, имевший прозвище Керавн. Это, однако, произошло следующим образом. После того как при жизни Селевка Каллиника случилось так, что его младший брат Антиох не захотел вести себя мирно и заниматься только своими делами - а он, кроме всего прочего, имел союз и поддержку от Александра, владевшего городом сардийцев и бывшего братом его матери Лаодики, - он взял в качестве союзников также галатов, дал [своему старшему брату] два сражения и победил Селевка в Лидии, однако не захватил ни Сарды, ни Эфес, так как городом владел Птолемей. Но когда произошло второе сражение с Митридатом, варвары уничтожили двадцать тысяч солдат Митри-дата, а сам он был убит. Птолемей, он же Трифон (Tryphon), тогда занял сирийские земли. Осада Дамаска и Ортозии кончилась в третьем году сто тридцать четвертой олимпиады (242/241 гг. до н.э.), когда он туда вернулся. Однако Антиох, брат Каллиника, пройдя через великую Фригию, обложил налогами ее жителей и направил полководцев против Селевка. Но его придворные выдали его варварам, от которых он сумел уйти в сопровождении небольшой свиты в Магнезию. На следующий день он восстановил свой боевой порядок. Снова получив союзническую помощь от Птолемея, он одержал победу. Он женился на дочери Зиэла (Zielas), а в четвертом году сто тридцать седьмой олимпиады (229/228 гг. до н.э.), вступив дважды в сражения в Лидии, потерпел поражение. Также и напротив Колос он дал сражение Атталу. В первом году сто тридцать восьмой олимпиады (228/227 гг. до н.э.) он бежал от преследования Аттала во Фракию и после битвы, состоявшейся в Карии, умер.
9. Однако Селевк, прозванный Каллиник, брат Антиоха, умер в следующем году. После него к власти ириходит Александр, который звался Се-левком, а войсками был прозван Керавном. Он также имел брата по имени Антиох. После того как Селевк, вслед за отцом, правил три года, он был вероломно убит неким галатом Никандром во Фригии. Это случилось приблизительно в первом году сто тридцать девятой олимпиады (224/223 гг. до н. э.).
10. Его сменил брат Антиох, отозванный от войска из Вавилона. Его называли Великим. Он правил тридцать шесть лет, начиная со второго года сто тридцать девятой олимпиады (187/186 гг. до н.э.). После того как он отправился в Сузы и в верхние области сатрапов, он был полностью разгромлен и убит во время боевых действий в Элимаиде. У него остались два сына: Селевк и Антиох.
11. Из них наследует отцу Селевк в третьем году сто сорок восьмой олимпиады (186/185 гг. до н. э.). Его правление продлилось двенадцать лет - до первого года правления сто пятьдесят первой олимпиады (174/173 гг. до н.э.). Всего он прожил шестьдесят лет.
12. После его смерти это место занимает брат покойного - Антиох, прозванный Епифаном. Он правит одиннадцать лет, начиная с третьего года сто пятьдесят первой олимпиады и до первого года сто пятьдесят четвертой олимпиады.
13. Антиоха Епифана еще при его жизни сменяет его сын Антиох, прозванный Евпатор, которому тогда было еще двенадцать лет. Отец прожил при нем еще один год и шесть месяцев.
14. Деметрий, которого его отец Селевк отдал римлянам в заложники, бежал из Рима в Финикию, в Триполи. Он убил Лисия, опекуна мальчика, и самого Антиоха. Он стал царем в четвертом году сто пятьдесят четвертой олимпиады (161/160 гг. до н.э.) и удерживал власть до четвертого года сто пятьдесят седьмой олимпиады (149/148 гг. до н.э.), получив прозвище Сотер. Он правил двенадцать лет, затем погиб в жаркой борьбе с Александром за царскую власть. Александр имел иноземных наемников и помощь из войск Птолемея. Кроме того, его поддержал и царь атталов (der König der Attalaer).
15. Итак, Александр властвует над Сирией с третьего года сто пятьдесят седьмой олимпиады (150/149 гг. до н. э.). Он продержался пять лет, а в четвертом году сто пятьдесят восьмой олимпиады был убит в борьбе с Птолемеем, помогавшим Деметрию, сыну Деметрия. Битва произошла близ Антиохии. Во время сражения погиб и Птолемей, упав во время всеобщего смятения.
