Описание суда над Кориоланом у Дионисия выглядит настолько искусственным и драматичным, что кажется, будто автор создал его специально, чтобы самому блеснуть в качестве оратора и политического мыслителя.
Хотя эта критика и звучит резковато, она ставит важный вопрос: действительно ли Дионисий использовал этот исторический эпизод как сцену для демонстрации своих риторических и политических взглядов? И если да, то какие именно взгляды он продвигал? Эти вопросы мы разберем в первой части главы, посмотрев, как Дионисий «втискивает» историю суда Кориолана в свою любимую схему стасиса — политического противостояния и гражданского конфликта.
Вторая часть главы начинается с впечатляющего дионисиева анализа (в VII.66) «первого крупного восстания римлян после изгнания царей». После этого мы переключимся на совсем другую тему: как в сцене встречи Кориолана с его матерью переплетаются публичное (государственное) и частное (семейное, личное).

Суд над Кориоланом

Легенду о Кориолане пересказывали и другие античные авторы, прежде всего Ливий и Плутарх. Ливий (II.33.4-40) привел самую краткую версию. Основные события у него те же, что и у Дионисия, но изложены очень сжато. Это как раз и помогает нам увидеть, на каких моментах Дионисий специально заострял внимание, разворачивая их в драматичные сцены. Плутарх, судя по всему, при написании биографии Кориолана почти целиком положился на Дионисия, особенно в части рассказа о Первой сецессии (уходе плебеев на Священную гору).
Такая близость текстов стала подарком для современных ученых. Сравнивая версии Плутарха и Дионисия, они смогли понять, как Плутарх–биограф работал с источниками: что он заимствовал, а что пропускал или переделывал под свои задачи. А если смотреть «от Плутарха к Дионисию», становится ясно, что именно Плутарх счел неубедительным или неважным в рассказе своего предшественника.
Главное различие между авторами — в жанре. Дионисий писал масштабную историю Рима, а Плутарх — сборник биографий великих людей. Но эта граница не такая четкая, как может показаться.
Плутарх прямо заявляет во вступлении к жизнеописанию Александра: «Я пишу не истории, а биографии». Однако смысл этого заявления не так прост. Плутарх объясняет свою позицию так: «Мелкая деталь — меткая фраза или удачная шутка — часто лучше раскрывает характер человека, чем грандиозные сражения с тысячами погибших, огромные армии или осады городов».
Действительно связь между личностями великих людей, их словами и шутками, и гибелью тысяч людей никогда не была сильнее, чем в этой паре биографий [Александра и Цезаря]; здесь история максимально сближается с биографией. И именно в этом контексте Плутарх «настаивает», что пишет именно жизнеописания (биографии), а не исторические труды. Он как бы говорит: биографии таких масштабных фигур, как Александр и Цезарь, сами по себе почти что история. Но главное для Плутарха не то, что великие события будут описаны иначе, а то, что биография позволяет заглянуть глубже в жизнь человека, чем это обычно делает история. Этого понимания мне достаточно для дальнейшего рассуждения, хотя вопрос, конечно, сложнее. Важно добавить еще одну мысль: в античной историографии бывают моменты, когда личность настолько определяет ход событий, что меняет само «полотно» истории.¹³
Ксенофонта часто называют родоначальником исторической биографии (хоть и с оговорками), и Дионисий рассматривает его «Воспитание Кира» и «Греческую историю» в одной жанровой плоскости (DH Pomp. 4).¹⁵ Жизнеописания царей — законная тема для историка, и Дионисий восхищается умением Феопомпа проникать в психологию героев (DH Pomp. 6). Значимость частной жизни для истории Дионисий подчеркивает и в похвале Валерию Публиколе (AR V.48.1). Он считает обязанностью историка исследовать частную жизнь государственных деятелей, чтобы понять, соответствовала ли она должным традициям и идеалам. Дионисий видит жанр истории не как нечто, строго отгороженное от других жанров, а как пространство для разумного включения всего богатства человеческого опыта. Универсальность истории и биографии как раз и рождается из их способности проникать на территорию друг друга.
Именно такое взаимопроникновение жизнеописаний (bioi) и истории мы увидим в первой части рассказа Дионисия о Кориолане и первой сецессии (уходе плебеев). А во время сцены с матерью Кориолана в воздухе будет витать смешение истории и трагедии. Расширяя таким образом границы исторического повествования, Дионисий сознательно придает своему рассказу о Кориолане грандиозность. Клеменс Шульце заметила, что в этой истории есть все ключевые типы сцен, кроме большой битвы. Но самое интересное вот что: хотя в «Римских древностях» стирание грани между историей и биографией (bios) и происходит, оно никогда не доходит до конца. И причина этого — не в величии Кориолана, а в природе самого Рима. Эту природу Дионисий будет исследовать через призму гражданского конфликта (стасиса), особенно в его фукидидовском понимании. Подобно Фукидиду, который использовал стасис как линзу для изучения явления, ключевого для его замысла, так и Дионисий поступает со стасисом, но само это явление у него совершенно иное.

Кориолан в AR VI.92 - VII.67

Как Дионисий описывает Кориолана? В трудах Ливия (II.33.5ff.) и Дионисия Галикарнасского Кориолан (тогда еще Гай Марций) сначала выделяется как военный герой во время штурма города Кориолы (DH AR VI.92-94; у Плутарха первый подвиг Кориолана происходит раньше — во время нападения Тарквиния: Cor. 3.1-2]. Однако в дальнейшем их повествования расходятся. Ливий быстро переходит к хлебному кризису и суду над Кориоланом. Дионисий же убирает своего героя со сцены до самого отрывка VII.19.3.
Дионисий впервые представляет будущего Кориолана (Гая Марция) в VI.92.3:

Это введение можно назвать «риторическим» или даже «пустым» (формальным), так как оно составлено довольно скромно, почти в тех же общих выражениях, что и описания консулов того года (М. Минуция Авгурина и А. Семпрония Атратина) чуть позже (VII.20.1: «мужи, опытные и в оружии, и в слове»). Лишь после его успеха под Кориолами Марций получает почетное прозвище Кориолан. Само описание подвигов Кориолана у Дионисия лишено особых деталей или пафоса.
Завершая рассказ о взятии Кориол, Дионисий в VI.94.2 делает краткое, но значимое заключение о своем герое:

Особенно важен здесь использованный им глагол в давнопрошедшем времени ἐγεγόνει («стал»). Эта форма указывает на состояние, уже достигнутое к моменту повествования, создавая ощущение завершенности.` Это словно мини–эпитафия, которая позже (в VIII.60-62) она развернется в апологию. А пока Кориолан представлен просто как «самый выдающийся человек своего поколения» (VI.94.2; ср. VI.92.3, 93.1, 93.3).
