Главная цель этой главы — разобраться в историографическом подходе Дионисия, исходя из его проэмия и теоретических трудов. Книга «Римские древности» насыщена программными замечаниями (например, II.63.1; V.8.1, 56.1; VII.66.1), которые помогают понять замыслы автора. Основной фокус делается на первый раздел предисловия (AR I.1-8):
1. Является ли версия Дионисия «идеализирующим изображением»?
2. Почему Дионисий явно не желает говорить о себе?
3. Как Дионисий позиционирует себя в историографической традиции?
4. Как соотносятся предисловие и его риторические работы?
В письмах к Помпею (https://ancientrome.ru/antlitr/dionysios/to-pompeius-f.htm) и трактате «О Фукидиде» (https://simposium.ru/ru/node/13449) содержатся главные свидетельства о понимании Дионисием задач историографии. В других риторических сочинениях обсуждаются главным образом вопросы стиля, хотя Дионисий признаёт, что стиль и содержание неотделимы. В дальнейшем я буду активно привлекать письмо к Помпею и «О Фукидиде», меньше обращаясь к другим работам.
В письме к Помпею Дионисий называет пять задач (ἔργα) историка:
1. Грамотно распределить и структурировать материал (Pomp. 3.13)
2. Выделять или опускать события по мере необходимости (Pomp. 3.11)
3. Установить начальную и конечную точки изложения (Pomp. 3.8)
4. Выбрать достойный предмет для освещения (Pomp. 3.2)
5. Справедливо оценивать своё произведение (Pomp. 3.15)
Его взгляды на историографию стабильны, но конкретные решения отличаются в зависимости от ситуации. В работе, продолжающейся более двадцати лет, вряд ли стоило бы ждать иной картины. Среди споров остаются вопросы хронологии и условий публикации. Для меня важнее глубина и качество деталей, а не простой эволюционный подход. Мои аргументы состоят в том, что 1) письмо к Помпею является сырым эскизом, допускающим нюансы и вариации, и 2) трактат «О Фукидиде» представляет собой тщательно выстроенное свидетельство, стремящееся судить о Фукидиде в его собственных терминах, хотя субъективизм Дионисия ощутим. Критика в адрес Фукидида иногда выходит за пределы тех критериев, которые Дионисий предъявляет самому себе.

Структура «Римских древностей»

Дионисий разделяет своё произведение «Древности» на книги (κατὰ βίβλους), открыто упоминая «книги» в ряде случаев. Термин γραφή может обозначать как отдельную книгу, так и произведение в целом (AR I.5.1, 7.1, 7.4; III.6.1, 32.3, 67.4). Термин βιβλίον использован лишь однажды (AR I.90.2). Само упоминание βιβλίον в конце Книги I заставляет задуматься о возможности её отдельной публикации, хотя доказательств этому не хватает:

Βιβλίον у Дионисия может означать отдельный том (AR IV.62) или всё сочинение (Pomp. 3.11), а γραφή и βιβλίον взаимозаменяемы (I.5.1, I.90.2). Глагол ἐξέδωκα («опубликовал») поддерживает идею отдельной публикации, но не отрицает включение в общую серию. Логичность разделения на книги, например, смерть Нумы (III.1) и Тарквиния Приска (IV.1), могла появиться благодаря умелой редакторской работе. Вероятно, различия между Книгой I и последующими обусловлены поиском разнообразия (ποικιλία, varietas).

Деление на книги и концепция разнообразия

Деление на книги проясняет взгляд Дионисия на ποικιλία (varietas). Геродот, по его мнению, превзошёл Фукидида в разнообразии, комбинируя греческие и варварские источники. Фукидида же Дионисий обвиняет в монотонности повествования (Pomp. 3.12, 5.2) и речей (Pomp. 3.20) — как и аттидографов (AR I.8.3). Современная наука встречает такую оценку с иронией. Varietas и монотонность касаются как структуры предложений, так и композиции (De Comp. Verb. 19.43-54). Дионисий критикует Фукидида:

Дионисий признаёт два случая varietas у Фукидида: рассказ о росте Одрисского царства (Thuc. II.97) и описание сицилийских городов (Thuc. VI.2-5). Но это лишь случайные экскурсы, тогда как varietas должна проявляться регулярно. Их редкость говорит о проблемах с организацией материала: хронологический метод Фукидида дробит эпизоды (Pomp. 3.13), запутывая читателя. Геродот, напротив, успешно структурирует повествование по событиям. Идеальная varietas требует не хаотичной смены тем, но ясной структуры. В «Древностях» она реализуется через отступления (παρεμβολαί), коротенькие анекдоты (например, об Аристодеме из Кумы, AR VII.3-11), или техническую информацию (о хронологии, AR IV.6.7).

Композиция «Древностей»

— Книга I: Археологические изыскания о греческом происхождении Рима (заканчивается в AR I.90.2), выделяется особым тоном.
— Книги II–IV (244 года): перечень законов и царей, сопровождающийся ростом количества рассказов–анекдотов.
— Книги V–X (~60 лет): учреждение Республики, децемвират. Усиливается внимание к персоналиям, например, к истории Кориолана.
— Книги XI–XX (183 года): темы национальной идентичности и эллинизации, расширение контактов с галлами и сицилийцами, встреча с другими греками.
Именно так воплощается varietas.

Выбор и разработка эпизодов

Дионисий критикует Фукидида за неравномерность изложения: афинское посольство в Спарту (Thuc. II.59) кратко упоминается, в то время как спартанское посольство описано детально. Равнозначные события должны получать одинаковое освещение. Однако в «Древностях» децемвират (3 года) занимает почти книгу (AR X.54.4–XI.44.5), чрезмерно подробно описаны истории Горациев (AR III.2-22) и Кориолана (VI.92–VIII.54).
Отсюда опровергается тезис Габбы о повсеместном включении речей: Дионисий осознанно их вставляет или исключает. Хотя Пуссе и Пелинг справедливо отмечают обилие «бесконечных речей», системный анализ их расстановки отсутствует — этому посвящена глава 3.

Первое предисловие

Первая глава — самопрезентация Дионисия. Он помещает себя и Рим в единый континуум, задумываясь о посмертном признании. Как отмечал Фокс, согласно этому предисловию «Рим — это место, где историк и история соединяются для суда потомков». Отсюда меняется взгляд на аудиторию Дионисия и его полемику с предшественниками (особенно с Полибием).

Начало первой книги

Предисловие (I.1-8) открывает целую область сложных вопросов. Шульце обратил внимание на парадоксальность этого раздела, где Дионисий, заявляя, что не хочет рассказывать о себе (вплоть до того, что вообще не упоминает своё имя), в итоге позже назовёт себя в конце предисловия (I.8.4), подводя итог развитию нарастающего акцента на собственной роли:

Стоит заметить следующее: называть себя и говорить о себе — не одно и то же. Обычай не обязывает историка говорить о себе. Ливий упоминает себя в первом предложении, но не называет имени в предисловии; то же самое делают Полибий, Диодор Сицилийский и Саллюстий. Заявленное Дионисием нежелание называть себя в начале предисловия следует считать не признаком скромности, а лишь тактическим ходом, обеспечивающим безопасность своей репутации. Ниже я разовью этот тезис.
Шульце обнаружил полибиевы черты в начальной фразе Дионисия. Дионисий представляется как историк, находящийся «в начале пути своего текста» (AR I.1.1; ср. Polyb. 12.25d.1). Вообще, историков называют путешественниками начиная с Гекатея. Также указание на путешествие может отсылать к Варрону, о чём говорится ниже.
Употребление слова ἐνάγκη («вынужден») в I.1.1, вероятно, имитирует полибиево ἐνάγκη (Polyb. 36.12.4). Появляется искушение видеть здесь спондей, за которым следует дактиль, словно это ритмическая конструкция, подобная первой строке у Ливия. Учитывая многочисленные рекомендации Дионисия по ритмическому оформлению прозы, едва ли можно считать совпадение у обоих случайным. Возможно, Дионисий намеренно пародирует Ливия.
Первый случай употребления слова συγγραφή («сочинение») в «Древностях» относится к осознанию Дионисием жанровых норм (I.1.1), а не к изложению первейших фактов, как у Геродота (Hdt. I.5.3). Эта разница между ними подчёркивает глобальную озабоченность Дионисия в этом предисловии о себе и своём месте в жанре. Ещё интереснее следующая деталь: Дионисий дважды обращается к аудитории, как к ἀκούουσιν («слушателям»; ср. I.8.3), тогда как позже (I.1.2) он скажет о «читателях». Упоминание читателей создаёт баланс между записанным текстом и процессом чтения истории.
Диодор ссылается на «читателей» (Diod. I.1.1). «Слушатели» напоминают аудиторию ораторов: ср. Горгий, «Похвала Елене», 8. Дионисий пишет, что длинные периоды Исократа «лучше подходят для чтения, чем для прослушивания» (DH Isoc. 2.21-27); любопытно, что Дионисий упоминает слушание в длинном периоде, подходящем для чтения.