16. Войну продолжал вышеупомянутый Деметрий, сын Деметрия. Когда в бою друг на друга ринулись Деметрий, сын Деметрия из Селевкии, и Антиох, сын Александра из Антиохии, то победил Деметрий и добился царской власти в первом году сто шестидесятой олимпиады (140/139 гг. до н. э.). А на следующий год он собрал войско и двинулся в Вавилон против Аршака, а также в другие земли. В следующем году, в третьем году сто шестидесятой олимпиады (138/137 гг. до н.э.) он попал в плен к Аршаку, тот отправил его под стражей в Парфию. Поэтому звали его и Никанор, поскольку он победил Антиоха, и Сирипид, поскольку он попал в плен, был закован в кандалы и находился под стражей.
17. Младший брат Деметрия, которого звали Антиох, воспитывался в городе Сиде (Side), и поэтому его звали также Сидский. Узнав о том, что его брат потерпел неудачу и томится в оковах, он оставил Сид, приехал в Сирию, завладел ею в четвертом году сто шестидесятой олимпиады (137/136 гг. до н.э.) и правил там в течение девяти лет.
18. Он подчинил иудеев. Осадив город, он снес стены укреплений и истребил лучших из них в третьем году сто шестьдесят второй олимпиады (130/129 гг. до н.э.).
19. Однако в четвертом году сто шестьдесят второй олимпиады (128/129 гг. до н.э.) пришел Аршак с двенадцатью десятитысячными отрядами, желая осуществить следующее коварство. Он отпустил находившегося у него в плену брата Антиоха - Деметрия - в Сирию. Однако Антиох - из-за наступившей тогда зимы, а также вследствие раны, полученной в жарком сражении с варварами, произошедшем в какой-то теснине,- заболел и умер. Ему было в тот момент тридцать пять лет. В свите отца находился его сын, который был еще очень юн. Его Аршак взял в плен, но обращался с ним по-царски.
20. У Антиоха было пять детей: три сына и две дочери. Обеих девочек назвали одинаково - Лаодиками. Третий ребенок - Антиох - много болел, находился все время при сестрах и рано умер. Четвертым ребенком был Селевк, находившийся в плену у Аршака. Пятый - сын Антиох - воспитывался у евнуха Кратера. Он имел прозвание Кизический (Kysikos). Из страха перед Демет-рием было организовано бегство. Вернувшись в Кизик с Кратером и другими слугами Антиоха, самый младший ребенок оказался один, так как его брат и сестра умерли. Этот младший сын, которого звали Антиох, как раз и получил в связи с этим прозвище Кизический.
Однако во втором году сто шестидесятой олимпиады Деметрий вернулся после десятилетнего плена и снова взял власть. Сразу после возвращения из плена он обратил внимание на Египет. Добравшись до Пелузия, он вернулся обратно, так как против него выступил Птолемей Фиск, да к тому же его собственные войска восстали против его власти, так как его ненавидели. Птолемей же, ожесточившись, послал азиатам в качестве царя Александра. Александра считали подкупленным Птолемеем, и поэтому он был прозван сирийцами Забином (Zabinas). Когда войска столкнулись в битве под Дамаском, Деметрий потерпел поражение и бежал в Тир. А гак как и там его не приняли, он нашел прибежище на корабле, но был изрублен на куски. Это случилось в первом году сто шестьдесят четвертой олимпиады, так что правил он три года до плена и еще четыре года после возвращения.
22. После Деметрия к власти приходит его сын Селевк, который погиб, оклеветанный матерью.
23. Антиох, младший брат Селевка, принял дела во втором году сто шестьдесят четвертой олимпиады (123/122 гг. до н.э.). В третьем году он победил Забина, а тот, не в силах перенести поражение, отравился. Он правил одиннадцать лет до четвертого года сто шестьдесят шестой олимпиады (113/112 гг. до н.э.). Сюда включается и единственный год правления его брата Селевка. Он имел прозвища Грипос (т. е. искривленный) и Филометор. Когда были унижены его брат от той же матери и племянник со стороны отца, имевший прозвище Кизический, о котором мы недавно говорили, то он уступил власть и отправился в город Аспенд, отчего его и прозвали Аспенд, его - уже имевшего прозвища Грипос и Филометор.