Кориолан ненадолго появляется снова в повествовании лишь в VII.19.3, где он возглавляет набег наемников на Антий. Затем Дионисий переходит к дебатам в сенате о ценах на зерно (VII.20.2-26.1): в этот момент Кориолан совершает переход от воина к государственному деятелю. Этот отрывок ведет к неожиданной опасности (ὅτε εἰκότ' ἐδόκει VII.20.2 [«как это казалось вероятнейшим»]), причиной которой называют в VII.21.1 Марция Кориолана. Дионисий специально напоминает читателю, что Кориолан уже появлялся ранее в его рассказе (ὁ Μάρκιος ἐκεῖνος ὁ Κοριολανὸς ἐπικαλούμενος, см. выше VII.94.2).
Кориолан у Ливия и Плутарха — фигура гораздо более обособленная и самостоятельная, чем у Дионисия. У Плутарха Кориолан впервые выходит на политическую авансцену во время предыдущего зернового кризиса (Cor. 13.3; ср. DH AR VII.14.1-18.3), четко принимая на себя роль лидера в сенате и лично организуя набег на территорию антиев.

Плутарх сообщает, что Кориолан повёл частную армию из клиентов и добровольцев на земли антиатов. Корнелл интерпретирует это как свидетельство того, что исторический Кориолан, будучи римлянином, принадлежал к подвижной аристократии (mobile aristocracy). В ту эпоху такие аристократы часто контролировали частные армии, действуя как военные вожди (warlords), и могли менять верность соседним городам подобно более поздним кондотьерам). В подтверждение он цитирует DH AR VII.21.3: ἦν δὲ περὶ αὐτὸν ἑταιρία μεγάλη νέων εὐγενῶν («Вокруг него же была большая группа знатных юношей»). В версии Плутарха Кориолан обладает ярко выраженным индивидуальным инициативным духом, который пронизывает его как военные, так и политические действия. «Плутарх превращает взятие Кориол в более индивидуальный подвиг героизма Марция» (Пеллинг). У Дионисия же этот индивидуализм выражен менее отчетливо. Кориолан возглавляет набег на Антий (DH AR VII.19.3), но армия была набрана сенатом (VII.19.1). Кориолан описывается как «один из [членов] олигархической партии» (VII.21.1), баллотирующийся на консульство при полной поддержке патрициев (VII.21.2; у Ливия этого нет). Дионисий сообщает, что после поражения Кориолана на выборах тот окружил себя группой знатных юношей (VII.21.3). Кориолан у Плутарха уже окружил себя иными сторонниками до выборов (Plut. Cor. 15.1).
Это приводит к двум ключевым моментам у Плутарха: 1) Кориолан теряет народную поддержку из–за политической негибкости; 2) появляется ясная причина его проигрыша на консульских выборах (DH AR VII.21.2-3; Plut. Cor. 14.1-15.3).²⁷
Оба автора показывают Кориолана плохим политиком, но Плутарх устраняет слабое место Дионисия. У Дионисия Кориолан — олигарх, который вдруг озлобился на народ после провала на выборах (VII.21.2-3), хотя тот же народ недавно охотно шел за ним в бой (VII.19.3). Объяснение Дионисия — народ испугался его «выдающейся репутации и смелости» и поддержки патрициев (VII.21.2) — неубедительно.
Плутарх решает проблему, перенося конфликт перед выборами. Он четче показывает личность Кориолана и колебания народа. Успешный набег на Антий вызывает у людей зависть (Plut. Cor. 13.4), а не гордость. Лишь показ ран во время избирательной кампании (Plut. Cor. 15.1) ненадолго меняет их мнение.
У Дионисия это происходит гораздо позже (DH AR VII.62.3). Банда сторонников и сенатская поддержка лишь усиливают недоверие народа. Отвержение Кориолана (Plut. Cor. 15.3) и его осуждение (DH AR VII.67.1; Plut. Cor. 20.5)³¹ встречаются народным ликованием.
Плутарх делает отношения Кориолана с народом динамичнее и правдоподобнее. Но и расплывчатость Дионисия обоснована: 1) Он фокусируется на госаппарате и славе Рима, а не на Кориолане; 2) его плебс непостоянен — например, после набега на Антий, когда горожане винили демагогов в потере добычи (VII.19.4), что сходится с образом народа в речи Аппия Клавдия.
Пабст (Pabst) сравнивает первую речь Кориолана в сенате у Ливия и у Дионисия.³² Кориолан у Ливия говорит, используя последовательность глаголов в первом лице единственного числа.³³ Пабст утверждает, что это характеризует Кориолана как радикала (Radikaler), демонстрируя его личный вызов (persönliche Herausforderung);³⁴ его единственная общая связь с Сенатом заключается в собственности (agris nostris [наших полях] II.34.10). Трактовку Пабста следует расширить. Глаголы поразительны: sub iugum missus…patiar…tulerim…feram [под ярмо послан… потерплю… снес ли… понесу ли?] — все они связаны со страданием.³⁵ Кориолан изображает себя как единственного…
Кориолан показывает патрицианское высокомерие, отказываясь признать власть трибунов (Ливий II.35.3). У Дионисия тема надменности (`αύθάδεια`) патрициев встречается часто. Фрейбургер насчитала около 15 раз, когда Кориолана связывают с этим словом, особенно в речах. Рассказчик описывает речи Кориолана как надменные и дерзкие (VII.25.4). Потом рассказчик продолжает говорить о его надменности. Сначала устами трибуна Сициния («он родился спесивцем», VII.34.2). Потом рассказчик упрекает Кориолана, когда тот губит себя (VII.34.3, как и у Ливия). Но к концу суда рассказчик перестает сам называть Кориолана спесивцем. В VII.59.1 он говорит: плебеи считают Кориолана самым надменным, патриции — своим защитником. Обвинение в надменности размылось. Трибуны сами часто используют обвинение в спеси. Дионисий пишет: трибунская власть наказывала и хороших людей, и тиранов (VII.65.2). Пример Кориолана показывает эту непоследовательность трибуната. Его надменность сама навлекла на него беду, но это не оправдывает трибунов. Слово `αύθάδεια` у Дионисия — тенденциозное. Плебс тоже обвиняют в надменности (VI.62.1); Кориолан обвиняет плебс в тирании. Делькур нашла девять случаев связи `αύθάδεια` с тиранией (II.54.4; IV.28.2; IV.36.2; V.55.1, 60.2; VII.55.3, 65.2; X.6.2; XX.8.1). Значение слова меняется от самого негативного «безрассудства» до более позитивной «решимости». В речах это обвинение звучит как «варвар» или «тиран». Ливий делает Кориолана одинокой жертвой. Дионисий видит в нем причину большого конфликта между патрициями и плебеями. У Дионисия Кориолан уникален не мыслями, а тем, как он их высказывает (VII.21.1-3). Главный его союзник — Аппий Клавдий. Рассказчик тоже называет его надменным (это черта семьи). Кориолан называет Аппия «превосходным» человеком (VII.22.3). Потом он рассказывает вольскам о своем союзе с Аппием и о том, что трибуны хотели этот союз разрушить (VIII.5.5-6.1). Этот большой конфликт возник из–за новой роли трибунов. Появление трибуната сделало греческую модель истории неподходящей для Рима. Поэтому Дионисию пришлось искать новую модель для понимания римской истории.