Позже выясняется, что текст содержит набор интертекстов, связанных с предисловием Геродота. Дионисий приводит несколько версий происхождения аборигенов, предков италийских племён (AR I.9-11 и далее). Одна из этих версий принадлежит Катону, которого Дионисий считает одним из «самых учёнейших» римских историков (AR I.11.1; см. раздел о Катоне). Лексика, используемая Дионисием («λογιώτατοι…λέγουσι…; наиболее ученые … говорят…»), явно похожа на Геродота (Hdt. I.1.1 οἱ λόγιοι…φασὶ…; «Ученые мужи персов… говорят…»). Однако в то время как Геродот пользуется этим приёмом, чтобы утвердить свой собственный авторитет за счет персидских logioi (Hdt. I.1.1, 5.1, 5.2), У Дионисия иначе. Катон и Семпроний называются по имени, контрастируя с анонимными источниками, считающими аборигенов автохтонными жителями.

Дионисий не утверждает, что он «знает» правду, как заявляет Геродот. Это вполне согласуется с описанием Дионисия себя в предисловии как осмотрительного и учёного историка. Завершая первую книгу, Дионисий заявляет, что сделал всё возможное, предоставляя читателю право самостоятельно принять решение:

Выбор слова ἀποδεικνύμενος («доказывая») явно геродотовский (Hdt. I.1: Ἱστορίης ἀπόδεξις ἥδε, «Вот изложение истории»); ранее Дионисий использовал схожую лексику в AR I.5.1-2 (Ἕλληνας τε αὐτοὺς ὄντας ἐπιδείξειν, «Я покажу, что они сами эллины»). Он воспроизводит тип взаимодействия между историком и событием, свойственный Геродоту, но слегка ослабляет его, меняя приставку между ἐπιδείξειν («показать, доказать») и ἀπεδείξαντο («они показали, доказали»).

В первом предложении Дионисий прямо упоминает еще двух историков. Это Анаксимен и Феопомп, которых он критикует за вступление в полемику в своих прологах (προοίμια). Об Анаксимене известно немного, да и чтение имени в любом случае сомнительно. Феопомп — интересный выбор. В письме к Помпею Дионисий включает Феопомпа в список пяти историков, наиболее достойных подражания. Дионисий считает его «самым выдающимся» из учеников Исократа (ἐπιφανέστατος Ad Pomp. 6.1, хотя «ученик» здесь скорее метафора), и описывает его историю в восхищённых тонах. Дионисий защищает Феопомпа от обвинений в манипулировании историей ради морально–нравственных уроков (обычно представленных в виде негативных примеров — exempla (Ad Pomp. 6.8): Фукидид, для сравнения, подвергается осуждению за жёсткость (Ad Pomp. 3.15).
В древности Феопомп снискал репутацию «особо строгого критика» (Polyb. VIII.9-11), однако письмо Дионисия к Помпею этого не подтверждает. Дионисий дважды упоминает Феопомпа как образцового представителя философской риторики (Ad Pomp. 1.16, 6.5), подчёркивая его виртуозность в стиле (Ad Pomp. 1.16). Оценка Феопомпа Дионисием (Ad Pomp. 6.2) повторно озвучивается в предисловии (AR I.1.2):

Всё это делает упоминание Феопомпа неожиданным: если Дионисий так высоко его ценил, зачем же в прологе называть его примером, которого следует избегать?
На это есть несколько причин.
Во–первых, в предисловии Дионисий создаёт образ автора, дистанцированного от греческих традиций, но тесно связанного с римскими. Он подчёркивает, что не является узколобым греком, — это подготовка читателя к тому, чтобы не смущаться его греческим именем (которое он пока даже не называет).
Во–вторых, важную роль играет мимесис (подражание образцам): во всех своих теоретических работах Дионисий неоднократно подчёркивал необходимость разумного подражания. Учитывая его дистанцирование от греческих моделей, Феопомп оказывается удачным выбором. Упоминание Геродота или Фукидида вызвало бы слишком жаркие споры, а вводное предисловие должно выполнять функцию captatio benevolentiae — располагать читателя к автору.
Критикуя Феопомпа за излишнюю резкость, Дионисий не противоречит своим собственным теоретическим взглядам. Напротив, он присоединяется к communis opinio (общепринятому мнению) о Феопомпе — это безопасный ход во вступительной части.
Наконец, уже первая фраза «Римских древностей» подчёркивает неприменимость некоторых греческих моделей для описания римской истории. Это несоответствие станет ещё заметнее по мере повествования.
Кроме того, Дионисий заранее готовит контраргумент против возможных обвинений в том, что он не был очевидцем описываемых событий. Главным достоинством Анаксимена (несмотря на слабость его труда) была аутопсия (личное присутствие) при событиях, связанных с Александром; Феопомп тоже видел многое из того, о чём писал (Ad Pomp. 6.3).
Но, критикуя их прологи, Дионисий утверждает: чтобы создать хороший исторический труд, нужно нечто большее, чем просто быть очевидцем событий
— Дионисий завершает свой аргумент, представляя собственное пребывание в Риме как акт личного наблюдения (аутопсия).
В итоге, отказ назвать себя в первом же предложении предисловия не случаен — этим приемом историк начинает выстраивать свой авторский образ. Примечательно, чего он сознательно избегает: в отличие от Полибия, он не начинает с рассуждений о природе истории, и, в отличие от Ксенофонта, не бросает читателя in medias res («в гущу событий»). Последнее вполне ожидаемо, но именно через рассказ о себе Дионисий задает тон всему предисловию. Его captatio benevolentiae (установление контакта с читателем) выдержано в сдержанной, взвешенной и эрудированной манере, демонстрируя осознание историком своего места в историческом процессе. Это и есть тот образ, который будет развит в последующих главах.
Зачем вообще понадобилось создавать такой образ? Ключ кроется в греческом происхождении Дионисия. Как справедливо отмечает Лураги, между авторитетом рассказчика и реальным социальным статусом историка–клиента римского аристократа существует существенный разрыв[59]. Зависимость от римского покровителя вынуждала Дионисия маскировать свою критику Рима. По верному замечанию Лураги, историк встраивает свои критические замечания и воспитательные посылы к римлянам в контекст просвещения греков о древних римлянах.
Я предпочитаю тем не менее сместить акцент в анализе Лураги, который слишком принижает реальную важность греческой аудитории. Возвышение Рима создало глобализацию истории, и образ повествователя поднимается до этого уровня глобализации. Так что дело не в том, что греческая аудитория служит ширмой для главной цели Дионисия — воспитывать римлян. Скорее, в предисловии Дионисий создает образ, который одновременно глобален, поскольку охватывает как греческие, так и римские традиции, и рассудителен в использовании этих традиций.

Выбор темы и позиция историка

Дионисий понимает историю как памятник душе историка (AR I.1.2). Историк должен иметь две заботы: выбрать благородную тему и надлежащим образом подготовиться к задаче написания истории. В этом разделе я исследую язык, который Дионисий использует для представления своего выбора темы и своих источников. Я провожу сравнения между предисловием Дионисия и предисловиями Ливия и Саллюстия, чтобы продемонстрировать образ, который Дионисий создает для себя. Я утверждаю, вопреки Фоксу и Люсу, что предисловие Дионисия не закладывает основу для идеализирующей истории. Я также утверждаю, что выбор темы Дионисием сближает его с версией Геродота, представленной в теоретических работах Дионисия. Наконец, я снова обращаюсь к вопросу о Полибии в этом предисловии.