24. Итак, после того как Антиох уехал в Аспенд, к власти на первом году сто шестьдесят седьмой олимпиады пришел Антиох Кизический, а во втором году той же олимпиады Антиох, вернувшийся из Аспенда, завладел Сирией; за Антиохом Кизическим осталась другая часть царства. После раздела между братьями власти Грипос правил до четвертого года сто семидесятой олимпиады. В том числе после возвращения он прожил пятнадцать лет, так что в целом он был у власти двадцать шесть лет: из них одиннадцать лет он правил единолично, а пятнадцать лет - в разделенном царстве. В свою очередь, Антиох Кизический властвовал с первого года сто шестьдесят седьмой олимпиады, а умер в первом году (?)[6] сто семьдесят первой олимпиады (96/95 гг. до н.э.), так что пробыл у власти восемнадцать лет (?) и прожил всего пятьдесят. Умер он следующим образом.
25. После того как в названное выше время умер Антиох Грипос, его сын Селевк, разъезжая со своим войском, подчинил многие города, а Антиох Кизический собрал войско из антиохийцев, дал сражение и был побежден. Когда враги стащили его с коня и хотели увести, он вынул свой меч и закололся. Вся царская власть перешла к Селевку, и он завладел Антиохией.
26. С ним вступил в войну сын Антиоха Кизического Антиох; в Киликии близ Момфестии произошло сражение. Победил Антиох, Селевк же бежал в город. Он спрашивал у встречавшихся ему людей, узнали ли они его. Услышав, что они его узнали, Селевк, считавший, что они его сожгут заживо, покончил жизнь самоубийством, чтобы этого избежать. Его братья, которых называли близнецами (их звали Антиох и Филипп), пришли со своими войсками, силой захватили город и, настояв на том, чтобы отомстить за смерть брата, разрушили город до основания. Против них пошел войной сын Антиоха Кизического. Он одержал победу. Спасаясь от него, бежавший из сражения Антиох слишком резко направил своего коня в реку Оронт и погиб в водовороте.
27. После этого разразилась борьба за царскую власть между остальными: Филиппом, братом Селевка, сыном Антиоха Грипоса, и Антиохом, сыном Антиоха Кизического. Она началась с третьего года сто семьдесят первой олимпиады (94/93 гг. до н. э.). С помощью отборных войск каждый из них оккупировал часть Сирии. Они воевали друг с другом за обладание всей Сирией. Это длилось до тех пор, пока Антиох не потерпел поражение и не бежал к парфянам. Позднее он пытался привлечь на свою сторону Помпея, чтобы с его помощью вернуть Сирию. Но Помпей не стал о нем заботиться после того, как взял богатства у жителей Антиохии и предоставил городу свободное самоуправление.
28. К ним (?)[7] александрийцы послали Мене-лая и Лампсона, а также К ал л имандра - для того чтобы после изгнания Птолемея, сына Диониса из Александрии, тот все же взял на себя царскую власть в Египте вместе с дочерью Птолемея. А он, тяжело заболев, умер (57/56 гг. до н. э. (?)). Освобожден был также Филипп, сын Грипоса и Трофины, дочери Птолемея VIII, о которой шла речь выше. Он намеревался отправиться в Египет, так как и его александрийцы призывали царствовать. Но римский глава Сирии Габиний, начальник Помпея, воспрепятствовал предприятию, и таким образом наследование государственной власти сирийцами дошло до Помпея и закончилось.


[5] EUSEB.ARM. Р. 117, 1-124, 5 Karst: Asianer-und Syrerkönige.
[6] Здесь и ниже вопросы Якоби.
[7] Место темное.

ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ. ФРАГМЕНТЫ

ВВЕДЕНИЕ

*[1]
Есть основания полагать, что Жизнь Пифагора входила в более обширную работу Порфирия, названную История философии. Об этом свидетельствуют цитаты Кирилла Александрийского, который всегда ссылается на книгу История философии, а не на Жизнь Пифагора: следовательно, эта работа не была ему известна как отдельное произведение. Кроме Жизни Пифагора от этой работы сохранилось несколько цитат и упоминаний у апологетов христианства IV и V вв.: Евсевия Кесарийского, Феодорита Кирского и Кирилла Александрийского.