Рассказ Дионисия о суде Кориолана считают ответом Фукидиду (его рассказу о Коркире). Это основано на сходстве, которое сам Дионисий показывает в VII.66. Здесь анализируется VII.66, чтобы понять смысл этого сходства.
Дионисий знал, что Thuc. III.82 значим для сочинения Фукидида. Он много критиковал эту часть в работе «О Фукидиде» (он также критиковал Мелосский диалог и Надгробную речь Перикла). Дионисию не нравился стиль III.82: глава кажется незаконченной, ее трудно понять. Стиль очень важен для Дионисия. Хотя он соревнуется с Фукидидом в стиле, он делает больше, чем просто переделывает III.82. Он использует сходство стиля и тем, чтобы показать связь римской и греческой исторической науки и утвердить сопоставимость их исторического опыта.
Читатель должен заметить сходство между DH AR VII.66 и Thuc. III.82. В VII.66.5 рассказчик прямо сравнивает Рим и Коркиру. Но сходство шире: включены Аргос, Милет, Сицилия. Фукидид тоже смотрел на последствия Коркиры как на пример морального разложения. Шульце считает, что Фукидид здесь менее важен, чем Исократ, чьи идеи о гражданском согласии, возможно, оказали большее влияние на интерпретацию событий Дионисием. Начнем с явного сходства.
Суд над Кориоланом важен, как и Коркира у Фукидида, потому что он первый. Коркира была первым жестоким мятежом в Пелопоннесской войне с крайней свирепостью и нарушением всех норм. Суд над Кориоланом — первая смута («стасис») в Риме после царей. Дионисий «делает греческую модель римской», меняя общее слово у Фукидида (τοῖς`на конкретное «Ῥωμαίοις (римляне). Ключевое отличие: в Риме не было такой жестокости и тотального морального краха, как на Коркире, поэтому модель Фукидида не совсем подходит и требует адаптации.
В конце главы Дионисий меняет мысль Фукидида.
«Родственные связи стали слабее дружеских» (Thuc. III.82.6)
«Но [пусть спорят] как братья с братьями или дети с родителями в благоразумном доме: пусть разрешают разногласия по поводу равных прав и справедливости с помощью убеждения и слова (логоса) и не совершают друг против друга ничего непоправимого или нечестивого» (DH VII.66.5)
Дионисий превращает буквальный смысл Фукидида (семья/партии в условиях гражданской войны) в идеализированную риторическую фигуру семейного согласия. Его стилистическая переработка, однако, не объясняет Рима полностью, поскольку римский конфликт не достиг коркирской жестокости.
Пелллинг отмечает сходство: проблемы Коркиры (манипуляция речью, предпочтение слова силе) есть и в Риме, что показывает универсальность этих явлений. Эральда Ноэ видит в VII.66 мотивы Исократа. Хаббелл отмечает благосклонность Дионисия к исократовскому видению риторики как практического искусства, сочетающегося с философией. Дионисий также хвалит его идею объединения греков (панэллинизм), любовь к родине (патриотизм) и взгляды на войну.
Дионисий избирательно ценит в Исократе его панэллинизм, патриотизм, взгляды на войну, почитание предков (напр., DH Isoc. 4; 6; 7) и риторические методы, но критикует поверхностность моральных призывов (справедливость, благочестие) и, главное, полную оторванность его искусственно стилизованных речей от политической практики, считая их невыполнимыми литературными утопиями; эта непрактичность особенно проблемна при попытке применить исократовские идеи к римской истории.
Исократовские мотивы видны и явно. Начало VII.66, например, похоже на исократовские описания резни и междоусобиц (стасисов):
«Я подробно рассказал об этом, чтобы никто не удивился, как патриции уступили народу такую власть без резни лучших людей и изгнаний, как бывало во многих других городах» (AR VII.66.1)
Смешение исократовского с фукидидовским в VII.66 отличает этот пассаж от Фукидида III.82. Это ожидаемо: греческий стасис не ограничивался Керкирой, будучи un male endemico della Grecia (эндемичным злом Греции). Этот чем–то ксенофонтов взгляд видит стасис и войну постоянными до и после Пелопоннесской войны. Дионисий сам говорит об этом в начале VII книги про Аристодема Малака из Кум (AR VII.3-11).
Обнаруживая слабые, хотя и ясные параллели с Кориоланом, история Аристодема начинается с битвы, отличившись в которой (DH AR VII.4.4-5), он завоевал, вопреки примеру Кориолана, поддержку народа (VII.4.5), применяя солоновские методы, перераспределяя богатство и карая проступки сильных мира сего. Через двадцать лет аристократы, стремясь устранить его, отправили его на невыполнимую миссию (VII.5.1-6.5), ассоциируемую впоследствии с Сикцием (X.44-47, XI.25-27). Вернувшись и учинив кровопролитие, он захватил власть (VII.5.1-8.2), использовав ее для завершения отмены долгов и перераспределения земли (VII.8.1). Его тирания, запятнанная денежными подачками рабам и оскоплением свободнорожденных мальчиков (отсюда прозвище Малак, VII.8.3-9.5), завершилась его убийством сыновьями убитых им граждан (VII.10.1-11.4), после чего было восстановлено традиционное правление.
Умело вписанный в римскую историю, этот рассказ связан с Кумами (давшими приют сторонникам изгнанного Тарквиния, VII.2.3), где, по преданию, тот и умер. Дионисий упоминает римское посольство, направленное в Кумы за зерном во время голода. Повторяющиеся в римских историях мотивы покушения, телохранителей и убийств времен Тарквиния дополняют картину. Лишь происхождением прозвища «Малак» отличающийся от греческого тиранического стереотипа, Аристодем все же воплощает его ключевые черты.