В поздний эллинистический период считалось общепринятым, что историк в предисловии к своему труду будет претендовать на славу (kleos). Однако Дионисий Галикарнасский избегает этого приёма, хотя и использует понятие kleos в других контекстах (например, AR I.42.4 при описании Геракла, II.58.3 и 76.5 в рассказе о Нуме, а также в речах: III.11.4, 15.4; V.27.2; VIII.32.3; VIII.40.4, 40.5; XI.13.2). Вместо этого он делает акцент на идее истории как памятника (μνημεῖον — термин, который Дионисий использует для обозначения физического памятника в I.21.2, 50.4, 53.3, 54.1, 59.5; II.1.1, 74.4; III.22.9; IV.58.4; V.13.4, а также с одобрением пишет о желании Сервия Туллия создать более долговечный памятник в IV.25.3).
Мысль о том, что история — это «достояние на вечные времена» (κτῆμά τε ἐς αἰεί), восходит ещё к Фукидиду (I.22.4).
Однако Дионисий, судя по всему, вкладывает в это понятие иной смысл, сближая его с трактовкой истории как monumentum у Цицерона и Ливия (I.10.6).
Хотя идея литературного произведения как памятника встречается и в поэзии (например, у Горация), историографический контекст здесь особенно важен. Ливий опубликовал свою первую пентаду задолго до 7 г. до н. э. (самой поздней даты, упомянутой Дионисием в предисловии), и его влияние на Дионисия вполне вероятно, несмотря на отсутствие прямых отсылок.
Дионисий вообще избегает упоминаний о современных или недавних римских авторах, хотя, несомненно, был с ними знаком. Например, он ссылается на Квинта Элия Туберона (I.7.3), но лишь потому, что тот был адресатом его работы «О Фукидиде».
Дионисий применяет образ памятника (monumentum) иначе, чем Ливий. Как отмечает Молз, Ливий, называя свой труд «нетленным памятником», вероятно, заимствует и усиливает идею Энния, выраженную в «Анналах»: пока новые авторы сменяют друг друга, его история останется вечным monumentum (прим. 69). Если Дионисий вступает здесь в полемику с Ливием, то делает это иронично — он разоблачает мнимую скромность Ливия, показывая, что за ней скрывается желание увековечить собственное имя.
Однако Ливий не единственный, кто видел в истории памятник. Цицерон использовал ту же метафору (Brut. 62: «Семьи хранили их как украшения и памятники — и для использования в похоронных обрядах, и для сохранения памяти о подвигах, и для подчёркивания своей знатности»; De invent. I.1: «Обращаясь к древним событиям через письменные памятники, я вижу, как разум и красноречие создавали города, прекращали войны и укрепляли союзы»). Хотя подход Цицерона к истории своеобразен, сама метафора типична для римской традиции и контрастирует с подходом Дионисия.
В AR I.1.3 Дионисий обращается к другому римскому образу — imagines (εἰκόνας), изображениям предков, тем самым встраиваясь в римскую историографическую традицию, ярко представленную, например, у Саллюстия (Jug. 4: «Великие мужи говорили, что, глядя на изображения предков, они чувствовали прилив доблести».
Но Дионисий предлагает оригинальный взгляд на историографию. В отличие от традиционного подхода, где история служит памятником прошлым событиям, он рассматривает её как отражение личности самого историка (imago). Этот творческий переосмысление римской концепции monumentum позволяет Дионисию, сохраняя дидактическую функцию истории, сместить акцент на фигуру историописателя.
Автор откровенно заявляет о своей роли: его труд — это одновременно и памятник Риму, и памятник самому себе. Такой двойственный подход, как мы увидим далее, определяет и предполагаемую аудиторию произведения.
Особый интерес представляет полемика Дионисия с Саллюстием. В рассуждениях о связи тела и души (I.1.2) он использует редкий глагол συναφανισθήσεται («исчезнуть вместе»), подчёркивая, что история сохраняет душу деяний после исчезновения их материальных следов. Эта мысль получает развитие в I.6.3, где говорится о способности истории преодолевать смерть человеческих свершений («Трижды исполняли свой удел доблестные мужи, удостоившись вечной славы и похвалы потомков, ибо их деяния делают смертную природу подобной божественной, и труды их не умирают [вместе] с телами»).
Дионисий почти отождествляет репутацию историка с бессмертием описываемых им событий. Как и в случае с ἐπιδεῖξειν/ἀπεδεῖξαντο, он избегает дословных повторов в соседних фрагментах текста. Здесь продуктивно сравнение с Саллюстием.
Две знаменитые работы Саллюстия — «Югуртинская война» и «Заговор Катилины» — начинаются не с сухого изложения фактов, а с глубоких философских раздумий. Автор проводит интересную параллель: подобно тому, как человек состоит из тела и бессмертной души, исторические события тоже имеют свою «душу», которая переживает свое время.
Когда ученые пытаются понять, повлиял ли Саллюстий на Дионисия, они сталкиваются с любопытными сложностями: Дионисий писал по–гречески, Саллюстий — по–латыни. Дионисий сознательно не ссылался на римских авторов. Даже если Дионисий читал Ливия (который спорил с Саллюстием), доказать прямое влияние невозможно. Оба историка — и Саллюстий, и Дионисий — учились у Фукидида, которого называют «первым настоящим историком». Например, когда Дионисий пишет, что «сильные всегда правят слабыми по закону природы» (AR I.5.2), эта мысль явно перекликается с идеями Фукидида. В Риме I века до н. э. многие авторы находились под влиянием Фукидида, поэтому не стоит спешить с выводами о прямом влиянии Саллюстия на Дионисия.
В трактате «О Фукидиде» Дионисий Галикарнасский ведёт острую полемику не только с самим Фукидидом (и это не преувеличение), но и с его подражателями.
Ключевой аспект критики Дионисия — выбор темы исторического труда. По его мнению, историк обязан обращаться к благородным, возвышенным и общественно значимым сюжетам (DH AR I.1.2, 2.1; ср. аналогичную оценку Ксенофонта в Pomp. 4.1). Эта позиция последовательно проводится как в Римских древностях, так и в Послании к Помпею (напр., Ad Pomp. 3.2–7, 4.1, 5.1, 6.2). Однако между резкой оценкой тематики Фукидида в Послании и более сдержанной аргументацией в «О Фукидиде» есть явное противоречие. Гарет Уэйр предполагает, что трактат «О Фукидиде» был написан позже, чтобы смягчить категоричные формулировки, которые могли задеть адресата. Независимо от этой гипотезы, Дионисий неизменно подчёркивает важность выбора темы.
Во введении к Римским древностям Дионисий объявляет предметом своего исследования раннюю историю Рима. Это заявление порождает вопрос об идеализации прошлого. Как отмечает Мэтью Фокс, предисловие недвусмысленно указывает на то, что Дионисий создаёт идеализированную картину. Иными словами, его историческое повествование служит определённой концепции.
Идеализация у Дионисия имеет два взаимосвязанных подхода.
Термин «идеализация» в работе Фокса (1993) означает, что Дионисий выстраивает историческое повествование для подтверждения заранее сформированных выводов. В своей более поздней книге (1996) Фокс сближает «идеализированную историю» с «энкомиастической» (хвалебной), отмечая, что Дионисий «стирает грань между истинным и благородным». Этот процесс можно рассматривать двояко. Дионисий адаптирует факты, чтобы подкрепить свои тезисы. Хотя этот аргумент менее прямолинеен, чем в работе 1996 года, он представляется более продуктивным. Фокс также связывает предвзятость Дионисия с его некритичным доверием к источникам (см. Luce, 1995), но этот вопрос требует отдельного анализа.
Дионисий фокусируется исключительно на возвышенных примерах. Такую трактовку поддерживают Люс (1995), Фокс (1996), а ранее — Шварц. Габба модернизировал этот взгляд, хотя, возможно, чрезмерно; позицию Делькур отличает более тонкий анализ.
Дионисий исходит из заранее заданных представлений о характере исторических деятелей и событий (Фокс). Люс упрощает эту идею, сближая «идеализированную историю» с панегириком. Дионисий не оправдывал бы искажения истины, но явно ставил уместность и впечатляющий эффект выше объективности (Притчетт).
Сосредоточенность Фокса и Люс на положительных примерах, вероятно, в основном восходит к предисловию Дионисия:

Фокс совершенно справедливо акцентирует структурную значимость ранней истории для «Римских древностей». Однако данное высказывание необходимо рассматривать в рамках заявления Дионисия о полезности его труда (I.1.2). Вопреки утверждению Люс, Дионисий не устраняет негативные примеры из своего изложения, и его риторические сочинения не содержат никаких указаний на необходимость их исключать.
В своей аргументации Люс и Фокс ссылаются на анализ Дионисием Мелосского диалога. Они утверждают, что критика Дионисием этого диалога отражает смешение категорий «уместного» (πρέπον) и истинного: как справедливо отмечает Фокс, эта проблема характерна для античной литературы в целом, а не является исключительной особенностью Дионисия. Тем не менее, в разборе Мелосского диалога у Дионисия отсутствуют какие–либо свидетельства в пользу тезиса о том, что «когда Дионисий критикует Фукидида в своей работе «О Фукидиде», это показывает нам его взгляды не только на то, как нужно писать историю, но и на то, какие события вообще могут происходить и как историк может их объяснять» (Фокс).
Здесь Дионисий путает разницу между речами и поступками.
Дионисий считает: какие бы плохие поступки ни совершали афиняне, они бы точно не говорили так, как у Фукидида. Разбор Мелосского диалога — часть большого раздела о речах у Фукидида («О Фукидиде» 34.1-6). Фокс говорит, что для Дионисия «история, которая оскорбляет — плохая история», но это слишком широкое толкование его мыслей в De Thucyd. 37-41.
Дионисий не утверждает, что афиняне не могли так думать. Он просто считает, что Фукидид специально заставил их говорить так, чтобы они выглядели плохими, хотя настоящие афиняне так бы не говорили. «Все понимали, что речи в исторических трудах — это не дословная запись, а скорее художественное украшение» (Притчетт). Но Дионисий настаивает, что у Фукидида «речи и основной текст — это две совершенно разные вещи».
Вот что пишет сам Дионисий:

Разбор Мелосского диалога — хороший пример того, как полемизирует Дионисий:

Точно так же Дионисий критикует речь Перикла в свою защиту («О Фукидиде» 43-47; Thuc. II.60-64): по его мнению, Перикл должен был успокоить народ, а не спорить с ним.
Дионисий (DH Thuc. 41) считает, что Фукидид не мог лично слышать Мелосский диалог (разговор афинян с жителями Мелоса) и поэтому выдумал его, основываясь на том, что казалось подходящим случаю (τὸ πρέπον).
Это похоже на то, как писал сам Фукидид (I.22.4): он признавал, что некоторые речи восстанавливал по смыслу, а не дословно.
Дионисий разделяет правду и «то, что выглядит правдой», но иногда они у него смешиваются. Например, он упрекает Фукидида за то, что тот изобразил афинян слишком негативно в начале войны, хотя мог дать более нейтральную версию (Pomp. 3.9).
Во вступлении Дионисий восхваляет римскую историю (AR I.5.3). Здесь прослеживается его критика предисловия Фукидида (DH Thuc. 19-20; Thuc. I.1-23). В Thuc. 19 он перечисляет недостатки текста Фукидида, а в Thuc. 20 предлагает свою версию — «метатезу» (переработку). Под метатезой здесь понимается эксперимент с текстом, который показывает его сильные и слабые стороны.
Габба считает, что Дионисий включал в труды только реальные речи (типа политических споров или судебных речей), а исключал красивые «показательные» речи (как у Исократа — они больше для красоты, чем для дела). Но это слишком строго. Дионисий мог использовать и «нереальные» речи, если они помогали передать суть событий.
Для Дионисия метатезис (переделка текста) — это способ разбора чужих работ, чтобы показать их слабые места. Он часто критикует Фукидида, и многие учёные считают его придирки несправедливыми. Но здесь важно не просто сравнить стили, а понять, как Дионисий сам рассуждает о прологе «Истории Пелопоннесской войны».

Дионисий считает, что пролог у Фукидида «неровный» (ἀνώμαλον) и из–за этого вся книга кажется несбалансированной. По его мнению, Фукидид слишком увлёкся доказательством, что прошлые войны были незначительными (Thuc. 19.2-6), вместо того чтобы возвысить свою тему. Такой подход, говорит Дионисий, годится для учебников риторики, но не для великого историка (Thuc. 19.13-16).
Здесь обсуждается не сам Фукидид, а то, как он остаётся в рамках риторических правил, которым его учили. Дионисий считает, что факты не подтверждают позицию Фукидида, а его стиль изложения слишком усложнён и уводит от главного. Вместо того чтобы чётко обозначить ключевые моменты своей истории, Фукидид слишком углубляется в детали. Дионисий же сокращает и упрощает его введение, делая его более понятным.
Различия между текстом Фукидида в оригинале и в пересказе Дионисия в De Thucydide описаны Притчеттом и Ожаком. Дионисий оставляет имя Фукидида в начале текста; он включает обсуждение Фукидидом своих источников, исследований, предшественников и его рассуждения о методах работы. Дионисий упрощает археологию Фукидида, удаляя все упоминания о конкретных событиях, не имеющих глобального масштабах, сохраняя только важные события, такие как битвы Греко–персидских войн но убирая мелкие детали, например, комментарий об афинских причёсках (DH Thuc. 19.26-29; Thuc. I.5). Этот последний пример афинской роскоши вызывает в памяти одну из главных тем предисловий Саллюстия и Ливия, хотя, вероятно, это совпадение.
Сам Дионисий подходит к истории иначе: он пишет о прошлом в положительном ключе, избегая излишней критики, и фокусируется на значимых событиях, таких как смены гегемоний.
Дионисий в письме к Помпею критикует пролог Фукидида за то, что тот сразу отталкивает читателей:
«Он предложил дурную тему (ὑπόθεσιν), и сам это ясно показывает в прологе… так что читатели, ознакомившись с введением, отворачиваются от темы, хотя им предстоит услышать о событиях греческой истории» (DH Pomp. 3.4–5).
Дионисий, напротив, подчёркивает значимость своей истории, как когда–то Фукидид — своей (Pomp. 3.6). Он смещает акценты и усиливает собственную тему. Это «самый распространённый приём в историографии», но для Дионисия выбор темы вторичен: главное — обессмертить имя историка.
Сначала историк решает писать историю, а потом ищет подходящий сюжет (ср. Plin. Ep. 5.8). Так он анализирует и Фукидида, и Ксенофонта (Pomp. 3.5, 4.1). Объясняя, почему Рим — идеальная тема, Дионисий бросает вызов читательскому восприятию жанра: тот, кто «знает всемирную историю», поймёт, что Рим — достойная тема.

В своей работе он специально подчёркивает значимость истории через яркие примеры. Например, называет первых римлян «богоподобными» (ἰσόθεοι, DH AR I.6.4; ср. AR I.44.1). В его время хорошая история должна была содержать такие поучительные примеры.
Когда Дионисий хвалит Рим в начале книги, это не просто восхваление — так он показывает важность своего исследования.
Это видно и по тому, как он хвалит «Анабасис» Ксенофонта:

Здесь Дионисий одобряет, когда история содержит похвалу (ἐγκώμιον). Но это не значит, что всю историю нужно писать как хвалебную речь. Он, например, критикует Филиста за подхалимство (κολακικόν, DH Pomp. 5.2): если Фукидиду не хватало патриотизма (φιλόπολις, DH Pomp. 3.9), то Филист слишком угождал тиранам (φιλοτύραννος, DH Pomp. 5.2).
Филист был сиракузянином. Если он любитель тиранов, то он, вероятно, и патриот своего города.^{126} Но означает ли симпатия Дионисия к Афинам, что Афины для него важнее Сиракуз? Этот вопрос остаётся предметом споров. Полный ответ можно найти в «Римских древностях» (см. главу 6). Пока же я считаю, что Дионисий советует историкам быть объективными, но не льстивыми, следуя Геродоту (Pomp. 3.15) и особенно Феопомпу (Pomp. 3.7-8). Однако он почти призывает к идеализации прошлого:

Здесь Дионисий называет древних римлян «богоподобными» (I.6.4}, различая лесть и уважение к истории (I.6.5). Его предисловие на первый взгляд проникнуто римским духом.
Дионисий видит в древности собрание примеров, основанных на mos maiorum (традициях предков).
Является ли его позиция в I.6.3 искренней или просто риторическим преувеличением? В любом случае, I.6.5 звучит оправдывающе, объясняя, похоже, что предисловие должно хвалить тему, чтобы завлечь читателя.
Дионисий одобряет подход Геродота (Pomp. 3.7), который уверенно брался за темы, уже изученные другими.
Он считает, что важнее не критика коллег, а отношение к описываемым событиям.
Он осуждает Фукидида за критику прошлого, но допускает полемику с другими историками (Pomp. 3.6; Thuc. 6). Это типично для греческой традиции (римляне так делали реже).
Дионисий (как и другие историки «несовременной» истории, например, Геродот) чаще критикует предшественников, чем авторы, пишущие о современных событиях (как Фукидид и Ксенофонт). Однако он делает это осторожно, особенно когда речь идёт о римских историках.
В предисловии Дионисий упоминает нескольких предшественников, но резче всего осуждает тех, кого не называет по имени. Эти историки были частью антиримских настроений среди греков (AR I.4.2-3).
Дионисий перечисляет семерых грекоязычных историков, включая двух римлян (Фабия Пиктора и Цинция Алимента). К обоим он относится мягче, чем к грекам (I.6.1-2), возможно, чтобы подчеркнуть надёжность римских источников, на которых основана его работа.
Позже он добавляет семерых римских авторов, с которыми не полемизирует (I.7.3). Дионисий, как и Геродот, часто называет свои источники по имени.
Он выступает против тезиса, что история — это просто «памятник душе историка» (AR I.1.2-4; ср. I.4.3). Например, он упрекает Фукидида в излишней детализации споров между древними историками (Акусилай против Гесиода, Эфор протмв Гелланика, Тимей против Эфора и все против Геродота).
Дионисий критикует тех, кто выбирает незначительные темы для своих исторических трудов (Pomp. 3.2, AR I.1.3). Это объяснимо: его предисловие сознательно традиционно. Пока он избегает прямой полемики с Фукидидом и его последователями — открытый спор начнётся только в XI.1.
В предисловии Дионисий упоминает трёх римских историков: Варрона (антиквара), Катона (основателя римской историографии) и Саллюстия (его современника, испытавшего схожие влияния).
Хотя Дионисий не включает Варрона в список источников; его задача в AR I.5.1 звучит похоже на то, как Цицерон хвалит Варрона в «Академике» (Acad. I.9):