По единодушным свидетельствам наших источников, произведение называлось Philosophos historia, т.е. История философии, что и не удивительно, ведь Порфирий интересовался вопросами истории. Напомним, что он является автором Универсальной хроники, описывающей события от взятия Трои до царствования императора Клавдия (268-270). Статья, посвященная Порфирию у Суды, упоминает Philosophos historia, указывая, что она состояла из четырех книг. Феодорит Кирский, непосредственно использовавший это произведение в начале V в., дает некоторые сведения о содержании работы и ее концепции: "Порфирий взялся также [за разъяснение мнений философов], добавляя к этому их биографии". Итак, в отличие от обычных доксографов (таких как Аэций или Псевдо-Плутарх) Порфирий не ограничивается простым каталогом мнений по той или иной теме, но дает дополнительно биографию каждого философа и доксографическую заметку. Таким образом, его работу можно сопоставить, скорее, с такими произведениями, как О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов Диогена Лаэртского, где описание учений философов и их биографии даются в тесном единстве, а не с сочинениями обычных доксографов. Наконец, Евнапий дает чрезвычайно важное уточнение в начале своей работы Жизни софистов. Перечисляя своих предшественников, он пишет: "Порфирий и Сотион изложили один - Историю философии, а другой - Жизни философов. Но Порфирий (так распорядилась судьба) остановился на Платоне и его времени, тогда как Сотион продвинулся даже дальше, хотя Порфирий написал свою работу позже, чем он". Евнапий сопоставляет Порфирия с безвестным перипатетиком начала II в. до н.э. Возможно, это связано с тем, что Порфирий сам упомянул Сотиона в своей работе. Удивительно, что ни одному из этих авторов не пришло в голову сопоставить Порфирия с Диогеном Лаэртским. По-видимому, это объясняется тем, что работа Диогена Лаэртского была почти неизвестна в эпоху Античности. Что касается другого уточнения, которое дает Евнапий,-что Порфирий заканчивал Платоном,-то это полностью подтверждается сохранившимися фрагментами.
Что же до самих фрагментов, приводимых нашими источниками, то они взяты из книг I, III и IV (фрагменты из книги II отсутствуют). Фрагменты из книги I охватывают период от падения Трои и рассматривают таких авторов, как Гомер, Гесиод, Семь Мудрецов, а также Пифагора; фрагменты из книги III касаются исключительно Сократа. Вероятно, изложение Порфирия шло в хронологическом порядке, и в этом случае можно предположить, что книга II была посвящена другим философам-досократикам (например, Эмпедоклу, а возможно,- и Горгию). Сохранившиеся фрагменты не дают возможности представить, как действовал Порфирий в этих хронологических рамках: давал ли он биографию каждого философа или по выбору, пользовался ли типовым планом, одинаковы ли были эти биографии по длине; непонятно также, как подавалось собственно доксографическое изложение. Единственная дошедшая до нас биография - Жизнь Пифагора -не добавляет ясности, так как, возможно, что она не была типичной для произведения в целом (например, если бы все биографии были такого же объема, то работа Порфирия оказалась бы непомерно огромной).
Тот факт, что Порфирий остановился на временах Платона, заставляет сразу предположить, что он писал эту работу с точки зрения неоплатоников, для которых любая история греческой философии представляет собой лишь подготовку к философии Платона, тогда как период от смерти Платона до времен Плотина, по их мнению, полон заблуждений, бесполезных споров или излишних технических вопросов[2]. Вполне понятно, что история философии, понимаемая таким образом, заканчивается на Платоне и не вдается в изучение эллинистических школ: между Платоном и Плотином нет истории философии, достойной такого наименования.