Дионисий показывает, как Рим поднимался на фоне греческих смут (стасисов) и смены власти (об этом ещё будет в VII.66). Эпизод, где римские послы видят тиранию, помогает объяснить: 1) почему Валерий потом говорит о смене строя (VII.55.2-3) и 2) почему Кориолан злится, что тираны бьют по знати, а не по народу (VIII.6.2). Греческие города у Дионисия всегда в упадке, по теории Полибия о круговороте форм правления (анациклозис), как, например, Тарент. История Кум это подтверждает: плохая аристократия → жестокая тирания → возврат к старому доброму порядку («отеческий строй»). Этот экскурс разделяет рассказ о Первой сецессии) и суд над Кориоланом. Ему ассиметричен другой экскурс — о Римских играх. Дионисий сравнивает римского историка Фабия Пиктора с Гомером (об играх). Это показывает, что римские игры пришли из Греции, и поддерживает привычку в «Древностях» сравнивать (Греция vs Рим). В рассказе о Римских играх (ludi Romani) сравнение важно: оно ставит Пиктора почти рядом с Гомером (хотя Дионисий передает слова Пиктора от себя). Прямо сравнивать Кумы и Рим он не хочет. Вместо этого он показывает, что греческие города его времени пришли в упадок по теории Полибия (круговорот власти), а Рим — исключение. Но куда же его вписать?
Вписать Рим в круговорот Полибия, как пытался сам Полибий, нелегко. Дионисий выкручивается: Рим погружен в этот круговорот, и первая сецессия — великое достижение. Вместо появления сильного вождя (типа Кориолана) римляне создали трибунат (защитники плебеев). Но это вызвало новые проблемы (суд над Кориоланом). История Кум (экскурс об Аристодеме) — пример анациклозиса, которого Рим избежал, но ненадолго и не без опасностей (VII.65.2). И что важно, опасность, что трибуны злоупотребят властью, защитник плебеев Валерий не предвидел. Римлянам еще предстояло учиться на собственном опыте.
Чтобы описать Рим V века до н. э., Дионисий берет примеры из греческих историков и ораторов (начиная с Геродота), для которых важны были гражданские смуты (стасис). Он с трудом вписывает римскую историю в греческую схему речей и дебатов (по образцу Фукидида и Исократа), и это неуклюжее вписывание заметно. Это понятно: он зависит от греческой классики. И проблемы смут были актуальны и для его Рима (I в. до н. э.), который тоже переживал внутренние конфликты во время войн. Цицерон (особенно в «Филиппиках») и Саллюстий похожи. Гракхи изменили положение вещей, как знает Дионисий (AR II.11.3). Уловка Дионисия состоит в том, что он рассказывает о римской политике без гражданских смут, хотя сам его подход (использование греческих образцов и знание недавних беспорядков) как будто предполагает, что смуты были постоянно.
И эта схема не только греческая. Э. Ноэ показала, что темы в рассказе о суде над Кориоланом (внутренние ссоры, раскол в политике, проблемы с хлебом) встречаются и в римских историях про тех, кто хотел стать царями (affectationes regni). Э. Ноэ видит здесь в основном отсылки к временам Суллы и Катилины. Это верно, но, наверное, нужно смотреть шире, учитывая, что римляне вообще любили рассказы о великих людях. Дионисий не скрывает римские детали, но использует и греческую схему.
Эта греческая схема помогает ему в двух вещах. 1) Любая ошибка Рима выглядит не так плохо на фоне худшего косяка Греции. 2) Лурáги считает, что Дионисий, якобы наставляя греков, на самом деле говорит римлянам: «Не забывайте свое греческое прошлое!». Но можно сказать и наоборот: чем дальше, тем больше сам Рим становится похож на греческие истории про гражданские войны (стасис).
Теперь о сходстве между отрывком у Фукидида (III.82) и у Дионисия (VII.66). Оба: 1) начинаются с указания на истоки (πρώτη) описываемых событий; 2) создают чувство, что маленькая история закончилась, а большая — нет.; 3) у Фукидида это важно из–за его идеи «око за око»; 4) описанные у Фукидида ужасы на Коркире начинаются сразу после того, как он их предсказал в том же отрывке, когда он кратко описывает насилие, совершенное позднее беглецами из Коркиры против своего города (Фукидид III.85).
У Дионисия (AR VII.66) не всё понятно для неосведомленного читателя. Плутарх (Cor. 21.1-4) пишет, что Кориолан злился молча, пал духом и ушёл, затаив злобу, как Ахиллес. Дионисий (VII.67.2-3) просто говорит, что Кориолан ушёл после суда. В биографии герой всегда в центре до смерти. Уход Кориолана у Плутарха — важный момент ожидания (как Цезарь колеблется перед Рубиконом). Молчание показывает напряжение. У Дионисия описание ухода напоминает про другую сцену — как Брут безмолствовал, когда казнили его сыновей (AR V.8.6: «не проронил ни слова, не изменился в лице, не выдал ни единым движением ни гнева, ни горя, ни отцовской любви…»):
Книга VII выделяется прочной внутренней замкнутостью. Хотя Кориолан вернется позже (в книге VII)I, Дионисий искусственно завершает его историю здесь: вводя подробный рассказ о римских играх (как баланс к истории Аристодема). Появление Кориолана в VII.19 — это новый старт, уравновешивающий его уход в VII.67. Его последующая речь к вольскам — искаженный пересказ событий книти VII.
Первую речь Кориолана вольскам часто толкуют неверно. Габба видит в ней «значимую» программную речь, выражающую, возможно, симпатии самого Дионисия к Кориолану. Я считаю это необоснованным: речь — просто характеристика пропатрицианской позиции Кориолана, её функция повествовательная, а не программная. Шварц сравнивает её с речью Алкивиада у спартанцев (Thuc. VI.89ff.). Начальные параллели есть, но затем речь Кориолана теряет сходство с Фукидидом, показывая, как обычно у Дионисия, неприменимость его модели к Риму.
Получается, книга VII стоит особняком как законченный блок. Однако эта автономность иллюзорна. Историю Кориолана обрамляют два больших отступления (про игры и про Аристодема). Первое появление Кориолана (VI.92-94) изолировано, а речь к вольскам — старт новой истории. Более того, концовка VII.65-67 — это аж три финала подряд: обсуждение трибуната (VII.65, где автор более критичен, чем персонаж Валерий, чьи взгляды устарели), странное утверждение о мирном урегулировании (VII.66), и завершение суда (VII.67).