Цицерон (Acad. I.9) сравнивает Варрона с проводником, кто помог заблудившимся римлянам «вернуться домой» — понять свою историю и культуру. Благодаря его трудам (например, De Gente Populi Romani), римляне осознали, кто они и откуда происходят.
Дионисий, как и Варрон, изучал: возраст и хронологию Рима, законы, религию, жречество, топографию. Он даже использовал схожие термины, например: ἔθη τε τὰ κράτιστα καὶ νόμους καὶ τὸν ἀρχαῖον βίον τῆς πόλεως («лучшие обычаи, законы и древний уклад Города», AR I.8.2).
Но есть и разница: Варрон показывал, что римляне заимствовали лучшее у других народов (Сервий к Энеиде VII.176). Дионисий доказывал, что римляне — греки по происхождению (AR I.5.1).
Хотя Варрон — третий римский источник после Катона и Семпрония Азеллиона, названный по имени в основном тексте «Древностей» (I.14.1), далее он упоминается редко (AR II.21.2, 47.4, 48.4; IV.62.6). Это привлекло внимание учёных, особенно немецких исследователей XIX века, которые начали искать скрытые источники (Quellenkritik).
Например, в рассказе о Додонском оракуле (AR I.19-20) Дионисий не называет Варрона, но Макробий (Sat. I.7.28) и Лактанций (Inst. I.21.7), ссылаются на Варрона. В тексте об оракуле (I.19.3) Дионисий ссылается на «Мамия» — неизвестного автора. Но у Варрона есть цитаты из Манилия (сенатора I в. до н. э.). «Мамий» может быть ошибкой переписчика вместо «Маллий» (греческая форма имени «Манилий»). Фроментин считает вероятным, что Дионисий использовал Варрона, но не указал его прямо. Брикель и другие полагают, что Дионисий процитировал Манилия через Варрона.
Дионисий трижды прямо называет Варрона единственным или главным источником (AR I.14-15, II.21.2, IV.62.6) и один раз отмечает его несогласие с мнением большинства других авторов (AR II.47.3-4).
Габба считает, что, несмотря на заимствования, различия между Дионисием и Варроном значительны. Например, они по–разному используют термин βίος/vita.
Дикеарх (греческий учёный) использовал слово βίος (bios) для описания «образа жизни». Его идеи повлияли на Варрона.
Дикеарх написал книгу «Жизнь Греции» (βίος Ἑλλάδος) — это была одна из первых работ о греческой культуре и обществе. У Дикеарха и Варрона vita — это этапы развития цивилизации.
У Дионисия и Ливия vita — это быт, нравы, повседневная жизнь (quae vita, quae mores).
Варрон в своей работе «О жизни римского народа» (согласно грамматику Нонию в четырех книгах) делил историю Рима на периоды: Книга I: царская эпоха. Книга II: война с Пирром (ранняя республика).
Дионисий в «Римских древностях» (Antiquitates) производит похожее разделение: Книга I: до монархии (как у Варрона). Книги II–XX заполняют время до Первой Пунической войны. Возможные причины: (а) Он хотел дописать то, что пропустил Варрон. — (б) Он намеренно закончил там, где начинается Полибий. — Некоторые учёные (например, Шульце) считают, что Дионисий дополнял Полибия.
Другие (как Мартин) думают, что он просто избегал повторять уже описанное.
Дионисий включает Катона в число «достойных похвалы» римских источников, на которые он опирается в своём раннем изложении (ἐπαινούμενοι AR I.7.3). Он упоминает Катона по имени восемь раз (DH AR I.7.3, 11.1, 13.2, 74.2, 79.4; II.49.2; IV.15.1; DH F2 Jacoby (= Cato F17 Peter). Интерес Дионисия к основаниям городов пересекается с интересом Катона к ним в «Началах». Астин утверждает, что обсуждение Катоном основания Рима проистекало скорее из его желания писать прозу на латыни, чем из какой–либо «доминирующей интеллектуальной или дидактической цели.
Аргумент Дионисия в AR I.9.4 о том, что полития римлян была основана на их «многократном опыте», вероятно, обязан традиции, начатой, по–видимому, Катоном и продолженной Полибием и Цицероном (Polyb. VI.10.12-14; Cic. De Rep. II.1.2). Эмилио Габба, однако, утверждает, что представление Дионисия о римской политии полностью противоречит взглядам Катона.
В тексте I.5.1-2 присутствуют соблазнительные намёки на Катона, хотя лексика почти совпадает с общеупотребительной. Дионисий говорит (среди прочего), что опишет, как основатели города «собрались вместе» (συνῆλθον), и расскажет об их деяниях (περί δὲ τῶν πράξεων), благодаря которым город достиг гегемонии (ἐξ ὡν εἰς τοσαύτην ἠγειρούαν προῆλθον οἱ μετ' αὐτοὺς). Текст, кажется, отсылает к фрагменту Катона из «Начал» (F20 Peter: «eodem convenae corpulures ex agro accessitavere. eo res eorum auxit»), за исключением того, что у Катона основатели приходят из сельской местности (ex agro), а у Дионисия они покидают свои «родные земли» (τὰς πατρίους οἰκήσεις).
В отличие от Катона, позиция Дионисия позволяет ему прямо констатировать достижение Римом мировой гегемонии. Свидетельством этому служит его троекратное упоминание о разрушении Карфагена (AR I.3.5, I.4.1, I.90.1) — событии, символизирующего для Дионисия вершину римского могущества.
Вовлеченность в дискуссию с Катоном неизбежно втягивает Дионисия в диалог с другими римскими авторами. Так, Левен показал, что Саллюстий в Bellum Catilinae (6.3) отсылает к катоновым Началам (F20 Peter). Это влияние Саллюстия, вероятно, ощущается и во вводных разделах «Римских древностей» Дионисия. Ранее отмечалось, что в рассказе об аборигенах (AR I.9-11) Дионисий взаимодействует с Геродотом. При этом Сервий фиксирует прямую преемственность между Катоном и Саллюстием в вопросе о происхождении италийского населения: «Катон в «Началах» пишет, что Италию изначально населяли аборигены, и Саллюстий в «Заговоре Катилины» [VI.1-2] соглашается с этим утверждением» (Serv. ad Aen. I.6 = Cato Orig. F5 Peter). Однако Саллюстий использует Катона скорее как влиятельный ориентир, чем как дословный источник, и иногда от него дистанцируется.
Аналогичный вопрос возникает относительно других катоновских и саллюстиевых тем, например, otium (досуг). Обнаруженный Левеном катоновский отзвук в «Катилине» основывается, в частности, на BC 4.1, где Саллюстий считает занятие историографией достойным проведением своего otium. Правильное использование otium (досуга) — это распространённая практика в римской культуре, но историографическая традиция, связанная с этим понятием, восходит к Катону (Cato Orig. F2 Peter = Cic. Pro Planeio 66). Поскольку Дионисий не является знатным римлянином, он не ограничен теми же правилами, которые накладывались на римских авторов.
Другой пример: Катон неоднократно апеллировал к добродетелям прошлого в своих речах (Cato Orat. F18, 58, 144, 200, 221-2), а Дионисий пишет, что римское прошлое — это хранилище примеров добродетели (AR I.5.3). Дионисий мог говорить в катоновских терминах, но в его время такие идеи могли также быть.
Дионисий, описывая раннюю Римскую республику, сознательно избегал темы морального осуждения luxuria (роскоши/изнеженности, греч. τρυφή /трифе), характерной для римских историков (Катона, Ливия, Саллюстия), хотя и был с ней знаком. Он разделял общее моральное настроение Катона, Ливия и Саллюстия. Они использовали примеры прошлого для предостережения от luxuria; предисловия Саллюстия и Ливия фокусируются на упадке нравов и luxuria, однако прямое осуждение luxuria (τρυφή), как у Саллюстия, было бы неуместным анахронизмом в его труде о ранней Республике. Эта сдержанность согласуется с его жанровым подходом: Дионисий сам критиковал Фукидида за включение темы τρυφή в предисловие его исторического труда (DH Thuc. 19.27), считая это противным жанру истории. Примечательно, что парадоксальным образом сам Дионисий использовал τρυφή в предисловии к своему труду по риторике «О древних ораторах» (DH Vett. Orr. I.16), что служит ярким примером жанрового варьирования у одного автора — тему считали уместной в риторическом сочинении, но не в строгой истории раннего периода.
Дионисий, безусловно, осведомлен о распространенном римском топосе, согласно которому мир ведет к праздности и luxuria (τρυφή) (AR XII.6.2). Несмотря на это знание, тема luxuria (τρυφή) практически игнорируется в первых двенадцати книгах «Римских древностей», охватывающих раннюю Республику. Первая половина - AR VI.24.2 (Аппий обвиняет плебеев), VI.52.2, VII.55.6, VII.56.2 (М. Валерий предостерегает патрициев и плебеев), IX.16.8 (Л. Эмилий награждает войско); Вторая половина - XII.6.2, XIX.8.1, XIX.17.3). Когда же Дионисий все же говорит о роскоши в этом контексте, он чаще использует πολυτέλεια / полителея (расточительность, пышность), а не τρυφή. Перевод luxuria как πολυτέλεια считается менее удачным, чем τρυφή. Πολυτέλεια обычно нейтрально описывает великолепие построек в царскую эпоху (AR III.67.4; во времена Тарквиния Гордого, IV.61.4) и лишь однажды имеет негативный оттенок: εἰς τὴν ἀλαζόνα πολυτέλειαν («к хвастливой расточительности», II.23.5). Относительное игнорирование темы luxuria может объясняться ее ассоциацией у римлян с греками и Востоком, а нейтральное значение πολυτέλεια — возможно, связано с градостроительной политикой Августа (Suet. Div. Aug. 28.3-29.5; Aug. RG 19-21).
В тех редких случаях, когда τρυφή все же упоминается в речах персонажей ранних книг, она представлена нейтрально или как констатация факта, без какого–либо морального осуждения. Например, искусный политический деятель Менений Агриппа (его полномочия подтверждаются в AR VI.49.2) отмечает τρυφή как спутницу мира, в отличие от лишений войны (AR VI.52.2), не давая ей негативной оценки. Аналогично, в AR IX.16.8 роскошь фигурирует как свершившийся факт, а не как угроза или порок. Подобные упоминания создают впечатление, что римляне ранней республики еще не воспринимали luxuria как нечто пагубное. Осуждение приходит исторически позже: Лишь в описании эпохи Пирровых войн (ближе к концу «Древностей») Фабриций открыто говорит о luxuria как о развращающем следствии мира, губительном для молодежи (AR XIX.17.3.
Таким образом, неверно, что Дионисий избегает темы роскоши (`luxuria`) потому, что его история идеализирует римское прошлое. Напротив, его история предвосхищает проблемы (которые Саллюстий, Катон и Ливий прямо рассматривают в своих исторических трудах и речах), показывая, как римляне сначала осваивали, а затем уже обсуждали такие явления, как роскошь.
Пример Мания Торквата появляется очень рано в «Римских древностях» (AR II.26.6). Тит Манлий Торкват казнил своего сына за вступление в бой вопреки приказу. Его история приобрела хрестоматийный характер в римской литературе (например, у Ливия VIII.7.17). Поэтому обращение Дионисия к этому сюжету свидетельствует о его знакомстве с устоявшимися римскими историографическими штампами, однако сама тема обладает самостоятельной значимостью. В своем археологическом обзоре Саллюстий намекает на историю Торквата в выражениях, возможно, восходящих к Катону (BC 9.3-4; ср. Cato Orat. F 21: «Я считаю, что усердно заботиться о государстве — величайшая опасность»). Саллюстий использует этот пример в «Заговоре Катилины» (9.3-4), чтобы проиллюстрировать дерзость (`audacia`) римлян на войне. Один из греческих аналогов audacia - αὔθαδεία — ключевое слово для Дионисия. Пока что следует отметить разницу в акцентах между Дионисием и Саллюстием. Торкват у Саллюстия убил сына на благо Рима. Дионисий же стремится подчеркнуть, что в раннем Риме отцы убивали своих сыновей даже тогда, когда сыновья были отличными слугами государства (AR II.26.4-6).