Сказанное, естественно, побуждает задаться вопросам о времени написания работы Philosophos historia. Вольф и Биде -по разным причинам- считали это произведение Порфирия ранним, относящимся к периоду, когда он жил еще в Афинах, в школе Лонгина. Однако сопоставления с Эннеадами Плотина или с другими сочинениями самого Порфирия показывают, что он говорит уже как убежденный неоплатоник. Среди таких сопоставлений- трактат Плотина О трех изначальных Ипостасях (V. 1) и теологическое толкование 2-го письма Платона, не имеющее прецедентов у средних платоников. Таким образом, А.-Ф. Сегон датирует написание рассматриваемой работы Порфирия временем после его прихода в школу Плотина, т.е. 264-м годом. Точнее указать время сочинения этого произведения трудно.
Как уже говорилось, основная часть фрагментов почерпнута из работ апологетов христианства: Феодорит Кирский (Лечение болезней эллинов; работа приблизительно 430 г.); Кирилл Александрийский (За святую религию христиан против книг безбожника Юлиана, между 433 и 441 гг.); немногое сохранилось у Суды. Если бы мы не имели Жизнь Пифагора, то, конечно, не могли бы составить себе адекватного представления о работе Порфирия по этим отрывкам и заметкам. В самом деле, оба источника фрагментов воспользовались цитатами из произведения Порфирия по совершенно различным причинам, нисколько не считаясь с намерениями автора. Все фрагменты, цитируемые Феодоритом, извлечены им из книги III с очевидной целью - принизить высшего представителя языческой мудрости, используя признания греческого автора-язычника. Поэтому Феодорит выбрал только те отрывки, которые могли нанести вред репутации Сократа, причем он совершенно не учитывал возражений или поправок, сделанных Порфирием. Что еще более важно - это то, что Феодорит ничего не привел из доксографической части книги. Таким образом, читая Феодорита, очень трудно составить себе представление о книге Порфирия. Напротив, фрагменты, извлеченные Кириллом Александрийским из книги IV, отбирались на совершенно иных основаниях. На этот раз речь шла о том, чтобы, умело выбирая тексты, показать сходство, совпадение всего лучшего, что есть в греческой философии и в христианском богословии. Такая цель, естественно, побуждает Кирилла пренебречь всеми биографическими сведениями, имеющимися в книге IV, и эта книга оказывается в противоположной ситуации по сравнению с книгой III. Зато с очевидностью явствует тот факт, что учение Платона рассматривалось Порфирием с неоплатонической точки зрения. Кроме того, несмотря на краткость сохранившихся текстов, в них можно заметить те же источники, что и в Жизни Пифагора: Тимей и Аристоксен, - а это может свидетельствовать о единстве источников во всей работе. Тогда, хотя и с большой осторожностью, можно было бы судить обо всем произведении в целом, исходя из того, что мы знаем о Жизни Пифагора, утверждая, что этот труд имеет отношение, скорее, к компиляции и эрудиции, чем к философии в собственном смысле слова (за исключением, может быть, книги IV, посвященной Платону, с учением которого Порфирий мог ознакомиться непосредственно).
Остальная часть фрагментов, извлеченных из Суды (заимствованных из словаря, составленного Исихием), сохранилась потому, что давала хронологические точки отсчета, полезные для составителей словарей. Это доказывает, что еще в VI в. работа Порфирия существовала, ею пользовались и даже перевели на сирийский язык (а возможно, и на арабский), да и на Западе она не осталась незамеченной: следы Жизни Пифагора были обнаружены, например, в сочинениях Макробия и св. Иеронима.

* * *

Только что было упомянуто, что текст Порфирия был известен в исламском мире. В самом деле, в своей большой библиографической энциклопедии Kitab al-Fihrist ибн аль Надим (X в. до н.э.) посвящает Порфирию следующую заметку: "Порфирий: следует после Александра Афродисийского, но до Аммония; родом из Тира. Жил при Галиене и объяснял произведения Аристотеля,-как мы указали, говоря об Аристотеле. Другие работы Порфирия - это [...], Трактат о философах (αηβαρ αλ-φᾶλᾶσιφα). Я видел перевод четвертой книги на сирийский".