VII.66 выглядит странно. Автор пишет (VII.66.4), что конфликт разрешили миром. Это верно для первой сецессии плебеев, но не для дела Кориолана: его изгнание приведет к войне: в книге VIII изгнанник станет предателем, пойдет с вольсками на Рим, и хотя крупных сражений не будет прольется кровь и т. д. (Погибшие: DH AR VIII.17.5, 18.3, 20.2-3; пленные римляне: VIII.12.2; пленные союзники: VIII.18.4, 19.2; разорение ферм: VIII.12.3, 16.4 (ср. 19.1); трофеи: VIII.12.4-5, 16.5. Бескровный захват Цирцеи, Корбиона, Кориол: VIII.14.1-2, 19.3-4; отпадение городов: VIII.16.3).
Критика Дионисия (за применение греческих схем к римской истории) не вполне точна. Он не просто копирует греков. Используя их модели, он демонстрирует уникальность Рима и, главное, нарастающую уместность этих моделей для Рима в будущем. Его подход осмыслен в контексте его источников и аудитории. Рим в «Древностях» обгоняет греческие образцы, но сохраняется ощущение, что они вновь обретут значение после завершения «Древностей»

Изгнание

Рассказ Дионисия об изгнании Кориолана отличается от Ливия и Плутарха в деталях. По «Древностям», изгнанный Кориолан уходит к вольскам, ведет войну, берет римские города, доходит до пй мили. Посольства сенаторов и жрецов терпят неудачу. Женское посольство (мать Ветурия, жена Волумния) убеждает его отступить. Далее — разные версии: у Ливия Кориолан умирает в изгнании, старым и озлобленным. Плутарх и Дионисий убивают его во время или перед речью.
Спальня важна из–за заявления Т. Африки: Кориолан — римский Эдип, т. е. римские безотцовщины влекутся к матерям (возможно, сексуально). Этим Африка объясняет его подчинение матери. Тон Африки преувеличен, но он прав: Кориолан «представляет мифический образец римлянина». Поэтому Кориолан интересен не только римским историкам, но особенно грекам вроде Дионисия и Плутарха, пытавшимся понять Рим. Но все эти скрытые смыслы лишь отчасти объясняют, почему они так любили эту историю. И хотя Плутарха хорошо изучили, почти никто серьезно не разбирал, как Дионисий рассказывает вторую часть — встречу Кориолана с посольством женщин. Мой ответ в том, что образ матери у Дионисия глубже, чем у Ливия или Плутарха.
Бонжур пишет, что Плутарх и Дионисий описали сцену с матерью более эмоционально (pathétique), чем Ливий, потому что они греки. Эванс упоминает ученых, которые считают Дионисия «трагическим историком», но сам с этим не согласен. Я же буду использовать термин «трагическая история».
Главная причина: Дионисий показывает спор Кориолана с матерью как будто на «сцене» — а именно на трибуне, где сидит Кориолан. В сцене используются декорации и скене (σκηνή — шатёр/театральные подмостки); участники удаляются с публичного обсуждения в шатер военачальника, VIII.54.2). Композиция с возвышенным трибуналом, скене и свободной площадкой перед ними (возможно, аналогом орхестры, VIII.45.3) уподобляет пространство театральной сцене. Кориолан с семьей покидают эту «сцену» для совета (как герои трагедии уходят за кулисы), а рассказчик, оставаясь вне шатра, лишь сообщает итоговое решение: «Ἐν δὲ τὰ δόξαντα αὐτοῖς τοιάδε» («и вот что они решили», VIII.54.2). Выражение τὰ δόξαντα — стандартная формула для решений сената/народа. Обсуждение скрыто, результат преподнесен аудитории как fait accompli (свершившийся факт).
«И вот каковы были их (Кориолана и его домочадцев) обдуманные (τὰ βουλευθέντα) и принятые (τὰ δόξαντα) решения — праведные (δίκαια), благочестивые (δοια) и сулящие добрую славу (φήμης ἀγαθῆς), которой муж рьяно домогался:" (VIII.54.3).
В той же сцене у Ливия Фельдхерр видит лишь «взаимосвязь семьи и государства». Дионисий, не побывавший в шатре, фиксирует лишь итог, уподобляя процесс римским судам intra cubiculum (в спальне), где власть приватизируется с участием женщин. Это контрастирует с неуместной медлительностью сената (VIII.43.3): хотя оба совещания (в сенате и Кориолана с семьей) длятся до вечера, сенатские разногласия показаны открыто (VIII.43.3-5), а семейные — скрыты (VIII.54.2), сводя роль сената в истории лишь к формальному одобрению посольства женщин (VIII.43.5).
Сенат, неспособный остановить Кориолана ранее, парализован дебатами, прежде отрицался, после их примирения Дионисий использует шатёр (скене) как символ слияния частного и публичного: семья забирает власть в «личное пространство». Кульминация — трагическое падение Ветурии к ногам сына.
Однако, сюда добавляется еще и её речь (с фигуртрованием патриотизма, долга и т. п.) что подчеркивается поведением Кориолана, который ее слушает и не перебивает.
В истории Кориолана у Дионисия ученые видят трагические и эпические параллели. В трагедии мольба (supplication) часто губительна для того, к кому взывают; Шёнбергер усматривал в истории Кориолана отзвуки «Илиады» (неудачные посольства в девятой книге, Мелеагр), но переоценил сходства. Ключевая параллель — гнев Ахилла в шатре и Кориолана в изгнании: оба наказывают за обиду своих один сражаясь, другой отказываясь сражаться. В «Древностях» важна другая аллюзия на Гомера: Агамемнон, говорящий ἐξ ἕδρης (с места, Илиада XIX.76-77), где сидячая поза символична. Однако Кориолан занимает судейское кресло не как Агамемнон, а по велению матери (AR VIII.45.2: «она просила (παρεκάλει ) его сесть на место, с которого он вершил правосудие»).
Дальнейшая драматическая аллюзия в речи матери, на этот раз к версии Плутарха, предложена Бонжур, которая вводит, а затем оговаривает сравнение со сходной сценой у Еврипида «Финикиянки» 432-434, где Иокаста пытается примирить сыновей. Суть для Бонжур в том, что Плутарх изображает мать как воплощение римской матери ('elle est l'incarnation littérale de la mère romaine'). —
Пеллинг расценивает доминирующую эмоцию Кориолана у Плутарха скорее как гнев (wrath), нежели ярость (rage), причем rage — это перевод Перрина в Loeb слова θυμός).