Дионисий, Полибий и смена гегемоний

Трактовка Полибием римского прошлого довлеет над историческим трудом Дионисия. Мартин предполагает, что Дионисий намеревался ‘соперничать’ (rivaliser) с Полибием. Дионисий не собирается игнорировать Полибия, но, как мы видели, первое предисловие к «Римским древностям» отмечено какой–то особой осторожностью. Уверенный в себе, напористый Дионисий–ритор здесь сменяется Дионисием–историком, который перестраховывается, вступая в полемику с другими историками лишь на надежной почве. Архитектура всего исторического труда и тон книг, посвященных республиканскому периоду, позволяют предположить, что Дионисий питает к Полибию глубочайшее уважение; тем не менее, он использует любую возможность, чтобы сделать в адрес предшественника ряд скрытых упреков (digs).
Я уже приводил некоторые свидетельства вовлеченности Дионисия с Полибием в предисловии. Дионисий включает Полибия в список греческих историков, писавших до него о римской истории (AR I.6.1, ср. I.7.1). Этот список выстроен хронологически. Первыми упомянуты Гиероним Кардийский (FGH II B 154 F13) и Тимей (FGH III B 566 T9c; Polyb. XII.25h1; Diod. XXI.17.1; DH Din. 8.4), а Полибий «зажат» между менее известными Силеном (FGH II B 175 T4) и Антигоном (FGH III C 816 T1; DH De Comp. Verb. 4.111; примечательно, что Дионисий включает Полибия и Антигона в свой список историков, чьи сочинения никто не может дочитать до конца, De Comp. Verb. 4.107-111). Обширная полемика Полибия против Тимея (Polyb. кн. 12) хорошо известна: сосредоточившись на хронологическом принципе построения списка, Дионисий по сути принижает Полибия, ставя его после Тимея, то есть на вторую ступень. Само по себе это еще не является неопровержимым доказательством сознательной атаки. Однако в другом месте Дионисий дважды акцентирует внимание на одном предостережении (admonition) самого Полибия Габба отмечает: «Как ни странно, похвалы Дионисия [в адрес Феопомпа] выражены, частично, той же самой терминологией, которую использовал Полибий в своих аргументах против Тимея при разъяснении обязанностей историка».
Полибия критикуют за то, что он что–то пропускает (omissions). Сам он говорит: не ищите пропущенного, а доверяйте тому, что я написал (Polyb. VI.11.4-5).
У Дионисия наоборот:
Он добавляет столько деталей, что боится того, что читатели усомнятся в правдивости информации. Свою защиту он строит как атаку на Полибия:

Дионисий прямо называет Полибия и защищается от обвинений во лжи (потому что пишет о неизвестных событиях).
Он меняет защиту Полибия: тот просит не осуждать его за пропуски (Polyb. 6.11.3-9). Дионисий же оправдывается за избыток информации.
Он использует «фирменное» слово Полибия против него же. Слово ἐπισεσυρκότων («с пренебрежением исказили») — это осознанная отсылка к Полибию. Хотя оно встречается в аттической ораторской прозе (Dem. In Lep.131; [Lys.] Peri tês Euandrou dokimasias 3; Posid. F36 Jacoby), важнее всего три случая у самого Полибия:
1. Защищая себя, Полибий просит не винить его за «искажение» (ἐπισυρόντων), если он пишет кратко (Polyb. 29.12.6).
2. Атакуя Тимея, Полибий обвиняет Тимея в том, что тот «с пренебрежением исказил» (ἐπισεσυρκότων) свои исследования об Африке и Италии (Polyb. 12.4c.2-3 = Timaeus F19 Jacoby).
3. Полибий упрекает историка Тимея за то, что тот 50 лет просидел в Афинах, полагаясь только на письменные источники («records») вместо реальных исследований (Polyb. 12.254.1). Дионисий отмечает это обвинение и заявляет, что сам подробно опишет свои источники (AR I.7.1).
Полибий болезненно реагировал, когда другие пренебрегали (slurring over) его работами. В письме Зенону он жалуется на пренебрежение его топографией Лаконии, говоря: «Я вынужден был это сказать, видя, как ныне, подобно прочим искусствам и занятиям, во всех сферах истинное и полезное оказывается искажённым [ἐπισέσυριμένου) (Polyb. 16.20.3 = Zeno F3 Müller). Дионисий направлял свою критику именно на такие уязвимые места Полибия, используя его же язык и методы. Это был умный и осознанный выпад (clever and knowing dig).
Полибий (1.2), перечисляя список мировых держав (персы → Спарта → Македония → Рим), имеет целью показать Рим как итог истории (telos).
Цель Дионисий (AR I.2-3): — доказать превосходство Рима. Порядок:. Его список (Ассирия → Мидия → Персы → Македония → Рим) отсылает к традиции всеобщей истории (universal history), но сам он ее не пишет. Мартен считает, что список Дионисия конкурирует со списком Полибия и призван его заменить.
Добавление Ассирии и Мидии возвращает к традиции Геродота (Hdt. I.95), которую Полибий отверг. Исключение Спарты из главной линии ломает схему Полибия и усиливает роль Рима.
Дионисий использует список мировых гегемоний, совпадающий со списком Эмилия Суры (эпоха Суллы) и Веллея Патеркула (Римская история I.6.6: «Ассирийцы первые… затем мидийцы, затем персы, затем македоняне;… власть перешла к римскому народу».
Включение македонян спорно: до Александра списки разделяли негреческие и греческие империи. Возвышение полуварварской Македонии стерло это различие. Деметрий Фалерский и Полибий (19.21) помещали македонян после персов.
Мартен отмечает возможную связь оборота Дионисия `ὡς εἰπεῖν` (так сказать) с `velut` (как бы) у Помпея Трога (Just. XLI.1.1).
Исключая чисто греческие города из списка гегемоний (как делают все, кроме Полибия), Дионисий выделяет их как «державы» (δυνάμεις, AR I.3) второго ряда. Римская гегемония аннулирует это разделение. В начале труда различие сохраняется: список греческих держав включает афинян, лакедемонян (спартанцев) и фиванцев (Полибий в I.2 упоминает только лакедемонян, которые позже анализируются Полибием.
Дионисий (AR I.1-8) и Полибий по–разному трактуют греческие державы (δυνάμεις). Полибий (6.43-44) приписывает успехи Фив исключительно Эпаминонду и Пелопиду, а Афин — Фемистоклу, изображая их слабыми без вождей («корабль без командира», Полиб. VI.44). Спарте (Лакедемону) он уделяет больше внимания (6.47-50), сравнивая ее с Римом. Дионисий же в предисловии упоминает только Афины и Спарту (AR I.3.2). Фивы, покончив со спартанской гегемонией, не ставятся им в один ряд с ними.
Хронология у обоих резко расходится: Дионисий пишет, что могущество Спарты (δυνάμεις) длилось менее 30 лет (AR I 3.2). Полибий считает иначе. Он пишет, что спартанское могущество длилось менее 12 лет (I 2.3. См также I 6.1-2). Полибий говорит, что Рим стал мировой гегемонией менее чем за 53 года (AR I 1.5). Дионисий думает по–другому. Он начинает отсчет римской гегемонии с битвы при Пидне (168 г. до н. э.). Это позднее, чем у Полибия.
Но Дионисий делает оговорку, что Рим имел господство с самого начала, потому что он сразу начал расширяться (AR I.3.3-4). Дионисий пишет, что могущество Афин (δυνάμεις) длилось 68 лет, но он называет его незначительным (AR I 3.2). Полибий смотрит на Афины иначе (VI 44). Он видит слабость в государственном устройстве. Из–за него Афины слишком зависели от вождей. Успехи у Афин были только при Фемистокле. В другое время они терпели неудачи. Полибий сравнивает их с «кораблем без капитана».
Полибий объясняет возвышение Рима благодаря τύχη (судьба/фортуна) (Polyb. I.4.1, 4.5), неоднозначность которой у него допускает искажения. Дионисий же полемизирует с теми, кто винит Tyche в даровании гегемонии Риму (AR I.4.2, 5.2). Если это аллюзия на Полибия — она недобросовестна: его предисловие не называет римскую гегемонию нежелательной (хотя поздние книги создают такое впечатление). Более того, Полибий прямо отвергает роль τύχη в успехе Рима (Polyb. I.63.9: «…римляне не случайно… но с полным основанием… достигли своей цели») и в 36.17.1 отказывается от интерпретаций с фигурированием судьбы.
В 3.1-5 Полибий переосмысливает римскую историю, утверждая, что подчиненные народы должны решать, приемлемо ли римское правление (3.4.7). Это не отрицает гегемонию, но делает Рим объектом анализа, без излишнего оптимизма. Если Дионисий «идеализирует» Рим, то намеренный нейтралитет Полибия мог сделать его мишенью для Дионисия (за недостаток восхваления). Альтернативно отвержение Дионисием τύχη — это критика упрощенной методологии Полибия. Сам Дионисий предпочитает προνοία (провидения) или εὔνοια (благоволение), хотя Дионисий иногда изображает Tyche целеустремленной силой. Однако его критика Полибия по этому вопросу, вероятно, слишком узка: она общая, и в отрывке нет прямых указаний на Полибия, кроме самого слова tyche. 'Дело было не просто в Судьбе (Тюхе — здесь опять угадывается Полибий), что Рим завоевал мир, а в том, что римляне были образцом добродетели). Сейчас связь роста Рима с tyche кажется особенно характерной для Полибия. Но во времена Дионисия это, вероятно, было не так Плиний показывает, что тогда римляне видели в fortuna (Судьбе) и слепой случай, и божественное провидение (Pliny NH II.22; Plut. De Fort. Rom. passim.)
Дионисий ориентируется на более широкую аудиторию. Его заявление о «полезности» истории (χρήσιμον, AR I.9.4) не обязательно полемика с Полибием. Хотя позже он имитирует формулу Полибия «одновременно полезное и приятное» (ἅμα καὶ τὸ χρήσιμον καὶ τὸ τερπνόν, Polyb. I.4.11; DH AR XI.1). Дионисий просто использует 'полезность' (χρήσιμον) как общий стандарт для всех историков и ораторов (напр., особенно DH Thuc. 51.1-8; Isaeus 19.7-8). То, что Дионисий и Полибий критикуют одни и те же вещи (например, лесть варварским царям: DH AR I.4.3; Polyb. VIII.8.5), не всегда доказывает, что Дионисий спорит именно с Полибием — они могли просто использовать общепринятые темы.
Если в начале своей книги Дионисий явно спорит с Полибием (использует похожие мысли и структуры, а тон у него колкий и обидчивый), то когда он пишет о смене мировых держав, его взгляд полностью расходится с полибиевским — и эти различия настолько огромны, что сводит на нет любое прямое влияние полибия. Вообще говоря, когда Дионисий использует полибиевскую терминологию, он делает это, чтобы принизить Полибия. Когда же он следует полибиевской структуре, он делает это, чтобы превзойти его.

Мимесис (Mimesis)