Уместно здесь задаться вопросом о возможных следах этой работы Порфирия у авторов, писавших на арабском языке. Первым предпринял такое исследование Ф. Розен таль, который уже в 1937 г. предположил, что Philosophos historia послужила источником для описания жизни Зенона Элейского и жизни Солона, входившего в Liber philosophorum moralium antiquorum - произведение автора XI в. Abu-I-Wafa' al-Mubaššir ibn-Fatik. Правда, убедительных доказательств этого не было. Тем не менее в Жизни Солона имеется следующий фрагмент: "Солон был одним из мудрецов, живших в одно и то же время. Это Фалес, Солон, Питтак, Периандр, Хилом, Клеобул и Биас. Некоторые авторы не признают Питтака и Периандра и ставят на их место Эпименида Критского и скифа Абариса. Говорят также, что мудрецов было девять, так как к ним присоединяли Анахарсиса, который также был скифом, и Мисона. Однако обычно считают, что мудрецов было семь. Двух последних в список не включают по причине, которую я сейчас приведу. Однажды молодые люди подошли к рыбаку и предложили ему золотую монету за то, чтобы он забросил свою сеть. То, что ему повезет вытащить на их счастье, должно принадлежать им. Рыбак согласился на эту сделку, забросил сеть в воду и вытащил золотой треножник. Тогда рыбак решил не отдавать им треножник, сказав, что они купили только рыбу, а не золотой треножник. Молодые люди, напротив, утверждали, что он согласился на условие, согласно которому все, что он вытащит, будет считаться их удачей. После долгих споров они, наконец, договорились попросить у бога разрешить их спор -пусть укажет, что им делать. Бог ответил им, что они должны обратиться к одному из семи мудрецов, пойти с треножником к нему и спросить его мнение. Сначала они принесли треножник к Фалесу. Тот отослал их к мудрецу Биасу, сказав: "Он мудрее меня". Биас отослал их к третьему мудрецу, третий - к четвертому, и каждый мудрец поступил так же. Обойдя всех семерых мудрецов, они, в конце концов, вернулись к Фалесу, который решил, что надо поставить треножник в храм бога, и треножник поставили в храм Аполлона в Дельфах. Семерка мудрецов возникла из-за того, что треножник побывал в руках семи мудрецов".
В этом небольшом рассказике легко распознать несколько более длинную и более подробную версию того, что содержится во фрагменте 4 из Philosophos historia. Но версия Порфирия единична в греческой традиции. Это в особенности касается детали, что первоначально мудрецов было девять, которая не имеет аналогов в античной литературе. Поэтому мы, не колеблясь, можем усмотреть в этом тексте свидетельство принадлежности данного отрывка к произведению Порфирия.
Кроме того, Ф. Розенталь обнаружил в одной из работ ibn Abi Usaibi'ah фрагменты перевода Жизни Пифагора на арабский язык, однако перевод очень неудачный: множество ошибок, неточностей в деталях, пропусков или перестановок в тексте, так что часто невозможно понять текст, не опираясь на греческий оригинал.
Наконец, есть еще цитата из Жизни Пифагора в знаменитой работе al-Biruni Индия, написанной в 1030 г. н.э.: "Порфирий в своей книге говорит следующее о мнениях величайших философов относительно сферы: "Небесные тела, движущиеся в формах и движениях и в сопровождении дивных мелодий, зафиксированных навечно, как это объяснили Пифагор и Диоген, указывают на своего создателя, несравненного и лишенного формы. Люди говорят, что Диоген обладал такими совершенными чувствами, что он, и только он один, мог слышать звуки, производимые движением сферы"". Можно ясно распознать истоки этого текста в отрывке из Жизни Пифагора, но в изложении- большая путаница, как показывает сравнение обоих текстов. Например, Диогеном, о котором говорится здесь, мог быть Антоний Диоген, действительно упомянутый Порфирием сразу после музыки сфер.


[1] Текст Введения и отбор фрагментов опираются на соответствующую работу Алена-Ф. Сегона (Alain-Ph. Segonds).
[2] Такова, например, историческая перспектива, принятая Проклом в начале книги I Платоновской теологии. С его точки зрения, философия достигла полного блеска в Платоне, затем как бы замкнулась сама в себе до появления новых истинных истолкователей мысли Платона, т. е. Плотина, Амелия, Порфирия и т. д.