Неясность статуса власти у Кориолана (у Дионисия) и Агамемнона (в Илиаде) приводит к срыву переговоров: Кориолан, хоть и главный, отказывается подчеркивать свой авторитет (садясь рядом с матерью вопреки её просьбе), а Агамемнон нервно просит не перебивать его. Эта путаница в иерархии заставляет Кориолана прервать свою мать Ветурию, пока она говорит формально о других женщинах посольства. Однако, когда Ветурия начинает говорить о личной, кровной связи с сыном, Кориолан больше не может её прерывать. Подобно тому, как возвращение Ахилла меняет ситуацию для Агамемнона, прибытие матери меняет всё для Кориолана. Здесь ситуация Кориолана возвышается до героического и трагического уровня, что особенно видно по использованию мощных трагических понятий стыда и угрозы стать матрицидой (`τὸ μητροκτόνου ἄγος αἰδούμενος`), отсылающих к греческой трагедии (историям об Атридах).
У Дионисия (VIII.28.3) пророчество Минуция о том, что Кориолана назовут μητροκτόνος (матереубийцей), сбывается лишь тогда, когда это слово произносит его мать (VIII.48-53), заставив его отступить от Рима. Ранее (VIII.33.4) Кориолан игнорировал это пророчество, настаивая, что Фурии будут преследовать его только за предательство союзников. Иронична здесь параллель с Орестом: Кориолана изгнание толкает к матереубийству, а Ореста изгнали за само матереубийство. Критики (напр., Бонжур, Уолш, Рассел, Пеллинг, Бурк) считают сцену с матерью более впечатляющей у Ливия (II.40.2) и Плутарха, восхваляя патриотизм ливиевой Ветурии и плутарховой Волумнии. Однако у Дионисия равное внимание к матери и сыну, что объясняет его детальный рассказ о первом женском посольстве (во главе с Валерией) к Ветурии с призывом действовать. Как и Ливий (II.40.2), Дионисий показывает женские добродетели, но устами самой Валерии:
У Дионисия (AR VIII.39.3) Валерия призывает женщин использовать данные им природой (`physis`) дары — разумную речь (`logos`) и доброжелательство (`eunoia`). Похожий отрывок у Ливия (Livy II.40.2), где женщины идут в стан врага, чтобы защитить город «мольбами и слезами» (`preces lacrimisque`), напоминает начало «Энеиды». Вот только у Дионисия Валерия сначала пытается убедить мать Кориолана, Ветурию, доводами разума (`logos`), но одного логоса недостаточно — успех приходит только с добавлением «мольб и слез» (`preces lacrimaeque`) — того самого «женского оружия», о котором говорит Ливий. Однако у Дионисия женщины обладают даром разумной речи (`logos`) наравне с мужчинами. Например, и Ветурия (женщина), и консул Гай Клавдий (мужчина) используют сложную метафору «государство — это корабль» (VIII.49.1; XI.9.1, ср. II 62.4).
Анализ языка этой метафоры (государство–корабль) особенно слов κλύδωνι (XI.9.1) и ὁρεγόμενον (XI.14.3) в речи Клавдия, показывает, что её формулировки, хотя Флирле и усматривал связь с Фукидидом (напр. κλύδωνι в II.84.3 (морское сражение при Навпакте); ὁρεγόμενον в II.61.4, IV.92.2, VI.16.6, 83.1), на самом деле и так распространёны (метафора известна у Алкея [A6 Page], Демосфена [Phil. III.69]), или имеют ближайшие параллели у других авторов: полное выражение ἐν οὖω κλύδωνι τὰ πράγματα σαλεύει, «в какой буре шатаются дела государства», ближе всего к Хрисиппу [Fr. Mor. 476 F 38 Arnim], а ὁρεγόμενον часто встречается у Ксенофонта (Hell. IV.4.6, VI.5.42; Hiero VII.1, IX.7; Ages. I.35; Hipp. I.23; Symp. VIII.23; Lac. II.13), Исократа (Antid. 217; Dem. 2, 52; Pac. 7, 23, 62; Nic. 2; Phil. 134; Soph. 4) и Эзопа (Fab. 27.3, 8; 28.13; 42.6; 59.4). Присутствие этих элементов у Дионисия трижды (II.62.4, VIII.49.1, XI.9.1) вкупе с их редкой «фукидидовскостью» (если она осознанна, как в VII.66.5) и распространённостью у его источников, говорит скорее о формировании им собственного стиля (идиолекта), чем о заимствовании у Фукидида или характеристике.
В отличие от других римлянок, Ветурия отказывается умолять Кориолана слезами и с унижениями (AR VIII.41.1-42.2). Её отказ и последующая речь раскрывают эмоции Кориолана: хотя он когда–то холодно покинул семью, его ненависть распространяется не на всех римлян — он щадил тех, кто помогал его близким (VIII.29.1). Ветурия называет душу сына «жесткой» (σκληράν) и «непробиваемой» (ἄτρωτον), повторяя слова Валерии, которая тоже считала, что Кориолан не сможет быть настолько «упрямым» (στερρᾶν) и «неуязвимым» (ἄτρωτον), чтобы устоять перед мольбами матери (VIII.39.5). Валерия оказалась права, что мать сможет его убедить, но ошиблась в причине: Кориолан уступит не из–за её слёз и униженного «валяния в ногах» (как ожидала Валерия), а благодаря разумной, сильной речи Ветурии (λόγος) и её искреннему доброжелательству (εὔνοια) к нему и Риму. Ключ к пониманию сына Ветурия нашла в его прощальных словах четыре года назад (которые она подробно цитирует), осознав тогда его суровость и теперь использовав правильный подход.
Речь идет о том, как мать Коріолана, Ветурия, очень ярко и эмоционально вспоминает момент прощания с сыном перед его изгнанием, что показывает их глубокую связь. Ее рассказ — это более подробная версия сцены, которую автор, Дионисий Галикарнасский, уже описывал ранее (в VII 67.2). Однако есть важное отличие: когда Дионисий сам описывал уход Коріолана, он не акцентировал внимание на словах сына к матери (как это делает Ветурия в своем воспоминании). Вместо этого Дионисий подчеркивал, как Коріолан вел себя исключительно стоически: он не плакал, не стонал, не сказал и не сделал ничего, что могло бы запятнать его гордость и достоинство.