Мимесис — ключевая концепция для Дионисия. Мюррей определяет его как «связь между реальностью и её художественным воспроизведением». У термина два аспекта: 1. Воспроизведение истины (например, критика Фукидида за неточность: DH Thuc. 45). 2. Подражание литературным образцам (например, Полибию), чтобы создать свое произведение.
Платон критиковал мимесис. Он сравнивал поэзию с живописью и говорил примерно так: Настоящая правда — это первый уровень. Вещи в мире — это копия правды (второй уровень). Искусство, подражающее вещам, — копия копии (третий уровень). А искусство, подражающее другому искусству — это уже копия копии копии (четвертый уровень) Это очень далеко от правды (Pl. Rep. 602c-d). С Платоном спорили Аристотель (Poet. 1448b) и Плутарх.
У Дионисия мимесис — это не просто подражание писателям. Это гораздо шире. Он настолько важен для его книги «Римские древности», что сама книга из–за повторов начинает подражать себе.
Эти два аспекта мимесиса (правда и подражание авторам) тесно связаны. Но я сосредоточусь на втором — как Дионисий подражает другим писателям. Дионисий подчеркивает важность выбора в подражании (мимесисе). Эту мысль он взял у Платона (Pl. Rep. III.397a-b).
Платон говорил: Плохой человек будет рассказывать (или подражать) всему подряд. Он не видит разницы между достойным и недостойным. Для Платона это опасно: подражание чему–либо влияет на самого подражателя. Оно меняет его характер. Дионисий согласен с Платоном. Он применяет эту концепцию к историку Фукидиду. Дионисий критикует Фукидида: тот выбрал писать о «недостойной» войне (Пелопоннесской). По мнению Дионисия, такой плохой выбор показывает дурной характер самого Фукидида.
Кто–то (Денч) говорит, что Дионисий хотел быть «римским Фукидидом». Но это не совсем верно. Дионисий считал, что нужно подражать многим хорошим образцам (mimnemes), а не одному.
Дионисий описывает подражание образами, как и Платон. Первый образ: подражание в речи сравнивается с разными искусствами. Как художники знают Апеллеса, скульпторы знают Поликлета, а резчики Фидия, так и ораторы различают хороших ораторов (DH Din. 7). Псевдо–Лонгин (О возвышенном 36.3) тоже сравнивает скульптуру и искусство речи.
Второй образ: и Платон, и Дионисий используют образы рождения и зачатия. Хотя такие образы не редкость, у Дионисия они явно перекликаются с Платоном, особенно в двух притчах из его сочинения «О подражании».
Первая притча: Жили муж и жена. Они хотели детей. Но муж был очень некрасив. Они боялись, что дети будут такими же некрасивыми. Тогда муж расставил в их комнате красивые картины. Жена смотрела на красивые картины во время секса. Так они родили красивых детей. (DH De Imit. 6.1).
Во второй притче (О подражании 6.1c): Дионисий объясняет избирательность в подражании (мимесисе). Он рассказывает басню: Создали картину обнаженной Елены. Для этого собрали лучшие черты разных девушек. (История известна из других источников).
Уитмарш понимает эту басню так: искусственное и вторичное может быть лучше естественного. Уитмарш уточняет: природу лучше всего показывать через искусственные комбинации. Это взаимодействие провокационно: Дионисий строит свою теорию подражания, используя образы, похожие на платоновские. Платон как раз критиковал подражание. Дионисий имитирует самого Платона.
Прочтение Уитмарша увлекательно само по себе, но нам нужно рассмотреть и другое. В трактате «О Динархе» Дионисий решает вопрос: как определить, кто автор речи? Подлинный оратор или подражатель? Дионисий предполагает: Например, речь приписана Лисию. Она написана неплохо. Но в ней нет особого очарования и убедительности Лисия. Тогда это, вероятно, подражание. Автор, скорее всего, Динарх. (Din. 7). Дионисий добавляет примеры: Динарх подражал также Гипериду и Демосфену. (Din. 7). Дионисий приводит общее правило: оно охватывает и тех, кто подражает Фукидиду и Платону. (Din. 8). Это приводит Дионисия к выводу: существуют две формы подражания (мимесиса) образцам. Первая форма — природная (φυσικός): Это спонтанное сочинительство. Оно возникает из близкого знакомства с образцами. Вторая форма связана с первой, но другая: Она происходит ἐκ τῆς τέχνης (из искусства/ремесла). Сочинение таким способом требует более строгого следования набору правил.
Согласно ключевому тезису Уитмарша: греческий термин технэ (techne, искусство/ремесло) символизирует собой фундаментальный раскол или разрыв. Уитмарш уточняет, что этот разрыв пролегает между изначальным, природным «я» человека и его «я», развившимся через культуру и обучение. По мнению Уитмарша, природное начало (physis) само по себе не обладает значительной ценностью или впечатляющими качествами. Уитмарш утверждает, что подлинное превосходство достигается через мимесис (mimesis), то есть подражание. Он подчеркивает, что такой мимесис не является естественным, спонтанным процессом (в отличие от понимания, например, у Плутарха). По Уитмаршу, мимесис активируется именно в тот момент, когда действие чистой природы (фюсис) прекращается. Я предлагаю характеризовать описанный Уитмаршем подход как более «механический» вид подражания.
Дионисий оспаривает достаточность mimesis ek technes: подражание, основанное исключительно на правилах и приемах искусства/ремесла. Дионисий развивает мысль: даже если подражание по правилам искусства достигло высокого уровня, в нем все равно сохраняется «определенный элемент искусственности и неестественности». Интерпретация Маренги касается взаимосвязи между понятиями фюсис (природа, врожденное) и техне (искусство, приобретенное мастерство) в данном контексте. Маренги видит суть этой связи в синтезе, объединении природного вдохновения с силой сознательного творчества.

Мой вывод заключается в том, что мимесис, лишенный связи с фюсис (природным началом), неизбежно терпит неудачу. Основная причина этого провала — искусственность, неестественность такого подражания. Следствием этой неестественности часто становится то, что подражатель создает не истинное подобие, а лишь карикатуру. Объектом этой карикатуры оказывается оригинальный автор, которому подражают. Я подчеркиваю, что истинный мимесис — это гораздо более глубокий процесс. Следует обратить внимание на ключевой термин Дионисия — архетипон (archetypon)]. Я опираюсь на интерпретацию этого термина, предложенную Гудрианом. Тот предполагает, что архетипон в понимании Дионисия означает не «оригинал» в современном смысле слова (как конкретный текст или автора), а скорее абстрактный «стандарт» или идеальный образец определенного стиля или типа ораторского искусства. Таким образом, подлинный мимесис обязательно должен включать в себя элемент естественности (фюсис). Попытка подражать чисто механически, лишь копируя внешние черты, сближается с платоновской критикой мимесиса как чего–то вторичного.
Однако такая попытка не приводит к обретению подлинной спонтанности в подражании (как указано у Дионисия в Din. 7). Она, напротив, отдаляет создаваемое произведение от природной основы (фюсис) и, как следствие, препятствует достижению истинного мастерства в композиции. Такова суть концепции мимесиса, которую, по моему мнению текста предлагает Дионисий Галикарнасский. Эта концепция базируется на глубоком и детальном знании подлинно достойных образцов для подражания. Однако Дионисий подчеркивает, что применять мимесис необходимо с рассудительностью, осмысленно, а не механически. Естественность — не опция, а обязательное требование для успешного, хорошо исполненного мимесиса.
Главная цель включения естественности — избежать упомянутого выше риска создания карикатуры на оригинал.
Дионисий также придает огромное значение выбору кого именно брать за образец для подражания. С точки зрения Дионисия, величайшим воплощением и выразителем этой необходимой рассудительности является оратор Демосфен. Именно этот вид рассудительности, образцом которой служит Демосфен, Дионисий пропагандирует как идеал (DH Dem. 8, 33).
По Дионисию, подражание — вещь необходимая, чтобы писать правильно, но сложная и может не сработать. И это касается не только искусства, а вообще всего. Вроде бы Дионисий идет в ногу с тогдашней модой в историографией эпохи Августа, но вот его конкретные примеры подражания — реально странные. Так, Нума подражает грекам (не Пифагору в DH AR II.61.2 и 65.4; Л. Валерий в XI.20.5 советует выбрать интеррекса (как бы подражая?); Тарквиний Гордый в IV.56.3, возможно, копирует Фрасибула; Аллоций в I.71.3 жалко пытается изобразить гром; и совсем тревожный пример в VII.35.5, где власть ликторов похожа на царскую.
Я собираюсь разобраться, как в «Римских древностях» работают примеры (exempla) и в чем фишка постоянных повторов. Дионисия за нудные повторы, но они на самом деле показывают, как Дионисий видит историю — ее изменения, и как на ней учатся и развиваются.

Заключение

Если посмотреть, как первое предисловие связано с его риторическими работами, видно, что Дионисий строит историю на общих правилах, которые по–разному включаются для разных типов текстов. Он не хочет, чтобы история была просто хвалебной одой (энкомием). Она должна идти от широты души («щедрости духа»), и тогда похвала правильным вещам/людям возьмется сама собой. Но и критику тоже надо вставлять, когда она нужна. Дионисий считает, что настоящий историк не должен раболепствовать. Быть патриотом (`philopolis`) — хорошо, но быть угодником тиранов (`philotyramos`) — плохо. Глубокое знание классиков (напр., Демосфена) должно сочетаться с независимостью мышления. Подражать нужно методу, а не слепо копировать стиль.
В предисловии Дионисий рассуждает осторожнее, чем в других работах. Он позиционирует себя в рамках греческой традиции, но намеренно показывает ее «неполноценность».
Полибия он критикует сдержанно и «по–умному». С Геродотом и Фукидидом общается живо и беззлобно.
Он упоминает Катона, Ливия, Саллюстия, демонстрирует знание римских реалий (`exempla, monumenta, imagines`), творчески их интерпретируя.
Его список великих мужей (I.7.3) похож на «галерею святых», но заметно отсутствие Варрона (зато его влияние ощущается подспудно). В описании римской истории предисловная осторожность исчезает. Дионисий намерен изображать римское прошлое идеализированно — без провалов и негативных примеров («positive idealisation»). Акцент на римских успехах в предисловии — это стратегия, чтобы заинтересовать аудиторию («sell the subject»), а не просто выражение восхищения. Ожидается, что в основном тексте картина станет сложнее. Создается впечатление, что вся работа будет панегириком (`encomium`).
Вопрос «для кого написано?» (`audience`) намеренно оставлен открытым. Это отражает саму концепцию Дионисия.
Неясность в том, для кого писал Дионисий (для греков? для римлян? для тех и для других?) подчеркивает универсальность «Римских древностей» и идею о том, что история должна быть всеобъемлющей. Это ключ к пониманию труда и роли самого историка в истории.