Свидетельства

1. Суда, Πορφύριος: Порфирий <...> философ, родом из Тира, жил в эпоху Аврелиана [270-275] и дожил до императора Диоклетиана [284-305]. Он написал очень много работ по философии, риторике и грамматике <...>, комментарий к сочинениям Юлиана-Халдея, а также Историю философии в четырех книгах <...>.
2. Феодорит. Терапевтика, II, 95: Плутарх и Аэций полностью разъясняют мнения философов; Порфирий также взялся за выполнение этой задачи, но он добавил к мнениям философов еще их биографии.
3. Феодорит, IV, 31: И если кто-то думает, что я, в свою очередь, клевещу на этих философов, уличая их в значительных разногласиях, то пусть он прочтет сборник Мнений Аэция, пусть прочтет сокращенное изложение Плутарха О мнениях философов. Кроме того, История философии Порфирия указывает на множество случаев подобного рода.
4. Феодорит, V, 16: Все, что я сейчас скажу с Божьей помощью, я извлеку из работ Плутарха, Порфирия, а также Аэция.
5. Евнапий. Жизнь софистов, II, 1: Порфирий и Сотион изложили Историю философии, а также Жизни философов. Но Порфирий (так повелела судьба) остановился на Платоне и его времени, тогда как мы видим, что Сотион дошел даже до более поздних времен, хотя Порфирий жил после него.
6. Сократ. История экклесиастики, III, 23: Тот факт, что Юлиан и Порфирий (которого он называет Тирским старцем[3]) - оба были любителями сарказмов, подтверждают их собственные писания. Порфирий действительно растерзал жизнь самого великого из философов - Сократа - в своей работе, названной Историей философии, и он изложил письменно такое о нем, чего не посмели бы сказать обвинители Сократа - Мелет и Анит.


[3] Ср.: Либаний. Речь XVIII, 178.

Фрагменты

КНИГА I
1. Евсевий. Хроника: Что касается тех времен, которые прошли от взятия Трои до первой Олимпиады, то они также не были сочтены достойными полного описания. Тем не менее Порфирий в первой книге своей Истории философии резюмирует их следующим образом:
"Прошло 80 лет со взятия Трои до возвращения Гераклидов в Пелопоннес, как говорит Аполлодор.
Прошло 60 лет с момента возвращения до основания Ионии.
Прошло 159 лет с тех пор до Ликурга.
Прошло 108 лет от Ликурга до первой Олимпиады.
Прошло 407 лет в целом от взятия Трои до первой Олимпиады".
2. Суда, Ὅμηρος: Гомер прожил 57 лет до установления олимпийской эры. Порфирий в своей Истории философии говорит, что он прожил до этого 132 года: но эта эра была установлена через 407 лет после взятия Трои. Другие авторы утверждают, что Гомер прожил только 160 лет после взятия Трои; вышеназванный Порфирий говорит, что 275 лет.
3. Суда, Ὴσίοδος Κυμαῖος: По мнению некоторых авторов, Гесиод жил раньше Гомера. Другие авторы считают, что он был его современником. Порфирий и очень многие другие авторы, напротив, утверждают, что Гесиод жил позже Гомера на 100 лет, так что он не дожил до олимпийской эры только 32 года.
4. Кирилл Александрийский. Против Юлиана., I: Итак, Порфирий, который обрушил на нас неистовые речи и, можно сказать, сделал маскарад из христианского богослужения, говорит, что те, кого называют мудрецами и которых семеро, получили свое имя при следующих обстоятельствах. Вот что он пишет в первой книге своей Истории философии: "Хотя их девять, их называют Семью Мудрецами по следующей причине. Один рыбак продал молодым людям сеть с рыбой. Но оказалось, что в нее попал золотой треножник. Рыбак утверждал, что он продал только рыбу, а не треножник, тогда как молодые люди заявляли, что находка входит в их долю. Тогда решили предоставить богу разрешить спор. Бог дал ответ - обратиться с треножником к самому мудрому человеку. Первому предложили треножник Фалесу. Он отослал к Биасу, сказав, что именно тот -самый мудрый. Биас отослал к другому мудрецу, тот - еще к другому, пока, наконец, треножник, побывав у семи мудрецов, не вернул