Такой акцент Дионисий сделал не случайно. Он хотел провести параллель между Коріоланом и другим знаменитым римлянином — Брутом. Когда Бруту пришлось казнить собственных сыновей за измену, он тоже проявил абсолютное бесстрастие: не плакал, не стонал, не показал слабости (AR V.8.6). Римляне считали такое поведение Брута образцовым и достойным высшей похвалы.
Дионисий прямо указывает, что подобная стойкость — не греческая черта. Он даже опасался, что его греческим читателям рассказ о поступке Брута покажется жестоким и невероятным (AR V.8.1). На первый взгляд это подчеркивает разницу культур: римляне восхищаются суровостью, греки шокированы ею.
Однако история с Брутом содержит неожиданный поворот. Оказалось, что не только греки были возмущены: римский консул Коллатин (коллега Брута) пришел в такую же ярость от поступка Брута, как мог бы прийти любой грек. Этот гнев Коллатина привел к серьезной и необратимой ссоре между двумя консулами. Это показывает, что в проявлении человеческих реакций римляне и греки не такие уж разные — римлянин Коллатин отреагировал на жестокость точно так же, как отреагировал бы грек.
Этот гнев Коллатина важен еще и потому, что он вылился в прямую речь и открытый спор — это был первый случай публичного политического конфликта в истории новой Римской республики, как ее описывает Дионисий в «Римских древностях». Таким образом, гнев Коллатина открыл в повествовании Дионисия новый способ речи — открытое выражение несогласия и аргументацию в общественной жизни.
Показывая идеал римской мужской сдержанности (бесстрастия),, ключевое слово здесь — «жесткий» (σκληρά/σκληράν). Рассказчик истории Брута боится, что читатели сочтут его бесстрастие слишком «жестким», и именно это слово использует мать Кориолана, Ветурия, описывая его поведение при прощании. Важно, что она сказала «жесткий», а не «упрямый " (στερράν), как предсказывала Валерия. Для Кориолана было важно не просто быть, а казаться бесстрастным. Но это бесстрастие не помогло никому и контрастирует с бесстрастием Брута, которое привело к важным историческим изменениям. Ирония в том, что Кориолан в итоге потерпел поражение из–за проявления эмоций (увидев горе матери и жены). Я ставлю под сомнение, является ли эта черта римской мужественности (бесстрастие перед семейным горем, которую историк Дионисий противопоставлял греческому идеалу) действительно силой, так как в случае Кориолана она оказалась бесполезной и даже пагубной. В Риме I века до н. э. (как и в тогдашней Греции) от мужчин публично ожидали демонстрации такого бесстрастия, даже перед детьми (как советует поэт Проперций). Однако реальность была сложнее: Цицерон открыто и долго горевал о смерти дочери, вызывая подозрения, а полководец Эмилий Павел скрывал свое горе после потери сыновей, несмотря на пережитые несчастья. Выражать сильные эмоции (жалость, сострадание) на людях можно было только по отношению к другим, но не к себе или своей семье.
«На людях» могло включать поведение перед детьми (напр., Prop. IV.11.79-80: «И если будешь скорбеть, пусть не видят свидетели! Когда придут, обмани поцелуями сухие щеки!» хорошо известна глубокая скорбь Цицерона по дочери Туллии (Ad Att. 12.14, Fam. 4.5, 4.6), длившаяся так долго, что даже вызвала подозрения (Cic. Ad Fam. 4.6; см. также Эмилия Павла (Livy 45.42.1). Публичное выражение глубокой жалости к другим не было постыдным (напр., контраст между скорбящим Цицероном и стойким Секстом Росцием (Cic. Pro Sex. Rose. Amer. 143)); о том, как Цицерон переносил несчастья, Ливий цитируется у Сенеки (Suas. 6.22): «но в долгом течении счастья поражённый тем временем тяжкими ранами — изгнанием, гибелью партии, за которую стоял, смертью дочери…».
Дионисий демонстрирует читателю фигуру Кориолана, буквально насыщенную образами слезливых героев Гомера и трагедий (См., напр., Илиада 24.744-745, где Приам оплакивает Гектора. Однако сравните Одиссея 17.304; 21.350-358, где Одиссей скрывает слезы от Эвмея в отличие от открытого плача Приама).
В своих «Римских древностях» («Antiquities») Дионисий практически исключает эллинистический период Греции (примерно IV-I вв. до н. э.) из понятия «греческой сущности» и из самой истории. Дионисий сам считает, что это правильный подход, как видно из его работы De Vett. Orr. I.1.
Перейдем к анализу характера Кориолана у Дионисия. С самого появления Кориолана в общественной жизни ключевыми чертами его характера являются забота о репутации (ему крайне важно, как его воспринимают) и чувство справедливости, особенно касающееся правильного распределения добычи. Яркий пример — его первый значительный поступок на гражданке: он отказался от причитавшихся ему наград (VI.94). Это было совершенно нетипично для римлян (как указывает Корнелл) и показывает, что Кориолан ищет славы, а не материальной выгоды. Именно ощущение общественного бесправия вызывает его первый гневный выпад против римского народа (VII.25.4) и его речь к вольскам (VIII.5.2-8.6), где он говорит о мести за причиненную ему несправедливость. Дионисий еще раз подчеркивает важность репутации и справедливых наград для Кориолана устами рассказчика в VIII.54.3. Однако в самой эпитафии Кориолану (VIII.60-61) его чувство справедливости представлено иначе, не совсем так, как мы видели раньше. Пелллинг отмечает, что этот акцент на справедливости в эпитафии не является полностью неожиданным, но все же это не то, что мы ожидаем от образа Кориолана. Пелллинг предполагает, что концентрация на справедливости в эпитафии связана с его последним поступком: он не уклонился от суда с вольсками, что дало его врагам шанс убить его. Это иллюстрирует классическую идею о том, что сильные стороны человека (в данном случае — его принципиальность и чувство справедливости) становятся его слабостями и приводят его к гибели.
Кроме того, Дионисий, кажется, делает через эпитафию Кориолана более общий вывод о природе похвальных речений как таковых: эпитафия — это не полное и объективное отражение характера и жизни человека. Она является искусственной риторической конструкцией, намеренно сбалансированным текстом. Эта искусственная сбалансированность и акцент на справедливости в эпитафии кажутся неуместными и даже противоречащими, если вспомнить реальный трагический и горький конец героя. Латинская фраза подчеркивает этот трагизм:

Хотя он умер достойно, сама его смерть была ужасной и несправедливой, что делает риторическую сбалансированность эпитафии особенно явной и отстраненной от реальных событий.
Дионисий сознательно использует риторические приемы, чтобы сначала показать определенные черты Кориолана, а потом их раскритиковать. Во–первых, Дионисий подчеркивает одержимость Кориолана «абсолютной справедливостью» (`тῆς ἄκρας δικαιοσύνης` VIII.61.3). Именно из–за этой Кориолан идет на роковое объяснение с вольсками, хотя мог его избежать. Во–вторых, Дионисий прямо критикует Кориолана за его суровость и желчность (`ἀεὶ πικρὸς καὶ χαλεπὸς ἦν` VIII.61.1). Однако эта черта двойственна: Кориолан суров не только к другим, но и к себе самому (как мифический Эдип). Его поведение (например, молчание при изгнании) показывает, что он пытался быть идеальным римлянином вроде Брута, но так лишь казалось. В-третьих, важную роль играет статус Кориолана как безотцовщины и фигура его матери Ветурии. В отличие от Плутарха, который выдвигает сиротство на первый план, у Дионисия оно упоминается лишь вскользь в речи матери. Но Дионисий использует этот факт, чтобы гипертрофировать роль Ветурии: в ее уста он вкладывает слова, что она была для Кориолана всем — не только матерью (`μήτῃ`), но и отцом (`πατήρ`), кормилицей (`τροφός`), сестрой (`ἀδελφή`) и всеми самыми близкими людьми (`πάντα τὰ φίλτατά`).

Этот прием Дионисия, когда Ветурия воплощает в себе всю семью, напоминает знаменитую сцену из Гомера — трогательное прощание Андромахи с Гектором перед битвой в «Илиаде» (VI, 407-439, особенно 429-430). Дионисий делает это, чтобы Ветурия получила огромную силу всей семьи сразу. Именно эта сила подрывает решимость Кориолана, когда его мать приходит к нему в лагерь вольсков. Ветурия действительно противостоит сыну, но ей это дается тяжело и потому, что у Дионисия Ветурия — гораздо более сложный и глубокий персонаж, чем у других историков (Ливия и Плутарха). Кориолан у него тоже сложнее: он пытался стать идеальным римским героем, воплощением «римскости», но не смог. Ирония в том, что его погубила его же собственная сильная римская привязанность к матери и семье.
Чтобы понять, как Дионисий подводит нас к этой кульминации, нужно вернуться к началу истории. Повествование сочетает личное пространство и горе (семьи Кориолана) с общественным пространством и горем (всего Рима). Например, когда описывается уход Кориолана в изгнание в VII.67, Дионисий показывает, какие детали этого события особенно волнуют воображаемого «читателя текста» (narratee), а какие лишь кратко пересказываются. Однако когда фокус внимания смещается на Ветурию, акценты в рассказе резко меняются. Личные, семейные переживания и общественные, государственные заботы начинают тесно переплетаться, но особым, «дионисиевским» способом. В итоге личное горе и семейные узы полностью «поглощают» общественные конфликты и политику. В решающий момент семья оказывается важнее войны и государственных интересов. Дионисий мастерски использует речи и диалоги между матерью и сыном, чтобы показать их настоящую, глубокую любовь и привязанность друг к другу. Именно через эти мощные речи становится понятно, почему Кориолан, в конце концов, подчинился матери и снял осаду с Рима.

Заключение

Рассказы Дионисия о суде над Кориоланом (который привел к его изгнанию из Рима) и о самом изгнании и его предательстве (когда он повел войско вольсков на Родину) кажутся двумя совершенно разными историями, очень мало похожими друг на друга. Поэтому их часто анализируют по отдельности. Однако, сквозь всю историю Кориолана у Дионисия проходят общие важные нити. Главная из них: в обоих частях истории (и в рассказе о суде, и в рассказе об изгнании/войне) Дионисий осознанно строит свое повествование, опираясь на греческое литературное наследие, чтобы объяснить события ранней римской истории. Конкретно в истории суда над Кориоланом это греческое наследие берется в основном из литературы о гражданских распрях, смутах и конфликтах (stasis), которые происходили в Афинах в V и IV веках до нашей эры
Хотя Дионисий и строит свою историю о Кориолане, опираясь на греческие книги (особенно на литературу о гражданских войнах — стасис — в Афинах V-IV веков до н. э.), сама римская история, которую он рассказывает, на самом деле не вписывается в эту, иногда слишком упрощенную и преувеличенную модель, которую он сам создал на основе греческих образцов.
Но у этой модели есть важное преимущество: Те вопросы о гражданских конфликтах (стасис) и политическом насилии, которые задает греческая литература, оказываются очень актуальными и для Рима I века до н. э. — времени, когда жил сам Дионисий. Поэтому его рассказ настаивает на главном: греческая литература — это универсальная и объединяющая сила. Она связывает греческий и римский исторический опыт воедино, демонстрируя общие человеческие и политические проблемы, даже когда конкретные греческие сюжеты не кажутся идеально подходящими к римской ситуации.
В «Римских древностях» используются два разных подхода к истории:
1. История «глубинных сил» (как движение тектонических плит): Греческие модели стасиса (гражданских смут) и изменений в государственном устройстве помогают описать глубинные, масштабные процессы в обществе — классовую борьбу, социальные потрясения. Это одна из центральных тем его труда.
2. История «великих личностей»: Параллельно существует другой пласт — история, движимая поступками отдельных выдающихся людей. Именно этот тип истории выходит на первый план в рассказе о Кориолане, когда в действие вступают мощные общественные силы.
Для описания таких историй Дионисий добавляет элементы из других жанров греческой литературы — эпического (как Гомер) и трагического.
Но цель остается прежней: Он использует конкретный эпизод из истории Римской республики (судьбу Кориолана), чтобы соединить вопросы, волновавшие древнегреческих авторов (эпос, трагедия), с злободневными вопросами Рима I века до н. э. А именно: проблемы монархической власти, личного правления (когда власть сосредоточена в руках одного человека или узкого круга) и роли «великих людей» (grands hommes).
Сам Дионисий считает свою историю «универсальной» (всемирной). Но она не так универсальна, как другие подобные труды: Обычно история называется «универсальной», если она охватывает весь известный мир (разные страны и эпохи).
У Дионисия принцип иной: Его история универсальна благодаря своей форме, своему методу изложения.
В чем суть метода? Он последовательно применяет схемы, модели и проблематику греческой литературы (о конфликтах, героях, природе власти) для объяснения событий римской истории.
Для чего это нужно? Чтобы доказать, что главные вопросы человеческого общежития (власть, справедливость, конфликт, роль сильной личности) были общими и для греков, и для римлян. Универсальна сама система интерпретации Рима через призму греческой культуры и литературы.